Franck Thilliez

SHARKO

Copyright © 2017, Fleuve Editions,

Département d’Univers Poche

«Океанополис»[1] в Бресте, март 2015 года

Человек нашел своего кумира среди хищников: акула – поразительный результат безупречной эволюции, над которым природа трудилась миллионы лет. Машина с бесчисленными рядами зубов и идеальными аэродинамическими очертаниями, способная учуять капельку крови, растворенную в олимпийском бассейне. Генератор страха.

Страх… Он тоже исходил из глубины веков и стоял на страже выживания видов. И в этот самый момент он схватил за горло юного Лукаса, смешного человечка, стоящего под огромными бело-серыми брюхами, которые скользили над его головой. Столь всеобъемлющий страх он испытал впервые – словно крошечные лучники натянули каждый его мускул, призывая немедленно дать стрекача. Даже защищенный акриловым оргстеклом толщиной более двадцати сантиметров, ребенок жался к ноге отца, в котором детский страх давно сменился тягой к исследованию корней зла.

Как и другие посетители с ним рядом, Филипп любил бросать вызов морским чудовищам, пребывая в безопасности на одном из главных аттракционов аквариума «Океанополиса». Именно поэтому он приблизил лицо вплотную к стеклу, и его взгляд погружался в холодные глаза акулы-зебры, акулы-быка, рыбы-молота и тигровой акулы. Последняя производила особенно сильное впечатление. Конечно, эта акула не была той «большой белой», которую прославил Спилберг, но ничем ей не уступала: четыре метра, пятьсот килограммов, сотни загнутых зубов, способных разорвать на куски любого человека.

В толпе раздались возгласы, когда череда пузырьков нарушила демонстративный покой огромного аквариума. Как раз ради этого они все и собрались здесь: пережить опосредованный страх. Дьявольский прыжок в великое чувство опасности.

В глубине бассейна появилась фигура аквалангиста, лавирующего между скалами. С медленным взмахом ласт он приблизился к стеклу, дружески приветствовал публику и нажал на кнопку циферблата, закрепленного на запястье. Филипп узнал аппарат, который используют для измерения сердечного ритма. Человек-лягушка начал собирать зубы, валяющиеся на дне, под внимательным взглядом коллеги, чья тень едва угадывалась на поверхности бассейна, шестью метрами выше. Подстраховывает коллегу. На всякий случай.

Лукас покрепче вцепился в отцовскую ногу:

– Он с ума сошел! Они его съедят!

Филипп не поддался – ложная тревога, приведшая сына в ужас, забавляла его. Он знал, что хищники накормлены и не проявят никакой агрессивности к знакомому служителю. С чего дрожать? В сущности, грустное зрелище этот аквалангист, плавающий рядом с сытыми акулами, большинство которых не представляют ни малейшей угрозы.

Он незаметно оглядел стоящих рядом посетителей. Зачем все они собрались здесь и пялятся на то, как человек в смешном костюме собирает дурацкие куски зубной эмали? Не питают ли они, как и он сам, надежду, что произойдет нечто? Хотя по большому счету хищники всего лишь красовались в аквариуме.

Почувствовав легкий укол стыда, Филипп взял сына за руку:

– Пошли. Съедим по мороженому.

Лукас горячо поддержал предложение. В семь лет ему неизмеримо больше нравились шарики ванильного, чем акулы. Не успели они отойти и на три шага, как в толпе раздался новый крик:

– Нож!

Филипп обернулся. Кричала женщина, всем телом прилипшая к прозрачной перегородке. Вокруг начали привставать на цыпочки, чтобы лучше разглядеть. Что происходит? Молодой человек с сыном стали проталкиваться к своему прежнему месту, но его уже заняли. Стоя в глубине бассейна, аквалангист достал из чехла, закрепленного на бедре, нож с зазубренным лезвием. Странный жест, вызвавший беспокойство у его коллеги наверху, остававшегося в полной безопасности по другую сторону стеклянных стен.

Может, это был какой-то цирковой номер? Профессионал стоял на месте, не сводя глаз с цифр, высвечивающихся на его часах, и не выпуская из рук ножа, в то время как огромные рыбины не выказывали никаких признаков агрессивности. Каскад пузырьков, вырывавшихся из клапана через равные промежутки времени, свидетельствовал об отсутствии паники. Лукас дергал отца за руку, требуя, чтобы они ушли, но Филипп не поддавался. Синие глаза аквалангиста, увеличенные стеклом маски и прозрачными стенами, приковывали его к себе: в них отражалась глубокая умиротворенность.

Затем, все с той же изысканной медлительностью, служитель снял перчатку с левой руки и глубоко рассек себе ладонь. Алые завитки заколыхались в воде. С этой секунды в толпе раздались по-настоящему тревожные крики и недоверчивые возгласы: «Это что, трюк?» или «Он и правда поранился?». Вокруг Филиппа и его сына, прижатых к стеклу, нарастало напряжение. Ребенок плакал. Люди сбились в кучу, вновь прибывшие – те, что прибежали из соседнего зала, – тоже требовали свой кусок пирога. Какую-то женщину сдавили, она почувствовала себя плохо и принялась ругать всех, кто напирал на нее сзади. Толпа разомкнулась, давая ей выйти.

Пульсирующий сигнал в голове Филиппа настоятельно требовал бежать, прежде чем будет пройдена точка невозврата, но иная сила, вобравшая в себя куда более мощные примитивные инстинкты, парализовала его. Человек с окровавленной рукой, акулы вокруг: он должен был понимать, что за этим последует. Аквалангист успокоил их однозначным жестом, сведя в кружок указательный и большой пальцы. Все хорошо, он знает, что делает, никакой опасности.

Акулы явно заволновались. Их черные тени стали еще четче в свете, бьющем со дна аквариума. Филиппа удивило их число: с момента прихода он насчитал пять или шесть акул, но сейчас около дюжины плавали в сжавшемся пространстве вертикального столба над аквалангистом, как будто стены бассейна сдвинулись.

Подросток справа от Лукаса увековечивал каждый момент на своем телефоне. Две-три палки для селфи взмыли над толпой, как перископ любознательного мозга, обеспечивая всему миру возможность насладиться странным зрелищем. Мания все снимать. Очевидно, не пройдет и часа, как все будет выложено в Интернет и соберет кучу просмотров.

– Отойдите! Отойдите!

Человек в шортах и сандалиях, с переговорным устройством в руке, стремительно пробился сквозь скопление людей. На его белой футболке болтался бейджик с логотипом аквариума – изображением дельфина. С напряженным лицом он встал перед стеклянной стеной и произвел руками несколько пассов. Не требовалось быть специалистом, чтобы понять: он приказывал служителю незамедлительно подняться на поверхность.

Но тот покачал головой, решительно отказываясь двинуться с места. Еще раз он просигналил, что ситуация под контролем, и перевел взгляд на свой измеритель сердечного ритма.

Первой решила исследовать источник крови акула-зебра. Волна, поднятая ее стремительным движением, нарушила равновесие аквалангиста, который снял ласты и укрепился на дне, встав на колени. Кровь продолжала струиться из его раны. Перемещения акул становились все более хаотичными, их силуэты скручивались по спирали, круглые белые, почти слепые, глаза метались из стороны в сторону.

Крики: «Вытащите его оттуда!» и «Сделайте что-нибудь, они его сожрут!» – множились, но никто не покидал наблюдательного поста. Зал был уже переполнен, даже боковые входы и выходы оказались забиты. Филипп обнял сына и прижал к себе, развернув лицом к толпе. Если суждено случиться трагедии, главное – чтобы Лукас этого не увидел.

Работник бассейна рядом с ними, очевидно местный начальник, наговаривал приказы в переговорное устройство. Потом поднял глаза. Дождь из рыбьих голов, кальмаров и потрохов хлынул с поверхности воды. Служащие там, наверху, выворачивали ведра с кормом в надежде отвлечь внимание акул, притупить их сверхтонкое обоняние. Остекленевшие глаза бывшей дорады скользнули вдоль стеклянной перегородки. Посетители начали действительно осознавать, что именно происходило у них на глазах: обезумевший человек и впрямь рисковал быть разорванным на куски.

Корм ничего не изменил: в бассейне воцарилось чисто животное безумие, словно зараза передалась от человеческой крови, теплой и одуряюще пахнувшей. Животные отнюдь не растеряли свои охотничьи инстинкты, обеспечившие выживание, – те же примитивные инстинкты, которые заставляют акул-быков пожирать друг друга в материнской матке, чтобы на свет появился только сильнейший.

И сильнейший властвовал там, в бассейне, а в глубине его рептильного мозга[2] гнездилась память каннибала. Пожирать, чтобы выжить. Пожирать во имя размножения и существования вида. Пожирать – потому что таков инстинкт, заложенный в генах любых живых существ.

Тигровая акула предприняла первую атаку. Она лишь коснулась жертвы и внезапно свернула, чтобы начисто оторвать раненую руку. Маска аквалангиста исчезла за пузырьками боли, и с этой секунды он начал биться, пытаясь всплыть на поверхность, как если бы только сейчас осознал неминуемость смерти. Он проплыл три метра по вертикали, потом его дернули влево челюсти, сомкнувшиеся на икре.

Остальное стало просто резней.

Жестокая кровожадность акул потрясла скучившихся зевак. Крики, слезы, обмороки. Те, кто находился в первых рядах, рвались убежать, как если бы монстры могли разбить стекло и разорвать их тоже, но напиравшие сзади, которые ничего не видели, стояли стеной. Захваченные волной зрителей, Филипп и Лукас оказались стиснутыми без всякой надежды выбраться. Мальчик увидел, как прямо перед ним проплыл неопреновый ботинок вместе с оторванной ногой внутри.

Когда зал наконец удалось освободить от людей, в аквариуме остались только желтый кислородный баллон аквалангиста, зарывшийся в песчаное дно недалеко от его головы, и хоровод обрывков плоти, повисший в едва замутненной воде. Шесть литров крови, которую должно было содержать тело весом в семьдесят два кило, растворенные в воде аквариума, невозможно было даже различить. Отряд акул снова завел свой спокойный танец, их наиболее насытившиеся товарки укрылись где-то в углу, за скалами. Для них – обычный день, сдобренный небольшой добавкой.

Несмотря на психологическую травму, с которой Филиппу и Лукасу пришлось бороться в последовавшие недели, одна картина навсегда впечаталась в память отца: взгляд аквалангиста перед самой атакой «зубов моря»[3].

В этом взгляде был вызов.

Атис-Мон, предместье Парижа.

Месяцев шесть спустя, сентябрь 2015 года

– Должна заметить, что твой дядя устроил себе кабинет под самой крышей, это была его территория, и я туда почти не заходила. Наверху стоит столько моделей самолетов, что нельзя повернуться, не раздавив одну из них. Для него только две вещи имели значение – работа и его самолеты, остальное в счет не шло.

Самолеты… В памяти Люси Энебель мозаикой всплыли картины из детства. Она была еще совсем маленькой, а Анатоль уже мастерил свои самолетики из бумаги, картона и даже из фанеры. Он приносил эти чудо-изделия на пляжи Северного департамента и запускал их с вершины дюн в Мало-ле-Бен, а племянница с соломенными хвостиками смотрела на них в полном восторге. Прошли годы. Тридцать лет спустя Анатоль умер – глубокой ночью у него случился сердечный приступ.

Режина протянула ей папку на резиночках. Если ее муж был плотно сбитым, то саму ее словно вытянули в длину, насадив сверху голову с высоким лбом и беспорядочными локонами. Она хромала и уже добрый десяток лет передвигалась тяжело и с палкой, что не мешало ей водить машину и шнырять по всему кварталу. Здесь все ее знали.

– То, что сейчас у тебя в руках, было спрятано в глубине запертого ящика в углу под самой крышей. Это касается его последнего дела, об исчезновении Летиции Шарлан, молодой женщины двадцати лет.

Люси никогда о такой не слышала. Маленький жилой квартал Атиса, где обосновались дядя и тетя, был всего в получасе езды от ее дома, но она редко навещала эту часть семейства. Близнецы, бешеный ритм в уголовной полиции на набережной Орфевр, ежедневные проблемы, требующие немедленного вмешательства… Она щелкнула резинками папки.

Внутри оказались штук двадцать ксерокопий полицейских протоколов, распечатки данных криминалистического учета, несколько страниц из уголовного дела и наваленные кучей фотографии. С тех, что лежали сверху, смотрела молодая метиска – о таких говорят «парень в юбке»: с сияющим лицом, черными волосами, курчавыми, как у барашка, в носу, – пирсинг, украшенный бриллиантом.

– Это она самая, исчезнувшая. Летиция Шарлан. Красотка, верно? А вон та бандитская рожа на других фотографиях, что внизу, – это Жюльен Рамирес.

Люси вгляделась в черты человека лет тридцати, с волнистыми каштановыми волосами и твердым худым лицом. Действительно бандитская рожа: выдающийся вперед и загнутый кверху подбородок, впалые щеки, из-за которых поджатые губы казались полнее, и в довершение – черные блестящие глаза выдры. В заведенном на него уголовном деле указывалось тюремное заключение во Флери[4] с 2008 по 2012 год по обвинению в нападении, незаконном хранении оружия и попытке изнасилования. Прилагалась копия стенограммы судебного разбирательства, составленной секретарем суда во время процесса.

– Он живет на полдороге между Лонжюмо и Ла-Виль-дю-Буа, в доме на отшибе, чуть в стороне от Национальной 20, – продолжила тетя. – Знаешь, недалеко от телефонной вышки-ретранслятора, которая стоит у самой автострады. Отсюда не больше пятнадцати километров.

Режина взяла кусок синего силикона, который лежал на столе рядом с двумя чашками кофе, от которых поднимался легкий пар.

– Где-то за неделю до смерти твоего дяди на его имя по почте пришел набор силикона. Анатоль объяснил мне, что заказал его по Интернету и что это для его моделей самолетов. Но он соврал.

Люси и сама увидела отпечаток ключа на одной из сторон силиконового куба. Тетя достала из кармана металлический предмет и вложила его в отпечаток:

– Силикон ему понадобился, чтобы сделать слепок с этого ключа. Квитанция на заказ в «Перекрестке» в Ла-Виль-дю-Буа была в той папке с резинками. Позавчера я пошла в торговый центр с этой бумажкой, в обмен на которую мне выдали вот этот ключ и вернули силикон. По их словам, Анатоль принес им слепок за три дня до своего инфаркта… Седьмого июля, если быть точным.

– Прошло два с половиной месяца.

– Да, уже. Анатоль не успел забрать ключ. Я боялась, что за столько времени все пропало, но тот парень, благослови его Господь, отложил ключ в сторонку. Он почти уверен, что речь идет о копии ключа от входной двери. И я тебя уверяю: твой дядя хотел залезть именно к Рамиресу. Не знаю, как он умудрился снять отпечаток с ключа этого субъекта. Может, обыскал его фургон или выдал себя за того, кем не был. В конце концов, Рамирес понятия не имел, что дядя следил за ним.

– Откуда ты знаешь, что этот дубликат именно… Рамиреса?

– Из-за фотографий там, под бумагами. Сама посмотри.

Все снимки, сделанные ночью, были плохого качества. Анатоль фотографировал без вспышки, спрятавшись, похоже, за деревьями. На глянцевой бумаге можно было различить фургончик, припаркованный так, что открытые задние дверцы находились не более чем в метре от входа в какое-то жилище. По всей видимости, вышеозначенный Рамирес перетаскивал мешки или тяжелые предметы из дома в машину.

– Это дом и строительный фургон Рамиреса. Дата на обороте фотографий означает, что они были сделаны за неделю до того, как твой дядя заказал дубликат ключа. В то время Анатоль уверял меня, что проводит время в бильярдном клубе. Дважды в неделю он возвращался около часа ночи. Но вчера, обнаружив все это, я поняла, что он мне врал. Он следил ночью за Рамиресом.

Люси отпила глоток кофе, сбитая с толку потоком разнообразных открытий, сделанных Режиной, которая позвонила ей накануне и попросила приехать, желая поделиться кое-какими неожиданно открывшимися обстоятельствами, связанными с Анатолем. Но представить, что это выльется в уголовное дело…

– Ты должна объяснить мне подробнее, тетя, а то я немного запуталась в этой истории. По всей видимости, речь идет об исчезновении. Жертва – Летиция Шарлан. Подозреваемый – Жюльен Рамирес. Но спрятанное досье, фотографии, ключ: дядя вел официальное расследование или нет?

– Поначалу официальное, но, судя по этой папке и ключу, я теперь понимаю, что он сказал мне не все и сам зашел куда дальше. Сейчас расскажу вкратце. Около четырех месяцев назад, в середине мая, Летиция Шарлан, которая больше десяти лет жила в приемной семье Верже, не вернулась из молодежного центра, где проводила вторую половину дня. Центр находится в трех-четырех километрах отсюда. В комиссариат Атиса поступает заявление, и твой дядя вместе с коллегами начинает поиски в округе. Летиция неуравновешенна, она много раз грозила приемным родителям, что сбежит. Может, она у подруги, знакомых, на каком-нибудь сборище неподалеку? Но после трех дней бесплодных розысков было открыто дело об исчезновении, которое передали этой конторе по пропаже людей, у вас в Париже.

– Центральное бюро по розыску без вести пропавших.

– Да, точно, ЦБР. Ты лучше меня знаешь, сколько таких пропаж в год они расследуют, эти твои коллеги. Тысячи. Так что ее дело легло в общую стопку, они и задницу не оторвали, чтобы найти Летицию. Она совершеннолетняя. Девчонка с Реюньона, брошенная еще в раннем детстве, которую потом мотали по разным семьям, пока не подыскали более-менее постоянную, к тому же она много раз грозилась все бросить и испариться… Как тут не подумать, что она действительно пустилась в бега?

Режина отпила глоток кофе.

– Анатоль просто места себе не находил от ярости. Он только что вышел на пенсию, но мы хорошо знали ее семью, они в той же ассоциации «Телетон»[5], я и сейчас по несколько раз в неделю с ними там вижусь. Хорошие люди и до сих пор чувствуют свою ответственность за то, что случилось. Да я и сама ее любила, Летицию, хорошая была девочка. Короче, ты же знаешь своего дядю, у него за плечами было сорок лет службы, и он ненавидел проигрывать. К тому же он всегда говорил: не бывает, чтобы ты в одно мгновение из копа стал некопом только потому, что ушел на пенсию. Коп – он по гроб жизни коп…

В сорок два года Люси накопила всего лишь восемнадцать лет стажа, но у нее уже сложилось впечатление, что работа заразила все клеточки ее организма и заполонила все пространство личной жизни. Ее мозг наверняка приобрел форму пистолета. А жизнь с Франком Шарко, у которого на счетчике значилось двадцать семь лет в уголовной полиции, только усугубляла дело.

– Значит, дядя продолжил копать своими силами. Начал собственное расследование.

– Именно. Он гробил свои дни на расспросы соседей, действуя в одиночку. В конце концов его упрямство вывело меня из себя, мы стали часто ссориться. Он же вышел на пенсию, которую вполне заслужил! И даже не успел ею воспользоваться.

Она вытащила бумажный платок из коробки и пролила несколько слез. Люси уже не помнила, в каком году они поженились, но с ранней юности всегда воспринимала их как нечто единое.

– Но его упорство в результате не пропало даром. Через три недели он нашел два разных свидетельских показания, доказывающих присутствие в деле серого строительного фургончика. За несколько дней до исчезновения Летиции его видели то на улице, соседней с домом ее приемной семьи, то неподалеку от молодежного центра. На кузове – большой логотип «BATIMAT». Анатоль без труда нашел саму фирму, – оказалось, она принадлежит Жюльену Рамиресу, кустарю-предпринимателю, который специализировался на обновлении домов.

Она ткнула указательным пальцем в глянцевый снимок Рамиреса:

– И во всех случаях за рулем был он сам, Люси. Твой дядя, хоть и на пенсии, попросил коллегу из комиссариата поискать информацию, и тот выяснил, что Рамирес уже отсидел в тюрьме за нападение и попытку изнасилования с две тысячи восьмого по две тысячи двенадцатый. Тогда Анатоль немедленно известил о своей находке парижан, которые вели дело. Сама понимаешь, они были не в восторге от его ковбойских выходок… Не важно, зато Рамиреса допросили в качестве свидетеля. Но против него ничего не было, и его оставили в покое.

– А как он объяснил свое присутствие поблизости от местонахождения Летиции?

– На тот момент он ходил по домам, рекламируя свою фирму и раздавая визитки. Соседи смогли подтвердить. У Рамиреса не прослеживалось никаких связей с Летицией, никто никогда их вместе не видел. А главное, один клиент твердо заверил: в момент ее похищения Рамирес красил фасад в тридцати километрах от того места. Исходя из этого, твои парижские коллеги даже не стали проводить обыск и за Рамиресом ни разу не устанавливали слежку. Все это здорово подкосило Анатоля.

Со вздохом она вновь наполнила чашку Люси, та жестом поблагодарила.

– Я думала, он плюнул на все, смирился, пока не нашла эту папку и ключ. Увидишь, там есть даже копия выдержек из протокола уголовного процесса в две тысячи восьмом. Психиатрические экспертизы и все такое прочее. Я глянула, этот Рамирес больной на всю голову.

Люси вытащила толстую пачку листов:

– Исправительный суд города Бобиньи… Как он только раздобыл это досье?

– Представления не имею, я его вижу впервые, как и ты. Наверняка по знакомству, у него же была куча связей. Сама видишь, он из кожи вон лез ради Летиции, сидя в своем захолустье. А еще он установил слежку за Рамиресом, стараясь разобраться. Он мне говорил, что этот тип действовал не один… Что он, может быть, только следил за девчонкой, а сам в похищении участия не принимал. Что у него наверняка был сообщник.

Режина схватила ее правую руку и сжала в своих ладонях:

– Я отлично понимаю, что Летиция исчезла четыре месяца назад, но вдруг она еще жива, Люси. Может, эта сволочь держит ее в тайнике в своем подвале или еще где-то и кошмарно мучит. Мы тебя не часто видели, но дядя всегда питал к тебе слабость. Ты дочка его сестры, он заботился и о тебе, и о твоей матери, когда умер твой отец. И потом, он так гордился, что ты стала копом на Орфевр, 36[6].

Она уставилась на Люси, не говоря больше ни слова.

– Тетя… Что именно ты хочешь, чтобы я сделала?

– Чтобы ты посмотрела, что он тут насобирал, и пришла к собственному мнению. И если ты почувствуешь, что тут есть с чем работать дальше, чтобы ты… ну, не знаю… начала серьезное расследование у себя в Управлении?

– Все гораздо сложнее, ты же знаешь.

– Да, да, но я потому и доверяю тебе это дело, что верю в тебя. Нельзя сознательно оставлять кого-то вроде Рамиреса на свободе. Твои коллеги из службы розыска пропавших не захотят больше и пальцем шевельнуть, но, поверь мне, если бы я могла сама надрать задницу этой мрази Рамиресу, я бы это сделала.

Люси на несколько секунд погрузилась в размышления.

– Никто не в курсе? Даже моя мать?

– Только мы вдвоем.

– Ты твердо уверена? Ни с кем из соседей не говорила? Или с друзьями из твоей ассоциации?

– Слово даю, что нет.

Люси твердо посмотрела тете в глаза. Потом допила свой кофе. Взяла папку и встала:

– Отлично, я просмотрю бумаги. Но ты не должна никому ничего говорить. Ни маме, ни, главное, Франку: пока что я не хочу, чтобы он вмешивался, он ведет серьезное дело. Это касается только нас, тебя и меня. Сумеешь придержать язык?

Тетя поднесла пальцы к губам, как если бы хотела их зашить. Потом встала, опираясь на палку, и обняла ее:

– Спасибо, Люси. Ты не изменилась. Я знала, что могу на тебя положиться.

Люси рассказывала «Трех поросят» с таким воодушевлением – и наверняка с некоторым избытком полицейской достоверности, – что две пары круглых, как блюдца, глаз смотрели на нее, не мигая, натянув одеяла до самого носа. Закончив, она закрыла сборник сказок и исполнила ритуал укладывания спать: поглаживания, поцелуйчики, ласковые слова и снова куча поцелуйчиков.

– Ну все, котята. До завтра.

Жюль настоял, чтобы она не выключала свет. Из пары близняшек он был более пугливым. Кстати, если его брат Адриен переносил первые дни в детском саду скорее неплохо, то Жюль проливал каждое утро потоки слез и превращал расставание в душераздирающую сцену прощания. Ему было очень трудно отрываться от матери, как и ей от него.

Люси присоединилась к Франку на кухне. Тот готовил себе термос с очень крепким кофе и, насвистывая, намазывал маслом половинку батона. На нем была самая парадная одежда: костюм угольно-черного цвета и полосатый галстук. Накануне после многомесячного расследования его бригада из Управления задержала подозреваемого в двойном убийстве. Для полицейских это было все равно что салют на Четырнадцатое июля[7].

– Мне только что позвонил Маньен. Дюлак еще не раскололся, но с тем набором доказательств, который ему сунули под нос, скоро дозреет. Вопрос трех-четырех часов.

Люси добавила маринованных огурчиков на его бутерброд – он их обожал, но вечно забывал положить – и завернула все в фольгу.

– Прижми этого урода, Франк. Чтоб мы хоть не зря работали.

– Его ждет самая роскошная ночь в его жизни. Пять звезд и все по заказу.

В нем по-прежнему пенилось и играло возбуждение – даже после стольких лет охоты на Зверя. В пятьдесят четыре года Франк Шарко продолжал «мести тротуары», несмотря на стареющие кости, неприглядность мест преступления и постоянное соприкосновение с нищетой и растущей жестокостью. Конечно, разные случались моменты, и он давно счет потерял тем случаям, когда по ночам принимал решение повесить перчатки на гвоздь, но стоило ему глянуть на сыновей или какому-нибудь типу подорваться вместе со своим шахидским поясом – и коп из Управления вновь бросался вперед с тем же ожесточением и красной пеленой в глазах, что и в свои двадцать лет.

Он взял оба мобильника – один личный, другой рабочий: и речи не могло быть о том, чтобы смешивать работу и семью. Люси проводила его до входной двери их маленького домика в местечке Со, к югу от Парижа. Уютное, приятное жилище, рассчитанное на самую что ни на есть размеренную жизнь вчетвером. И Управление не слишком близко, а должная дистанция совершенно необходима – лишняя предосторожность для защиты семейного очага от наносной грязи. Она поцеловала его и поправила ворот плаща. Дождя не обещали, но Шарко вел себя как шахматист: всегда хотел быть на ход впереди.

– Я сразу не лягу, – сказала Люси. – Посмотрю кино, почитаю. Пришли мне сообщение, когда Дюлак расколется. Хоть в два ночи. Я открою шампанское.

Шарко кивнул и впихнул свои широченные плечи в машину. Едва оставшись одна, Люси бросилась к телефону и, как и было договорено, набрала номер Джаи, их няни-филиппинки. В двадцать один сорок пять девушка была у них. Люси сбегала за своими бумагами и ключами от машины.

– Они спят. Мобильник у меня с собой, звоните сразу, если что случится. Не знаю, когда вернусь, может, к полуночи или позже. И не забудьте: Франк не должен ничего знать, ладно? Если зазвонит городской телефон, не подходите.

– Можете на меня положиться.

Джая ответила заговорщицким тоном. Люси надела кобуру со своим девятимиллиметровым «зиг-зауэром» у нее на виду, чтобы та не вообразила ничего лишнего: если собираешься наставить рога своему сожителю, то вряд ли берешь с собой оружие, если только ты не полная извращенка. Потом накинула тонкую курточку и вышла.

По дороге она мысленно прокрутила последние дни. Пять из них она провела, тайком изучая комплект документов, собранных Анатолем перед смертью. Судя по написанным от руки заметкам дяди, Жюльен Рамирес был ночной бабочкой: часто возвращался глубокой ночью на своем мотоцикле или фургончике. Откуда? Это не уточнялось. Анатоль упоминал также молодую женщину, по виду из готов, которая время от времени оставалась у него на ночь. Подружка?

Субъект демонстрировал все признаки нестабильности. Его множество раз исключали из различных учебных заведений за то, что некоторых своих соучеников он доводил до больницы, а также за надругательство над могилами (это случилось в раннем отрочестве), принадлежность к группам сатанистов, жестокое обращение с животными… Приговор, отправивший его в тюрьму на пять лет, стал следствием жалобы, поступившей от девушки, которую он встретил на какой-то вечеринке. Люси прочла копии протоколов уголовного дела: Рамирес проводил ее до дому, чтобы выпить «по последней», и не больше. Попытка принуждения к физической близости. Девушка оказалась несговорчивой, он пригрозил ей пистолетом, привязал к стулу и ножом сделал разрез на плече, «чтобы пососать ее крови» – так значилось черным по белому в фотокопии. Жертве удалось вырваться, избежав тем самым изнасилования, а возможно, и убийства.

Судя по тем же протоколам и показаниям экспертов-психиатров, сменявших друг друга на свидетельском месте во время процесса, Рамирес десять лет назад провел некоторое время в психиатрическом госпитале в Палезо с диагнозом довольно редкого расстройства, называемого синдромом Ренфилда: поистине неодолимого влечения, которое пациент испытывает по отношению к крови. Рамирес попал в этот круговорот извращенной зависимости из-за ранения, полученного в подростковом возрасте. Именно тогда он осознал, что поглощение собственной крови приводит его в специфическое возбуждение. Эта странность сначала толкнула его к самовампиризму, что выражалось в нанесении себе ран, затем к зоофагии – он пил кровь животных, часто собак и кошек. В две тысячи шестом году, сразу после выхода из психбольницы и за два года до дела о попытке изнасилования, обвиняемый был задержан среди ночи в мясной лавке запустившим руку в морозильник.

Приятный типчик.

Среди прочих элементов расследования довольно часто встречались и упоминания о других настораживающих фактах, нацарапанные дядиными каракулями на полях фотографий или фотокопий: «Что он грузит в свой фургон?», «В подвале что-то происходит», «Похоже, из дома доносятся какие-то шумы».

Что он имел в виду под «какими-то шумами»? В голове Люси медленно, но верно проклюнулась и пустила корни навязчивая идея: ей нужно во всем удостовериться самой, возможно, тоже услышать эти шумы, как следует осмотреться в том месте, где живет Рамирес. Если она убедится, что этот тип замешан в чем-то серьезном, то сама обратится в Центральное бюро, вручит им все собранные материалы, и пусть займутся. Но без доказательств они, скорее всего, и палец о палец не ударят, уж она-то знала.

Через полчаса пути Люси свернула с Национальной 20 и, следуя указаниям GPS-навигатора, двинулась в направлении Сольс-ле-Шартре. За день до этого она уже провела рекогносцировку на местности. Чуть подальше стояла спутниковая вышка, рядом проходила узенькая дорога, справа – поля, слева – большая темная лесная полоса и высвеченное светом ее фар скопление домов, по большей части обветшалых и расписанных граффити. В первый раз она медленно проехала мимо своей цели, расположенной в отдалении от дороги. Безликий бетонный куб с плоской крышей из листового железа. Света нет, как вроде бы и мотоцикла под навесом, где, судя по фотографиям, субъект обычно ставил свой агрегат. А строительный фургончик и его «Ауди ТТ», наоборот, ночевали на своих местах.

Люси желала избежать любого риска, а значит, следовало увериться, что хозяин отсутствует. Поэтому она приступила к первой части своего плана: спустила переднее левое колесо, развернулась и припарковала машину на обочине, у дома. Потом пошла по потрескавшейся асфальтовой дорожке. По левую и правую сторону в садике буйно разрослись сорняки и крапива.

Она несколько раз позвонила в дверь, потом постучала. На долю секунды представила себя нос к носу с Рамиресом. Придется заявить, что проколола шину, и попросить помощи. Он пошлет ее куда подальше, но, по крайней мере, она будет знать, что он здесь, дома.

Ожидание, тревога. Ни одного лучика света. Никого.

Она крадучись обошла вокруг дома. Никакого шума. Дядя предпринял свое расследование два месяца назад, может, здесь уже не к чему прислушиваться и нечего искать, но Люси не хотелось на этом останавливаться. Тем более с ключом в кармане…

Она достала из-под сиденья насос для подкачки шин, привела в порядок колесо и отогнала машину подальше, метров на сто, чтоб не бросалась в глаза. Натянула кожаные перчатки, достала из кармана куртки черную шапочку и прикрыла свои длинные светлые волосы. Затаившись, подождала, пока проедет какая-то машина, и пошла к входной двери.

Открыв замок дубликатом ключа, она проникла внутрь, ощущая то покалывание в животе, которое предупреждает нас о том, что бездна близко, слишком близко: она совершала нечто абсолютно противозаконное, ставя под удар свою карьеру, а может, и жизнь. Но это было сильнее ее: она должна все узнать.

Тот факт, что она заперла за собой дверь, ничуть ее не успокоил, наоборот, у нее возникло ощущение, что она сама загнала себя в ловушку.

Она зажгла пальчиковый фонарик, и его луч высветил старые обои семидесятых годов, плитку прошлого века. Свисающие голые лампочки служили единственными осветительными приборами, а две-три фотографии Рамиреса, позирующего перед своим мощным мотоциклом «судзуки», – единственным украшением.

Люси никак не удавалось ни избавиться от давящего чувства, ни успокоить колотящееся сердце. Обычно ей нравилось это напряжение, волна схлынувшего страха, который сохранял жизнь любому полицейскому, вот только не сейчас. Что произойдет, если Рамирес неожиданно нагрянет и застанет ее? Она заглянула в гостиную. Протертые до голых ниток кресла, но новенький телевизор и отличное звуковое оборудование. Пустые банки из-под пива на столе, несколько рисунков: ящерицы, саламандры, какие-то склизкие создания… Если автор – Рамирес, ему нельзя отказать в определенном таланте.

На тщательный обыск времени не было. Она направилась в кухню. Переполненное помойное ведро, гора грязных кастрюль, стойкий запах прогорклой еды.

Мобильник звякнул, заставив ее подскочить, – эсэмэска от Шарко: «Ничего интересного: Дюлак раскололся еще до моего приезда! Выпьем по рюмке с Николя. Буду через час. Открой все же шампань».

У нее перехватило горло. Она живо представила, как Франк возвращается домой и видит Джаю. Через час, значит у нее не больше десяти минут на все дела здесь. Совершенно недостаточно, на ее взгляд.

Она двинулась вперед по коридору. Лестница на второй этаж. Слева туалет, справа – закрытая дверь. Она повернула ручку. В лицо ударил порыв ледяного воздуха. Пресловутый подвал. Влажные кирпичи, низкий потолок: необходимо пригнуться, чтобы влезть в эту дыру, и призвать на помощь изрядную долю мужества. Хотя Люси и навидалась всяких ужасов за свою жизнь, детский страх перед спуском в подземелье глубокой ночью оставался испытанием, которое придется превозмочь.

Она начала спуск, приостанавливаясь на каждом шаге. На третьем долгий жалобный крик пронзил ее слух.

Жуткий и невообразимый крик младенца.

Оттуда, снизу, из мрака и холода.

Люси застыла на месте, отказываясь осознать, что она услышала. Далеко не с первой попытки она нащупала и вытащила свой «зиг-зауэр». Большим пальцем сняла с предохранителя и дослала патрон в ствол. Тяжесть оружия в руке не принесла полной уверенности. С ее стороны было, конечно же, дикой глупостью одной залезть к этому психу. Никто не знал, где она находится. Даже Франк.

Еще один шаг, и ее левая нога внезапно потеряла опору, скользнув по ступеньке. Люси завалилась навзничь и еще пять ступеней проехала на ягодицах, не выпустив пистолет. Она застонала, встала, скривившись. Слава богу, ничего не сломала, только болел левый локоть, который и смягчил удар. Ее перчатки и брюки блестели от слоя воска. Как и ступени. Этот придурок Рамирес сжег здесь кучу свечей, не иначе.

Люси спустилась по оставшимся четырем ступенькам со своим импровизированным факелом наготове. Первое помещение, в котором она оказалась, служило чем-то вроде предбанника, там стоял большой бойлер, баллон с водой и были навалены пустые птичьи клетки.

Снова раздался вой, полуживотный-получеловеческий. Он исходил из глубины подвала. Люси невольно дала волю воображению. Она взяла пистолет обеими руками, прижав фонарик к стволу. Главное – сохранить максимальную сосредоточенность.

Следующее помещение. Огромное. Блуждающий луч высветил на полу невообразимую свалку. Инструменты, мебель, сотни пустых бутылок, синие прозрачные пластиковые чехлы, деревянные поддоны, вспоротые консервные банки. Приставленное к стене зеркало с трещиной во всю длину, как если бы в него попала молния. А также наваленные грудой мешки со строительными материалами. Подвальное окно, выходящее, по всей видимости, наружу, было затянуто прибитой к стене тканью. Рамирес сделал все, чтобы изгнать свет.

Двигаясь к черному тканевому занавесу, который свисал с потолка, разделяя комнату на две части, она еле пробиралась через море разнородных предметов, с трудом сохраняя равновесие. Стекло, пластик, дерево хрустели под ее подошвами. Она откинула ткань и закричала. В десяти сантиметрах от ее лица болталась клетка, подвешенная на цепи к потолку. За прутьями лежало животное – Люси понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в нем кошку. Абсолютно выбритый зверек дрожал, забившись в угол клетки. Его большие прозрачные глаза сверкали, как светляки в луче фонарика. На его коже, казалось, шевелились толстые и блестящие черные накладки. Люси подошла ближе.

Пиявки, в большинстве своем длиной больше ладони. Впившиеся в плоть. Кошка изнемогала под их весом. Она снова издала долгий вопль, похожий на крик младенца.

Хоть Люси и была лейтенантом полиции, она едва подавила рвотный позыв. К какому конченому извращенцу ее занесло? Она постаралась взять себя в руки. Были ли крики кошки тем самым шумом, о котором упоминал дядя в своих записках? Ей безумно хотелось схватить животное и унести его отсюда. Нельзя, все должно остаться нетронутым. Она подавила свои чувства. Летиция, нужно думать о Летиции. Обнаружить следы ее пребывания, чтобы действовать соответственно.

Она прошла дальше, заглядывая в захламленные углы. Десятки других пиявок копошились в аквариуме, стоящем на верстаке. Рамирес воспроизвел естественную среду обитания – вода, камни, ил, – чтобы им было комфортно. Рядом с аквариумом – скальпели, щипцы, мензурки, пустые пластиковые контейнеры. Какими мерзкими опытами Рамирес здесь занимался? Мебель сдвинута к стенам, – возможно, здесь существовал тайник, где он мог держать похищенного человека?

– Есть здесь кто? Я из полиции. Отвечайте!

Никакого ответа. Она повторяла раз за разом, потому что знала, как запуганная девушка, которую похититель полностью подчинил себе, может захлебываться рыданиями в полной тишине. Она прошла вдоль стен, простукивая кулаком перегородки и выискивая зазоры между кирпичами, но время уходило. Меньше чем через сорок минут Шарко будет дома. Пора убираться отсюда. Она убедит коллег, поговорит с Франком и вернется – уже законным порядком. Учитывая все, что ей удалось узнать о психиатрическом багаже Рамиреса – его отношении к крови, сатанизме, – а также наличие кошки, подвергнутой мучительным пыткам, скальпелей и прочих хирургических инструментов, следовало обыскать дом сверху донизу.

Кошка снова жалобно закричала, ее потухшие глаза умоляли Люси о помощи. На ее спине и животе желудки пиявок вздулись до такой степени, что, казалось, сейчас лопнут. Эта пакость высасывала из кошки ее жизненные соки.

– Я вернусь, обещаю.

Поворачиваясь к животному спиной, она почувствовала, что у нее разрывается сердце. Она пошла обратно, стараясь ступать по прежней дороге, чтобы лишний раз ничего не задеть. Если Рамирес был маньяком и точно знал расположение каждого предмета, он мог догадаться о нежданном визите.

Люси едва ступила в тамбур, как у нее остановилось дыхание от жестокого удара в солнечное сплетение. Сильные руки отбросили ее назад. Вскрикнув, она упала на пластиковые чехлы, а ее фонарик откатился и исчез.

Темнота.

Она хотела подняться, но Рамирес снова толкнул ее, накинул сверху кусок пластика и вдавил в ее лицо. Люси хрипло выдохнула. Кончиками губ она ловила последние частички воздуха, но дышать было уже нечем. Луч света снова появился в глубине свалки и уперся в потолок. Сидя на ней верхом, мужчина одной рукой крепко прижимал пластик, чтобы задушить ее. Другой рукой он приставил дуло пистолета к ее лбу:

– Я прикончу тебя, дрянь!

Он положил пистолет рядом, предпочтя давить на пластик обеими руками. Так больше возбуждает. Люси видела искривленные губы мужчины почти у своих собственных и вздувшиеся жилы на его шее, так сильно он давил. Она билась, как насекомое, попавшее в паучью паутину. Последний ее выдох затуманил пластик, и больше она ничего не различала.

Силы покидали ее, за зажмуренными веками поплыли лица. Франк, Жюль, Адриен, ее мать…

Она сдохнет здесь, в глубине этого гнусного подвала.

Покинуть мир самым глупым и мерзким способом…

Агония.

Последним отчаянным жестом ладонь Люси нащупала холодный металл ее пистолета, лежащего рядом справа. Пальцы сжались на рукояти. Ее рука оставалась прижатой к полу, но, несмотря на боль, она развернула запястье, положила указательный палец на спусковой крючок и выстрелила наудачу.

Кровь брызнула на пластик. Давление исчезло, навалившаяся на нее масса сползла вбок. Люси высвободилась, сорвала пластик с лица, и ей показалось, что она втянула в себя весь воздух земной атмосферы. Она поперхнулась собственной слюной, сплюнула, встряхнулась, потом подобрала свой фонарик.

Рамирес осел у стены с босыми ногами, на нем были только простые тренировочные штаны и майка. Глаза застыли. Большой темный цветок раскрылся у него на шее, прямо над адамовым яблоком.

Люси наклонилась: пульса не было.

Спотыкаясь, она сделала три шага, оглушенная, не в состоянии осознать того, что случилось в последние секунды. Все произошло так быстро. Она прикрыла глаза, переждала несколько мгновений. Может, все это было кошмарным сном? Подождала еще… Вот она просыпается, Шарко вернулся и нашел ее задремавшей на диване. Но нет. Она проникла в чужой дом почти в полночь и убила человека своим служебным оружием. Вне рамок какого-либо расследования или официальной процедуры. Коп она или нет, но с точки зрения закона она совершила убийство.

Обхватив голову руками, она так и осталась неподвижно стоять, не видя ничего вокруг. Мысли унеслись к близнецам, ее двум сыновьям на заре их жизни. Неужели она их тоже потеряет? Неужели все так и закончится: она, Люси Энебель, в камере три на три метра?

Звонок ее мобильника отразился от кирпичных стен. Вагнер, «Полет валькирий», едва не довел ее до сердечного приступа.

Она нажала на кнопку, без сил, с покрасневшими от слез глазами.

– Люси? Что происходит? Я только что отпустил Джаю, она сказала, что ты ее вызвала и уехала без всяких объяснений. Ничего серьезного, надеюсь?

Люси взяла себя в руки и проговорила замогильным голосом:

– Я только что убила человека.

Втопив педаль газа до упора, Франк Шарко мчался в невменяемом состоянии. Его рассудок все еще отказывался осознать пять слов, произнесенных Люси.

В долю секунды все, что он создал, все испытания, которые он преодолел, чтобы наконец-то зажить более-менее нормальной жизнью, пошли прахом. Женщина, которую он любил, сидела в глубине подвала незнакомого дома, с пистолетом в руке и трупом у ног. Картинки проносились у него в голове. Люси за решеткой. Люси, которой в тюремном дворе ломают кости, одну за другой, заставляя платить за годы службы в полиции. Адриен и Жюль, с ладошками, прижатыми к плексигласу комнаты для свиданий, оплакивают мать, уходящую по коридору, пока хлопают двери и щелкают замки.

В салоне своей машины он завыл. Из горла вырвался протяжный хриплый крик. Нет, он не позволит их счастью разбиться. Они достаточно настрадались в прошлом, каждый по-своему. Люси – из-за трагической смерти своих близнецов в самом начале их отношений. Он – из-за исчезновения жены и дочери десятью годами раньше. Судьба нанесла им достаточно ударов.

Но не на этот раз. Исключено.

А потому, невзирая на непонимание, неожиданность и серьезность ситуации, он сохранил как хладнокровие, так и свои рефлексы копа. Трудно было хоть что-нибудь разобрать в истории Люси – ее слова прерывались рыданиями, – но он приказал ей не двигаться, а главное, ничего не предпринимать до его приезда. Повесив трубку, он перезвонил Джае на ее личный мобильник, объяснил, что забыл кое-что доделать у себя на работе.

Наконец он добрался до нужного дома. Просканировал все вокруг опытным глазом лейтенанта полиции, бывшего комиссара, попавшего в опалу, который в прошлом руководил тремя десятками сотрудников. Дом стоял на отшибе, вокруг леса и поля, никаких соседей напротив. Машины Люси в поле зрения нет. Он загнал свой автомобиль на дорожку, погасив фары, и припарковал так, чтобы с улицы ее было не различить. Потом надел кожаные перчатки, натянул кепку на череп, покрытый короткими седеющими волосами, и торопливо нырнул в ночь.

Громкие удары в дверь. Звук замка. Люси открыла и осела в его объятиях:

– Франк! Что я натворила?

Шарко крепко прижал ее к себе:

– С тобой все в порядке?

Она кивнула. Он оглядел ее со всей тщательностью в тонком луче лежащего на полу фонарика. Лицо в подтеках косметики. Шарко потер ее щеки тыльной стороной перчатки, потом кончиками пальцев прикрыл дверь:

– Показывай.

Подняв фонарик, Люси направилась к подвалу. Две скрюченные тени скользили по стенам. Движением руки она обратила его внимание на наличие воска. Прямо перед ними бойлер с ворчанием выплевывал высокое синее пламя, – видно, отопление по-прежнему работало.

Когда протяжное мяуканье разорвало тишину, Шарко передернуло.

– Что это было?

– Кошка.

Оказавшись внизу, он увидел бойню: парень в спортивных штанах, босой, горло в крови, сидел посреди неописуемого бедлама… Оружие валялось рядом – Шарко узнал «Хеклер-Кох P30». Впечатление, что некое торнадо затащило содержимое десяти домов в этот подвал. Он оценил ситуацию и глянул на часы: двадцать три сорок.

– Где твоя машина?

– Стоит тут недалеко.

– Прохожие не заметят?

Люси покачала головой. Шарко пошел в глубину, отдернул черный занавес, посмотрел на клетку, подвешенную на высоте человеческого роста: кошка, которую пожирали крупные блестящие пиявки.

– Объясни мне, только чтобы я понял: как ты оказалась в доме этого типа с ключом от входной двери?

Люси все рассказала. Про поездку к тете, похищение Летиции Шарлан, подозрения дяди, фотографии, слепок с ключа. Шарко прикрыл глаза, и в голове у него образовалась пустота. Изгнать все чувства, отвлечься от всех переживаний. На месте преступления коп должен думать, анализировать и не допускать никаких посторонних мыслей. Когда он снова открыл глаза, Люси заметила, что его взгляд переменился. Больше никакого блеска, просто два черных провала, а за ними – мрак.

– Есть доказательства, что эта девочка, Летиция, действительно попала к нему в руки?

– Я ничего не нашла. Он напал на меня и был вооружен, он попытался меня убить. Должна же быть какая-то причина.

– А как бы ты отреагировала, застав кого-то у себя в доме посреди ночи?

Он взял лицо Люси в свои ладони и осмотрел каждый квадратный сантиметр:

– Он тебя не поцарапал? Никакого физического контакта?

– Между нами был пластиковый мешок. Откуда он взялся? Я не слышала его мотоцикла, я…

– Мотоцикла на улице нет. Ты видела, как он одет? Наверняка он уже был в доме.

Шарко вернулся к телу и наклонился. Проверил отсутствие частиц кожи под окровавленными ногтями Рамиреса, потом осторожно перевернул труп. Отверстие сзади свидетельствовало, что пуля прошла навылет. Однако Франк знал, что полиция использует особые патроны: девятимиллиметрового калибра марки «Speer Gold Dot», производства АТК[8], с полой головкой, которая расплющивается при столкновении с малейшим препятствием и остается внутри цели, теоретически. Но при стрельбе в упор в область шеи…

С помощью фонарика он обследовал все вокруг в поисках пули:

– Ты из какой позиции стреляла?

Люси не ответила, она с ужасом смотрела на своего спутника жизни. Скудный свет превращал черты Шарко в безумные геометрические фигуры. Калейдоскоп из кусков плоти, который снова вызвал у нее дрожь. Глаза исчезали во тьме, словно поглощенные двумя черными дырами. Он выпрямился, взял ее за плечи и сильно встряхнул:

– Приди в себя! Так из какой позиции?

– Франк… что ты делаешь?

– Что я делаю? Я пытаюсь помешать нашей семье пойти ко дну.

– Нет, Франк. Я убила этого типа, я… Я одна и должна отвечать. И речи быть не может, чтобы втянуть в это тебя!

– Я уже втянут с того момента, когда ты притащила сюда свою задницу, не сказав мне ни слова, а еще потому, что ты мать моих детей. Пойдешь ко дну ты – угробимся мы все.

Шарко достал бумажник и сунул ей под нос фотографию сыновей:

– Думай о них. Только о них. Мы не в счет.

Его слова поразили Люси в самое сердце. Голова у нее кружилась. Ей следовало проверить все комнаты, прежде чем спускаться в подвал. Может, Рамирес продал свой мотоцикл. Он не открыл дверь, потому что не захотел, или же не услышал, или боялся нежеланного гостя? Почему она оказалась такой дурой? Она порылась в памяти, неопределенно повела указательным пальцем:

– Я точно не помню… Я лежала на полу, в том углу. Он был надо мной и хотел меня задушить. Я наклонила пистолет и выстрелила. Его отбросило к стене, и он умер…

Шарко это мало чем помогло. Он заметил висящую лампочку, поднялся по лестнице, чтобы зажечь ее, но энергосберегающий свет – от силы двадцать ватт – едва теплился. Он оглядел потолок над телом – увеличивающимися кругами, пока его взгляд не остановился на точке попадания. Пуля частично вошла в кирпич, но не полностью благодаря полой головке. Он вытащил ее, как вишенку, и опустил в карман. Эта пуля была частью цифрового отпечатка оружия Люси.

– А теперь гильза.

Другая часть цифрового отпечатка. Опустившись на колени, он принялся рыться в пластиковых чехлах, откатывая пустые бутылки… Чем больше предметов он разгребал, тем большие залежи обнаруживались под ними.

– Ты зашла в дом уже в перчатках?

– Я их надела еще снаружи. И шапочку.

Учитывая невероятную свалку, в которую был превращен подвал, Шарко был уверен, что полицейские из научно-технического подразделения окажутся не в состоянии корректно провести анализ ДНК, а значит, он может спокойно рыться, не боясь обронить капельку пота или волосок из брови. Зато следовало тщательно следить, чтобы не оставить отпечатков на дверных ручках и мебели…

– Хорошо. Ты связывалась с национальными базами данных по поводу Рамиреса? Говорила с кем-то о нем, звонила кому-нибудь?

– Нет, я была осторожна. В курсе только тетя.

– Судя по твоему рассказу, Рамиреса допрашивали только как свидетеля по делу об исчезновении, так?

– Да.

– Значит, не будет установлено никакой связи между исчезновением Летиции, которое находится в ведении Центрального бюро, и смертью Рамиреса, которой займется бригада уголовной полиции. Никто не побеспокоит твою тетю, расспрашивая о том, какую деятельность развил твой дядя, а вот нам нужно будет с ней повидаться. Она болтушка, неспособная придержать язык.

Мозг Люси перегревался, Франк сохранял холодную голову.

– А теперь подумай хорошенько, Люси, подумай, какие ошибки ты могла допустить. Представь каждую минуту этой ночи с того момента, как ты вышла из дому. И помоги мне найти гильзу, черт побери!

Она встала на колени рядом с ним, положив ладони на деревянное покрытие и не отрывая взгляда от пустых затуманенных глаз Рамиреса. Смерть уже мягко обволакивала его.

– Ты думаешь… он был виновен? Он причинил зло Летиции?

– Ну откуда мне знать?

Люси больше не знала, что думать, самые черные мысли роились в ее голове. А вдруг он невиновен? Вдруг он никогда и не притрагивался к девочке? Пытки кошки ничего не доказывают, – возможно, она имела дело с извращенцем, которому доставляло удовольствие мучить животных. Это не делает из него похитителя или убийцу, даже если у него толстенное полицейское досье. Этот тип отбыл свой срок, в глазах закона он был свободен и вновь стал таким же гражданином, как и любой другой.

Она смотрела на Шарко, который обеими руками разгребал завалы на полу и который боролся за нее, рискуя собственной шкурой. В случае чего ему тоже мало не покажется. Соучастие в убийстве, сокрытие улик. На сколько это тянет? Пять лет? Десять? Неужели их ждет такой финал – их, кто сражался на всех фронтах? Скольких мерзавцев они засадили за решетку? Сколько жизней спасли? Но можно ли оценивать жизнь человека весом убийц, которых он способен отправить в тюрьму? Она попыталась успокоить его как могла:

– Думаю, я не сделала ошибок. На мне были перчатки… Я никого не встретила на дорожке, и никто не видел, как я сюда заходила.

Она вдруг очнулась и взялась за поиски на границе света и тьмы. Кошка безостановочно стонала. Невыносимый крик младенца разрывал барабанные перепонки и взвинчивал нервы. Шарко попросил Люси снова проиграть всю сцену нападения и попробовать представить себе направление, в каком вылетела гильза. Может, она столкнулась с препятствием и ушла в сторону? Или же пролетела не один метр и приземлилась где угодно в этом хаосе? В тире гильзы иногда находят в непосредственной близости от цели.

Прошло двадцать минут бесплодных поисков. Франк теперь ползал вдоль стен, с трудом сохраняя равновесие на грудах хлама.

– Мы должны ее заполучить. Если не найдем, все пропало. На ней выбит номер серии, они запросят поставщика, доберутся до арсенала конкретного отдела и обнаружат, где он находится: набережная Орфевр, 36. Они не будут знать, о ком конкретно идет речь, но если упрутся, то проведут баллистический анализ оружия всего персонала. И установят связь между гильзой и твоим «зиг-зауэром».

Шарко знал законы баллистики: при каждом контакте с частями оружия – обоймой, накопителем, дулом, выбрасывателем, бойком – на гильзе остаются характерные следы, индивидуальные для каждого пистолета. Только «зиг-зауэр» Люси соответствует отметинам на искомой гильзе, они составляли единственно возможную пару, которую эксперты без труда идентифицируют.

После полутора часов напрасных поисков Шарко, с покрасневшими глазами и в измазанном костюме, остался без сил. Он выпрямился, преодолевая боль. Он больше не мог вспомнить, где уже искал, а где еще нет. Полное ощущение, что ходит по кругу. Но одно было очевидно: техники из научного отдела найдут ее, эту чертову гильзу.

Люси взяла его за руку:

– Ничего не выходит. Возвращайся домой, прошу тебя. А я потом позвоню в полицию и…

– Не валяй дурака. Слишком поздно. Ты пропадешь, я пропаду, наши дети пропадут. Ты сделаешь их сиротами.

Шарко знал, что каждое его слово пронзает Люси насквозь, но это бичевание было необходимо. Он до сих пор не мог поверить собственным глазам: два копа из уголовной полиции ползают на четвереньках по подвалу и ищут оловянную трубочку девятнадцати миллиметров длиной и девяти миллиметров в диаметре, чтобы скрыть преступление. В последнем всплеске надежды он снова кинулся искать. Пять минут спустя, смирившись, он погрузился в долгое размышление, не отводя взгляда от пистолета «хеклер-кох» Рамиреса.

– Бесполезно, мы ее не найдем. Я вижу три выхода. Самый плохой – избавиться от тела. Но в любом случае копы придут сюда. Так или иначе, кто-нибудь заявит об исчезновении Рамиреса. Рано или поздно следователи обязательно обыщут дом. Что никоим образом не решает нашу проблему с гильзой, а я не смогу жить спокойно, зная, что она где-то здесь и однажды кто-нибудь ее найдет. Второй вариант – огонь. От тела и от дома мало что останется – кроме этой проклятой гильзы. Парни из отдела пожаров и взрывов ее заполучат, это точно.

Шарко бросил взгляд на труп:

– Итак, остается только последний вариант… Возьмем дело на себя. Расследуем убийство, которое ты сама и совершила.

Люси обеими руками обхватила голову:

– Невозможно такое сделать.

– Почему бы нет? Мы только что закрыли дело с двойным убийством, момент самый подходящий. Наша команда свободна и по всей логике должна взяться за новое расследование, при условии, что труп обнаружат очень быстро, то есть завтра. Наш процессуалист Леваллуа, так что осмотр места преступления и сбор улик вместе с техниками должны поручить ему, но я подсуечусь, чтобы на этот раз занять его место. Именно я буду составлять протокол осмотра, и я же займусь опечатыванием улик. Прежде чем отправить их в научный отдел, я подменю гильзу, которую отдадут мне техники, на другую. По крайней мере, контроль изнутри останется за нами.

– Ничего не получится. Мы сейчас находимся вне Парижа, так что Управление не при делах. И даже если бы тело обнаружили в пределах столицы, это была бы просто еще одна смерть от огнестрела. Расследование передали бы в один из окружных комиссариатов.

– Ты права, тут требуется что-то исключительное – убийство, выходящее из ряда вон, причем крайне гнусное, тогда мы точно окажемся в деле и нас пришлют сюда. Глянь только на это место – одна кошка, усеянная пиявками, чего стоит! Что еще нужно, чтобы преступление стало настоящей сенсацией? И чтобы у судебных властей не осталось другого выбора, как обратиться на Орфевр, 36.

По тому, как он оглядел труп, Люси поняла, куда он клонит:

– Господи, Франк. Нет, не можем же мы…

Шарко приложил указательный палец к ее губам:

– В нашей беде нам хоть на каплю да повезло, все могло быть в десять раз хуже. Я уже знаю, где взять гильзу на подмену. Его ствол…

Он поднял оружие Рамиреса, одним движением достал магазин:

– Девять миллиметров, самые распространенные, как и наши собственные. Одно очко в нашу пользу.

Он достал из магазина патрон и повернул его. На задней стороне полукругом шла гравировка: «Люгер».

– Другая марка. Черт!

Их гильзы, как и у всех французских силовых структур, были марки «Speer», что также подтверждалось гравировкой на задней части гильзы, рядом с номером серии. Он положил свои большие ладони на плечи Люси, заглянул в глаза, надеясь уловить огонек надежды среди бушующего отчаяния.

– И все равно наш план сработает. Слушай меня хорошенько: баллистическую экспертизу будет точно проводить Ги Демортье. Он, конечно, блестящий специалист, но опираться сможет только на ту опечатанную улику, которую я ему передам. А я подменю гильзу до этого, значит он будет исследовать гильзу от «люгера», и дело в шляпе. Кто, кроме него, обращает внимание на марку? Никто. Вот ты, когда читаешь отчеты, смотришь на это?

– «Люгер», «Speer»… Я даже не знала… Но техник из научного отдела, который найдет гильзу в подвале, будет знать.

– При условии, что сам обратит на это внимание, и в любом случае протокол буду составлять я, не забывай. Он находит гильзу «Speer», я записываю «люгер», отдаю «люгер» в лабораторию и избавляюсь от «Speer». Протокола техник в глаза больше не увидит. Техники никогда не пересекаются с баллистиками. Две разные гильдии.

Шарко осмотрел все вокруг, потом снова повернулся к Люси:

– Послушай, пять процентов подонков так и остаются непойманными, потому что они не паникуют, они сохраняют хладнокровие. Так вот, мы тоже окажемся в этих пяти процентах, Люси. Мы видали виды, мы знаем правила, мы сами их пишем. Нас никогда не заловят. Завтра мы с тобой придем в отдел минута в минуту, без опоздания, и займемся своей работой, как каждый день. В какой-то момент днем нас вызовут, потому что здешние копы обнаружат «ауди» Рамиреса, которую я сейчас перегоню и поставлю так, чтобы машина мешала проезду по малой дороге. Местная полиция доберется до этой хибары с открытой дверью и спустится в подвал.

– Не сработает. Слишком сложно. Слишком много параметров, слишком…

– Сработает, можешь мне поверить. А сейчас ступай прямиком к своей машине и езжай домой. Только сними куртку, прежде чем покажешься Джае, ты вся изгваздалась. Потом налей мне большой стакан виски и жди, он мне очень понадобится. А я пока тут кое-чем займусь, подгоню «ауди», избавлюсь от лишнего и присоединюсь к тебе. И подготовь досье дяди к моему приезду: надо будет все сжечь.

Люси не верила, что слышит все это из уст законопослушного и честного полицейского, каким всегда был Шарко. Но она поняла, что пытаться его отговорить бесполезно.

– Он должен быть виновен… Он должен был причинить зло Летиции, иначе мне не оправиться. Этот тип отсидел свой срок и, возможно, на сегодняшний день был чист.

И она исчезла. Шарко подтянул свои кожаные перчатки перед разбитым зеркалом. Никогда еще у него не было такого мрачного и решительного взгляда. Задача будет трудной, но он знал, как надо действовать: за свою карьеру он не первый раз подправлял сцену преступления.

Прежде всего, эта ситуация с пулей и гильзой. Он подумал и нашел решение. Перетащил тело Рамиреса в другой угол подвала, подальше от настоящего места убийства и следа от пули на потолке. Усадил его, прислонив к стене, абсолютно в той же позе. Подобная точность была необходима: с первых минут после смерти кровь начинала стекать по сосудам и под действием силы тяжести скапливалась в зонах соприкосновения тела с твердой поверхностью, образуя затем трупные пятна. Они позволяли эксперту определить, перемещали ли тело после смерти. Но на этот раз медик даст маху. Шарко стер следы крови там, где тело располагалось первоначально.

Потом рукой в перчатке он взял «хеклер» и приставил к горлу трупа. Не дрогнув, выровнял дуло по направлению раны, другой рукой пристроил свое кепи внутренней стороной к линии выброса гильзы, справа. Выстрелил. Ударная волна вонзилась в его барабанные перепонки, полностью оглушив. Он закричал от боли.

Раскаленная гильза марки «Люгер» закончила свой путь внутри его кепи. Когда она остыла, он вытер гипотетические отпечатки, которые мог оставить Рамирес, вставляя ее в магазин, – хотя жар должен был все уничтожить, – и аккуратно убрал ее поглубже в карман. В ушах еще стоял звон, как нестройный звук, вырвавшийся из скрипки. Потом он повернул голову трупа: пуля застряла глубоко в стене, не «угрибнившись», значит она не была полой. Отлично. Не прикоснувшись к ней, он раздел тело, отметив наличие пирсингов, многочисленных татуировок и насечек: полосы на груди в форме тюремной решетки. Он придал трупу прежнюю позу. Словно художник, скульптор жути, он тщательно прорабатывал каждую деталь своего произведения. Вытащил мобильник из спортивных штанов на трупе. Раздавил его сильным ударом каблука и вынул сим-карту, прежде чем убрать к себе в карман.

Можно было переходить к следующему этапу. Самому тяжелому.

Он подошел к верстаку с аквариумом и взялся за скальпель.

Час спустя он убрал в багажник своей машины большой мусорный мешок, где лежали скальпель, пластиковый чехол, который Рамирес прижимал к лицу Люси, разбитый мобильник, пистолет «Хеклер-Кох Р30», одежда Рамиреса, в которую была завернута кошка, – ему пришлось придушить ее за неимением другого способа положить конец мучениям. Он снял с животного большую часть пиявок, воспользовавшись ими для создания своей инсталляции.

Тучи застилали небо, воздух был влажным и наэлектризованным, почти грозовым, но дождь не шел. Тем лучше. Под прикрытием темноты Шарко осторожно пробрался вперед по обочине узкой дороги, что шла вдоль дома. Ни одной живой души. Он огляделся. По полям гуляли волны, лес отбрасывал тревожные тени на неровности почвы. Внизу, вдали, грязная асфальтовая полоска Национального шоссе 20 взрезала ночь. Две-три машины мчались в попытке покорить ее. Жилье Рамиреса стояло на отшибе, ни соседей, ни прохожих: коп воспринял это как еще один добрый знак.

Он нашел в доме ключи от «ауди», снял с ручного тормоза и начал толкать машину назад. Ему и в голову не могло прийти сесть за руль и оставить биологические следы, которые легко обнаружить в замкнутом чистом пространстве. Достаточно обронить ресницу, чешуйку кожи, волос… Спортивная машина перегородила половину дороги. Другие автомобили смогут проехать, только сползая на обочину. Никакого сомнения, уже завтра утром, в час пик, раздраженные водители предупредят полицию.

Как поступить с ключами от машины? Оставить в замке зажигания? Отнести обратно в дом? Шарко постарался представить реакцию коллег, когда они обнаружат обустроенную им сцену, и себя среди них – если все пройдет так, как он задумал. И решил сунуть ключи в карман.

Оставив входную дверь приоткрытой, он сел в свою машину, оглядел последний раз дом в зеркало заднего вида – не забыл ли он чего? – и тронулся с места, доверху застегнув плащ, чтобы скрыть следы крови на рубашке и брюках: убийца всегда уносит на себе частицу жертвы, и Шарко не стал исключением из правила.

Он выбирал маленькие объездные дороги, сделал большой крюк через лес Де-Верьер, припарковался в укромном уголке, пошел пешком между деревьями, с мусорным мешком в одной руке и канистрой с бензином, найденной в подвале, в другой. В глубине леса он сложил в кучу содержимое мешка и кошку. Облил все горючим. Глядя на языки пламени, он попытался вызвать в памяти улыбку близнецов – и увидел их на песке, как они с криками играют на берегу моря, – только так он мог выдержать то, что ему приходилось совершать. Простоял неподвижно несколько минут, и этого времени хватило, чтобы продышаться и осознать: ничто больше не будет таким, как прежде. Отныне они с Люси проведут остаток жизни, балансируя на канате, натянутом над пропастью. Малейший порыв ветра – и она поглотит их.

Кошка целиком не сгорела, и Франк спрятал обуглившиеся останки под опавшими листьями уходящего лета. Он снова выехал на дорогу, остановился километрах в пяти, выбросил ключ от «ауди» и скальпель в водосток. Господи, этому конца не видно. Он позвонил Люси предупредить, что скоро вернется. Нажимая на кнопку отбоя, заметил, как сильно дрожат его руки: в этот самый момент они взвешивали всю тяжесть их общего будущего – всех четверых.

На грани нервного истощения он продолжил свой кровавый путь пешком, вдоль Сены, до Шуази-ле-Руа[9]. Миновал ряд фонарей, их синеватый свет брызгами лег на его плащ. Перед ним шумела Сена, перекатывая черные волны, как снаряды. Шарко подумал о Стиксе, мифологической реке, которая отделяла земной мир от подземного царства теней, и у него возникло ощущение, что он скитается по его водам, лишившись возможности вернуться назад. Теперь, когда его скрывала полная темнота, он избавился от пистолета Рамиреса и, ускорив шаг, выбросил оставшиеся в магазине шесть патронов по одному, через каждые пятьдесят метров, с укоренившимся в нем странным червячком тревоги: не упустил ли он какой-то детали?

Он снова вышел на дорогу, борясь с дрожью: поселившееся в нем сомнение было скорее нормой. Нет, он ничего не забыл, и знал это. Столько лет в профессии, сотни мест преступлений, которые он видел и анализировал – разве он мог ошибиться?

Его крестный путь закончился в собственном гараже. Он разделся, облачился в синий халат, который надевал, когда требовалось что-то покрасить или обклеить, собрал в кучу испачканную одежду и поджег ее прямо на бетоне. Очень быстро огонь заплясал перед его глазами. Он посмотрел, как корчится в пламени его полосатый галстук и серый костюм, парадный, только для больших праздников. Подарок Сюзанны, его первой жены, умершей много лет назад. Все обращалось в дым, словно ставя точку в истории, и Шарко увидел в этом мрачное предзнаменование.

Люси принесла ему досье Анатоля. Он кидал бумаги по одной в пасть огня, остановив взгляд на сияющем лице юной Летиции. Он отдавал девушку ее ужасной судьбе, но разве у него был выбор? Пламя пожрало ее, пока горечь и отвращение разъедали сердце Шарко. Виновны.

Потом он опустил глаза на пулю из пистолета Люси на своей ладони, кусочек свинца в медной оболочке, уничтожитель жизни. Он схватил молоток и бил, бил, бил с животным рычанием и каплями пота на лбу, пока не превратил снаряд в мелкое крошево.

Когда он обернулся, задыхаясь, позади него стояла потрясенная Люси, глядя в безумные глаза своего мужчины.

На следующее утро в Управлении, укрывшись за монитором своего компьютера, Франк чувствовал, что не в состоянии заниматься чем бы то ни было. Одно то, что ему пришлось войти в их «опен спейс»[10], пожимать руки как ни в чем не бывало, шутить в коридорах, принимать поздравления коллег по поводу ареста Дюлака… А еще гильза от «люгера», аккуратно завернутая в носовой платок и лежащая в кармане брюк, четыре грамма, способные отправить их на двадцать лет в тюрьму. Он должен подменить ее на другую, затерянную в глубине подвала, средоточие всей мерзости его поступков…

Хоть он это тщательно скрывал, но страх приковал его к креслу. Мороз по коже, какого он не ощущал уже очень давно. Он видел, что Люси, осевшая на своем стуле по диагонали от него, тоже чувствует себя не слишком хорошо. Всю ночь она дрожала в постели, проигрывая в голове худшие из сценариев. Тюрьма, место медленной смерти, тоски, насилия и отчаяния, приводила ее в ужас, она была для нее монстром, пугалом, источником ее кошмаров. Люси многое вынесла в жизни, но лишение свободы неотвратимо погубило бы ее.

И Франк без устали успокаивал ее: они выпутаются, вместе будут смотреть, как растут их дети, состарятся под тенью зонтика в собственном саду и эта история в конце концов сотрется в их памяти, погребенная под тысячью других воспоминаний. В глубине души он в этом сомневался. Одно чувство не давало ему покоя со вчерашнего дня. И он должен был любой ценой избавиться от этой занозы.

После обеда, когда все вернулись на рабочие места, он встал:

– Мой черед.

Первый номер команды вернулся с пятью кофе: один с сахаром, один с молоком для Робийяра и три черных. Из-за своего монитора он исподтишка наблюдал, как Жак Леваллуа пьет свою чашку. Полчаса спустя процессуалист группы начал вертеться в кресле, кусая губы: слабительное скрутило кишки. С этого момента он все чаще удалялся в туалет походкой ковбоя, едва слезшего с лошади. Шарко заметил, как на него смотрит Люси: она поняла. Доведенный до изнеможения, Леваллуа натянул пиджак и выключил свой компьютер:

– Я пошел, не знаю, что случилось, но брюхо болит до чертиков. Наверно, съел что-то не то в столовой.

Он вяло попрощался, держась за живот. Франк передвинул монитор, чтобы тот прикрыл его от глаз подруги. Он себя проклинал.

И он стал ждать, ждать, не в силах работать, попусту щелкая по клавиатуре, чтобы создать видимость бурной деятельности. Чем дальше сдвигались стрелки – пятнадцать часов, шестнадцать, семнадцать, – тем отчетливее в его голове хлопали тюремные двери. Что происходит? Местных копов еще утром наверняка вызвали жители из-за «ауди». Учитывая весь процедурный порядок, Управление должны были привлечь сразу после полудня.

А если в судебной машине что-то разладилось и дело не дойдет до Орфевр, 36? Или его поручат другой бригаде? Люси права: риск, что их затея провалится, был велик. Одно желание терзало его: сесть в машину и помчаться туда, просто чтобы посмотреть. В этот момент его охватила дрожь: он же ничем не отличался от убийцы, которого тянет обратно на место преступления.

После поспешного ухода Леваллуа атмосфера в их рабочем пространстве, месте, где они делили свои победы, перебранки и провалы тоже, прониклась олимпийским спокойствием, как и всегда наутро после завершения большого дела. После задержания Дюлака люди из команды Маньена испытывали потребность перевести дыхание, ответить на отложенные мейлы, немного расслабиться.

Одним взглядом Шарко дал понять Люси, что той пора немедленно отправляться, чтобы забрать близнецов с продленки. Она тоже с явной тревогой ждала пресловутого звонка, и ей не хотелось уходить, так ничего и не узнав. В конце концов она скрепя сердце собралась, встала, бросила, ни на кого не глядя, «до завтра» и исчезла. Следом за ней испарился лейтенант Паскаль Робийяр, со спортивной сумкой на плече, отправившись на очередные занятия в спортзал. Гигант тренировался больше четырех раз в неделю и был не из тех, кто засиживается на работе, особенно после окончания дела, потребовавшего немало сил.

Они остались в офисе вдвоем.

– Кажется, между вами кошка пробежала, – заметил капитан Белланже между двумя щелчками мышью. – Так и едите друг друга глазами.

– Люси немного дергается из-за начала учебного года. С Адриеном порядок, а у Жюля проблемы. Он куксится, плачет. Мы сейчас недосыпаем.

– Мы все недосыпаем. На то мы и копы.

Больше Николя Белланже ничего не добавил. Он отвернулся к монитору, поднеся руку к виску, но тут же поспешно отнял ее и положил ладонь на стол. Дрожание пальцев было почти незаметным, и Шарко, конечно же, никогда не обратил бы внимания, если бы Николя не приобрел привычку прятать руки. Однажды Шарко поинтересовался, пьет он или что-то принимает. Белланже едва не заехал ему в морду. Возможно, Шарко и ошибался, хотя агрессивность Николя и то, как он выглядел иногда по утрам – он-то, который всегда так следил за своей внешностью…

После дела «Пандемии» и учитывая смерть его подруги двумя годами раньше, наверху решили, что будет лучше отстранить его от руководства командой и снова сделать простым уличным полицейским, номером два в группе – после Шарко. Череда несчастий, которые Белланже с трудом превозмогал, сильно поспособствовала продвижению нового шефа их группы, Грегори Маньена, извлеченного по такому случаю из дальних закромов.

С тех пор Николя держался особняком, отдаваясь душой и телом каждому расследованию, в доказательство, что он еще жив, а главное – чтобы поменьше бывать дома. Его личная жизнь сводилась к хлебным крошкам, какие бросают голубям.

Шарко пришлось напрячь память, чтобы вспомнить хорошие времена. Скоро их комната станет прибежищем убогих – от Робийяра, который до самой пенсии будет довольствоваться своим статусом лейтенанта, Шарко – бывшего комиссара, бывшего шефа, бывшего все-на-свете, которого снова отправили «мести тротуары», Белланже, одинокого волка с карьерой, вдребезги разбившейся на самом взлете, и до Люси, которая, возможно, никогда больше не сможет вести расследование, не вспоминая про ночь с двадцатого на двадцать первое сентября две тысячи пятнадцатого года. При условии, что они оба не окажутся за решеткой. В конечном счете только Жак Леваллуа получил повышение и вышел сухим из воды.

Шарко до крови изгрыз ногти, раз за разом прокручивая в голове последние часы. Ненайденная гильза была для него как моментальный снимок Люси, оставленный на трупе с надписью: «Это я, Люси Энебель, убила его. Вы найдете меня на четвертом этаже дома 36 по набережной Орфевр». Вспоминая о тех чудовищных поступках, которые он совершил после ухода Люси, матери своих детей… Да еще снадобье, которое он подлил в чашку одного из сослуживцев… Человеческое существо ничем не отличается от всех прочих: оно борется за выживание, и Шарко не был исключением.

В восемнадцать часов двадцать минут капитан Грегори Маньен зашел в помещение, с потухшей сигаретой в зубах. Шарко его не очень жаловал, Николя не выносил на дух – между двумя мужчинами шла давняя война, и Маньен пользовался каждой секундой власти, чтобы отдать Шарко приказание или отодвинуть в сторону, едва представлялся случай. Но старого козла ждала пенсия весной две тысячи шестнадцатого года, что и заткнет его окончательно.

Их начальник оглядел пустующие рабочие места с видом побитой собаки и высек из газовой зажигалки струю пламени, чтобы разжечь свою цигарку – «Житан» без фильтра. Он уже сто лет как забил на любые запреты. За облачком дыма он возвел глаза на Шарко:

– Мне сказали, что ты занялся стрельбой ни свет ни заря? Ты – и вдруг в тире? Шутка века. И как прошло?

Франк хотел как можно быстрее восполнить недостающий заряд в магазине «зиг-зауэра» Люси и воспользовался утренним занятием в тире, чтобы стащить патрон. Копы-инструктора не отличались такой строгостью, как их коллеги из жандармерии, и не вели счет боеприпасам, потраченным во время тренировок.

– Тебя так интересуют мои баллистические достижения?

– Скажем, все, что касается моей команды, меня интересует. Ну и?

– Я мог бы пристрелить белую лошадь, целясь в черную.

– Эта хрень уже не для стариков вроде нас с тобой. Ладно, шутки кончились, за одним делом тянется другое. У нас труп в районе Лонжюмо. Эксперты из КУ[11] уже едут.

– Лонжюмо? Так это не к нам.

– Да, но, похоже, там не Винни Пух порезвился, вот прокурор и решил, что лучше привлечь нас. А где Леваллуа?

– Ушел. Живот заболел.

– Ну что ж это за…

Шарко встал с кресла и натянул старый черный пиджак, демонстрируя полное спокойствие, просчитанное от и до.

– Да ладно, не заводись, я подменю его с процедурой и сам займусь составлением протокола осмотра.

В улыбке Маньена сквозила доля цинизма.

– Поверь, ты не пожалеешь, говорят, там неописуемый бардак. Я поеду с вами. Может, это мое последнее дело. Так что сделаем из него конфетку.

Тяжелые лопасти корабля судебного делопроизводства начали вращаться, и остановить их было невозможно. Обычно Шарко не обращал внимания на членов экипажа, суетящихся вокруг места преступления. Техники, полицейские, помощники прокурора или следователи, иногда пожарные и медики… Но сегодня он вглядывался в каждое лицо с удесятеренным вниманием, прислушивался к любому замечанию, ловил первые реакции. Эти люди, в большинстве своем блестящие специалисты, объединят свои усилия, поделятся знаниями и сделают все возможное, чтобы отыскать того, кто совершил преступление.

Придется быть сильнее, чем все они, вместе взятые.

После взаимных представлений, приветствий, обмена привычными крепкими рукопожатиями Маньен отошел поговорить с помощником прокурора, пока капитан из полицейского комиссариата Лонжюмо Жан-Люк Семе вкратце вводил в курс дела остальную команду, стоя перед домом, где мельтешили силуэты в костюмах белых кроликов. Шарко наблюдал за ними краем глаза.

– Сегодня утром несколько водителей позвонили нам, чтобы сообщить о машине, которая мешала проезду, – излагал Семе. – Два моих парня приехали посмотреть около девяти тридцати.

Он указал на «Ауди ТТ», стоящий неподалеку на прежнем месте и отданный на откуп техникам из научного отдела. Этот участок дороги был закрыт для движения.

– Естественно, они направились сюда, чтобы выяснить, в чем дело, но дверь была открыта. Они и зашли. Что их сразу насторожило, так это большие черные слизняки, которые, по-видимому, ползли из подвала. Оказалось, это пиявки.

Шарко сделал вид, что удивлен:

– Пиявки?

– Да, причем их было полно. Тогда мои парни спустились, чтобы попытаться понять, откуда взялись эти мерзкие твари. И там они обнаружили тело. Ну и я тоже видел. Предупреждаю, от этого с души воротит.

Шарко повел подбородком в сторону фургона. Там Николя, стоявший в отдалении, один, внимательно ко всему прислушивался, сжимая в губах сигарету. Он уже обошел вокруг грузовичка и теперь разглядывал окрестности.

– Что известно о жертве?

– Жюльен Рамирес, тридцать один год. Мы наскоро проконсультировались со STIC[12] и выяснили, что парень судимый, если быть точным, за попытку изнасилования, но, не считая этого, у нас не было времени копнуть как следует и…

– Мы сами этим займемся. А что там внутри?

Оливье Фортран, глава Службы учета, присоединился к разговору. Гранитный утес в Альпах – вот кого напоминал этот тип с его лысым черепом и высокими ботинками в стиле рейнджер размера сорок шестого, не меньше.

– Редко увидишь такой бардак на месте преступления. Я вызвал дополнительную команду, а надо еще спальней заняться.

Шарко постарался сохранить самый что ни на есть нейтральный тон:

– Спальней?

– Да, сам увидишь. Это ты процессуалист?

– Леваллуа заболел.

– Ну, значит, тебе не повезло, нам придется опломбировать три машины, только чтобы вывезти все дерьмо из подвала. Раньше начнем, раньше кончим, но даже в лучшем случае проторчим здесь до середины ночи. Сам вызвался? Как выражается капитан Семе, кушать подано, мало не покажется. И не трудись влезать в бахилы, нет смысла.

Шарко направился к грузовику научников, где его дожидались комбинезон, шапочка и маска. Почему Фортран заговорил о спальне?

– Я могу заглянуть в дом? – спросил Николя.

Фортран протянул ему пару перчаток:

– Без проблем. Только осторожней, не наступи там на живность. По-моему, они лопнут, как попкорн, если по ним пройтись.

Шарко вошел, вооружившись пачкой листов, предназначенных для составления протокола осмотра: описание места преступления, перечисление улик, обнаруженных экспертами, список и фотографии опечатанных образцов с подтверждением даты и времени. Офицер судебной полиции – в данном случае он сам – должен отнести или отправить эти улики в соответствующие лаборатории. Весь его план был основан именно на последнем пункте.

У входа в коридор Николя опустился на колени, разглядывая пиявку. Желтые и черные полоски отмечали кровавый путь паразита. Перед тем как спуститься, Шарко вгляделся в удивительно пустые глаза коллеги:

– С тобой все в порядке?

Николя не ответил, только потер ладони одна о другую. Оставшись один, он попытался логически рассуждать. Эти пиявки не могли подняться сами. Кто-то хотел, чтобы они, копы, отправились в подвал. Разве входную дверь не оставили открытой? Все было срежиссировано, чтобы привести их в дом. Приглашение.

Он пошел в гостиную. Рукой в перчатке открыл ящики, поворошил бумаги. В одном из шкафов сотни дивиди в прозрачных коробках, без этикеток. Пиратские копии – сами диски покупались чистыми, для записи. Николя взял один и вставил в видеоплеер. И сразу попал на сцену садомазо с латексом, ударами хлыста и визгом. Полицейский был впечатлен глубиной наносимых ран. На многопиксельном экране вспоротая плоть расцветала кровавыми лепестками.

Он вытащил наугад еще несколько. Та же история, те же американские подделки. Он выключил телевизор и поставил диски на место. Один из техников поднялся наверх с пустой клеткой. Другие коллеги шли за ним, таща в руках кучу бутылок, досок, инструментов… Они начали разгружать подвал, чтобы попытаться его обследовать.

Николя отошел в сторону, ему хотелось тишины и покоя. Он поднялся на второй этаж, осмотрелся. Лента с надписью «судмедэкспертиза» преграждала вход в спальню, которая была обставлена только самым необходимым: кровать с простынями в капельках крови, ночной столик, холодные стены, обклеенные обоями. Окно в задней стене дома, выходящее в лес, было распахнуто. На полу валялся лифчик и чулки в сеточку. У изголовья кровати, рядом с ночным столиком, – пара наручников с ключом в замке. А внутри металлических колец – крошечные окровавленные острия, как ряд зубов пираньи. Коп понимал, какую боль вызывают такие наручники: при малейшем движении острия впиваются в тело.

Что это значит? Убийца прервал Рамиреса в разгар сексуальных забав? Чья кровь на простынях? Является ли она результатом пыток, как в фильмах? И где пряталась девушка? Или она избежала катастрофы, выпрыгнув полураздетой в окно?

Он вышел. Прямо напротив спальни – почти пустая комната, целиком обклеенная белой бумагой, а на ней граффити: красивые мотоциклы и машины, нарисованные цветными фломастерами. Нечто вроде художественной мастерской, где единственной мебелью была этажерка с принадлежностями для рисования: фломастеры, карандаши, ластики. Здесь полицейской ленты не было, а потому Николя уселся на пол рядом с отопительной батареей, подперев голову руками, и поддался приступу внезапной неодолимой усталости. Желудок свело, он боялся того, что ждет его в подвале.

Подвал… Темное замкнутое пространство, как в подземных выработках. Вспышки в голове. Его подруга Камилла, распятая, со вскрытой грудью. Ее искаженное лицо, как маска из оплывшего воска… Судорога свела его тело. Он так и не смог изгнать эти картины из памяти. Даже два года спустя каждую ночь он вспоминал Камиллу, и ее изувеченное тело вставало перед глазами.

Он порылся в передних карманах, но нашел всего одну таблетку болеутоляющего. В задних карманах тоже ничего. Придется довольствоваться единственной таблеткой, которую он проглотил без воды. Потом собрал все свое мужество в кулак и спустился в подвал.

– Осторожней на ступеньках, они скользкие, – предупредил поднимающийся техник.

От галогеновых ламп было светло как днем. В самой глубине подвала, рядом с аквариумом, – сидящий в углу труп, голый, с раздвинутыми ногами и руками, спереди скрученными проволокой. Когда коп увидел, что с ним сделали, ему пришлось прислониться к стене с ощущением, что мир вокруг пришел в движение и закрутился колесом.

Камилла…

Слабость в ногах… Мушки за сомкнутыми веками… Потом темнота…

Николя пришел в себя, лежа на заднем сиденье полицейской машины с распахнутой дверцей; прохладный ветер обдувал лицо. Было одиннадцать с чем-то вечера. Шарко принес ему бутерброд и стаканчик с водой:

– Ветчина и масло.

– Что произошло?

– Скажем так, небольшой приступ слабости, с любым может случиться. Ты набегался в последние дни из-за Дюлака. Давай жуй.

Порывы свежего воздуха принесли облегчение. Он потерял сознание на месте преступления. Он, капитан полиции с десятилетним стажем. Николя захлопнул дверцу:

– Маньен не в курсе, надеюсь?

– Нет.

– Тело…

– Увезли в Институт судмедэкспертизы. Вскрытие завтра утром в девять. Маньен хочет, чтобы ты торчал там вместе с Люси. Я могу попросить его, чтобы…

– Не доставляй ему такого удовольствия. Я поеду.

– Ладно, поедешь. Все уже погрузились и отбыли, кроме меня и экспертов КУ. Советую и тебе последовать их примеру. Здесь больше делать особо нечего, а тебе очень не помешает поспать.

Николя развернул бутерброд.

– Я только что проспал три часа, это куда больше, чем требуется. Вам еще долго?

– Как минимум часа четыре. Мы должны до конца разгрести подвал, чтобы удостовериться, что ничего не пропустили. Нашли пулю, которая его убила, девятимиллиметровая. Она вошла в стену позади тела. Гильзу еще ищем.

Николя подошел к вытащенным предметам – половину сложили под навесом для автомобиля, остальные в углу кузова. Он уставился на аквариум – воду из него вылили, но внутри еще копошился ком омерзительных пиявок.

Техник притащил огромный мусорный мешок:

– Он был за бойлером.

– А что в нем?

– Четыре картины… Вы записываете?

Техник вытащил две работы. Это была грубая живопись, скорее наброски, сделанные темно-красными и черными мазками: туземец лицом к лицу с хищником из породы кошачьих, вроде гепарда, в позе атаки, на другой – женщина, подносящая руки к открытой пасти крокодила. На заднем плане каждой картины – человеческие головы, подвешенные на лианах к ветвям деревьев. Глядя на эти головы, Шарко подумал о мобилях, движущихся подвесных игрушках для малышей, только в духе ужастика.

– Нет. Не стоит забивать протокол всякой хренью, задавать лишнюю работу техникам и перетягивать на себя весь бюджет национальной полиции, выделенный на экспертизы. Поставьте их в кузов. Мы как на блошином рынке в Сент-Уане, черт!

Николя вгрызся в бутерброд:

– Доем и вылезу. Я остаюсь.

– Говорю же, нет смысла. Нас тут и без тебя хватает, а ты…

– Мне лучше не возвращаться домой. Не этой ночью. Ты видел, что там на втором этаже? В спальне? Жертва была не одна, тут была еще женщина.

– Да, я видел. Открытое окно выходит на крышу веранды. Девчонка наверняка через него и смылась впопыхах, мы на крыше даже башмак нашли, с подошвой, как у космонавта. Техники уже изъяли образцы. Детектор выявил наличие биологических следов на простынях и длинные черные волосы. Полагаю, волосы девушки. Отдадим на анализ ДНК. Судя по наличию крови и форме наручников, секс был довольно жесткий.

– Надо будет ее найти, эту женщину.

Шарко согласно кивнул и снова полез в подвал, весь на нервах. История со спальней выбила его из колеи. Почему ночью ему не пришло в голову подняться на второй этаж? А если Рамирес был не один в доме в момент своей смерти? Он представил себе прикованную девушку в постели и ее руки в этих любопытных зубастых наручниках. Рамирес слышит стук в дверь, но не отвечает. Люси заходит и спускается в подвал. Он застает ее, она его убивает. А женщина по-прежнему наверху, лежит молча.

Когда именно она сбежала через окно? Что она видела или слышала?

Предстояло еще бесконечное число ходок вверх-вниз, чтобы вытащить все, что по-прежнему валялось в подвале, – мешки со стройматериалами, инструменты… Николя включился в работу. Через полчаса женщина-техник попросила их подойти. Она присела в глубине подвала, метрах в двух от места убийства, перед грудой кирпичей. Шарко понял, что она нашла гильзу.

Пришел момент, когда главное было – не дать маху. Он достал из чемоданчика процессуалиста пакет для опечатывания и поспешил на зов. Оливье Фортран и Николя присоединились к нему. С помощью щипчиков женщина извлекла кусочек металла из одной из пустот.

– Гильза.

– Девятимиллиметровая, как и пуля? – спросил Фортран.

Женщина поднесла находку к свету:

– Да.

– Вот и второй кусочек пазла наконец-то. Гора с плеч.

Шарко встал между нею и остальными. Она не назвала марку. Он открыл пакет для улик, чтобы она бросила туда гильзу. Затем запечатал пакет при свидетелях и повернулся к своему чемоданчику, отметив в специально отведенной графе калибр. Он сознательно не вписал марку – в данный момент нельзя написать «Люгер», когда там гильза марки «Speer». Слишком рискованно. Поднял глаза на коллег, стоящих рядом с кучей кирпичей. Занес всю информацию в протокол – здесь тоже не указав марку – и сделал множество фотографий опечатанной улики на нейтральном фоне. На лбу проступили капли пота. Он утер их рукавом комбинезона и повернулся к маленькой группе.

Николя казался озадаченным.

– Я видел, в каком положении было тело, это странно, что гильза обнаружилась именно здесь, в двух метрах от трупа. Практически все выбрасыватели располагаются справа, и гильза должна была отлететь вправо в момент стрельбы. Ей следовало оказаться где-то там, ближе к центру подвала.

– Ты сам сказал «практически все» выбрасыватели, – заметил Шарко. – Но некоторые виды оружия делаются для левшей. Уйдя влево, гильза могла отскочить от стены и отлететь назад. Встретившись с препятствием, гильзы летят по самым непредсказуемым траекториям.

Шарко прекрасно видел, что не убедил Николя, но решил не обращать на него внимания, расчистка подвала продолжилась. Еще через полчаса техник попросил их подняться. Он держал в руках баллон с распылителем «Bluestar»[13]. Широкая флуоресцирующая полоса шла по плитке у входа в подвал, будто невидимый барьер.

– Я искал следы крови в доме. И так почти повсюду.

Они проверили разные комнаты, погасив свет, чтобы фосфоресценция стала виднее. Кроме желтого яркого маршрута, проложенного пиявками, Франк и Николя обнаружили следы, которые тянулись непрерывной лентой, словно нить Ариадны. Она проявлялась на полу, на мебели, вокруг диванов, на лестнице, даже на втором этаже. Спальни, ванная: везде кровавая черта, кроме комнаты с рисунками на стенах, единственной нетронутой.

– Сплошная кровавая полоса, интересно, что это такое?

– Представления не имею. Можно только сказать, что он провел ее повсюду, но совершенно целенаправленно, как кондитер, который водит шприц с кремом по торту. А потом все смыл, чтобы не было видно. Через сколько времени и чем, определить невозможно.

Шарко зашел в комнату и оглядел граффити с машинами, этажерку с принадлежностями для рисования. Почему Рамирес не возвел кровавый барьер на пороге этой комнаты?

Они в молчании спустились обратно в подвал, пребывая в сомнениях и задумчивости. Оливье Фортран нагнулся над какими-то большими строительными мешками:

– Эти мешки были под другими, с бетоном.

Шарко и Николя посмотрели на штабель из шести упаковок с негашеной известью. Вещество, с которым копы сталкиваются, когда имеют дело с убийцами, желающими избавиться от трупов. Наваленная в большом количестве на тело, негашеная известь высушивает его и мешает разложению, а значит, избавляет от дурных запахов.

– Промышленная, судя по спецификациям. Шесть мешков – это гигантское количество.

Николя вспорол один из них своим швейцарским ножом. Набрал немного порошка на кончик перчатки и понюхал:

– Вы заметили, как паршиво выглядит сад? Вряд ли он использовал эту известь для борьбы с сорняками.

Фортран выпрямился, скрипя коленями:

– Думаешь, мы найдем захоронения?

– Негашеная известь, невидимые следы крови… Сдается мне, что придется проверить.

– Ну что за дерьмо, мы так никогда не закончим. Кофе будете? Он, кажется, еще горячий.

С полными стаканчиками в руках трое мужчин принялись бродить по саду, уставив нос в землю. Временами Фортран наклонялся, подсвечивая большим фонариком:

– Тут крапива повсюду, трудно сказать, копала жертва или нет. Я все-таки завтра утром позвоню, чтобы прислали бульдозер. Проверим.

Шарко в этот момент погрузился в совсем иные размышления: покоилось ли под землей тело Летиции Шарлан? Действительно ли Рамирес похитил ее, убил и закопал в собственном саду?

В три часа утра последние техники, совершенно вымотанные, закончили с грудой облицовочного камня, наваленного в углу. Одновременно они начали складывать оборудование, разбирать галогеновую аппаратуру. Шарко запер свой чемоданчик, закрыл на ключ дом. Опечатанные образцы были убраны. Он украдкой бросил взгляд на второй этаж. Смотрели ли оттуда глаза прошлой ночью?

Единственное утешение: гильза была у него, и никто не обратил внимания на ее марку. В конечном счете все было бы хорошо, если бы не эта история с наручниками и лифчиком.

Женщина, разгуливающая где-то, могла все пустить под откос и привести их – Люси и его самого – прямиком в тюремную камеру.

Люси сидела на диване в гостиной, держа в руках опломбированный пакетик с гильзой «Speer», вылетевшей из ее оружия.

– Значит, все получилось, ты это сделал?

В кресле напротив Шарко аккуратно вписывал марку «Люгер» в протокол осмотра, туда, где он оставил место. Через несколько часов он отдаст этот отчет распечатать на компьютере, заверит его своей подписью и печатью с Марианной[14], имеющей уникальный номер, присвоенный каждому процессуалисту. Этот протокол станет основой всего их расследования, не внушающим сомнений документом, составленным офицером судебной полиции, принесшим присягу.

Заверенное по всем правилам клятвопреступление.

– И концы в воду. Я уже отвез опломбированные улики на набережную Орлож[15]. Дальше они разойдутся по соответствующим службам, как всегда. В подвале все прошло даже лучше, чем я ожидал. Гильза «люгер» и пуля из пистолета Рамиреса попадут в руки к баллистику, и тот определит, что два данных элемента относятся к одному и тому же оружию, которое никто никогда не найдет, поскольку оно покоится на дне Сены. Единственное, что можно констатировать, – преступник убил Рамиреса из девятимиллиметрового оружия, и оно могло быть любой модели.

– А фотографии образца, найденного в подвале? На них же ясно видна марка «Speer» на моей гильзе, верно? Как же у тебя получилось?

– Я их уничтожил, а потом в нашем гараже переставил время в фотоаппарате, чтобы оно совпадало с указанным в протоколе, и сфотографировал гильзу «люгер» на нейтральном фоне, как сделал это в подвале. Проще простого.

Франк уселся рядом с подругой. Он чувствовал, что она на грани срыва, судя по ее большим синим глазам, устремленным на пакетик, как будто там содержался самый страшный вирус на планете.

– Все надежно похоронено, Люси. Тот факт, что сфотографированная и опечатанная гильза не «Speer», полностью выводит нас из-под подозрений. В твоем магазине десять патронов, все на месте. У Рамиреса техники сняли кучу отпечатков пальцев, и наших среди них точно нет, потому что мы были в перчатках. В тамошнем бардаке они не могли найти ничего интересного рядом с телом. Поисков посторонней ДНК не будет.

Люси разорвала пластиковый мешочек, достала гильзу и стала раз за разом перекатывать ее указательным пальцем правой руки по ладони левой, словно кошка, играющая кусочком сыра.

– У Рамиреса обнаружили странные вещи. Мешки с негашеной известью, следы крови повсюду, и на первом этаже, и на втором. Но не как на месте преступления, а… более осознанно, как будто кровь специально разливали у большинства входов и выходов. Утром начнут перекапывать его сад. Я почти уверен: что-нибудь там найдут. Не знаю, что Рамирес творил у себя в подвале, но там явно что-то нечисто. Ты убила не святого.

Люси еще помнила ярость Рамиреса, когда тот склонился над нею, чтобы задушить. Она повернулась к другу и обняла его:

– У него было холодное лицо, совсем не удивленное и не испуганное. Он даже ни о чем не спросил. Нет, он просто хотел видеть, как я умираю. Ты и представить не можешь, какие у него были глаза, Франк!

– Теперь это все в прошлом.

– Ты подставил себя под удар. И сделал это ради меня.

Шарко закрыл глаза и погладил ее по спине. Он окончательно выдохся, и морально, и физически.

– Я сделал это ради нашей семьи. Потому что мы такого не заслужили, понимаешь? Что бы ни случилось этой ночью… я все равно остаюсь отцом моих детей. А ты – их матерью, которая им нужна. Тайны – тяжелый груз, но виновность куда тяжелее, она хуже кислоты. И мы не позволим ей разъесть нашу семью.

Люси кивнула:

– Знаю… Так уж устроен человек.

– Я должен сказать тебе еще кое-что. Думаю, Рамирес был вчера в доме не один.

Люси отпрянула, потрясенная.

– Девушка была прикована к изголовью постели. Скорее всего, она смогла бесшумно сдвинуть кровать, добраться до ключа от наручников и бежать через окно – без оглядки, потому что она оставила свои чулки, лифчик и даже один башмак. Учитывая тип наручников и кровь на простынях, ей здорово досталось. Что она видела? Или слышала? Когда именно сбежала? Пока мы ничего не знаем. Бог знает где ее носит.

– Господи…

– Если она ничего не сказала и не обратилась в полицию, значит она боится, верно? Или сама повязана: она наверняка знала про кошку в клетке, та ведь мяукала как оглашенная. Я отслежу это дело и ничего не упущу. А ты поедешь на вскрытие с Николя. Быть ближе к телу, а не избегать его – вот лучшее решение.

Пусть Шарко и старел, и возраст отражался на лице, взгляд его оставался прямым и твердым.

– Ты увидишь, я кое-что проделал с трупом, и не очень красивое, но только для того, чтобы это дело никак нельзя было связать с нами. Мы обманем всех, кто попытается понять. Я знаю, это сложно, но оставайся собой, Люси. Когда окажешься в зале для вскрытий, реагируй, как если бы речь шла о любом другом теле. Сохраняй дистанцию – отстраненную, процессуальную. Скажи себе, что это просто очередной труп. Ладно?

– Я постараюсь.

– Ты не постараешься. Ты это сделаешь. Обещаешь?

– Обещаю.

– Ты сама заметишь, что Николя в нелучшей форме. Он потерял сознание на месте преступления. Думаю, это из-за того дерьма, на которое он подсел, а еще из-за бессонницы. И все вместе это губит его.

– Нет никаких доказательств, что он сидит на наркоте.

– Парень, который практически не спит, никого к себе не подпускает, делает, что ему вздумается и когда ему вздумается, – тут нечего голову ломать в поисках причин. Он держится на кокаине… А еще это рефлекторное движение ноздрями, он все время шмыгает носом, будто втягивает воздух.

Он замолчал надолго с расстроенным видом, потом зевнул.

– Мне, во всяком случае, нужно поспать часа три-четыре, а то я на ногах не держусь. Потом я заеду к твоей тете и вернусь к Рамиресу на обыск в саду.

– К тете? Нет, мне надо тоже там быть, я…

– Сейчас лучше действовать по отдельности, нас ждут горячие деньки, и лишняя осторожность не помешает. Я долго думал, что ей сказать: самое правильное – признаться, что ты взялась за это дело, как она и просила, но, когда ты влезла к Рамиресу, чтобы проверить кое-какие детали, он был уже мертв. И что идет расследование силами нашего собственного подразделения, но, разумеется, никто не знает, что ты проникла в дом незаконным образом. И что она должна держать в строжайшем секрете все, что касается расследования твоего дяди, на случай, если кто-нибудь нащупает связь, иначе у тебя будут серьезные проблемы. Конечно, она почувствует и свою ответственность, и вину перед тобой, но это лучшее, что можно сделать. Таким образом, нам гарантировано ее молчание.

Шарко взял гильзу у нее из рук.

– Самое тяжелое позади, Люси. Не упрекай себя ни в чем, ладно? Запрячем наши скелеты поглубже в шкаф и научимся с этим жить. Не ты первая и не ты последняя.

Странный огонек блеснул в его зрачках, и Люси увидела, как задрожали его губы, как если бы он готов был раскрыть ей некую тайну и в то же время сдерживался. Она взглядом задала вопрос, он покачал головой:

– Этот тип хотел тебя убить, у тебя не оставалось другого выхода. Ты спасала свою шкуру. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что ты не поговорила со мной до того, как все случилось.

Он вышел, а Люси осталась сидеть в задумчивости. Почему он заговорил о скелетах в шкафу? Что за странный взгляд и дрожание губ? Что он собирался открыть ей в один из самых страшных моментов ее жизни?

Люси проскользнула в комнату к спящим детям. Она любила смотреть на них вот так, в тишине, на их пухлые ручки, раскинутые по обе стороны головы, как если бы они хотели обнять всю планету. Они росли так быстро, а мир вокруг был так жесток. Кто защитит их, если ее и Франка не будет рядом? Кто поможет им взрослеть?

Она отправилась в душ, под струи пара, чтобы очиститься от всей грязи этой ночи. Вновь увидела ожесточение на лице Рамиреса… Пластик, который не давал ей дышать… И в тот момент кто-то скрывался на втором этаже… Она вылетела из-под душа с ощущением, что задыхается.

Она заставила себя успокоиться и медленно подышала перед зеркалом минуты две-три. Всего один взгляд мог выдать убийцу. Изменение в радужной оболочке, сузившийся зрачок, пульсирующий хрусталик. Глаза отражают самые глубинные движения души. Губы могут лгать, но способны ли на это глаза в нужный момент?

Она надела форменную одежду, пристегнула кобуру к бедру. Накануне Франк долго чистил ее «зиг-зауэр», уничтожая малейшие следы пороха. Настоящий педант, ни в чем не полагающийся на случай. Он часто говорил, что по совокупности безобидных деталей, оставленных на месте преступления, можно восстановить лицо преступника, как если бы оно отражалось в разбитом зеркале. Вот почему он постарался стереть все детали, даже самые незначительные.

Рядом с ним Люси удавалось сохранить уверенность. Они никогда не попадутся.

Двумя часами позже она парковалась на стоянке Парижского института судмедэкспертизы на набережной Рапе. Из длинного красного кирпичного здания открывался изумительный вид на Сену, хотя его постояльцам толку от этого было не слишком много. Люси вспомнила свой первый визит сюда, вместе с Франком, смущение и гордость тем, что оказалась в месте, почти столь же легендарном, как и Орфевр, 36. Ее первые настоящие трупы, истерзанные жертвы убийц, сложные случаи. Шарко был ее Пигмалионом, ее гидом в Лувре ужасов, ее служителем в храме мертвых, он всему ее научил, даже тому, как дышать в помещении для вскрытий. И спустя годы то восхищение, которое она питала к нему, к его карьере, к человеку, которым он был, оставалось неизменным.

Едва ее увидев, Николя быстро затушил сигарету. Франк имел обыкновение сгущать краски, но она в противовес готовилась предоставить молодому капитану кредит доверия. Может, он и выпивал иногда лишнего и, конечно же, сильно переменился после смерти Камиллы, но это еще не значит, что он подсел на кокаин…

Он поцеловал ее – его дыхание слегка отдавало мятой – и помахал двумя талончиками на обед:

– Угощу тебя обедом в «Фенелоне»[16] после вскрытия. Нашел их у себя в столе, когда… рылся в старых бумагах. У них в этом месяце истекает срок. Ты будешь смеяться, но мне всегда жутко хочется есть, когда выхожу отсюда. Заметь, это все-таки лучше, чем у Уха, знаешь, того парня из команды Жубера? Вот у него возникает желание трахаться. Ну, по крайней мере, так говорят.

– Слушай больше весь этот треп…

Их направили в зал номер три, в глубине коридора, мощно пропахшего выдержанной плотью. Только судмедэксперты могли со временем привыкнуть к воздуху, пропитанному испарениями кишечных газов и бактериями. Для остальных это было как прыжок на резинке с моста – первый вдох всегда вызывал приступ дурноты.

Они открыли дверь тамбура и зашли в зал, где вторая волна тошнотворных запахов ворвалась в их ноздри. Поль Шене, медэксперт, склонился над телом, ему ассистировал коллега, который составлял список образцов крови, ногтей и волос для токсикологического анализа. Сам по себе Шене выглядел как типичный среднестатистический обыватель – отец семейства лет сорока, короткие черные волосы, новенькая пара очков в зеленой оправе, – но со скальпелем в руке, облаченный в халат и белые резиновые сапоги, он походил на вивисектора.

– Я начал без вас. Измерил, взвесил, сфотографировал под разными углами. Внешний осмотр закончен, и мы начали изъятие, просто чтобы не терять времени. Как дела у Франка, я думал, он приедет? Давненько он здесь не бывал. А ведь трупов у нас хватает.

Взгляд Люси переместился на тело.

– Думаю, он подустал от вскрытий. Поэтому при любой возможности старается увильнуть.

Она не смогла сдержать приступа тошноты. Помимо дыры в горле, на теле Рамиреса зияли раны в груди, на руках и бедрах. Он был иссечен вдоль и поперек, как хлебный багет. Николя тоже подошел ближе, успокаивая себя долгими шумными вдохами. После смерти Камиллы он стал по-другому реагировать на смерть. Любое столкновение с ней превратилось для него в настоящее испытание, и Люси знала, как он вынужден сейчас бороться с собой, чтобы оставаться на месте.

Вдруг он прищурился, глядя на левое бедро. Одна из ран зашевелилась, ее края начали медленно расходиться. Показалась черная блестящая спина, словно Несси всплывала на поверхность озера Лох-Несс. Шене скальпелем немного отогнул плоть, и на свет появилась пиявка. Лицо Люси покрылось перламутровой бледностью. Ей вспомнился кадр из фильма «Чужой», когда из грудной клетки одного из членов экипажа выскакивает покрытый слизью монстр. Шене заметил их смятение:

– Ох да, мне следовало вас предупредить.

Он указал на сосуд, наполненный этими червями:

– Я думал, что уже всех их вытащил. Мы фотографировали, разумеется, всякий раз, когда извлекали очередную из разреза.

Он взял наполненную кровью пиявку и положил ее на металлический стол под нос застывшему Николя, бросив тому сочувственный взгляд:

– Знаю, это не просто, даже для самых крепких из нас. И я знаю… Короче, я понимаю, что ты можешь чувствовать, глядя на тело. Но тебе и не обязательно себя насиловать. Люси здесь, мы скажем, что вы все время были вместе и…

– Все нормально. Я не могу бегать всю оставшуюся жизнь.

Ответ прозвучал как удар хлыста. Шене не стал спорить:

– Как хочешь. Тогда идем дальше: Рамиресу нанесли ножом двадцать один удар. У меня сложилось впечатление, что убийца изувечил его и вложил пиявку в каждую рану. Я не уверен на все сто, потому что шесть или семь этих мамзелей весело прогуливались по ящику в морге, когда мы извлекали тело. Но если их пересчитать, вместе с последней, оставшейся в теле, то получится двадцать одна пиявка.

Он провел острием скальпеля по брюшной стороне животного, обнажая пищеварительную систему. Струя алой жидкой крови растеклась по столу. Люси сглотнула:

– Он был жив, когда с ним это сделали?

– Я в замешательстве. С одной стороны, мне кажется, что да, поскольку пиявки не сосут кровь трупа. Но с другой стороны, края ран не кровоточат, как если бы они были нанесены post mortem[17]. Так что твердой уверенности у меня нет, это трудно определить невооруженным взглядом.

Люси попыталась преодолеть отвращение:

– Возможно… он умер потом, от ран. А пока тело коченело и кровь остывала, пиявки продолжали питаться.

– Не исключено. В любом случае мы возьмем образцы разрезов и отправим все патологоанатому. Работенки хватит, если учесть количество повреждений, так что результаты будете получать по ходу дела, в течение недели.

Эксперт указал на скарификации[18] на груди. Насечки из групп по четыре вертикальные черты, пересеченные пятой по диагонали, – так делают, когда считают дни. Люси пересчитала их в уме: тринадцать. Николя строчил заметки в своем блокноте – способ не хуже других отвести глаза от трупа.

– Скарификации давние, возможно, сделаны добровольно. Имеются также на спине.

Он указал на сгиб на левом предплечье:

– Татуировки, старые следы уколов. Посмотрим, что покажет токсикология…

Он повернул тело. Новые насечки, более глубокие и многочисленные, но исполненные художественно, образовывали слова. Blood, Death, Evil. «Кровь», «смерть», «дьявол». Вокруг – татуировки, змеи, скорпионы, пауки…

– Синюшность в зоне контакта бедер, пяток и ягодиц с поверхностью пола. Я видел фотографии тела в том положении, в каком оно было найдено: сидящим, с руками, связанными спереди. Соответствует. Он умер в этом положении. Следы спермы, крови и органических выделений в области полового члена, свидетельствующие о сексуальных отношениях, возможно, в менструальный период.

Николя вспомнил о пятнах крови на простынях:

– Мы полагаем, с ним была девушка до того, как его убили. Мы ее ищем.

– Кстати, о половом члене…

Он снова перевернул своего подопечного и указал на головку полового члена, проткнутую горизонтально стержнем, на котором красовалась голова козла. Николя скривился.

– Да, знаю, любому мужику становится не по себе, если прикинуть, каким образом вставлялась эта штука, – заявил Шене.

Он вернулся к горлу:

– Здесь тоже немало интересного. Эрозивный ободок характерен для очевидной огнестрельной раны. Ожог вследствие выстрела: его убийца стрелял в упор. Мы собрали образцы вокруг входного отверстия, чтобы отправить баллистикам, пороха действительно было много. Пуля вышла сзади. Смерть наступила более двадцати четырех часов назад. Вы нашли пулю?

Николя провел рукой по лицу:

– Да, и пулю, и гильзу.

– О’кей. И последнее, прежде чем я его вскрою.

Он показал на татуировку, которая занимала всю поверхность левой стопы. Крест с черными краями. В вертикальной части надпись: «Pray[19] Mev».

– Это религиозный крест. Знаете, когда я был помоложе, то здорово увлекался всякими фильмами про злых духов, экзорцизмы, Сатану и психов, которые жгут распятия. А вы нет?

– Мы все их смотрели, – вздохнул Николя, терпение которого было на исходе.

– Верхняя часть креста расположена на уровне пятки. Значит, он перевернут по отношению к направлению движения и к надписи.

– Перевернутый крест… Знак сатанистов, как и голова козла на пирсинге, и Evil на спине.

– Что-то в этом роде. «Молись Меву», возможно, является отсылкой к какой-то сатанинской сущности по имени Мев или к другому подобному идиотизму. Один из моих коллег, Жоффрей Лурм, вращается среди готов, и он мне уже рассказывал об этих историях с крестом. Я вам дам его телефон. Перевернутый крест обращен уже не к небу, а к земле, он отсылает к падению, к нисхождению в преисподнюю. Ваша жертва размазывала голову Христа об асфальт при каждом шаге. Неплохой способ послать куда подальше христианскую религию.

Пока Николя черкал в своем блокноте, Люси застыла неподвижно, со сложенными на груди руками и пустыми глазами, словно смотрела сквозь труп. Она читала в отчете дяди, что девушка, посещавшая Рамиреса, по виду была из готов. К тому же она вспомнила про черную кошку, покрытую пиявками. Еще одна связь с дьяволом?

Поль Шене призвал на помощь коллегу, и они приступили к собственно вскрытию. Новые пробирки заполнялись образцами мочи, желчи, мышечной ткани, кожи, в то время как органы покидали тело, чтобы их осмотрели, взвесили, взяли пробы. Жюльен Рамирес был низведен до предмета изучения, первой ступеньки на пути поиска истины.

Люси засунула в карманы руки, дрожащие под грузом тайны. Она представила себе отца своих детей, одного в глубине подвала, как он кромсает тело и переносит пиявок, раздувшихся от кошачьей крови, на холодные мертвые раны человека. Как только ему в голову могла прийти подобная мизансцена? Какой смысл в подобном погружении в бездну? А еще она видела его на коленях в гараже, в синем халате, с налитыми кровью глазами, когда он жег свой костюм. В ту ночь он больше не был копом. Он был одним из тех, других. «Спрячем все скелеты поглубже в шкаф».

Было около полудня, когда вскрытие подошло к концу.

– Я отслежу данные патологоанатома и токсиколога, мне интересно, когда попадается что-то необычное. И напишу для вас заключение, если хотите.

Полицейские поблагодарили. Николя сделал глубокий вдох, выбравшись на свежий воздух, под переменчивое небо с низкими слоистыми облаками, какие бывают в сентябре, потом убрал блокнот и закинул в рот новую сигарету. Он испытывал настоятельную потребность ублажить горло никотином и насытить ноздри дымом.

– Ну, что ты об этом думаешь? – бросила Люси.

– У меня нехорошее предчувствие, что с этим парнем мы еще нахлебаемся.

Николя прислонился к капоту своей машины, наслаждаясь клубами табачного дыма.

– В доме Рамиреса ни следа взлома. Они точно знали друг друга, он и его убийца. Сама подумай, ты же не накинешься так на кого-то незнакомого. Его явно хотели заставить страдать. И мучения наверняка были нескончаемыми. Он…

Николя внезапно замолк, его внутренние раны тоже кровоточили. А Люси запуталась в собственных мыслях. Вся их команда с Орфевр, 36, будет выслеживать психопата, строить ложные гипотезы, преследовать нечто несуществующее. И она в их числе: такова расплата за то, что они взяли на себя расследование. Месяцы тщетной охоты, погони и бегства от себя самой. Николя бросил едва прикуренную сигарету на землю и раздавил каблуком. Потом сунул ресторанные талончики в ладонь Люси:

– Сходи сама. Я вернусь на работу.

Забравшись в машину, он тронулся с места, даже не взглянув на нее. Один из его странных взбрыков, когда он вдруг шарахался в сторону и, казалось, не выносил никакого общения. Оставшись одна посредине паркинга, Люси почувствовала, что совершенно не хочет есть. Зато очень хочет позвонить Франку, немедленно. И все же она проехала несколько километров уверенности ради и припарковалась, включив аварийный сигнал, у входа в какой-то дом на улице Сен-Поль. Набрала номер личного мобильника Шарко:

– Ты где?

– У Рамиреса. Бульдозер работает. Погоди две секунды… – (Шум мотора в трубке стал глуше.) – Пока что мы вырыли семь кошачьих трупов, покрытых негашеной известью. Только животные, Люси. Никаких следов… чего-то другого.

Кошки… Рамирес нападал только на животных? Именно этим объясняется тот факт, что его фургон появлялся на улицах Атис-Мона? Может, он ездил по кварталам, выслеживая кошек, которых можно украсть? Может, он не коснулся и волоса на голове Летиции?

Голос Шарко отвлек ее от этих мыслей:

– Я съездил к твоей тете и долго втолковывал ей все то, о чем мы говорили. Сначала она залилась горючими слезами, потом дело пошло на лад. Мне удалось внушить ей, что, если она не придержит язык, ты окажешься в большой опасности. Она никому не скажет ни о расследовании твоего дяди, ни о том, что она тебя вызывала. И она счастлива, что Рамирес мертв. Так что с этой стороны можно ни о чем не беспокоиться, все чисто. А что у тебя?

– Одно из худших вскрытий, какие я только видела. Николя стало плохо, у него было ощущение, что он заново переживает все, что случилось с Камиллой. Я знаю, что это для нашей защиты, но ты зашел так далеко. Ты же его изувечил, Франк!

– Другого выхода не было, можешь мне поверить. Я должен идти, меня зовут.

Люси дала отбой, как будто мобильник жег ей руки. Она подумала о словах Шарко, сказанных утром: «Ты увидишь, я кое-что проделал с трупом, и не очень красивое, но только для того, чтобы это дело никак нельзя было связать с нами». В том-то и дело; а что, если собственные действия Франка, наоборот, подтолкнули его к самой темной и скрытой стороне его натуры? Ведь это его рука резала, увечила, уродовала.

При виде того, что он сделал, Люси почувствовала, как ей все труднее отделить белого Шарко – мужчину, которого она любила, – от Шарко черного, подобия кровавого Минотавра, который искал выход из лабиринта и мрачной ночью в том подвале нашел его.

В восьмом часу вечера Маньен решил устроить общее собрание. День был насыщенным для каждого из пяти полицейских его группы: поисковые работы на месте преступления, просмотр и сопоставление данных из файлов, телефонные звонки. Некоторым потребовалась существенная помощь: для первичного опроса на местности и тщательного обыска дома они получили подкрепление из комиссариата Лонжюмо и нескольких бригад с Орфевр, 36, отданных в распоряжение судебной полиции. Да и различные научные отделы – трассологический, баллистический, химический, – как и токсикологическая и патологоанатомическая лаборатории, тоже не бездействовали.

Корабль шел полным ходом.

Наперекор привычке, Люси и Франк сели по одну сторону стола, по бокам от разделявшего их Робийяра с его горой мускулов, – они не хотели встречаться глазами, понимая, что это собрание станет еще одним испытанием. Ввиду исключительного характера преступления Поль Шене также присутствовал.

Маньен устроился во главе стола с пультом от проектора в руке. Он вывел на экран фотографию места преступления – дабы погрузить всех в нужную атмосферу, – потом крупный план голого тела:

– Дело Рамиреса, действие первое. Обнаружение тела вчера утром, около девяти тридцати, бригадой из Лонжюмо вследствие тревоги, поднятой из-за брошенной на краю дороги «Ауди ТТ». Дверь в дом была открыта, коллеги зашли, обнаружили вереницу пиявок, что и направило их в подвал. Совершенно очевидно, что Джек желал, чтобы тело нашли как можно быстрее.

– Джек?! – рыкнул Робийяр, с палочкой леденца, зажатой в зубах.

– Да, будем звать его Джеком. Как Потрошителя. Наш Джек немногим ему уступает. И потом, имя короткое, простое, даже ты сумеешь его запомнить. Ладно, все успели ознакомиться с протоколом осмотра, составленным Шарко? Паскаль, расскажешь нам, что известно о Рамиресе?

Робийяр положил обе руки перед собой на стол. Два настоящих оковалка.

– Жюльен Рамирес, тридцать один год, холост, детей нет. Его уголовное дело нам передали, мне еще предстоит в нем тщательно разобраться, но там, в частности, упоминается тюремное заключение с две тысячи восьмого по две тысячи двенадцатый за нападение, хранение оружия и попытку изнасилования. Его имя всплывает также в STIC в связи с подростковыми правонарушениями и сатанизмом: осквернение могил, жестокое обращение с животными и все такое прочее… После две тысячи двенадцатого в досье больше ничего нет, он исчезает с экранов радара. Вроде остепенился.

Люси не упустила ни одной мелочи из этого обзора. Франк был прав: ничто, ни в базе данных, ни в досье, не дало Робийяру возможности установить связь с делом Летиции Шарлан, Рамирес выступал там только в роли свидетеля. Лейтенант также не докопался до психиатрического прошлого Рамиреса.

– Он жил в районе Лонжюмо и работал частным подрядчиком, занимался отделкой и мелким ремонтом домов в районе Эсона. Судя по тому, что обнаружили в его спальне, у него была подружка.

Маньен продемонстрировал фотографию соответствующей комнаты.

– Девушка, которую нужно найти во что бы то ни стало. По всей видимости, она спешно сбежала через окно. Но почему не предупредила органы правопорядка? Знает ли она убийцу? Видела ли его? Жак, ты там проторчал весь день. Есть хоть какая-нибудь зацепка? И кстати, как твой живот, получше?

– Я столько времени провел в туалете, что могу точно назвать число плиток на стенах, а так нормально… Нет, ничего. Ни о ней, ни о нем. Никаких соседей, никто его не знал и никогда не видел. Только его фургончик время от времени. А раз он работал один, без помощников, я начну копать с клиентов. Уже проверил маршруты в навигаторе, – похоже, он не часто его использовал, память пустая. Я наскоро просмотрел навигатор грузовика. Та же история: пусто, можно подумать, у него была мания все стирать. Так, что еще у меня… – Он пролистал свои заметки. – Компьютера нет, мы не нашли мобильник, хотя тот наверняка был при нем, но раз он был раздет, можно предположить, что Джек унес телефон. Завтра утром я сделаю запрос разным поставщикам и выясню, был ли он зарегистрирован. Мы собрали накладные, дивиди, выписки со счета, прочие бумаги, их там куча. Потребуется время, чтобы все разобрать. То, что я заметил при беглом просмотре видеотеки, – она в основном состоит из садомазо: американская продукция, скачанная из Интернета, сайты известны как экстремальные, но ничего нелегального.

– Раскопай-ка мне это до донышка, – бросил Маньен.

– Хорошо… Что до «ауди», я пробил номера, он купил его по случаю два года назад за гроши. Ребята сняли отпечатки с руля, ручек и багажника, посмотрим, что это даст… Вот, практически все.

Маньен кивнул и вернулся к фото жертвы:

– Рамирес огреб по полной. Порезы, пиявки и под конец – пуля в горло. Джеку мало было прикончить его как собаку. Он проявил такую извращенную изобретательность, какую редко увидишь. Использовал пиявок, которых Рамирес разводил в аквариуме, и для казни, и чтобы направить нас в подвал.

Он оглядел обращенные к нему лица, упершись ладонями в стол:

– Так, приоритет – девчонка, которая сбежала по крыше. Допросите клиентов Рамиреса, его кредиторов и найдите мне его знакомых. Тащите сюда все, что может дать нам наводку. Я постараюсь устроить так, чтобы условия «очевидности»[20] растянулись на несколько дней: нам будет легче провести задержания и возможные обыски. Мы должны заполучить девицу в наручниках. И отыщите мне первую жертву, ту, которую он пытался изнасиловать в прошлом, – на всякий случай.

Маньен сверился с разложенными перед ним записями:

– Поль, расскажешь нам вкратце о вскрытии?

– Завтра пришлю отчет. Токсикологические и патологоанатомические результаты будут готовы на неделе и должны дать вам представление о методе действий этого… Джека. Как я и сказал утром, я обнаружил двадцать одну рану по всему телу, и априори можно предположить, что каждая из них содержала пиявку, насыщавшуюся кровью. Что подразумевает долгую и мучительную агонию. Однако точный метод действий еще предстоит определить, а именно: ваш Джек – он убил Рамиреса выстрелом в горло до того, как начал его увечить? Или наоборот? Или и то и другое? Надо подождать результатов анализов. В любом случае тело было лишено жизни именно в этом положении в глубине того мерзкого подвала и его не перемещали.

Шариковой ручкой Маньен указал на фотографию пиявки:

– Что Рамирес творил с этими штуками в аквариуме? Просто выращивал? Этакая удивительная страсть к подобным животинам? Почему их засунули в раны? Должно же это иметь какой-то смысл. Спасибо, Поль. Ничего не хочешь добавить? Тогда не будем тебя задерживать…

Медэксперт поднялся и помахал всем рукой.

– Твой черед, Шарко, – бросил Маньен.

Шарко сдвинул кулаки перед собой, пристроив локти на стол. Вид спокойный и расслабленный.

– Нас насторожило наличие большого количества негашеной извести в подвале. Вообще-то, любители закапывать трупы в собственном саду обычно держат этот сад в запустении, чтобы отвадить лишних визитеров и скрыть возможные следы на земле. С помощью бульдозера мы обнаружили десять кошачьих трупов, завернутых в биоразлагаемый пластик и покрытых негашеной известью, на различных стадиях разложения: от скелета, которому много месяцев или лет, до более недавнего времени – последняя кошка, возможно, захоронена несколько дней назад. Шесть из них черной масти, остальные слишком давние, но логично предположить, что и они тоже. Что до причины смерти – состояние тел не позволяет ее определить. Я отправил все к ветеринару, который сейчас ими и занимается.

– А улики, изъятые на месте преступления?

Шарко протянул флешку Маньену и попросил у него пульт. Прокрутил фотографии, которые сделал во время составления протокола осмотра. Место преступления, положение объектов, крупные планы опечатанных образцов. Вывел на экран пакетик с пулей, извлеченной из стены. Потом – гильзы, с ясно различимым калибром и пометкой «9 мм „люгер“».

– Мы ждем, пока поступят важные данные из различных лабораторий. Первыми завтра утром должны прислать результаты баллистики. Таким образом, мы получим информацию о пуле и гильзе, оставленных убийцей.

Щелчок пульта, смена картинки. Флуоресцирующие полосы, идущие из комнаты в комнату.

– Реагент выявил полосы крови практически повсюду, но в основном у входов и выходов. Они образовывали нечто вроде барьера, кроме входной двери и одной из комнат на втором этаже, где их нет… Кровь была нанесена на пол вполне осознанно и умышленно, как если бы перерезали горло животному, а потом протащили его повсюду, держа за задние лапы.

– Когда ты говоришь «животное», то имеешь в виду одну из закопанных кошек?

– Да, мне это кажется наиболее вероятным.

Люси всматривалась в фотографию. Она представляла, как Рамирес размазывает жидкость по всему дому, держа в руке зарезанное животное. По полу, у ножек мебели, перед дверьми. И опять эта связь с кровью, которой уже была отмечена его жизнь еще в подростковом возрасте. С какой целью он это делал? Какую гнусность скрывало его жилище?

– Еще что-нибудь? – спросил Маньен.

Николя поднял руку. Шеф несколько секунд делал вид, что не замечает этого, снимая экран, но в конце концов ткнул подбородком в подчиненного:

– Мы все обратились в слух, Белланже.

– Люси не сказала, что у Рамиреса была татуировка на левой подошве, религиозный крест с надписью «Pray Mev», а также пирсинг и скарификации, некоторые из которых напоминают символы сатанистов. Я подумал, что эти черные кошки плюс информация от STIC, которую сообщил Паскаль, и размазанная повсюду кровь – тут есть чем заняться.

Шеф хлопнул в ладоши:

– Ладно, вот ты и займешься. Я сообщу прокурору. Завтра устроим планерку. Чувствую, что с этим делом у нас голова кругом пойдет. И черт возьми, приоритет из приоритетов – найдите мне эту девицу и засуньте в КПЗ!

После собрания Люси и Франк вернулись в Со, каждый на своей машине. В восемь тридцать вечера они наконец-то смогли обнять сыновей. Джая уже накормила их ужином и переодела в пижамы. Франк горько сожалел, что не уделял достаточно внимания своим детям. Жюль и Адриен требовали этого утром и вечером, по возвращении из школы. Если он не играл с ними сейчас, то когда он собирается это делать? А потому впервые за долгое, долгое время он привел обоих в свою комнату, осторожно вытащил из-под кровати железную дорогу, прикрепленную к доске, и продемонстрировал закольцованную железнодорожную ветку, выложенную рельсами знаменитой фирмы «Роко», правда немного запыленную.

– Я вам ее уже показывал когда-то. Но вы наверняка не помните, вы были еще совсем маленькими. Только не трогайте, ладно? Папе она очень дорога.

Близнецы растаяли при виде миниатюрного пейзажа с туннелем, тремя коровами на лугу и железнодорожным переездом. Очень аккуратно Франк взял локомотив, подул на него пару раз и поставил на рельсы:

– Его зовут Пупет.

Как только его подкормили тридцатью граммами горючего, Пупет запыхтел. Франк чуть подпихнул его, и тот покатил, как новенький. Каждый сделанный им круг вызывал у Шарко слезы, которые он пытался скрыть. Этот маленький поезд был сама невинность, обещание лучшего мира, а главное, он таил в себе воспоминания, взрывы смеха Сюзанны, его ушедшей жены, лицо их дочери, умершей при таких обстоятельствах, каких не должен пережить ни один отец. Пупет еще продолжал свое движение по кругу, а Франк оказался на дне колодца, который, оказывается, всегда был рядом.

– Почему ты плачешь, папа?

Он утер слезы – он, кто никогда не плакал.

– Пустяки. Смотрите, как он мчится.

Но тут, словно назло, Пупет стал выказывать признаки усталости, прошел еще один поворот и вдруг остановился на рельсах. Близнецы запротестовали, им хотелось еще посмотреть, как он гордо накручивает петлю за петлей. Франк долил горючего, но ничего не помогло, Пупет заупрямился. Шарко занервничал, засуетился, даже сходил за отверткой и подвинтил крошечные детали, но все напрасно.

– Мы потом еще попробуем. Папа его починит. Обещаю.

Позже он уложил сыновей и остался рядом, в темноте, слушая, как они спят. Отцовские руки рвались защитить их, словно оберегая маленькой живой огонек.

В конце концов он присоединился к Люси, они поужинали без аппетита, не чувствуя вкуса. Трудно было не думать о деле и предстоящих тягостных днях, когда им придется носить лживые маски.

Они заснули на диване за каким-то нудным телефильмом, хотя обычно, столкнувшись с подобным расследованием, они бы уткнулись в отчеты. Телефонный звонок вырвал их из сна около полуночи. Люси подскочила, Шарко заворчал, как старый медведь. Это был его рабочий мобильник.

– Белланже… Чего ему надо?

Он снял трубку и быстро закончил разговор, явно встревожившись. Потом направился к вешалке:

– Он у Рамиреса. Что-то там нашел.

Люси побелела:

– Что? И что он там забыл в такое время?

– Представления не имею, и мне это действует на нервы. Он просто просил приехать.

Перед тем как выйти, он обернулся с серьезным видом:

– Мой локомотив Пупет сломался и отказался двигаться. Впервые за тридцать лет.

Франк вел машину, а рядом примостилась тревога. В лучшие свои времена Белланже был великолепным копом, педант с чутьем зверя, который отлично уловил суть их работы: главное – вцепляться в детали, на которые остальные не обращают внимания. Типа задаться вопросом о положении гильзы и никогда не отступаться от следа, в который веришь, даже несмотря на начальственный гнев. Что он обнаружил у Рамиреса среди ночи?

Когда Шарко подъехал, Николя курил у входа, подняв ворот плаща. Всякий раз при виде Белланже у Франка в голове возникал образ опустившегося копа, которого сыграл Брэд Питт в фильме «Семь» Дэвида Финчера.

И справа и слева сад превратился в череду земляных холмиков – следы работы бульдозера. Шарко погасил фары и выбрался из салона, мрачнее тучи:

– А до завтра подождать не мог?

– Ты стареешь.

– У меня, между прочим, семья есть.

– Верно, ты везучий, что да, то да.

Николя щелчком отправил сигарету в одну из земляных ям и показал ключи от входной двери:

– Я позволил себе забрать их с твоего стола.

Шарко задался вопросом, возвращался ли вообще Николя домой после собрания, устроенного Маньеном. Может, он остался на работе один, приглушил свет и сидел с кокаином в глубине носовых пазух, лицом к лицу с фотографиями трупа Рамиреса и своими давними призраками. Франк кивнул на грубо сорванные пломбы:

– Мог бы и поаккуратнее.

– Ты и впрямь постарел. Ладно, шевелись, все самое интересное наверху.

Они начали подниматься по лестнице. Капитан полиции протянул ему пару латексных перчаток.

– Ближе к вечеру я созвонился с коллегой нашего Шене, тем, который крутится среди готов. В моем пересказе это звучит слегка карикатурно, но черные кошки связаны с оккультной магией, колдунами, сглазом, а главное – с сатанизмом. Их используют самыми различными способами, чтобы вызвать дьявола во время проведения ритуалов. Их приносят в жертву Сатане. Сжигают, мучают. Их долгие вопли привлекают демонов.

– Полная чушь.

– Но не для Рамиреса, по всей видимости, и не для тех долбанутых и их мини-сект, которые еще существуют в наши дни. Пирсинг на головке члена с сатанинским символом, его называют ампалланг, главным образом используется как опознавательный знак. Я попытался выяснить, что означают слова «Pray Mev». «Молись Мев» или «Молитесь Меву». Трудно найти точную информацию о «Мев», слово слишком общее и слишком короткое, я подумал… может, какое-то божество, демон или вожак своры.

– Но ты ничего не нашел.

– Нет. Одно точно: даже загремев на четыре года, Рамирес никогда не порывал с сатанизмом. Напротив, сидя в камере, он, вероятно, с еще большим пылом предался в руки шайтана. С тем медэкспертом-готом я также поговорил о следах крови, полосах перед дверьми. По его мнению, такие ритуалы разливания крови практикуются во многих местах, где бытует вера в колдовство. Перерезают горло домашним животным, как правило курам, и размазывают кровь перед входами или вокруг тех мест, которые важны по жизни. Эти преграды предназначены для защиты домашнего очага и самих домочадцев от злых духов, особенно от дьявола.

– О’кей. Допустим, Рамирес всегда сидел по уши в этой бредятине, вроде дьявола и компании, а тюрьма только подбавила жару. Но то, что ты мне рассказываешь, парадоксально. Если Рамирес сатанист, он не отталкивает дьявола, он его призывает.

– Именно. Нет барьера из крови ни перед входом в дом, ни… – он остановился перед закрытой дверью, – в этой комнате. Он не запрещает дьяволу проникать к нему, наоборот. Он ведет его в эти четыре стены.

– На случай, если дьявол забыл свой навигатор и заблудился.

Николя позволил себе легкую улыбку, что было слишком большой редкостью на его лице.

– Помнишь граффити с мотоциклами и машинами на стенах этой комнаты? Не такая уж сатанинская атмосфера эти граффити, верно? От субъекта, который разливает кровь по всей халупе, убивает черных кошек, оскверняет могилы в семнадцать лет, ожидаешь скорее рисунков пентаграмм, перевернутых крестов, трех шестерок и прочей хрени в таком духе.

Николя открыл дверь. Он сорвал обои с граффити и обнажил безумную фреску во всю стену, тщательно выписанную во всех деталях. Необычайно точные рисунки были выполнены черной тушью, не без таланта. Два крылатых монстра, мохнатых, с мордами волков и свисающими языками, отрывали женщин и мужчин от их семей, их когти вцеплялись в беспомощные руки. На заднем плане огромный алый монстр поглощал маленькие фигурки.

– Почему он спрятал эту фреску за обоями? Что она изображает?

Шарко не ответил, внутренне потрясенный: он не мог оторвать взгляда от одного из лиц, с колечком в носу, короткими курчавыми волосами, глазами… Летиция Шарлан была там, прямо перед ним, в ее левую руку вцепился самый агрессивный монстр. Он хотел увлечь ее к большому голодному дьяволу.

Франку пришлось сделать над собой усилие, чтобы ничего не сказать и сохранить на лице лишь легкое удивление. Летиция и ее улыбка, которую сожгло пламя, должны остаться только в его голове. Если дьяволы унесли ее, а она действительно существовала, значит ли это, что то же самое случилось с остальными персонажами фрески? Соответствуют ли они реальным людям?

Мужчины встали на середину комнаты, окруженные пространством безумия, чистой одержимости, ощутимого страдания. По своей простоте это место напоминало жертвенный алтарь, средоточие поклонения дьяволу. Коп почувствовал, как ледяная рука прошлась по его спине и вдоль позвоночника. Он вздрогнул. Николя заметил, как его коллега сжался:

– А, ты тоже его почувствовал…

– Кого?

– Небольшой сквозняк.

Николя похлопал его по плечу:

– Иди посмотри.

Шарко направился вглубь комнаты.

– Я еще передвинул этажерку… Вот отсюда сюда. И смотри, что под ней.

Он сдвинул этажерку в сторону, присел и поднял люк, вырезанный в полу. Из тайника достал два удостоверения личности. Фотографии соответствовали лицу Рамиреса, но на одном значилось «Жюльен Форже», а на другом «Жюльен Пуа». Даты рождения одинаковые. Удостоверения были хоть и качественно сделанной, но фальшивкой. Потом Николя протянул ему толстую цепь с круглым металлическим ошейником, покрытым засохшей кровью. И мотнул подбородком в сторону, куда-то позади Шарко:

– Трубы рядом с отопительной батареей… Слегка погнуты. И краска облупилась, если приглядеться.

Шарко пошел глянуть:

– Как если бы кто-то сидел на цепи.

– По всей видимости, здесь держали пленника.

Николя достал также нечто вроде деревянной стойки, в которой находилось тринадцать пробирок. Шарко осмотрел их: каждая была до середины наполнена светлой прозрачной жидкостью, похожей на воду. Он хотел вынуть из одной пробку, но Николя сжал его запястье:

– Лучше не открывать, пока не узнаем, что это.

Белланже смотрел на него очень серьезно. Шарко поставил стойку перед собой. Почему Рамирес спрятал ее с такой тщательностью? Капитан полиции достал оттуда же длинный картонный свиток. Внутри – калька размером с вывеску на автобусной остановке, Шарко развернул ее. На ней ничего не было, кроме тринадцати точек, нанесенных черным фломастером и распределенных по всей поверхности.

– Тринадцать точек, которые на кальке ни о чем не говорят, тринадцать пробирок. А еще было тринадцать групп из скарификаций в форме черточек на груди Рамиреса. А если ты внимательно пересчитаешь на фреске…

– Тринадцать человек, которых уносят два дьявола к третьему, самому большому. Восемь женщин и пятеро мужчин.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Шарко принялся фотографировать мобильником. Троица дьяволов наблюдала за ним. Они высовывали длинные красные языки под дымящимися ноздрями, тащили Летицию и других во мрак. В самой глубине черепа коп слышал их жадный смех и вопли пленников. Был ли сам Мев тем красным дьяволом, в два раза больше и мощнее других, который, казалось, всем дирижировал и питался человеческой плотью? Где Летиция? Что с ней случилось? Почему именно она?

Закончив, Шарко выключил свет. Комната погрузилась в полную темноту. Мрак столь гибельный, что оба копа похолодели от ужаса.

Назавтра, около девяти утра, Франк и Люси отправились в Управление на одной машине. С осунувшимися лицами и траурным настроением. Люси пришлось приналечь на косметику, чтобы скрыть последствия ужасной ночи. Фотографии, сделанные Шарко своим телефоном. Зрелище тщательно выписанных кошмаров, лиц в слезах, раздвоенных языков. Настоящая сцена оргии, но еще и насилия, ненависти, ужаса. Что хотел сказать Рамирес своей фреской?

Всю дорогу Франк не уставал повторять, что они должны следить друг за другом, поддерживать, быть единым целым, а главное – никогда не произносить имени Летиции Шарлан. Забыть ее лицо. Она была одним из их уязвимых мест. Достаточно малейшей ошибки, ляпа, неправильной реакции, и конец им обоим.

Но как забыть такое лицо? Дьяволы бились и внутри Люси. С одной стороны, следовало молчать, а с другой – ее жгла потребность понять, разрешить загадку, найти молодую женщину, возможно еще живую. Потому что в этом заключалась ее работа, ее убеждения. Потому что это вписано в ее ДНК копа, и если она добьется успеха, возможно, совесть ее успокоится.

К их приезду на работе уже кипела жизнь. Знакомая картина: каждое новое дело вызывало прилив возбуждения, уже стекались данные от различных запрошенных служб. Шарко всегда сравнивал первые дни с началом охоты: они были сворой взвинченных звуком рога псов, которые бросались преследовать добычу. С той существенной разницей, что на этот раз добычей были они сами.

Он поставил рядом со своим компьютером недавнее фото сыновей. Люси поступила так же. Дети были их понюшкой кокса, их невидимым уговором, залогом их молчания. Близнецы помогут им продержаться.

– Пришли результаты анализа ДНК по корням черных волос, найденных в постели Рамиреса, – объявил Робийяр. – Они точно женские, но во FNAEG[21] ничего нет. Девица в наручниках по-прежнему невидимка и по-прежнему в бегах.

Тихое облегчение для Шарко. Народ входил и выходил – одни документы отксерить, другие отыскать, тех и тех обзвонить. Леваллуа вернулся к своим обязанностям процессуалиста и отбыл на сбор улик в комнату с фреской. Франк исподтишка наблюдал за каждым членом команды, который отвечал на очередной звонок и записывал новую информацию: живот постоянно сводило от страха, что объявится свидетель («Мне кажется, я вспомнил, как молодая женщина спустила шину прямо у дома того типа») и поставит под удар их будущее – его и Люси.

Но настоящий кошмар начался после звонка в десять сорок. Когда Николя ответил баллистику и долго с ним говорил, расхаживая туда-сюда. Шарко сразу понял, что чувство, которое мучило его с самого начала, – сомнение, не забыл ли он какую-нибудь первостепенную деталь в ту ночь, – было связано именно с гильзой. Эта проклятая оловянная трубочка создала слишком много сложностей и потребовала слишком много усилий.

А когда Николя связался с жандармерией, осведомился о текущих делах и записал номер телефона, Франк почувствовал, как кровь отливает от лица. Он обменялся с Люси отчаянным взглядом.

Дело было не в забывчивости, а в ошибке. Незначительной или серьезной? На данный момент понять невозможно. Как бы то ни было, благодаря характеристикам найденных боеприпасов – царапинам, точке удара – стало известно, что пистолет, которым убили Рамиреса выстрелом в горло, фигурировал также в двух других делах. Первое было давним, ограбление в мини-маркете.

Второе касалось убийства.

Полицейский «Пежо-306» наматывал асфальтовую ленту в направлении Лооза, затерянного городка километрах в тридцати от Осера. Йонна[22], край пламенеющих лесов, отливающих золотом полей и мощных оленей, наследников долгих веков травли, способных сплющить вам капот на ближайшем повороте. Сейчас, в начале осени, природа чуть успокоилась – в отличие от Шарко, вынужденного все держать внутри, быть любезным и делать вид, что его радует обнаруженный след, который на самом деле походил на предвестника вернувшегося кошмара. Он практически не вымолвил ни слова за всю дорогу, а на Белланже по части беседы можно было не рассчитывать. На протяжении последних месяцев двое мужчин все больше отдалялись друг от друга, и темы для разговоров иссякли. О чем им было говорить, если у одного было все – жена, дети, дом и кусочек счастья, а у другого ничего?

Николя съехал с шоссе А6 и минут десять петлял по дорогам, ведущим, казалось, на край света.

– Судя по навигатору, мы почти приехали. Я сказал, что будем к часу, так что мы на час опоздали. Не страшно.

Он искал старую водонапорную башню, следуя указаниям, полученным по телефону. Шарко углядел ее в просвете между деревьями, туда вела заросшая грунтовая колея. Они припарковались за машиной жандармерии, из которой вылез широкоплечий мужик, затянутый в уставную форму, в рейнджерских ботинках и темно-синем кепи. Он держал в руках два фонарика и папку на резинке. Обменялись крепкими рукопожатиями.

– Капитан Жак Сосей, дижонский отдел расследований.

– Капитан Белланже, это я говорил с вами по телефону. Извините за опоздание. А это лейтенант Шарко. Странное местечко для встречи, не находите?

– Встретиться на месте преступления – лучший способ сразу поладить. Идите за мной. И возьмите фонарь, он вам понадобится.

Белланже сохранил свои рефлексы лидера команды, хотя с точки зрения иерархии в группе Шарко был старшим. Но Франк пустил дело на самотек. Они двинулись по дороге. Водонапорная башня была видна, но находилась в нескольких минутах ходьбы.

– Что ж, у вас и у меня есть нечто общее, – заключил жандарм. – У каждого из нас имеется пуля и гильза калибра девять миллиметров, у которых одинаковые баллистические характеристики согласно поисковой системе CRIBLE. Значит, они были выпущены из одного оружия.

– Совершенно верно. И эти идентичные патроны являются связующим звеном двух дел. Мы ищем одного и того же убийцу.

Шарко молчал, шагая рядом. Он-то знал обоих убийц: с одной стороны, Люси прикончила Рамиреса, с другой – Рамирес убил жертву из водонапорной башни. Какой кошмар – видеть, как коллеги возводят здание своих расследований на фундаменте ложных гипотез.

– Может, вы первый? – предложил Николя.

– Отлично. Сначала история оружия. В январе две тысячи десятого использовано во время пустякового налета на мини-маркет в парижском предместье. Преступник, некий Алекс Жамбье, выстрелил один раз в потолок, чтобы нагнать страха, что и позволило полицейским заполучить пулю и гильзу, а значит, внести технические данные в базу. Того парня арестовали через две недели после его художеств. Он уже успел сбыть ствол, но смог его с точностью описать: американский «Хеклер-Кох P30», характеристики которого обнаружились в баллистической базе. Замечу, что сейчас, когда я с вами разговариваю, Жамбье еще в камере, его прихватили за торговлю наркотиками несколько месяцев назад, и никакого отношения к моему делу об убийстве он не имеет. Мы пробовали поискать, через чьи руки мог пройти пистолет, но все напрасно. Его следы безнадежно затерялись.

Они подошли к зданию в форме гриба, построенному из бетона, который был изъеден до сердцевины плющом, крапивой и кустарником. Бесхозная развалина под открытым небом. Вампирствовали даже ветви соседних деревьев, облепив ее листьями.

– А теперь об убийстве… К нам обратились недели две назад, пятого сентября. Пара молодых ребят, которые любят бродить по всяким заброшенным местам и фотографировать, обнаружила тело. Они немедленно сообщили в жандармерию Жуани, это в нескольких километрах отсюда. Учитывая серьезность преступления, дело сначала перешло в Осер, а потом к нам, в Дижон.

Цепь с висячим замком, ключ от которого имелся у Сосея, перекрывала большую ржавую дверь, ведущую в башню. Ленты с пломбами, которыми жандармы опечатали вход, болтались, отклеившись из-за влажности.

– Эту башню забросили больше десяти лет назад, можно сказать, уже лес вокруг вырос. Доступ был запрещен, разумеется, поскольку представлял опасность. Надеюсь, вы в хорошей спортивной форме, тут высоко карабкаться. И прижимайтесь к стенам, держаться не за что.

Луч фонаря высветил впечатляющую внутреннюю структуру. Широкие ступени спиралью шли вверх, вплотную примыкая к серой стене без перил. Узкий цилиндр уходил ввысь, таящий опасность, подобно смертельной ловушке. И чем выше они поднимались, тем сильнее Шарко ощущал, как ни парадоксально, что он погружается в ложь.

– Мы полагаем, что жертва была жива, когда поднялась наверх, безусловно под угрозой оружия, которое и стало причиной нашей встречи.

– Что вас заставляет так думать?

– Трудность подъема, а главное – истязания, вы увидите. Убийца искал уединенное место, где он мог бы держать все окружающее под контролем и не торопиться. Потому что времени ему потребовалось много.

Они дышали все тяжелее. Преодолев сотню ступенек, трое мужчин пролезли в люк и оказались на верхней площадке башни. Только небольшая дыра в бетоне, под подошвами Шарко, позволяла различить головокружительную винтовую конструкцию, которую они только что преодолели. Жандарм Сосей высветил фонарем следы крови, еще видневшиеся на полу:

– Тело нашли здесь.

Присутствие крови сводилось к вееру брызг, разлетевшихся повсюду. Капитан Сосей раскрыл свою папку на резинке и протянул Николя фотографии. Тот молча просмотрел их под лучом собственного фонаря. Шарко тоже глянул. Каждое движение и каждое слово отдавались от стен.

– Жертве выбили зубы, выстрелили прямо в лицо, отрезали последние фаланги пальцев, чтобы сделать невозможной любую идентификацию. Следы истязаний по всему телу, сигаретные ожоги на гениталиях. Жертва намучилась. Часы на запястье были разбиты, мы нашли мелкие осколки циферблата на полу. Повезло, что с нами нечасто случается, – и эти осколки позволили нам установить точное время смерти. Часы указывали тридцать первое, двадцать три пятьдесят. Тридцать первое августа, по словам медэксперта, потому что тело было бы в куда худшем состоянии, если бы лежало здесь и гнило весь август. На данный момент оно находится в холодильнике дижонского морга, и мы до сих пор не знаем, кто это. Мужчина лет тридцати пяти – сорока, телосложение среднее, глаза голубые, волосы каштановые, европеоид, большое родимое пятно у шеи.

Шарко просматривал снимки один за другим, лицо его скрывала темнота. Труп, в вертикальном положении, голый, казалось, сдулся изнутри. Татуировки на торсе, правом плече и правой икре. Запястья связаны над головой веревкой, закрепленной на свае, вбитой в стену. И действительно, большое красное пятно в области горла.

– Убит тридцать первого августа, найден пятого сентября, – бросил Шарко. – Но выглядит труп не недельным, а намного более давним. Он словно пергаментный.

– Да, по двум причинам. Во-первых, из-за винтовой лестницы и дыры здесь постоянный сквозняк, гуляющий по всей башне и мешающий размножению бактерий, а значит, и быстрому разложению. Во-вторых, в теле не осталось ни единой капли крови. Полное опустошение. На вскрытии сердце оказалось практически сморщенным и маленьким, как сухая губка.

Франк и Николя обменялись снимками. Шарко вспоминал, что Люси говорила о Рамиресе. О его пребывании в психиатрической больнице из-за одержимости кровью и о том, что произошло во время покушения на изнасилование в две тысячи восьмом: он порезал до крови плечо жертвы и лизал рану.

– Еще есть гематомы на ребрах, характерные для массажа сердца. Как если бы убийца хотел заставить сердце качать кровь до последнего.

– Как ему удалось обескровить тело?

– Это как с циркуляцией воды, которая наполняет радиаторы в доме. Перережьте трубу в одном месте, и вода вытечет сначала под давлением, а потом просто под действием силы тяжести. Убийца сделал разрез на левом предплечье, которое ближе к сердцу, вытащил артерию, лучевую, и разрезал ее пополам, а потом прямо туда вставил канюлю – такую пластиковую штучку, – чтобы развести края и поддерживать сильный ток крови.

– Чисто медицинский подход.

– Верно. Думаю, он подставил бак или ведро. Потому что наши техники обнаружили очень мало крови вокруг. Чтобы компенсировать потерю и поддерживать давление, сердце начало биться быстрее, пока не исчерпало возможность полностью наполняться. Дальше – остановка сердца, которую и пытался максимально оттянуть убийца, делая массаж: он помогал сердцу держаться.

Николя представил себе сцену: подвешенная живая жертва, палач, который рассекает плоть и начинает собирать драгоценную жидкость в сосуд, давление на грудную клетку, чтобы отсрочить смерть.

– Медэксперт думает, что только потом он вскрыл артерии на ногах, чтобы получить и ту кровь, которая скопилась там под действием силы тяжести. Он не хотел потерять ни капли. Вся операция должна была занять около часа. А затем он сделал так, чтобы жертву невозможно было опознать, и снес ей пол-лица пулей. И ушел.

Николя остановился на фотографии с крупным планом спины жертвы, освежеванной на уровне лопаток. Он передал снимок коллеге и глянул на жандарма:

– Вы знаете, почему здесь была изъята кожа?

– Это одно из неизвестных.

– У нашей жертвы из Лонжюмо были насечки именно на этом месте. Они означали Blood, Evil, Death… Вы ничего не заметили на подошве? Никакой татуировки?

– А как же, гляньте на фото. Там тоже срезан кусок кожи. А еще медэксперт обнаружил два отверстия в половом органе в области головки.

– У него был пирсинг, как у Рамиреса.

– Значит, обе жертвы были очень близки?

– Возможно, они принадлежали к одной группе, – отозвался Франк. – «Pray Mev». По всей вероятности, Рамирес был сатанистом. Судя по всему, ваша жертва тоже, и все было сделано, чтобы стереть любые отсылки к «Pray Mev». А что насчет профиля убийцы?

– Без сомнения, обладает медицинской подготовкой. Он знал, где вскрывать, чтобы наиболее эффективно обескровить тело. Вокруг чисто. И потом – массаж сердца, а еще эта канюля, такое не купишь в супермаркете на углу.

Шарко с трудом мог представить себе, чтобы Рамирес оказался способным на подобные почти хирургические действия, – достаточно вспомнить бардак в подвале и жалкое состояние его дома. Парень отсидел в тюрьме, потом каждый день на стройке возился по локоть в краске и клее. Но с другой стороны, были еще его рисунки – точные, свидетельствующие о терпении и определенном мастерстве. Разведение пиявок и хирургические инструменты… Стертые маршруты в навигаторе… Очевидная осторожность и внимание к мелочам. К тому же, если их было двое, это становится единственным объяснением похищения Летиции Шарлан в тот момент, когда Рамирес работал на стройке. Двое похитителей, двое убийц.

– Зацепки?

– Небогато. У жертвы следы жира и терпентинового масла на локтях и ступнях и отметины от веревок на щиколотках, хотя ноги у него не были связаны, когда нашли тело. Возможно, его держали много дней в каком-нибудь гараже или на складе до того, как привезли сюда. Мы прочесали все данные об исчезнувших в регионе, ничего явного, тем более что у нас нет лица. Ни следа ДНК убийцы или его отпечатков, ни свидетеля, ничего, что позволило бы нам быстро продвинуться. Другими словами, ваш звонок сегодня утром прозвучал для нас чертовски благой вестью. А теперь расскажете мне поподробнее, что у вас?

– Сначала спустимся…

Трое мужчин гуськом проследовали вниз по винтовым ступенькам и выбрались на вольный воздух у подножия водонапорной башни. Шарко сделал большой глоток кислорода, пока Николя вытряхивал сигарету из пачки и предлагал другую Сосею, который жестом отказался. В свою очередь Николя досконально описал все их находки: мизансцену, устроенную убийцей для того, чтобы тело было обнаружено в кратчайшие сроки. Подвал, место преступления, раны, пиявки, связи с сатанизмом. Девица, присутствовавшая в момент преступления и затем испарившаяся.

Шарко в это время задумчиво оглядывал окрестности. Верхушки деревьев раскачивались под ветром, лес словно вглядывался в его нутро большим черным оком. Почему Рамирес выбрал столь необычное место в департаменте Йонна? Почему в ста километрах от своего дома? Держал ли он жертву у себя в подвале перед тем, как привезти сюда? Или он привязал ее к батарее отопления в комнате, посвященной дьяволу?

Капитан Сосей рассудил, что в их общих интересах начать сотрудничество и продвигаться дальше совместными усилиями. Они договорились, что сегодня же к концу дня обменяются частью данных, заручившись согласием начальства. Трое мужчин распрощались и разъехались на шоссе А6: полицейские направились в одну сторону, жандарм в другую.

Возвращаясь в Париж, Шарко пришел к выводу, что его собственная ситуация не так уж катастрофична: полиция разыскивала убийцу, владельца девятимиллиметрового «Хеклер-Кох P30», американского оружия, из которого совершенно омерзительным образом убили Рамиреса и типа в водонапорной башне. И точка. В силу сложившихся обстоятельств этого убийцу никогда не найдут просто потому, что такого не существует.

Но его мозг копа не мог не задаваться вопросом о мотивах Рамиреса. Почему убийство такое варварское? Кем была жертва и что такого сделала, чтобы заслужить подобную кару? Какую роль играла во всем этом Летиция? Николя наверняка задавал себе частично те же вопросы, учитывая, как он смотрел на дорогу, не говоря ни слова. Безусловно, он начал искать дополнительные связи между двумя делами.

В тумане этого безумного расследования только одно в конечном счете доставляло Франку истинное удовлетворение: Люси отправила на тот свет законченную мразь.

Летучка, проведенная где-то в середине дня, оставила почти всех в некоторой растерянности – особенно это касалось пометок, сделанных маркером на большом белом листе, прикрепленном к доске. Два жестоких убийства с промежутком меньше месяца, связанные единственной тоненькой ниточкой: девятимиллиметровые пуля и гильза, вылетевшие из одного и того же оружия, «Хеклер-Кох P30», подразумевали одного и того же убийцу. Предвещало ли это начало серии кровавых убийств? Преследовали ли они убийцу, который нанесет новый удар в ближайшие недели? Вопросы возникали один за другим.

Кончиком фломастера шеф отслеживал свои заметки на листке:

– Если некоторые элементы очевидным образом связывают два дела, другие в эту логику не укладываются. Для начала точки соприкосновения: убийства совершены с варварской жестокостью и обе жертвы – молодые люди. Каждый раз – истязания, наручники, безусловно, поддержание жизни до момента выстрела в упор. Уединенные замкнутые пространства: в одном случае подвал, в другом – водонапорная башня…

– Со спины жертвы из водонапорной башни и его левой ступни была содрана кожа, – добавил Николя. – Без сомнения, там были скарификации и татуировка с крестом, как у Рамиреса, и их постарались убрать.

– А что с этой надписью, «Pray Mev», по-прежнему никаких идей?

– По просьбе Николя я все перерыл, – вступил Робийяр. – Названия группировок, городов, имена людей, я прочесал весь Интернет, в том числе форумы сатанистов. Эти типы молятся всему, что только можно вообразить, кроме неких Мевов. Даже ребята из CAIMADES[23] сели в лужу. Если такая группа и существует, она нигде не засветилась.

Маньен с недовольной гримасой, которую и не пытался скрыть, ткнул в кипу бумаг:

– Ладно, тут для каждого по экземпляру основных материалов по делу в водонапорной башне, присланных жандармами, их только что распечатали. Данные вскрытия, баллистики, токсикологии… Я включил в рассылку Шене и нашего баллистика, им не помешает быть в курсе убийства в Йонне, пусть посмотрят. Я также начал закидывать удочки жандармам по поводу нашего дела. Завтра я буду на собрании в Дижоне вместе с ними, посмотрим, как лучше действовать, кто чем рулит в этом дерьме. Так, после точек соприкосновения перейдем к различиям. Их тоже немало.

Он пронумеровал детали на доске:

– Рамирес убит у себя дома в отличие от анонима, которого прикончили в уединенном месте. В случае Рамиреса – сознательное намерение сделать так, чтобы мы обнаружили труп, тогда как тело в Йонне, скорее, старались скрыть и оставили гнить. Опознание одного постарались сделать невозможным, но не другого. Различный способ действий, гм… промежуток между двумя убийствами… Что еще?

– Прослеживается что-то вроде эволюции в поведении убийцы, – заметил Шарко. – Сначала Джек прячет жертву и превращает ее в анонима. Тремя неделями позже, в ста пятидесяти километрах оттуда, он словно подносит нам труп на блюдечке. Каковы его мотивы? Месть? Может, он пошел путем крови? Известно, что Рамирес не был святым. Может, Джек хотел заставить его заплатить за давнее преступление? Была ли анонимная жертва того же поля ягодой, что и Рамирес? Может, Джек сделал ее неузнаваемой, потому что обе жертвы были слишком очевидно связаны с ним самим? С его собственным прошлым? Принадлежит ли и он тоже к «Pray Mev», или он совершенно не имеет к этому отношения?

– Он оставляет девятимиллиметровые пулю и гильзу на местах преступлений, – добавила Люси. – Несмотря ни на что, можно предположить, что он хочет, чтобы связь между двумя делами была установлена. Боюсь, на этом он не остановится. Как сказал Франк, он идет своим путем.

Люси сама удивилась своей способности нести чепуху.

– Наша задача взять его до того, как он снова примется за свое, – заметил Маньен, глянув на часы. – Еще что-нибудь?

Жак поднял руку:

– К вопросу о Рамиресе: мы не нашли телефона, зарегистрированного на его имя, однако у него был мобильник, номер которого я получил от одного из его клиентов. Он пользовался предоплаченной картой. Тут пусто.

– Еще раз напоминаю об осторожности.

– Мне удалось связаться с девушкой, которую он пытался изнасиловать, – добавил Паскаль Робийяр. – Она живет в Марселе и была в Испании в деловой командировке, когда его убили. Я долго говорил с ней, и она упомянула кое-какие интересные детали. Во время процесса над Рамиресом суд вызвал в качестве свидетелей нескольких экспертов-психиатров. До нападения обвиняемый провел некоторое время в психиатрической клинике. Больше она ничего не могла рассказать. Но я пошлю запрос в окружной суд Бобиньи, где слушалось дело, чтобы получить копию стенограммы процесса.

– Отлично.

– А что до счета в банке, то нет ничего особенного. Он хорошо зарабатывал, наверняка принимал левые заказы и подписал кредит на «ауди» и мотоцикл. Так что с этой стороны все вроде бы чисто. Да, и последний момент: у него был абонемент на Интернет, но он расторг контракт три года назад. Больше он не подключался. Это соответствует тому, о чем ты говорил, – похоже, этот тип был крайне осторожен и не хотел оставлять никаких следов.

Маньен одобрительно кивнул:

– О’кей. Вы просмотрите все бумаги жандармов, дальше будете работать по своей линии, раскопаете психиатрическое и тюремное прошлое Рамиреса и будете пинать научников, чтобы они не тянули с результатами. Мы только что закончили крупное дело, но каникулы откладываются. Вы мне нужны на все сто процентов. Берите столько полицейских, сколько понадобится, чтобы оказать вам поддержку, все за счет заведения.

– Экое раздолье, – пробормотал Николя сквозь зубы.

– Именно, Белланже. Наверху дали понять, что от нас ждут результатов.

Маньен собрал свои записи и вышел. Николя отсалютовал ему вслед вытянутым средним пальцем. Копы тут же вернулись к работе, доска на подставке, исчерканная наиболее важными данными, осталась стоять посреди комнаты. Около половины восьмого вечера комната начала пустеть. Сначала отбыл Робийяр, за ним Леваллуа. Франк и Люси решили на этот раз остаться подольше, как они делали обычно при начале нового дела. Нельзя допустить, чтобы кто-то заметил изменение в их привычках и хоть что-то заподозрил.

Интуиция не давала покоя Франку с того момента, когда капитан Сосей обмолвился о терпентиновом масле. Он внимательно прочел токсикологический отчет, написанный экспертами жандармерии, и нашел соответствующий параграф: это вещество было обнаружено на предплечьях, щиколотках и в волосах трупа из водонапорной башни. В отчете пояснялось, что речь идет о растворителе для жира и масел, часто употребляемого для очистки кистей. И что терпентин, продукт дорогой и не слишком известный широкой публике, используется в основном профессионалами, работающими в области строительства и отделки зданий.

У Франка появилось предчувствие, и он решил докопаться до сути и немедленно все проверить. Но его рабочий телефон зазвонил как раз в этот момент. Он снял трубку, долго разговаривал, кое-что записывая. Когда он закончил беседу, Николя спросил:

– Это был ветеринар, да?

Шарко кивнул. К его большому сожалению, коллега принял новое расследование очень близко к сердцу.

– Он целый день возился с трупами кошек, которые ему переслали. Что касается самых свежих: они были обескровлены, но без заметных разрезов. Я рассказал ему о пиявках, и, по его словам, такое возможно, имея в виду характер ран. Кошек высосали эти тварюшки.

– Почему он это делал? Для чего кормить пиявок?

– Это предстоит выяснить. Но самое интересное: ветеринар нашел две татуировки, которые еще можно разобрать, на двух самых свежих кошках. Обе они из Центра защиты животных в Женвилье. По его мнению, именно там Рамирес и отоваривался, а вовсе не на улицах: поймать бродячих кошек почти невозможно. А если нужны только черные, то еще труднее…

– А ведь он прав.

– Однако никто не отдаст десять черных кошек в одни и те же руки без минимального контроля со стороны Центра. Ветеринар утверждает, что если Рамирес действительно взял всех этих кошек в Центре в Женвилье, то там точно должен быть сообщник, который ему поспособствовал.

– Имеет смысл разобраться поближе. В худшем случае выясним даты, когда их отдавали, а это поможет понять, как действовал Рамирес. В лучшем – тот, кто снабжал его кошками, в курсе всех дел. Может, та девица в наручниках? Почему бы и нет?

– Я этим займусь, – бросил Шарко, – заеду туда завтра утром.

– Зацепка многообещающая. Я поеду с тобой.

Франк кивнул, ничего не сказав, но внутренне взбесился. Они с Люси попрощались с коллегой и не обменялись ни словом, пока не оказались в безопасности в салоне машины.

– Ты думаешь, что девушка в наручниках может работать в этом Центре защиты? – спросила Люси. – И что это она снабжала Рамиреса кошками?

– Завтра все выясним.

– Николя будет там. Как ты выкрутишься, если… если это она и если она вдруг узнает твой голос, например?

– Не знаю. А пока что надо заехать к Рамиресу, я должен проверить одну вещь.

Он хранил загадочность до самого прибытия. Зашел в дом и оглядел вещи, поднятые из подвала и сложенные грудой в гостиной. Потом достал дубликат ключей от фургона, найденный в одном из ящиков. Люси шла за ним, ничего не говоря и ничего не понимая.

Шарко открыл обе широкие задние двери фургона и залез внутрь. В луче его фонаря показались строительные инструменты, лопаты, ведра, рулоны и банки с краской, наваленные грудой под картой департамента Ивелин, покрывающей всю боковую стенку. С серьезным лицом Франк высветил канистры с терпентином и кучу тряпок, брошенных прямо на пол и пропитанных растворителем. Люси по-прежнему держалась сзади:

– Господи, Франк, мы тащимся сюда в девять вечера, ты ничего мне не говоришь и начинаешь рыться в фургоне. Может, объяснишь наконец, что происходит?

Франк вылез обратно с терпентином и тряпками, засунул все в свой багажник.

– На жертве из Йонны были следы терпентина, это черным по белому написано в токсикологическом отчете. Единственное место здесь, где имеется терпентин, – это фургончик. Иными словами, Рамирес использовал свою машину, чтобы перевезти нашего анонимного и живого парня в водонапорную башню, а там пытать его и прикончить.

– Но зачем ты забрал все это?

– Мне не хотелось бы, чтобы кто-то пришел к выводу, что именно Рамирес держал пленником и перевозил того типа. Каждый шаг, даже самый незначительный, который приближает команду к истине, представляет для нас угрозу. Лучше запутать следы.

Они отправились в обратный путь. Люси было холодно, и этот холод поселился внутри с той самой ночи. С каждым днем они все глубже увязали во лжи, и ей странным образом пришла в голову мысль о подводной лодке, погружающейся в черную пучину. А было ли у лжи, как у океана, песчаное дно, предел, дальше которого уже не пройти? Она молча съежилась. Выехав на Национальную 20, Франк взял ее руку движением, исполненным бесконечной нежности.

– Когда расследование завершится и все закончится, мне бы хотелось, чтобы ты кое-что для меня сделала.

– Что?

– Вышла за меня.

Николя любил смотреть на берега Сены в те моменты, когда большинство парижан глубоко спят. Ласковый свет фонарей на набережных, медленные струи воды в изножьях мостов, томная леность барж. Из окон их кабинета на набережной Орфевр, 36, открывался божественный вид, которым он мог насладиться только в поздние часы, когда Париж переводит дух. Оставшись один в их «опен спейс» и пустых коридорах, он чувствовал себя хорошо. Почти безмятежно.

Он подумал о деле, об истерзанных, замученных, оскверненных телах, вид которых он с трудом выдерживал в последние четыре дня. Сцена с дьяволами у Рамиреса. Какая связь существовала между жертвой из водонапорной башни и трупом в Лонжюмо? Скорее всего, они принадлежали к одной группе, «Pray Mev», но какой смысл в пытках? В чем состояло их преступление с точки зрения убийцы?

Он посмотрел на кальку, найденную в тайнике под люком. На первый взгляд, тринадцать точек были нанесены случайным образом. Но ни о какой случайности речи не было. Николя попытался мысленно соединить их линиями, представить себе рисунок, который за ними скрывался, как в картинках-загадках для малышей. Еще раз посмотрел на фотографию фрески, скрывавшейся за обоями, на тринадцать персонажей, на двух дьяволов, прислуживающих третьему, ненасытному. Попробовал наложить кальку на картину, но безрезультатно.

Погрузившись в размышления, он стал расхаживать по пустой комнате, его личной территории на протяжении стольких лет. Он знал в ней каждый закуток, стены говорили с ним, он помнил, кто какой постер повесил и почему. Подумать только, он ведь руководил этой командой, и не без успеха, а сегодня оказался простым номером два в группе. Да уж, блестящая карьера!

В приступе злости он подошел к столу Люси и взял рамку с фотографией близнецов. Как быстро они растут! Николя иногда жалел, что между ним и этой парой больше не было прежней близости, несмотря на крепкую дружбу в прошлом. Но постоянная зависть к ним стала невыносима. Несмотря на все, через что они прошли, Франк и Люси были счастливы.

Он поплелся к окну, заметил две тени: они шли по набережной, потом слились друг с другом у трепещущей воды и застыли, не шевелясь. После смерти Камиллы Николя ни разу не прикасался к женщине. Два года, господи, а он не способен перешагнуть и жить дальше. Наблюдая тайком за парочкой, он подумал о тех животных, которые остаются вместе сколько возможно, а переживший просто умирает, когда исчезает его партнер. В сущности, он походил на них. Без Камиллы он медленно догорал.

Минут через пять влюбленные поднялись по лестнице и исчезли в серо-черной темноте тротуара. Николя опустил взгляд на реку, снова оставшуюся в одиночестве, на перекрывавшие ее мосты, на лестницы, ведущие к набережным.

Вдруг в его глазах зажегся огонек.

Он кинулся к огромной карте Франции, скотчем прикрепленной к стене рядом с картой Парижа, и провел пальцем по бесконечному асфальтовому языку, связывающему Париж и Марсель: шоссе А6. Он отметил Лонжюмо, потом окрестности водонапорной башни, рядом с Жуани. Это бросалось в глаза, как нос посреди лица: оба убийства произошли всего в нескольких километрах от автострады. Меньше двадцати минут езды от съезда с А6 до места преступления. Вот это действительно точка соприкосновения.

Николя почувствовал, как по венам побежал адреналин, – возможно, он ухватил правильную ниточку. Заглянул в календарь, надеясь, что тридцать первое августа не выпадает на выходные. Бинго, понедельник! Согласно отчетам жандармов, около полуночи в последний день августа преступник совершил убийство в водонапорной башне.

А если в ту ночь он приехал и уехал по шоссе А6 после убийства? Дижонские жандармы, конечно же, упустили этот след, потому что одно-единственное убийство не давало поводов для такого предположения.

В понедельник тридцать первого августа, глубокой ночью, в Йонне… Не такое уж плотное там движение, на пропускном пункте номер восемнадцать, где от А6 отходит департаментская дорога D943, которая ведет в глубинку, – та самая, по которой они с Шарко и ехали, направляясь к водонапорной башне. Николя знал, что во избежание мошенничества, особенно так называемого паровозика – одна машина приклеивается к едущей впереди, чтобы не платить дорожный сбор, – дорожные компании как можно незаметнее фотографируют передние и задние номерные знаки автомобилей специальными камерами, расположенными на уровне шлагбаумов. Если передний знак не соответствует заднему во время одного цикла открывания шлагбаума, значит вторая машина смошенничала. В таких случаях компании сверялись с базой регистрации номеров, чтобы самим разобраться с нарушителем.

Систему установили не так давно, и, возможно, она-то и даст здоровенный пинок расследованию, которое пока что напоминало разворошенный муравейник. Имеет прямой смысл просмотреть снимки той ночи. Не исключено, что какая-то машина проезжала через пропускной пункт сначала в одном направлении, около одиннадцати вечера, а потом – в противоположном, после убийства.

Он заперся в туалете и достал швейцарский нож, кусочек срезанной соломинки и маленький пакетик с белым порошком. Лезвием ножа он нарисовал полоску кокса и втянул носом через соломинку. Повторил это дважды, чтобы подобрать последние миллиграммы, потом утер нос. Тщательно вытер край раковины и лезвие ножа.

Он пустился в путь, направляясь в Йонну и никого не предупредив. Хватит с него процедур, которые только все замедляли, а Маньен может идти в задницу.

Пропускные пункты никогда не закрывались, он найдет кого-нибудь, кто откроет дверь. Николя проехал по прямым и пустым бульварам столицы, выскочил на А6b в районе Жантийи, потом на саму А6, по которой неслись машины работающих ночью или неизвестно каких людей, возвращавшихся домой. Николя представил, что среди этих водителей мог быть убийца. Тип, который каждый день отправлялся на работу, смеялся с коллегами и, возможно, имел семью. Как убийцы Камиллы.

Еще два с половиной часа дороги плюс к тем, что он уже накрутил за день. Но он прекрасно себя чувствовал, впиваясь в асфальт, с тихо играющим радио и наркотиком, подстегивающим чувства. Кокаин не вызывал у него бреда, напротив, кристаллы обостряли мыслительные способности, они превращались во второй мозг, прекрасно функционирующий, который подсоединялся к первому, слишком усталому. Николя любил ночь, ее небытие, едва различимые намеки, фонари, чей оранжевый свет дробился на ветровом стекле, словно сеть нейронов. Ночь… Отныне это его территория. Великий театр неприкаянных душ.

В три тридцать пять, закутавшись в куртку – было не больше двенадцати градусов, – он припарковался у белесого бетонного куба справа от пропускного пункта в Сепо, напротив офиса автодорожной станции, где горел единственный огонек. Николя задумался: как можно работать в подобном месте, почти на асфальте, в вони выхлопных газов, без адреса? Тоска в чистом виде.

Он подошел и постучал. Ему открыл мужик с густыми поседевшими усами и глазами, похожими на шарики. Рубашка наперекосяк, волосы взъерошены, физиономия заспанная. Николя, без сомнения, оторвал его от увлекательного занятия.

– Чего? Опять шлагбаум не работает? Как же мне осточертело…

Николя прервал его, продемонстрировав карточку с триколором, и двинулся напролом, без прикрас и бумажек.

– Набережная Орфевр, 36. Я приехал просмотреть камеры наблюдения. Въезды и съезды с шоссе в ночь на тридцать первое августа.

Мужчина почесал макушку. Набережная Орфевр, не шутка… Без сомнения, он впервые столкнулся с подобной ситуацией и не знал, как реагировать.

– А почему бы вам не обратиться напрямую в Дижон? Они привычные, они как раз и собирают…

– Я понимаю, что вам хочется пойти досыпать и нет никакой радости торчать здесь и возиться всю ночь, а еще менее приятно, когда вам на голову сваливается коп. Просто посадите меня за компьютер, я разберусь сам.

– Я-то не против, но разве у вас не должна быть какая-то официальная бумага?

– Мы пойдем обратным ходом, дедуля. Сначала я посмотрю, и, если что-нибудь найду, в течение дня вы получите юридическое предписание от судьи. Мы часто так делаем, жаль терять время на писанину.

А главное, Николя прекрасно знал, что ни один судья не рискнет поверить в его измышления. Немного поколебавшись, служащий посторонился, и Николя зашел в помещение. Оказалось, дедок вполне готов сотрудничать. Он провел неожиданного гостя в скудно обставленный кабинет, где было только самое необходимое, и указал на компьютерное оборудование:

– Данные архивируются на сервере в Дижоне, но у меня есть доступ. Они хранятся месяц, потом стираются. Приди вы через неделю, и пиши пропало.

– Значит, мне повезло.

Мужчина объяснил, как подключиться, и даже принес кофе:

– Это моя жена варила, он вкусный, а в термосе остается всю ночь горячим. А что вы, собственно, ищете? Мошенничество отслеживается автоматически, но вряд ли вас это интересует, я думаю. Тогда что?

– Дьявол. Я ищу дьявола.

– Ага, ну, удачи. Говорят, дьявол кроется в мелочах.

Николя остался один перед экраном. Снимки архивировались в хронологическом порядке и по номерам подъездных путей. Пути 1 и 2 использовались для выезда, а 3 и 4 – для въезда на А6. Программа предусматривала все и позволяла просмотреть номерные знаки по различным критериям. Николя ввел свои параметры: пути 1 и 2, от двадцати одного часа до полуночи, пути 3 и 4, от полуночи до трех ночи. Он взял с запасом, но если убийца проезжал по А6, как предполагалось, то точно попадет в эти промежутки.

Программа заработала и выдала вердикт: две тысячи четыреста семь машин прошли через данный пункт в направлении от А6 к департаментской дороге между двадцатью одним часом и полуночью, но только сто девяносто восемь в обратном направлении между полуночью и тремя часами.

Господи…

Он начал с самого простого. Ему потребовалось около двух часов, чтобы пробежать первую серию фотографий и открыть сто девяносто восемь номерных знаков в таблице Excel. И поскольку ему недоставало мужества прогнать две тысячи четыреста семь снимков в обратном порядке, он уменьшил выбранный временной промежуток поиска: часы жертвы разбились в водонапорной башне в двадцать три пятьдесят, и он отобрал машины, проехавшие между половиной одиннадцатого и одиннадцатью с четвертью. Число их тут же сократилось до двухсот семидесяти пяти.

– Сейчас пять утра. Вы домой не собираетесь?

Мужчина протянул ему новый стаканчик, который Николя принял с усталой улыбкой.

– Ну да, домой. Эта комната, дорога, офис. Быть дома – значит быть там, где ты себя чувствуешь лучше всего, вы так не думаете?

– Ага, и мне бы сейчас лучше быть не здесь. Слушайте, у меня к вам маленькая просьба. Это… сюрприз для жены. Я не мог бы с вами сфотографироваться? Не каждый день встретишься с копом из Управления.

Николя расхохотался:

– Очень жаль, но… чем меньше светишься, тем лучше. И потом, вы же видите мою физиономию в пять утра? Все же передайте от меня привет жене. – Он поднял свой стаканчик. – И спасибо за кофе. Вы были правы, он вкусный.

Мужчина исчез. Николя даже не спросил его имени. Просто аноним, который ему помог и с которым они больше никогда не пересекутся. Он вернулся к своей кропотливой работе, убаюканный рокотом машин, грузовиков и мотоциклов. Периодически его глаза закрывались – кокс давно уже не действовал, но лучше не занюхивать еще дозу, – поэтому он вышел подышать и наполнить легкие порцией табака. Он слишком много курил, даже ночью. Но от чего-то ведь придется сдохнуть.

Он продолжил свои манипуляции до последнего номерного знака. Найдется ли хоть один, который встречается в обоих файлах? Хоть кто-нибудь въехал и съехал с автострады в ночь тридцать первого августа между половиной одиннадцатого и тремя часами ночи? С комом в горле, он нажал на клавишу, запускающую функцию, проводящую сравнение.

Разочарование. Не появился ни один номер. Это было бы слишком просто. Николя подключил свои последние нейроны, пытаясь рассуждать: возможно, убийца проехал по А6 до убийства, а потом из осторожности выбирал маленькие объездные дороги, чтобы вернуться к себе? Или наоборот? Он уже собирался отключить компьютер, когда решил попробовать последний вариант: поискать номера, которые съезжали с автострады на департаментскую дорогу, но чья регистрация не соответствовали департаменту Йонна. Может, убийца не проживал в департаменте с номером 89?[24]

Поиск принес результаты. Из ста девяноста восьми изначальных номеров осталось только двадцать два. Он медленно просмотрел их. Следовало ли начать розыск по картотеке регистраций всех этих номеров? Вряд ли судья одобрит, да и смысла нет. Николя уже решил было плюнуть, но тут его взгляд остановился на одном из знаков в старом необычном формате: 6789 XG 91. Почему именно этот? Он не знал, но у него было ощущение, что он его уже видел – особенно последовательность цифр 6789, – причем совсем недавно.

Регистрация в Эсоне. Съехал с автострады в двадцать три четырнадцать. Жаль, что фотографии показывают только номерной знак, а не всю машину целиком.

Почти восемь часов. Жак и Паскаль точно уже на работе. Он позвонил первому, и тот ответил.

– Это Николя. Мне нужно пробить номерной знак.

– Ты что, с кровати свалился? И где ты?

– Потом объясню. Я тебе продиктую, это старый формат: 6789 XG 91.

– Я перезвоню.

– Погоди секунду. Пошли Паскаля вместо меня в Центр защиты животных с Шарко, я не смогу.

Он со вздохом выключил компьютер, встал у окна и с наслаждением отхлебнул кофе. Поток машин снова катился в обе стороны, и самая мощная его часть направлялась по шоссе А6 в сторону четырех стен его парижского бюро. Вскоре и он вольется в клокочущую массу бамперов. Благоразумно придерживаясь своего ряда, как хороший солдатик.

Звонок мобильника.

– Слушаю тебя.

– Ты что, шутки шутишь? Знак, который ты мне продиктовал, он от грузовичка Жюльена Рамиреса.

Центр защиты животных в Женвилье, самый крупный во Франции, был зажат между железнодорожными рельсами с одной стороны и складскими строениями с другой. Прямо перед Шарко и Паскалем Робийяром простиралось длинное здание с широкими оконными проемами на втором этаже, по которому шла надпись крупными синими буквами: «Приют ЦЗЖ „Граммон“». А справа от них располагалось отгороженное сеткой пространство с загонами и клетками, которые уходили рядами на десятки метров. Запах шерсти и уныния. Собаки смотрели на них, свесив уши, со всей скорбью мира в глазах. А еще непрерывный лай, трагичный, как настоящий призыв о помощи. Франк не выносил страданий животных, как и трусов, которые бросали своих товарищей при первой серьезной проблеме или потому, что гостиница, куда они отправлялись в отпуск, не принимала собак.

Оба копа направились к регистратуре. Повсюду на стенах были фотографии кошек и собак с пометкой «Взят в семью» – явно предмет гордости. Франк нашел одного из служащих и сказал, что хотел бы поговорить с человеком, отвечавшим за передачу в частные руки двух кошек, татуировки которых он показал. Когда у него поинтересовались зачем, он предъявил полицейское удостоверение, не добавив ни слова.

Служащий застучал по клавиатуре компьютера.

– Сколько вас здесь работает? – спросил Робийяр.

– Тридцать человек в штате, два ветеринара и еще куча добровольцев. Вот, я нашел ответ. Вашими кошками занималась Джеральдина Топен. В это время вы найдете ее в квартале Милу. Маленькая блондинка лет тридцати. Она убирает клетки.

Блондинка… Это не вязалось с черными волосами, найденными в постели. Облегчение для Шарко, который поблагодарил работника. Копы углубились в ряды клеток.

– Квартал Милу. Нет, я сплю и вижу сны, – бросил Робийяр.

Квартал Идефикс, Ринтинтин… И Милу, наконец-то. Собаки волновались, просовывали нос сквозь прутья решеток, гордые претенденты на подиуме. Кокеры, лабрадоры, овчарки… Одни вставали на задние лапы, как цирковые животные, другие задирали заднюю лапу, чтобы произвести впечатление, и сердце Шарко невольно дрогнуло. Собаки всегда вносили радость в дом его молодости. Он любил их неколебимую верность.

Женщина, соответствующая описанию, выходила из одного из загонов с ведром в одной руке, лопатой в другой и пластиковыми перчатками до локтей. Она подняла глаза на двух мужчин, одарила их тусклым «здрасте» и направилась в соседнюю клетку. Они пошли следом. Робийяр забежал вперед:

– Мы не могли бы поговорить пару секундочек?

– А в чем дело? Я спешу и…

Когда он предъявил свое удостоверение, она повернулась спиной и отперла решетку, за которой лаял спаниель с бело-рыжей мордой. Она зашла, заперла за собой и с нежностью погладила животное.

– Опять эти истории с перепродажей, да?

Шарко подождал, пока она окажется лицом к нему, чтобы внимательно ее оглядеть. Грушевидное лицо, светлые волевые глаза. И нечто простодушное в том, как она обращается с собакой.

– Жюльен Рамирес, знаете такого?

– Нет, мне жаль. Никогда не слышала.

Коп открыл дверцу, в то время как его мускулистый напарник топтался сзади. Животное кинулось на него и наградило двумя здоровенными темными пятнами, испачкавшими низ чистой рубашки. И все же Франк погладил его, он любил спаниелей, и молодой пес изошел любовью.

– Десять черных кошек, отданные одному и тому же лицу, может, это вам кое-что напомнит?

– Десять? Ни за что на свете ничего подобного не сделала бы, если только имя этого лица не Брижит Бардо[25].

Паскаль сжал свою лапищу на ручке дверцы, но оставался по-прежнему снаружи, что мельком вызвало у Шарко смешок. Большая зверюга боялась маленькой…

– Послушайте, мы не просто так заехали, мадам. И время нас тоже поджимает. За несколько месяцев вы передали типу по имени Рамирес десять черных кошек. Сатанисту, который проводил кровавые ритуалы… Что вам о нем известно? Как именно вы познакомились?

– Сатанист? Ритуалы? Господи, что вы такое рассказываете? – Она поставила ведро. – Да, ко мне обращался несколько раз человек за черными кошками, два или три раза… Точно, три раза, думаю, но уж никак не десять!

Она казалась совершенно искренней, и Шарко вынужден был признать очевидное: стараясь не привлекать к себе внимания, Рамирес не обращался постоянно в один и тот же центр.

– И какие причины он приводил, чтобы взять подряд трех кошек?

– Она. Это была женщина.

Шарко отстранил собаку, оценив информацию, и бросил быстрый взгляд на коллегу.

– Расскажите мне о ней.

– Молодая, лет двадцать, на мой взгляд. Черные волосы и такая же косметика, черная помада, черные башмаки на толстенной подошве. Из готов, да. Говорила, что обожает черных кошек. Выглядела очень милой… Боже мой, жертвоприношения, вы говорите?

Шарко, нагнувшись, чтобы погладить собаку, которая опять пошла на приступ, начинал по-новому видеть ситуацию. Рамирес и девица, возможно, разделяли одни и те же бредовые идеи. Сатана, жертвоприношения. Он должен ее найти. И узнать, что она видела и слышала в ночь смерти Рамиреса. Коп продвигался по зыбучей трясине. Встретиться с девушкой во что бы то ни стало, пан или пропал. Как он поступит, если она что-то знает? Если она узнает его самого – или его голос? А еще Робийяр, который приклеился к нему как банный лист.

– Полагаю, она оставила вам свои координаты?

– Да, конечно. Удостоверение личности и выписка из домовой книги у нас обязательны.

Пять минут спустя копы получили имя и адрес: Мелани Мейер, Ванв.

Перед уходом Шарко наставил указательный палец на спаниеля:

– Этот пес… Я заеду за ним в конце дня. Я его забираю.

Вернувшись с пропускного пункта, Николя плечом открыл дверь в их кабинет: в каждой руке у него было по стаканчику кофе. Он поставил их перед Люси и Жаком Леваллуа, которые висели на телефоне.

– Ты нашел то, что я просил, в его выписках из счета? – тихонько спросил он у Леваллуа.

Тот утвердительно мотнул подбородком и наконец повесил трубку.

– Сначала две вещи. Во-первых, Маньен только что пришел и он в ярости из-за твоей ночной вылазки. Ты бы поосторожнее, ведь знаешь, он только и ждет любого повода, чтобы вцепиться тебе в глотку.

– Не те у него зубы. А во-вторых?

– Это звонили с проходной. Ги Демортье, баллистик, прибыл прямо за тобой. У него что-то важное для нас. Он поднимается.

Люси прислушалась. Баллистик? Почему он решил сам приехать? Что такого важного он хотел сообщить? Николя просматривал бумаги на столе коллеги:

– Ладно, скажи, что ты нарыл что-то конкретное.

– Нарыл.

Почувствовав, как взмокли ладони, Люси встала и подошла ближе. Двумя часами раньше Жак ввел ее в курс дела: просмотрев снимки с камер наблюдения, Николя обнаружил следы машины Рамиреса на пропускном пункте Сепо в ночь убийства в водонапорной башне. События набирали ход, и каждая новость, каждая поступившая информация была для Люси ударом ножа в живот.

Жак кивнул на банковские выписки.

– Я нашел интересное движение по счету тридцать первого августа и первого сентября, – заявил он. – Выплата была сделана с кредитки Рамиреса на пропускном пункте в Сепо. Сумма – шесть евро.

– Это соответствует въезду на А6 в районе Масси-Палезо, мы столько вчера заплатили с Франком. Значит, Рамирес ехал из дому, со стороны Лонжюмо… Что еще?

– У меня еще три интересные проплаты в ночь на первое сентября: одна в три часа двадцать одну минуту автодорожной компании, сумма – тридцать один евро сорок центов. Я проверил, это пропускной пункт в Шалон-сюр-Сон, а сумма соответствует оплате маршрута Гюржи – Шалон.

– Гюржи? Где это?

– Через Гюржи можно выехать на А6 приблизительно в тридцати километрах от Сепо. После этого еще одна сумма была снята в три часа пятьдесят минут на бензоколонке в Луане, маленьком городке километрах в сорока от Шалона.

Он вывел карту на монитор своего компьютера. В окрестностях города Луан – ничего, кроме деревенек и автострады А6 неподалеку. Совершив убийство, Рамирес уверенно двигался на юг.

– И последнее движение по счету – оплата на пропускном пункте в Масси, тоже первого сентября, в восемь тридцать одну, что соответствует стоимости обратного маршрута из Шалона.

Николя переварил в голове информацию и направился к огромной карте на стене:

– Так-так… Подводя итог тому, что ты рассказал: Рамирес выехал из дому тридцать первого августа вечером. На автостраду А6 он попал в районе Масси, съехав с нее в Сепо в двадцать три четырнадцать, чтобы пытать и убить свою жертву в водонапорной башне. Получается, жертва уже находилась в его грузовике, когда он уезжал из дому… Он хитер, раз после преступления решил не проезжать через тот же пункт: он делает крюк по полям и снова выбирается на А6 в Гюржи, чтобы запутать следы. Но он не возвращается на север, а направляется к Шалону, что в двухстах километрах к югу. Там он съезжает с шоссе и один-два часа остается где-то в тех местах…

Николя ткнул в отрезок шоссе у Шалона, потом повел указательным пальцем в сторону столицы:

– Дальше он возвращается к себе по А6, спокойно, поутру… Что ему нужно было в той дыре, в Луане?

– Может, жертва под пытками выдала ему какую-то информацию? – предположил Жак.

– Вот и я так думаю, да. И это требует немедленных действий.

Николя любил такие повороты в деле, когда начинают складываться первые кусочки пазла.

Баллистик Ги Демортье дважды постучал и зашел в помещение. Блестящий специалист, лет пятидесяти, он был одним из столпов баллистического отдела и отличался способностью в мгновение ока определять тип, дату изготовления и особенности оружия. В руке он держал скрученный рулон бумаг. Николя дружески кивнул ему, чтобы тот немного подождал, и закончил свой спич:

– Если Рамирес был убийцей из водонапорной башни, то кто убил Рамиреса? И как получилось, что из того же оружия? Означает ли это, что Джек использовал ствол самого Рамиреса, чтобы его же и прикончить?

С этими словами он пригласил баллистика подойти ближе.

– Вижу, вы говорите о пресловутом оружии, общем для двух убийств, и у вас с ним проблемы, что меня совсем не удивляет. У меня с ним тоже не складывается. Вернее, с боеприпасом.

Люси вернулась на свое место и села за компьютер. По спине струился холодный пот.

– Я со вчерашнего дня изучаю два отчета: тот, который составил я сам на основании пули, гильзы и выводов медэксперта относительно пороховых следов от выстрела, а также отчет жандармерии Дижона по делу тридцать первого августа. Я связался с их баллистиком, прежде чем пришел сюда поговорить с вами. Мы оба согласны: что-то здесь не то. Серьезная нестыковка.

Демортье протянул Николя два листка:

– Вот копии интересующих нас страниц. Я хотел переговорить с вами, потому что по телефону это трудно объяснить. Я постараюсь выражаться предельно ясно. Можно тут нарисовать в уголке доски?

– Давай…

Он взял фломастер и принялся чиркать. Жак присел на край своего стола, заинтригованный, Люси по-прежнему держалась в отдалении.

– Вот вид боеприпаса в разрезе. Грубо говоря, патрон состоит из пули, твердотопливного заряда, предназначенного для выброса пули, гильзы, в которую это все заключено, и запала, который поджигает порох после удара, производимого при нажатии на спусковой курок. Я могу подтвердить, что боеприпасы – пуля и гильза, – найденные в двух различных местах, действительно вылетели из оружия одного типа. Если говорить о происхождении, то есть о заводе, где были произведены данные боеприпасы, то мы выходим на нидерландского фабриканта. Это патроны марки «Люгер», а если точнее, «Sintox Action Luger». Разумеется, вы не думаете, что ваш убийца приобрел их непосредственно у производителя, нидерландские патроны можно найти в турецком оружии, закупленном в России и использованном ньюйоркцем в дебрях амазонских лесов… Следите за моей мыслью?

– Пока что да, – ответил Жак. – Это как наркотики. Рядовой торчок не отоваривается у Эль Чапо[26].

– Можно и так сказать. Ну а теперь представьте себе вашего человека, с той же обоймой в магазине и тем же оружием, пресловутым «Хеклер-Кох P30». Получается, что убийца один раз стреляет в жертву в Йонне, а второй – в жертву в Эсоне, и все это с интервалом в три недели.

– Первый раз тридцать первого августа, второй – в ночь на двадцать первое сентября, да.

– Именно. У боеприпасов «Sintox Action Luger» есть одна особенность: их заряд состоит из титана, цинка и меди. Для простоты обозначим его как TiZiCu[27] – по наименованию химических элементов. Это так называемые экологические патроны, поскольку они не содержат свинца… Кстати, лично мне кажутся очень забавными термины типа «экологическая пуля»: людей убивают, но без свинца, вроде как берегут природу, понимаете?

Три пары глаз смотрели на него, не мигая. Он прочистил горло и продолжил объяснения:

– Короче, нидерландцы – единственные в мире, кто их производит, не считая индусов. Вам известно, что при выстреле в упор на жертве остается пороховой след, состоящий из остатков заряда и образующийся в первый момент стрельбы. А потому, согласно логике, баллистик жандармерии обнаружил в пороховых следах на жертве из водонапорной башни титан, цинк и медь.

Он пометил на доске: «Водонапорная башня – TiZiCu».

– А вот со второй жертвой из Эсона логика начинает сбоить. Я тоже обнаружил эти три компонента, потому что, повторяю, патрон происходит из той же нидерландской партии, но загвоздка в том, что там были и другие составляющие: свинец, барий, кальций и кремний, то есть PéBaCaSi[28]. Это элементы, которые входят в состав большинства боеприпасов, выпускаемых другими производителями и имеющих хождение по всему миру. Наши полицейские патроны, например, состоят исключительно из этих элементов.

Николя бросил взгляд на коллег, в частности на Люси, которая старалась выглядеть как ни в чем не бывало. Но больше всего ей хотелось убежать и запереться дома. Наука столько раз помогала ей в расследованиях, а теперь обернулась против них. Откуда, черт побери, могли они знать, что производители оружия использовали разный порох?

Николя подошел ближе к доске и вгляделся в рисунок:

– Один производитель, одна партия, один состав, но на трупах следы пороха и совпадающие, и различные. У тебя есть объяснение?

– Вижу только одно, тем более что судмедэксперт заметил, что пороховых следов на Рамиресе чрезвычайно много, больше обычного…

Он написал на доске: «Рамирес – TiZiCu + PéBaCaSi».

– Я думаю, что имели место два последовательных выстрела, и пороховые следы наложились друг на друга. С одной стороны, выстрел патроном TiZiCu, как и в водонапорной башне. А с другой – выстрел патроном PéBaCaSi. Которая из пуль пробила горло вашей жертвы первой? Этого я сказать вам не могу. Как и не могу сказать, были ли произведены оба выстрела из «хеклера» – с перезарядкой между ними, – или были использованы два разных оружия.

Николя откинул волосы назад, по-настоящему взволнованный.

– В любом случае я не понимаю, как это возможно, ведь в стене было только одно отверстие, позади жертвы. Предположим, убийца целился в горло в то же место, но мы бы нашли две гильзы и две пули.

– Знаю. Но я вам предлагаю только то, что мне дали наука и логика. Горло вашей жертвы пробили два разных снаряда.

С этими словами Демортье направился к выходу:

– Удачи, и держите меня в курсе, если найдете решение загадки. Я добавлю его в анналы баллистических странностей.

Николя закрыл за ним дверь и тут же набрал номер медэксперта.

– Поль, это Белланже. Можешь вытащить покойника из ящика и определить, могли ли две разные пули пройти через его горло? Два последовательных выстрела, точно в одно и то же место?

– Хм… Нет, вряд ли. Если углы выстрелов были идентичны, я ничего не увижу. Стреляли ведь в упор, так что поражения слишком сильные.

– А я мечтал, чтобы ты сказал «да». Другой вопрос: если бы тело переместили, а потом придали ему начальную позу, ты бы заметил?

– Тоже вряд ли, по правде говоря. Трупные пятна могут свидетельствовать о перемещении тела, если жертва умерла в другом положении, не в том, в каком обнаружили тело. Достаточно ловкий убийца мог сыграть на этом и обмануть нас, конечно… Что-нибудь еще? А то у меня скальпель в руке.

– Ладно, спасибо.

– Отлично. Вообще-то, я должен зайти к патологоанатомам после обеда, так что сообщу последние новости насчет анализов ран.

Он повесил трубку. Николя принялся расхаживать туда-сюда, сбитый с толку. Потом схватил свою куртку и повернулся к Леваллуа:

– Можешь связаться с парнями в районе Луана? Посмотри с полицией и жандармами в окружности двадцати километров, не случилось ли там чего-нибудь примечательного в ночь тридцать первого августа. Преступление, кража…

– Ладно. Но прежде чем ехать в Дижон, загляни в кабинет к Маньену, он хотел сказать тебе пару слов по поводу сегодняшней ночи.

– Нет времени. Поехали со мной, Люси. Еще один взгляд лишним не бывает.

– Куда?

– К Рамиресу. Мы наверняка что-то проглядели.

Всю дорогу Люси держалась отстраненно. Сослалась на проблемы с близнецами, особенно с Жюлем. Недосып, да и в семейной жизни не все ладно. Ей казалось, что коллега с легкостью проглотит ее выдумки. Никаких причин, чтобы ей не верить. На худой конец, он решит, что их совместная жизнь дышит на ладан.

И однако, никогда еще они с Шарко не были так близки. Даже встал вопрос о свадьбе. Что переклинило в голове ее сожителя, чтобы он сделал ей подобное предложение в самых гнусных обстоятельствах, какие только можно вообразить? Испугался ли он уходящего времени? И того, как мало его остается? Люси оказалась не способна дать ему ответ. Не таким образом.

Три четверти часа спустя оба полицейских входили в дом Рамиреса. С фонарем в руке Николя сначала осмотрел внутренности грузовичка:

– Его вполне могли убить и здесь.

– Парни наверняка все прочесали.

– Знаю… Но лучше я все проверю сам.

Люси невольно поглядывала на то место, где не хватало канистры с терпентином, но у Николя не было никаких причин заметить ее отсутствие. Потом они зашли в дом. Ей стало нехорошо, когда перед ней оказались ступени, ведущие в подвал, и на секунду она заколебалась: не лучше ли сослаться на мигрень и повернуть обратно? Страх совершить неловкое движение или обмолвиться давил на нее все сильнее. Они начали спускаться. Неожиданно Николя обернулся:

– Осторожней с…

Но Люси и сама старалась не наступить на воск, о чем ее и хотел предупредить Николя. Она держала голову опущенной, не желая встречаться взглядом с коллегой. Оказавшись внизу, она уставилась в пол пустыми глазами. Белланже высветил ее лицо фонарем:

– Что-то не так?

– Нет, нет. Просто я видела снимки. Тут был настоящий ад.

– И правда, ты же еще здесь не была.

Люси следовало любой ценой взять себя в руки, Николя был начеку. Сейчас полицейский оглядывал помещение, навскидку водя лучом вокруг. Потом направился вглубь и подсветил отметину в стене:

– Именно на этом месте нашли Рамиреса. Сидел у стены. И пуля была точно здесь, позади головы. А гильза…

Он направил фонарь на противоположную стену:

– Гильза тут, среди наваленных кирпичей. Кстати, это нелогично. Я по-прежнему не понимаю, как она сюда попала.

Он нагнулся, вглядываясь в каждый уголок, прежде чем перечитать заметки в своем блокноте.

– Предположим следующее: где-то был произведен первый выстрел пулей PéBaCaSi. Потом убийца оттащил тело в глубину подвала, придал ему сидячее положение и выстрелил второй раз. Таким образом, он проделал отверстие в стене позади черепа. А мы нашли пулю и гильзу от второго выстрела, TiZiCu…

– Как в водонапорной башне.

– Да. Но у нас нет никаких данных о первом выстреле. Отсюда мой вопрос: где действительно был убит Рамирес? Здесь? Или где-то еще?

Люси подошла, пряча лицо в тени. Николя переместился в центр помещения. Он освещал каждый кирпич, каждый сантиметр вокруг места, где нашли гильзу. Первая пулевая отметина – та, которую оставило оружие Люси, – находилась над его головой, несколькими сантиметрами левее. В конце концов он найдет ее, и следовало отвлечь его внимание, убраться из этого кошмарного подвала. Она подумала и кинулась в воду, взвешивая каждое свое слово:

– А тут особо выбирать не приходится. Джек прикончил Рамиреса не здесь, притом из собственного оружия. Другое место, другое время. Лес, багажник машины, дом… Потом он притащил его сюда, в подвал, и, чтобы обмануть нас, расположил точно в такой же позе, в какой тот умер. Знаешь что? Руку даю на отсечение, что раны нанесены посмертно, да и пиявок туда засунули намного позже смерти. Вот и вышло, что мы уверились, будто все произошло здесь, а на самом деле все совсем не так.

Люси точно знала, что судмедэксперт и патологоанатом придут к тому же заключению, а значит, лучше предвосхитить. Николя немного помолчал, потом кивнул:

– Ты права, тогда все совпадает. Но поспешное бегство девицы со второго этажа и следы сексуального контакта на теле вроде бы указывают, что первый выстрел, патроном PéBaCaSi, был произведен где-то в доме, а не снаружи. Что до второго выстрела, TiZiCu, то он, возможно, предназначался только для того, чтобы указать нам на жертву из водонапорной башни посредством общего пистолета «Хеклер-Кох P30», так? Как если бы убийца Рамиреса хотел нам что-то сказать…

Николя в последний раз обвел лучом подвал:

– Любопытно, у меня такое впечатление, будто одно дело скрывает другое. Вторая загадка наложилась на первую. Ты этого не чувствуешь?

– Да, да… Как сказал Демортье, что-то здесь не вяжется.

Высказавшись, Николя начал подниматься к выходу, к великому облегчению его сослуживицы, которая бросила последний взгляд на потолок, найдя глазами пресловутую отметину. Капитан, конечно, ошибался в своих рассуждениях, но тем не менее подбирался к тому, что в действительности произошло. Он сосредоточился на деталях, тем самым увеличивая опасность.

Мобильник Николя зазвонил. Он выслушал и нажал отбой с застывшим лицом.

– Поехали обратно. Они только что закончили анализ содержимого тех пробирок в тайнике.

– И что в них?

– Слезы.

Нищета сочилась из унылых многоэтажек социального жилья на севере Ванва. Вонючие лестницы, раздолбанные лифты, исцарапанные стены, косые взгляды жильцов. Шарко и Робийяр вскарабкались на шестой этаж и уперлись в запертую дверь квартиры Мелани Мейер. Они расспросили неразговорчивых соседей, которые утверждали, что знать не знают ту, кто жила в нескольких метрах от них. Девица-невидимка. Они спустились обратно на первый этаж и рядом с каморкой для мусора наткнулись на консьержа, занятого уборкой.

– Ничего особенного про нее сказать не могу, мы только здоровались время от времени. Но иногда я видел ее почту. Денежные переводы и все в таком роде. С адресом отправителя на обороте: свиная скотобойня в Шелле. Наверно, она там работает.

Копы оставили ему свой номер телефона на случай, если Мейер объявится, и двинулись в обратный путь, на восток Парижа. По дороге Робийяр созвонился с конторой и поделился с Шарко последними новостями, которые сообщил Жак: Рамирес связан с убийством в водонапорной башне и, главное, история с двойным выстрелом в горло явилась полной загадкой.

– Дело становится все мрачнее и мрачнее, – вздохнул Робийяр. – Кстати, а насчет той рыжей собаки, которая изгваздала тебе рубашку, ты это серьезно? Правда ее возьмешь?

Франк односложно ответил, вцепившись руками в руль. Все, что происходило вокруг, сжимало его голову, словно тисками. Следствие продвигалось слишком быстро, несмотря на все его предосторожности, связи восстанавливались, переплетаясь. В данный момент им владело одно желание – открыть дверцу, вытолкнуть Робийяра из машины и самому допросить Мелани Мейер. Она была кинжалом, способным перерезать им горло, Люси и ему.

Они въехали в промышленную зону, кишащую грузовиками, трубами, кранами. Безостановочная работа и сизые дымы. Бойня высилась в конце дороги, защищенная высокими решетками и охраной на входе. Здание скорее старинное, строгое, из темного бетона, без окон. Кровь, потроха, мертвые туши: Шарко не был знаком с Мелани Мейер, но ему казалось более логичным увидеть ее в таком месте, чем в банкетном зале отеля «Риц».

Их направили в кабинеты на втором этаже. За пять минут, что они здесь разгуливали, они не увидели ни одного животного, ни снаружи, ни внутри, но все равно здесь стоял явный запах смерти и страха. Шарко чувствовал, что Робийяру не по себе. Несмотря на свои сто десять кило мускулов, его коллега питался молочными протеинами, рыбой и соей. Никто никогда не видел, чтобы он ел стейк, и он всегда выкручивался, чтобы не присутствовать на вскрытиях.

– Если ты не выносишь вида трупов, можешь подождать снаружи, я сам разберусь с девицей.

– Не волнуйся, все будет нормально.

Представились они в лаконичной манере: полиции необходимо допросить Мелани Мейер по делу, имеющему уголовный характер. При виде налитых мышц Робийяра и на редкость нерасполагающего лица Шарко, Реми Марльер, завпроизводством, грузный мужик с бородой и повадками рыбака в открытом море, не оказал никакого сопротивления: он готов был немедленно вызвать Мелани, но полицейские предпочли явиться к ней лично и сыграть на эффекте неожиданности.

– Отлично. Сегодня она занята на эвисцерации[29].

– А какой она работник? Вы ее хорошо знаете?

– Мало что могу о ней сказать. Не из болтушек. Уже… Да, уже пять лет здесь работает. Приходит всегда вовремя. Делает свое дело, берется за работу, от которой все отказываются, – кровь и внутренности, – остается на ночные смены и никогда не просила никакой прибавки. Идеальная служащая. В последнее время несколько раз приболела, и я ей велел немного сбавить темп. Она бледненькая и не то чтобы в теле – это меньшее, что можно сказать.

Марльер протянул им две желтые каски:

– Извините, но у нас это обязательно, даже для вас.

Обрядившись на манер персонажей «Плеймобиля», они двинулись по коридорам. Открывающиеся двери, тамбур, холод, хлещущий по лицу, как струя льдинок. Они шли над множеством разных залов, вдоль прямоугольной галереи с панорамным обзором. Шарко мельком увидел свиней, выстроенных друг за другом на ленточном конвейере. Забой электрошокером… Шарнирная стрела, которая поднимает оглушенное тело и переносит его над решетками… Кровопускание… Отправка… Животное уносят пластиковые ленты и отправляют к другим машинам, чтобы вскрыть, разделать, придать товарный вид, транспортировать, выложить на прилавки, купить, съесть с тарелки в виде барбекю, гриля, в салате или на сковородке, в забегаловке или звездном ресторане… Следующее…

Самым ужасным был не этот круговорот смерти и даже не жестокость самого действия – в отличие от Робийяра, Шарко не имел ничего против хорошего куска мяса, – а работники в белых халатах, скопище желтых касок, усталые движения, доведенные до автоматизма, а ведь они отнимали сотни жизней в день. Настоящие эксперты-патологоанатомы в индустрии питания, некоторые из них иногда слетали с катушек и начинали истязать животных – извращенные герои заснятых сцен, взрывающих Интернет.

Он посмотрел на мощный поток красной лавы, бурлящий под решетками, – множество литров в секунду – и невольно вспомнил о жертве из водонапорной башни: ее обескровили, как зарезанное животное.

Они снова спустились и очутились в огромном зале, где вяло продвигалась вереница подвешенных туш. Ножи в руках трех человек в масках сверкали в лучах ламп, вскрывая животы и вспарывая плоть с почти балетным изяществом. Звук разрезания, разрыва – из тех, которые невозможно вынести, как скрип мела по доске – среди рокота машин. Падение кишок, требухи, желудков в баки, которые тоже передвигались на хорошо смазанных колесах, пока облегченные туши продолжали свой путь в другом направлении к новой судьбе. Как говорится, «лучше свинки нет скотинки».

Они не успели и звука издать, как один из трех работников с ножами вдруг кинулся бежать вдоль рельсов. Баки с потрохами разлетались с его дороги. Шарко и Робийяр выхватили оружие:

– Не двигаться!

При виде пистолетов другие рабочие заорали и забегали, как переполошившиеся насекомые. Силуэт уже исчезал за одной из дверей. Франк скинул каску и рванул вдогонку. Поскользнувшись, он чуть не растянулся в разлитой крови. Пластиковые ленты хлестали его прямо по лицу, он нагнул голову, как бык, и помчался вперед. Мейер ловко перескакивала через разделочные столы и ленты конвейера, отпихивая туши, которые колыхались, как боксерские груши. Несмотря на свой маленький рост, она мощным ударом плеча снесла рабочего, попавшегося ей по дороге.

Шарко увертывался, хватаясь за что придется, полный ожесточения и гнева. Он гнался за ней по асфальту парковки, задыхаясь, когда она уже карабкалась по решетке, но сумел ухватить ее за ногу и резко дернул на себя. Девушка упала на узкий травяной газон, и коп навалился на нее всем своим весом, чтобы она не вырвалась. Быстро глянул через плечо: Робийяр еще не подоспел. Не церемонясь, он перевернул молодую женщину, которая уставилась на него испуганными черными глазами, глубокими, как пустые глазницы свиней.

И Шарко овладела уверенность, что она его не знает.

– Я ничего не сделала.

Он снова повернул ее, как блин, и надел браслеты:

– Я тоже.

Никакой реакции на голос. Отлично. Он мог совершенно спокойно переходить к следующему этапу:

– Пятница, двадцать пятое сентября, десять часов сорок восемь минут. С этого момента ты задержана.

Лаборатория токсикологии и наркотических веществ делила помещения с Институтом судебно-медицинской экспертизы на площади Маза, вдоль набережной Рапе. Через эти стены проходило все, что только могли прислать полицейские службы: наркотики, нелегальная продукция, биологические материалы, прядки волос, образцы крови. Редкие криминалистические расследования обходились без помощи ищеек, способных по анализу ваших волос сказать, какие именно наркотические вещества вы принимали полгода назад и в течение какого времени. Ничто не могло ускользнуть от их бдительного ока и от чутья их приборов.

Прежде чем отправиться туда, Люси и Николя воспользовались случаем заглянуть к Шене, который получил первые данные от патологоанатома: двенадцать ран из двадцати одной были уже изучены, и выяснилось, что все они нанесены посмертно. Что касается пиявок, помещенных в разрезы, они предварительно насытились кровью животного, а не человека; породу животного еще предстояло определить. Для Николя было очевидно, что речь шла о кошачьей крови, имея в виду находки в саду. А значит, Люси оказалась права: все сводилось к инсценировке, устроенной после смерти, чтобы их обмануть.

Оставалось понять, почему Джек действовал подобным образом.

– И еще одно, что я хотел бы вам сказать, пока вы здесь, – добавил Шене. – Это касается мозга Рамиреса, который я разрезал на тонкие пласты. Кажется, есть крошечная область, расположенная в височных долях, где наблюдается аномалия.

– А в чем заключается эта аномалия?

– Область пористая, словно изъеденная. Но я не специалист по мозгу и ничего добавить не могу без углубленных исследований в лаборатории. Тут широкое поле для предположений. Возможно, Рамирес страдал нейродегенеративным заболеванием, или это инфекция, или какая-нибудь онкология. Опять-таки буду держать вас в курсе, но, честно говоря, скорее всего, это займет немало времени. Анализы накапливаются, наши лаборатории не резиновые, и выяснение, чем именно болел тот тип перед тем, как умереть, не является главным приоритетом для патологоанатома.

– И все же постарайся не забыть…

Полицейские поблагодарили и перешли в другое помещение. Теперь они стояли перед химическим столом, загроможденным бинокулярами, стеклянными пластинками, колбами и разноцветными жидкостями. Химик, возвышавшийся рядом, Анжель Виго был двухметровой жердью с чуть сутулой спиной из-за привычки наклоняться над пробирками и микроскопами. На нем был халат, застегнутый до самой шеи, как если бы он носил корсет или смирительную рубашку, белые кроссовки и маленькие круглые очки в стиле Стива Джобса.

Люси смотрела на штатив с тринадцатью пробирками, найденными у Рамиреса. Слезы… Она спросила себя, сколько времени нужно плакать, чтобы заполнить их одну за другой. Сколько слез пролила Летиция, прикованная к батарее отопления, и при каких обстоятельствах? Потому что она была уверена еще до того, как специалист открыл рот: эти слезы принадлежали девушке с колечком в носу.

Виго взял одну из пробирок и вручил Николя:

– Я подумал, что лучше бы вам приехать, потому что… это необычно – то, что я должен вам объяснить, и априори очень серьезно. Я никогда еще не встречался с подобным случаем. Обычно мы проводим анализы крови, волос, шерстинок. Но слез – впервые.

Николя посмотрел на прозрачную жидкость. Что может быть более интимным, чем слезы? Он вспомнил тайник, устроенный на втором этаже. Секретное местечко. Кому принадлежит содержимое стеклянных трубочек?

– Следует знать, что слезы насыщены химическими соединениями. Хлористый натрий, энзимы, липиды, протеины и даже гормоны, такие как лейцин, пролактин… Короче, они несут в себе настоящий микрокосм нашего существования, всего прожитого. Они могут рассказать нам свою историю. На сегодняшний день мы способны различить три типа слез: слезы базальные, рефлекторные и эмоциональные. Уловили?

Оба копа пожали плечами. Это означало и да и нет.

– Базальные слезы – самые обычные, они вырабатываются организмом для увлажнения глаз. Рефлекторные слезы предназначаются для защиты глаза от внешних воздействий, например ветра, холода, постороннего предмета… Что до эмоциональных слез – они вызываются эмоциями, нет смысла уточнять: грустью, смехом, разочарованием… Мы все с этим знакомы. И именно такие слезы нас в данном случае интересуют.

Он протянул им книгу страниц в сто:

– Рискую вас удивить, но это не официальный отчет и не научный труд, а альбом фотографий, сделанных современной американской художницей Роуз-Линн Фишер. Она специализируется на макро- и микрофотографиях и старается сделать видимыми, через изображение, различные физические проявления, обычно почти неуловимые. Такие как эмоции… Три или четыре года назад у нее была выставка во Дворце Токио[30] «Topography of Tears», «Топография слез». Потрясающе. Фишер долгие годы изучала сотни слез различного происхождения, свои собственные и своих близких, посредством оптического микроскопа. Она их фотографировала, выставляла в разных музеях современного искусства, она даже выпустила про них книгу, ту самую, что вы держите в руках. Как я вам сказал, в ней нет ничего научного, но эта книга – библия для тех, кто желает с точностью определить, каково происхождение слез в этих пробирках.

Николя полистал книгу, Люси заглядывала сбоку. Снимки были действительно художественными и похожи на города из графита, на фракталы[31] или безумные переплетения металлических деталей. Настоящая аэросъемка внутренней территории, миниатюрного мира, несущего биологическое начало. Слезы надежды походили на пятна Роршаха, а пролитые после резки лука выглядели как кружево. Каждая фотография отражала отдельный мир, порожденный конкретной ситуацией, пережитой эмоцией. Люси спросила себя: а на что были похожи ее собственные слезы в ночь смерти Рамиреса?

– Чему соответствуют слезы в пробирках? – спросила она.

Ученый забрал книгу у них из рук и перевернул несколько страниц. Указал пальцем на фотографию, которая занимала весь разворот:

– Одна-единственная эмоция: боль.

Люси представила себе Рамиреса, пытающего Летицию и собирающего слезы, катящиеся у нее из уголков глаз. Виго изъял стеклянную трубочку из пальцев Николя и поставил ее на место.

– В каждой пробирке от тридцати до пятидесяти миллилитров, что дает нам разброс от тысячи до тысячи пятисот слезинок. Те, кто их пролил, должны были плакать часами, чтобы заполнить пробирки до такого уровня.

– Те, – повторил Николя. – Это женщины или мужчины?

Виго поджал губы, закрыл книгу и положил ее на стол. Со вздохом посмотрел на штатив с пробирками:

– Тринадцать склянок. Тринадцать совершенно различных химических составов. Эти слезы принадлежат тринадцати разным людям, в чем я совершенно уверен. Мужчины, женщины, молодые, старые? Невозможно определить. Единственное, что есть общего у этих пробирок: они были наполнены болью в чистом виде.

Пока Люси, не шевелясь, смотрела на стеклянные трубочки, Николя переваривал услышанное. Тринадцать… У нее не укладывалось в голове. Каким номером была Летиция? Совершил ли Жюльен Рамирес еще двенадцать похищений? Пытал ли он и убил ли этих людей? Безумные, невероятные предположения, даже для копа, закаленного работой на Орфевр, 36.

Николя думал о фреске, нарисованной на стене у Рамиреса. О насечках на его теле. В глубине души он не желал в это верить, но сегодня ему пришлось столкнуться с мерзкой реальностью: тринадцать человеческих существ были унесены дьяволами…

– Можно определить их ДНК?

– Этим я и собираюсь сейчас заняться, только уже в генетической лаборатории. Но не питаю особых надежд. ДНК содержится в ядре клеток, а в слезах их обычно нет, как и в моче. Хотя вполне возможно, что они захватили с собой немного генетического материала, когда скатывались, или же это сделал тот, кто их собирал. Надеюсь, нам повезет, и мы обнаружим мельчайшие чешуйки кожи в некоторых пробирках, которые позволят восстановить характеристики ДНК. В любом случае я буду держать вас в курсе, разумеется.

Он пожал им руки:

– Удачи вам! У меня такое ощущение, что она вам понадобится.

Оказавшись снаружи, Николя обошел здание и встал лицом к Сене, скрестив руки и скрежеща зубами. Он отчаянно нуждался в дозе кокса. Уставившись на волны, он сосредоточился на плеске воды, чтобы вернуть себе спокойствие.

– Когда Камилла умерла, я… я чувствовал, что ничего ужасней уже быть не может. То, что они с ней сделали… это выходило далеко за рамки того, на что способен человек. Сегодня у меня ощущение, что ту же пластинку поставили с начала, что все пошло по новой. Тринадцать человек… Тринадцать, ты хоть отдаешь себе отчет? Где они, все эти люди? И почему? Почему?

Он наподдал ногой по гравию, выбив тучу мелких камешков.

– Рамирес мертв, он жертва, но мне кажется, он и есть монстр. Он собирал слезы тех, кто попадал ему в руки, их самую интимную, самую драгоценную составляющую. Что творилось в голове у этого психа?

Он почувствовал легкую грусть, глядя на проходящую баржу, скользящую по реке.

– Я завидую тем ребятам на барже. Их беспечности, свободе. Думаешь, они счастливы на своей посудине? Думаешь, живя на воде, они отрезаны от всего дерьма, которое их окружает?

– Они платят налоги, как и все.

Николя подумал над ответом и вернулся на твердую почву.

– В подвале было огромное количество мешков с негашеной известью, куда больше, чем нужно, чтобы хоронить кошек. Нас это должно было насторожить. И потом, та фреска, дьяволы, лица, полные ужаса… Это были они, те люди. Рамирес их увековечил, нарисовав и сделав себе насечки в виде черточек на груди в честь каждого из них. Как трофеи. Тела где-то лежат, на шесть футов под землей.

– Мы ни в чем не уверены.

– А я убежден. Как и в том, что он бы продолжил, если бы Джек его не остановил. Сколько мерзавцев вроде него ускользают? Мне трудно, Люси. Мне трудно представить себе, что он заставил их перенести. Он стоял лицом к ним, когда они плакали от боли. Он отобрал у них слезы и бережно хранил их, чтобы дрочить от воспоминаний. А хуже всего – он мог быть не один.

– Ты думаешь о тех дьяволах на картине?

– Три дьявола, да, и ампалланг на его члене, который указывает на принадлежность к клану, к «Pray Mev». И вспомни, как он был осторожен, никакого подключения к Интернету, анонимная телефонная карта… А если Рамирес действовал не в одиночку, а с одним или несколькими сообщниками? А если за этими слезами есть что-то еще? Я должен понять, что произошло. И прижать того или тех гадов, которые за этим стоят. Ради Камиллы, понимаешь?

– Мы команда, Николя. Мы все хотим одного и того же.

– Не так сильно, как я. О нет, можешь поверить, не так сильно, как я.

Звонок мобильника Люси положил конец их разговору. Она отошла, чтобы ответить Франку.

– Это я. Ты можешь говорить?

– Николя неподалеку, но могу.

– Тогда слушай меня хорошенько. Мы взяли девицу.

– Господи. Как вы…

– Молчи, потом поговорим. Робийяр ждет меня в машине, мы везем ее на Орфевр. Она видела меня и слышала мой голос, но ноль реакции. Значит, она уже сбежала, когда я появился в ту ночь у Рамиреса. Но вот ты не должна с ней пересекаться, – возможно, вы обе были в доме в один и тот же момент. Пусть Николя привезет тебя на Орфевр, а потом сошлись на проблему с детьми, я не хочу, чтобы ты там показывалась. Мы будем допрашивать ее в кабинете Маньена, он уехал в Дижон и не объявится раньше вечера. Повесив трубку, скажи Николя, что мы выудили рыбку и что тебе позвонили из детского сада из-за Жюля. У него температура. Я пошел.

– Погоди…

Но он уже дал отбой. Люси сделала глубокий вдох и подошла к Николя, который смотрел на нее вопросительно.

– Это был Франк. Девушка у них.

Николя снялся с места и решительным шагом направился к машине.

Мелани Мейер потребовала не адвоката, а врача. Шарко и Николя терпеливо ждали у двери одной из камер для задержанных, которые располагались в конце коридора, в дюжине метров от их кабинетов. Франк в молчании разглядывал молодую женщину через плексигласовое окно – бледную, худую, похожую на настоящий труп. С бегающими глазами, она дрожала перед врачом из срочной медико-судебной службы.

Николя осмотрел Шарко с головы до пяток:

– А как же твой костюм для торжественных случаев? Никогда тебя без него не видел после задержаний, даже если тебе приходилось заезжать домой. Да еще рубашка на тебе просто срам. Что это?

– Собачьи лапы. Больше ты меня в том костюме не увидишь, швы на брюках в конце концов лопнули. С возрастом немного набираешь вес, и не всегда там, где хотелось бы. Но это не беда, как говорит Люси, он был совсем уж старым.

Николя кивнул и глянул на выходящего медика.

– Я подпишу вам бумагу с разрешением на задержание. Физически она не очень в форме, но выдержит. А вот с психологической точки зрения у этой молодой женщины явно проблемы. Послушать ее, так она на антидепрессантах, и я охотно верю, учитывая, как ее трясет. Вроде бы она давно страдает анемией, из-за чего несколько раз лежала в больнице. Я проверю. Говорит, что ничего не сделала и ее должны отпустить.

– Конечно. Мы подадим ей выпечку и немного шампанского.

– Приглядывайте за ней. Если оставите больше чем на двадцать четыре часа, я проверю, все ли в порядке.

Когда врач отбыл, Николя зашел и крепко взял ее за руку:

– Мы о тебе позаботимся.

Он отвел ее в кабинет Маньена и силком усадил на стул. Шарко чувствовал, что Николя готов взорваться и нервы у него на пределе. Он затворил за ними дверь и включил магнитофон.

– Знаешь, почему ты здесь? – спросил Николя.

Втянув голову в плечи, она затрясла ею, не разжимая губ. Запястье ее левой руки обвивало кольцо коричневых струпьев. По всей видимости, следы наручников с зубами, как у пираньи.

– Я понимаю, – продолжил Николя. – Столько есть тем для разговора, что ты задаешься вопросом, о чем именно пойдет речь. Давай усложню тебе жизнь: ты задержана в рамках расследования, ведущегося по факту умышленного убийства некоего Жюльена Рамиреса. А теперь скажу проще, на случай, если ты не все поняла: ты в полном дерьме.

Он начал кружить вокруг нее. Медленно.

– Будем действовать по порядку. На самом деле в данный момент слесарь взламывает дверь твоей квартиры вместе с одним из моих коллег, типом, смахивающим на бульдозер. Если там есть что найти, лучше скажи нам заранее, пока он не вернулся, идет?

Вместо ответа она только еще больше сжалась. Николя открыл досье на столе и бросил ей несколько фотографий. И заставил ее как следует рассмотреть труп Рамиреса. Она отвернула голову со слезами на глазах.

– Вижу, ты его узнала. Твоего приятеля нашли в паршивом виде. Пуля в горле, двадцать одна рана, и внутри каждой резвились пиявки. Неплохой подарочек, без которого мы, копы, вполне бы обошлись. Можешь нам объяснить?

Долгое молчание, которое оба полицейских решили не прерывать. Допрос должен войти в свой ритм. В конце концов она заговорит, пусть в час по чайной ложке.

– Это ужасно, но… это не я… Я ничего не сделала, клянусь.

Николя присел перед ней и крепко сжал ее нижнюю челюсть, так, что казалось, будто кости сейчас раскрошатся, как яичная скорлупа.

– А с бойни ты сбежала, потому что ничего не сделала?

– Я не должна была, знаю, но… я испугалась.

– И то правда, как нас не испугаться, особенно моего коллегу со здоровыми мускулами, – бросил Шарко, стоящий слева. – Давай короче, цыпа. То, что ты забрала десять кошек, которых нашли закопанными в саду у Рамиреса, допустим, это не важно. То, что развлекаешься, зажигая свечи и поклоняясь Сатане с пентаклями и прочей хренью, – не проблема. А вот то, что ты была у своего приятеля дома в ночь, когда его прикончили, и ничего никому не сказала, уже проблема. Мы возьмем пробу твоей ДНК и меньше чем через двадцать четыре часа получим подтверждение, что ты была в его койке и именно с тобой у него был сексуальный контакт перед тем, как он сыграл в ящик. Ты его убила?

Она разглядывала две темные полосы на рубашке полицейского, прежде чем посмотреть ему в глаза:

– Нет! Я бы никогда такого не сделала!

– Если не ты, то кто?

Шарко не мог заставить себя смотреть на нее иначе как на птенца, выпавшего из гнезда. Ее мучнистая бледность, татуировки на руках и у основания шеи – маленький черный лебедь с распахнутыми крыльями. По краям ноздрей и вокруг губ виднелись следы пирсингов, которые она, конечно же, снимала на работе, чтобы потребитель не сломал себе зуб, откусив от сосиски. Еще он заметил порезы на запястьях и чуть выше, на предплечье. Умышленные? Попытка самоубийства? Извращенные игры с Рамиресом?

– Женщина. Это была женщина.

У Франка возникло ощущение, что большой вентиль провернулся у него под ногами и туда вытекает вся его кровь, как у животных на бойне. В эту конкретную секунду его охватило желание обхватить ее горло и сжимать, сжимать… Николя выпрямился – в отличие от Шарко, который, напротив, присел:

– Объясни.

– В тот вечер мы с Жюльеном были в его спальне. Он приковал меня одной рукой к кровати, а другой… Ну, вы понимаете…

– Да, кажется, догадываемся.

– В первый раз он услышал, как кто-то стучит во входную дверь, было около половины одиннадцатого. Он пошел в ванную, чтобы выглянуть в окно. Ничего не увидел, темно было, но, кажется, там была женщина, у нее что-то случилось с машиной. Он не стал открывать. Помню, он сказал что-то вроде: «Нашла где ломаться, дура».

Франк вытер каплю пота, попавшую в глаз. Он потел, словно его поджаривали на вертеле. А еще Николя стоит прямо над ним…

– Дальше?

– Мы… мы опять стали трахаться. Потом… потом… я не знаю, это случилось минут через пять-десять. Кто-то зашел в дом со стороны фасада. Жюльен схватил ствол, который был спрятан в стенном шкафу. Я и не знала, что он… что он держит дома оружие.

Николя сунул ей под нос фотографию «Хеклер-Кох P30»:

– Вроде этого?

– Да, может быть, откуда мне знать, темно было, говорю же. Он тихонько спустился. И оставил меня прикованной к кровати, а я не шевелилась, так было страшно. А потом… Вот тогда я услышала крики. Женские. Может, той женщины, которая стучалась в дверь десятью минутами раньше, не знаю. Они… они как будто дрались. А потом выстрел.

Она застыла, уставившись в пустоту, затем поднесла руки к вискам. Сердце Шарко билось так сильно, что вздулась сонная артерия. И пот заливал брови.

– Мне удалось дотянуться до ключа от наручников. И я выскочила в окно со шмотками под мышкой, даже один башмак потеряла. И бежала через лес, долго. Потом… потом я вышла на дорогу, и один водитель привез меня домой. У меня нога и запястье были в крови… Тот тип, у меня его карточка осталась, он сказал, чтобы я позвонила, если он понадобится. Карточка у меня в квартире, можете проверить. Я не вру.

Она уставилась в пол, уткнувшись лбом в ладони, и замолчала.

– Сколько выстрелов ты слышала? – спросил Николя.

– Один… Только один.

Первый выстрел, с PéBaCaSi, – подумал коп. Тот самый, отметину от которого он безуспешно искал.

– Ты знаешь, где он был сделан? В гостиной? На кухне? В подвале?

– Я… я не знаю… Я в жизни не слышала выстрелов.

– По-твоему, кто стрелял? Женщина или он?

– Она. По той простой причине, что Жюльен так больше и не поднялся в спальню. А я прям закаменела, боялась шевельнуться и зашуметь. У меня минут пять-десять ушло, чтобы подтянуть кровать и чтобы она не скрипела, достать ключ и освободиться от этих гребаных наручников.

– А женщина – как она вошла?

– Вот этого я и не понимаю. Жюльен, он был скорее параноиком, всегда запирался на два оборота. А я не слышала, чтобы стекло разбилось. Наверняка у той женщины был ключ.

– Ты ее видела? Слышала?

Она покачала головой:

– Нет.

Шарко не выказал своего облегчения и продолжил перекрестный огонь вопросов:

– А что она сделала дальше?

– Не могу сказать… Думаю, она вышла из дома. Последнее, что я слышала до того, как сбежать, был телефонный звонок. Помню точное время, потому что у меня был радиобудильник перед носом: он показывал двадцать два пятьдесят семь. И звонок был не как у мобильника Жюльена.

Вагнер, «Полет валькирий», наверняка прогремел во всю мощь в доме Рамиреса. Все копы на этаже знали, как звонит мобильник Люси. Шарко с гримасой выпрямился и взглянул на Николя:

– Ногу свело.

Он не врал, лодыжку жгло как огнем, но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что он в этот момент чувствовал. Конец его жизни мог наступить здесь и сейчас. И жизни Люси, и детей. Достаточно будет ей назвать Вагнера.

– Ты весь в поту, если плохо себя чувствуешь, лучше выйди, – предложил Николя.

Шарко, хромая, отошел и присел на край стола с таким ощущением, что его тело сейчас развалится на мелкие кусочки. Он вытер лоб рукавом рубашки:

– Сейчас пройдет.

Белланже занял его место напротив молодой женщины:

– Ты говоришь, звонок. Какой?

– Да не могу я сказать точно. Помню, я еще подумала, что где-то уже такое слышала, то ли по радио, то ли по телику… когда какой-то фильм смотрела. Но… это все, что я помню, и даже мелодия из головы выветрилась. Может, когда-нибудь вспомню.

«Апокалипсис сегодня»[32], подумал Шарко так отчетливо, что ему показалось, будто его слышал весь мир. Никогда еще название фильма не звучало столь точно. Эта дремучая кретинка все забыла, и ее дырявая память только что на какое-то время спасла ему жизнь.

– Почему ты не сообщила в полицию?

– Я испугалась! Я боялась копов, боялась, что она меня найдет и убьет тоже! Я ведь с Жюльеном и знакома-то толком не была и не знала, во что он вляпался. Мы только трахались время от времени, и все.

– Ты трахалась время от времени… А насчет закопанных кошек, за которыми именно ты ходила в Центр защиты, ты, наверно, тоже не в курсе?

Молчание, рот на замке. Она шмыгнула носом и потерла его тыльной стороной ладони, не отвечая.

– Откуда нам знать, что ты все это не выдумала? А если та женщина – это ты и была? А если это ты его прикончила и все подстроила, чтобы на тебя не подумали?

– Никогда бы я ничего такого не сделала. Никогда.

Николя поднес к ее глазам фотографии жертвы из водонапорной башни:

– Кто это?

Она с ужасом посмотрела на снимки. По ее щекам катились слезы.

– Я… я не знаю…

На этот раз она разрыдалась вовсю, и больше полицейским не удалось вытянуть из нее ни слова. Николя принес ей стакан воды, пытаясь удостовериться, что она не притворяется. Они часто сталкивались с великолепными лжецами, и девицу следовало немного встряхнуть. Она выпила большими глотками, между двумя всхлипами. Потребовалось четверть часа, чтобы она перестала икать. Капитан полиции пристроился в кресле по другую сторону стола, Франк остался стоять. Эта история со звонком заставила его пережить худшие моменты в жизни. Он предоставил Николя вести допрос.

– Мы не сделаем тебе ничего плохого, мы здесь не для этого. Мы только стараемся добраться до истины. Ты убила Жюльена Рамиреса?

– Нет!

– Вернемся к убийству в водонапорной башне… Зачем понадобились пытки? Почему мужик, с которым ты спала, выпустил из человека всю кровь в таком мрачном месте?

– Не знаю и поверить не могу… Мне ничего такого и в голову не могло прийти. С Жюльеном мы виделись время от времени. Знаю, конечно, была та история с кошками. Но… Это он меня за ними посылал в Центр.

– А пиявки для чего?

Она пожала плечами:

– Не знаю…

Яростным движением Николя смел бумаги со стола шефа. Листки разлетелись во все стороны.

– Вечно ты ничего не знаешь! Клянусь, ты прекратишь над нами издеваться!

Николя рванул стул Мейер так, что та едва не упала. Шарко положил руку на запястье коллеги: тот зашел слишком далеко. Они выпрямились, как две кобры, лицом к лицу. Белланже высвободил руку и снова повернулся к подозреваемой:

– Повторяю: зачем понадобилась эта пакость – пиявки?

Мейер опустила глаза:

– Не знаю, я не вру. Однажды я спустилась в подвал, хотя Жюльен не хотел, чтобы я туда ходила без приглашения. Я слышала, как кошка мяукает, словно младенец. И там я увидела Жюльена, он… он собирал что-то с пиявок, которых снимал с кошки. Какую-то жидкость. Не кровь. Может, слизь, не знаю. Он наливал это в маленькие бутылочки.

Николя не бросил на Шарко и взгляда, полностью сосредоточившись на своей жертве. Та вздохнула:

– В каком виде была кошка, вы бы только видели… Жюльен любил причинять страдания. Когда… когда кошки доходили до ручки и от них оставались только кожа да кости, он вел меня туда, зажигал повсюду свечи: и на лестнице, и на полу… Мы… мы убивали их и… Мы призывали дьявола… Мы трахались, а внутренности валялись вокруг. Черт, не могу я все это вам рассказывать. Это очень личное и…

Она не закончила фразу, ушла в себя. Спина – как панцирь у черепахи, молчание. И снова слезы. Николя взял ее за подбородок и заставил поднять лицо.

– «Pray Mev», что ты об этом знаешь?

– У него такая татуировка на ступне. Но я не знаю, что она означает. Он не хотел мне говорить.

Сложно убедиться в ее искренности. Он показал ей другие фотографии, заговорил о пробирках, слезах, картине, тринадцати возможных жертвах, нескольких «дьяволах». Кому принадлежали те лица? Идет ли речь об исчезнувших людях? Она продолжала все отрицать, съеживаясь и уходя в себя. Ее заставили показать стопы обеих ног.

Николя рассчитанным движением отодвинул досье в сторону:

– У нас полно времени. Мы докопаемся до всего, что тебя касается, мы тебя узнаем лучше, чем ты сама себя знаешь. И в конце концов доберемся до правды. Так что тебе имеет смысл сотрудничать. Чем быстрее мы закончим, тем лучше и для тебя, и для нас.

Вопросы множились, все более настойчивые, и пришел момент, когда она забилась с воплями. Она так дрожала, что копы решили отпустить вожжи, пока у нее не случился нервный срыв и она не загремела в больницу. Николя остановил запись:

– Ладно-ладно. Выпей немного, продышись. Мы тебя оставим в покое, хорошо?

В коридоре он следил за ней через приоткрытую дверь.

– И что ты об этом думаешь?

– Все будет непросто, – ответил Шарко. – Мне не кажется, что она была в курсе дел Рамиреса. Посмотри на нее. Просто несчастная неприкаянная девчонка, легко поддающаяся влиянию, как большинство молодых людей, оказавшихся в таких сектах, где вызывают всякую хрень. Рамирес воспользовался этим, он подобрал ее, как бродячую кошку.

– А что насчет ее виновности?

– Это не она.

Шарко пошел за стаканом воды к кулеру, он весь взмок. Бросил взгляд в «опен спейс». Слава богу, Люси уехала домой. Он представил себе, как его подруга бродит одна по дому и мается. И задумался, как рассказать ей про звонок мобильника. Потом вернулся к Николя и решил его прощупать:

– А что за история с женщиной-убийцей, появившейся среди ночи, как ты думаешь?

– Тут все сходится, и мне кажется, это отчасти разъясняет то, что рассказал баллистик. В ту ночь Рамирес, в самый разгар полового акта, слышит какой-то шум в своей хибаре. Спускается с «хеклером» в руке, но его пристреливают из другого оружия. Это первый выстрел. Пуля PéBaCaSi, которая принадлежит той женщине, попадает ему в горло. Рамирес убит на месте. Гостья оттаскивает тело в глубину подвала и целится в Рамиреса второй раз, но теперь из его собственного «хеклера», чтобы скрыть следы первого выстрела. Это пуля TiZiCu. Дальше идет небольшая инсценировка с пиявками.

– Но зачем второй выстрел?

– Откуда я знаю. Как сказала Люси, чтобы заставить поверить в садистское убийство, которое произошло именно в подвале? Может, эта женщина – одна из подружек, из постоянных связей Рамиреса, и она хотела представить его смерть по-другому и напустить туману? Кто-то из настолько близких, что у нее был ключ от дома? Короче, так или иначе, получается, что, действуя подобным образом, то есть использовав оружие Рамиреса, эта женщина невольно вывела нас на жертву из водонапорной башни…

Шарко молча слушал. Ему тошно было видеть, как тот рассуждал, ничего не упуская…

– Во всяком случае, две вещи не вызывают сомнений, – продолжал Белланже. – Первое: в доме точно должна быть отметина, которая соответствует выстрелу из оружия женщины. Завтра попрошу, чтобы послали туда полицейских, и они прочешут все с лупами.

– Пустая трата времени и сил. Маньен, скорее всего, не позволит. Все люди нужны здесь и…

– Во-первых, не Маньен тут в дерьме копается, и плевать мне, что он себе думает. Я пошлю туда ребят, и точка. А во-вторых, та дама-убийца достаточно разбирается в деле, чтобы попытаться нас обмануть – и нас, и научников. Она ловкачка. Но те, кто считает себя хитрее нас, рано или поздно прокалываются, и тогда они наши. Не ты ли так всегда говорил?

– Да, да…

Николя ткнул подбородком в сторону кабинета:

– Нам придется еще кое-что из нее вытрясти. Где и как она познакомилась с Рамиресом? Где бывала, все эти сатанинские штучки, как Рамирес относился к крови – все. На данный момент она наш единственный входной билет в совершенно закрытый мир этого психа.

Николя бросил взгляд на часы:

– Наш типчик скоро вернется из Дижона. И потребует, чтобы ему подали результаты на блюдечке. Я буду держаться рядом.

– Отлично. А мне еще надо заехать в Центр защиты, пока он не закрылся. Я должен забрать собаку.

Николя вытаращил глаза:

– Собаку? Ту, что загадила тебе рубашку? Нашел время!

– А что, есть какое-то особое время, чтобы взять собаку?

– Нет, но…

– Я давно об этом подумываю. И дети будут рады. Обойдешься без меня этой ночью? Еще у малыша температура… А завтра я приеду с утра пораньше.

Николя прихватил губами сигарету.

– Надо будет переименовать Джека. Я подумал, может, PéBaCaSi. Звучит по-женски. Как думаешь?

Франк повернулся к нему спиной и поднял руку:

– Зови как хочешь. Главное, чтобы мы ее взяли.

– Франк?

– Что?

Николя сжимал ручку двери в кабинет Маньена.

– Мне не понравилось, как ты сейчас среагировал. Больше никогда не пытайся помешать мне делать то, что я считаю нужным. Я умею вести допросы, и еще не так давно я был твоим шефом.

– А еще раньше я был твоим шефом. И не забывай, что сейчас ты всего лишь номер два в группе.

Белланже пожал плечами:

– Начхать на эти номера.

– Возможно, но знай свое место, не возникай, и еще совет: иди разгреби тот бардак, который ты устроил в кабинете Маньена, иначе он действительно тебя выпрет.

Когда Франк около восьми вечера вернулся домой, Люси без сил сидела на диване, упершись подбородком в колени. Пользуясь безразличием матери, Жюль и Адриен, еще не в пижамах, веселились вовсю, вывернув коробки с игрушками посреди гостиной. Они застыли, когда торнадо с бело-рыжей шерстью метнулся к ним и обнюхал с головы до пят, прежде чем обозначить свою территорию, пустив струю мочи на пол в самом центре комнаты. Франк бросился вытирать под растерянным взглядом Люси.

– В самом начале это нормально. Ему всего три месяца, и он никогда не жил в доме. Но работник в Центре защиты сказал, что спаниели учатся быстро. И обожают детей.

Люси слезла с дивана, приложив ладони ко лбу:

– Господи, Франк, ты совсем с катушек слетел?

– Да что на вас всех нашло с этой собакой? Ну не мог я оставить его в клетке. Он пошел ко мне, между нами все словно само собой сложилось. Посмотри.

Он указал на два пятна на рубашке. Близнецы, ошалев от радости, пронзительно взвизгивали и гонялись за собакой, которая с жаром исследовала все закоулки своего нового жилища. Люси покачала головой:

– Нет-нет. Ты соображаешь, что такое собака? Это же лет на десять, не меньше.

– Все лучше, чем десять лет за решеткой.

Франк поймал Люси за запястье и усадил обратно на диван. Пристроился сам рядом.

– А чего ты хочешь? Чтобы мы ждали, пока пройдет время, и загибались, ничего не делая? Собака изменит привычный уклад, что и требуется. Это удивило и Николя, и Робийяра – тем лучше. Пес доказывает и другим, и нам самим, что мы продолжаем жить, несмотря на все, что происходит вокруг. Он словно маска на наших лицах. Невозможно и быть виновным, и брать в дом собаку, понимаешь, что я хочу сказать? И потом, у меня всегда были собаки, когда я был маленьким. Дети будут его обожать, он им только на пользу. Они чувствуют, как мы напряжены, и нервничают.

Смех близнецов внес в дом радость. Люси испустила глубокий вздох, в котором Шарко почувствовал все отчаяние мира.

– Как я ни стараюсь, ничего не получается. У меня нет сил сидеть на работе и весь день притворяться, пугаться каждого звонка, каждого взгляда и видеть, как мои коллеги несутся прямиком в стену из-за ложных умозаключений. Это как… постоянное предательство. Когда пришел баллистик и заговорил о двух возможных выстрелах, я думала, что просто растекусь на месте. И так же, когда вернулась в подвал с Николя. Отметина была прямо у него над головой, а я снова видела себя на земле с пластиком на лице…

Она помолчала, устремив пустой взгляд куда-то вдаль.

– …Если бы Николя ее обнаружил, эту отметину, не знаю, как бы я среагировала. Даже ночью мне страшно… Страшно, что они позвонят в дверь, потому что докопались до правды. Они слишком хороши. Рано или поздно…

Шарко схватил ее руки и сжал в своих:

– Нет, они нас не поймают.

– Еще как поймают. В конце концов этим всегда кончается, ты же знаешь. Копы ловят виновных и в фильмах, и в жизни. Николя вцепился в расследование, как бешеный пес, оно стало для него личным делом. Как можно думать о жизни и строить планы с бритвой у горла?

Стоит ей сломаться, и все будет кончено. То мгновение, которого Франк ждал так долго, пришло. Она была готова услышать тайны, долгие годы хранившиеся в сейфе его памяти.

– Помнишь, я тебе говорил о скелетах в шкафу?

Она молча кивнула.

– Так вот, у меня есть скелеты, Люси. У меня их столько, что дверцы не захлопываются, даже если врезать солдатским ботинком. Можно сказать, что по-настоящему это началось с дела «Синдром Е», хотя уже тогда за мной тянулся хвост погремушек… Мы с тобой были едва знакомы. Ты только приехала с севера и была сама невинность, а я был парнем из уголовной полиции, который все повидал. Я был в Египте, когда это случилось в первый раз. Атеф Абд эль-Ааль, вот как звали того типа…

Люси постаралась вспомнить. Их первое общее расследование… Франк уехал в Каир по делам следствия.

– В какой-то момент все пошло плохо. Тот тип оглушил меня и привязал к стулу в хибаре посреди пустыни. Он был готов убить меня, как Рамирес был готов убить тебя.

– Ты… ты никогда об этом не говорил.

– Не из тех историй, которые рассказывают на первом свидании. Когда… когда мне удалось высвободиться, я резко оттолкнул его, и он напоролся на железный прут. Но не умер. Я был один в пустыне, температура градусов сорок пять. Жара может свести с ума, знаешь? Мозг перегревается, сосуды лопаются, и тут ты вытворяешь такое, что и в голову бы никогда не пришло в нормальном состоянии.

Он посмотрел на свои руки, тяжелые безжалостные руки, которые однажды отняли жизнь. Сейчас он вновь оказался там, посреди моря песка.

– Получилось, словно… я должен решить судьбу этого мерзавца, который совершил кучу гнусностей. Словно я и коп, и судья, и никто не может решить за меня. Я… я не мог оставить его в живых, только не после всего, что он сделал. И потом, ему и так досталось, скорее всего, он все равно бы не выкарабкался. Оставалось лишь ускорить ход событий. Я поджег хибару и уехал на его машине. Я не просто хотел, чтобы он умер. Я хотел, чтобы он страдал.

Появилась собака и попыталась забраться под шкаф. Жюль и Адриен продолжали свою азартную погоню, оглашая дом криками. Франк окинул их ласковым взглядом, внезапно отстранившись от мира. Люси не отрывала от него глаз. Мужчина перед ней, казалось, обладал внутренним переключателем в голове, способным мгновенно переносить его из тьмы в свет. Когда-то Франк страдал шизофренией. Такого рода болезни никогда полностью не исчезают, они укореняются в голове, как лишай, и наверняка в глубине его мозга остался небольшой очаг дефектных нейронов.

– Мне нужно починить Пупета, – заметил он. – Для них. Это их наследство, понимаешь?

– Ты сказал «в первый раз», – проговорила Люси с комом в горле.

Франк кивнул. Кости челюсти резко проступили у него под кожей. Он удостоверился, что его голос не долетит до детей, и бросил:

– Было еще два.

Для Люси это было шоком, но она постаралась не вздрогнуть. Шарко выворачивал сердце наизнанку, выкладывал перед ней свои самые сокровенные тайны. Он рассказывал худшее про себя, но при этом никогда еще не казался настолько человечным, настолько уязвимым. Тот факт, что он уничтожил негодяев, помешал им причинять страдания, убил, делал ли его плохим человеком? Недостойным отцом? Убийцей? Сколько раз Люси думала, как он, сколько раз ее охватывало желание дойти до конца, нажать на курок, когда она стояла лицом к лицу с насильниками, педофилами, которые смеялись ей в глаза и заявляли в присутствии десятилетней девочки прямо на допросе: «Я дождался ее десятого дня рождения, чтобы устроить ей настоящий праздник…»?

Но она так и не осмелилась, и в этом заключалось их главное различие. Франк в жизни не украл ни гроша, не прикоснулся ни к крупице наркотика, не был причастен к коррупции ни в какой ее форме. Честный коп с незапятнанной репутацией, хотя он постоянно передвигался по зыбкой почве, той, которая обостряет чувства, где отец сталкивается с убийцей детей, где гражданин имеет дело с палачом, на чьей совести самые страшные истязания, и где человек в конечном счете вытесняет копа, чтобы самому превратиться в волка.

Но он убил, и он тоже. Предал свою клятву.

Имеет ли право полицейский становиться человеком при исполнении своих обязанностей?

Франк решился.

За несколько минут он выложил все, до последнего запылившегося слова, слишком долго пролежавшего внутри его. В изнеможении, без сил, как после марафона, он встал и подошел к бару, чтобы налить себе выпивки.

– Я не убийца убийц и не поборник справедливости. Я не несу никакого послания. Это даже не месть или гнев. Впрочем, нет, иногда немного. Но главным образом всякий раз это стечение обстоятельств. Возможность дойти до конца, раздавить паразита, чтобы он не нашел себе новую жертву, в которую мог бы вцепиться. Я сделал свой выбор и не жалею. После всего этого я прекрасно пойму… если мое предложение руки и сердца покажется менее привлекательным.

Две тонкие руки обвились вокруг него. Люси прижалась щекой к его спине:

– Думаю, вообще-то, я полюблю его, этого маленького рыжего пса. И он будет хорошо смотреться на нашей свадебной фотографии, рядом с мальчиками.

Франк повернулся, и они долгое время стояли обнявшись и не говоря ни слова. Только нежные взгляды и слезы вперемешку с заговорщицкими улыбками. Они узнали друг друга в боли и смерти, как другие знакомятся в беззаботной легкости. И те черные дни, которые они сейчас переживали, только разжигали любовь, выстроенную на изнанке счастья. Он признался ей в том, в чем нельзя признаваться, и, однако, в эту ночь она любила его, как никогда.

Когда дети были уложены, а собака заперта на кухне, они затерялись в простынях, сплетаясь распаленными телами до полного изнеможения. Его исповедь стала чем-то вроде освобождения, лучом в ночи, который, конечно, совсем не умалял его вины – та висела в глубине их сознания, словно паутина, – но действовал как обезболивающее. В свете ночника Люси пыталась перевести дух, а Франк все-таки допивал свой стаканчик виски, сидя сгорбившись прямо на ковре. Он слушал жалобный скулеж молодой собаки, которой придется приспособиться к новой жизни.

– Нужно дать ему имя, этому псу.

– Янус… Назовем его Янус.

Ответ слетел с губ Люси как нечто совершенно очевидное. Янус, римский бог начала и конца. Двуликое существо, один лик которого обращен в прошлое, другой – в будущее.

Шарко согласился:

– Янус – это неплохо. Да, мне нравится.

Он просидел так довольно долго, не шевелясь и глядя, как лед тает в стакане. Люси накинула ночную сорочку и подошла посидеть рядом. Взяла стакан у него из рук и поднесла к губам:

– Спасибо, любовь моя… за доверие.

– Тебе будет трудно примириться с тем, что ты теперь знаешь. А в случае развода у тебя будет куча аргументов против меня.

– Ты тоже в долгу не останешься.

Они обменялись улыбками. Люси отпила еще глоток.

– Пока что нам просто не везло. Потерянная гильза, присутствие той женщины, история с порохом… Но дальше все должно наладиться. Я буду сильнее, обещаю.

– Я знаю, Люси. И еще две вещи, которые тебе следует добавить к списку. Первое: Николя знает, что убийца Рамиреса открыл дверь своим ключом, но это не приводит к каким-то особым выводам в его умозаключениях. И второе, куда более серьезное: звонок твоего мобильника. Мейер его слышала.

– О господи!

– Но она его не узнала и даже не может вспомнить мелодию. Разумеется, это можно занести в графу удач на нашем личном счету. Если ты сменишь звонок, на это обратят внимание. Поэтому с сегодняшнего дня ты поставишь телефон на вибрацию.

Он погладил ее лицо:

– Самое тяжелое уже позади. Осталось только держаться прежнего курса. Тринадцать человек пролили слезы страданий в те пробирки, и мы не можем мешать Николя и остальным продвигаться в расследовании. Значит, следует встать на их сторону и постараться понять, кто был тот тип. Чем глубже мы уйдем в историю Рамиреса, тем больше отдалимся от нашей. Николя и Маньен собираются допрашивать Мейер всю ночь, и завтра мы будем знать больше. Я уйду пораньше, а ты присоединишься ко мне, когда ее отпустят, около одиннадцати. В конце концов, завтра суббота.

Они допили стакан на пару, потом легли и выключили свет. Было почти два часа.

– Франк…

– Мм…

– Ту музыку, она ведь рано или поздно ее вспомнит.

Франк скривился в темноте. Конечно, ему это тоже приходило в голову. Но на сей раз он еще не придумал, как отразить удар, и надеялся, что утро вечера мудренее.

Когда Франк столкнулся с Николя ранним утром у кофемашины, у того был такой вид, будто он вылез из окопа на переднем крае. Рубашка раздрызганная, волосы грязные и круги под глазами такие, что Аль Пачино в «Бессоннице» побелел бы от стыда. Он сорвал обертку с капсулы, сунул ее в машину и бросил монетку в щель.

– Мейер в своей камере, пусть немного поспит. Маньен выжал ее досуха. Он законченный козел, но следует признать, что, когда надо довести кого-то до ручки, он просто супер.

По его тону Шарко догадался, что буря между двумя мужчинами все-таки разразилась.

– Сейчас нам больше ничего из нее не вытянуть, и нет никакого смысла продлевать срок задержания больше чем на двадцать четыре часа. Слова девчонки согласуются с теми данными, которыми мы располагаем. Нам удалось связаться с типом, который подобрал ее на обочине дороги в ту пресловутую ночь, и он подтвердил ее версию. В ночь на двадцать первое она была одета кое-как и выскочила из леса в явной панике, а нога и запястье были в крови. Она не захотела, чтобы он вызвал полицию, и только попросила отвезти ее домой. Масса деталей заставляет нас признать, что она говорит правду и Рамиреса убила не она.

– Значит, возвращаемся к нашей PéBaCaSi. Есть что-нибудь новенькое о ней?

– Нет. Мейер ни черта не знает. Только тот звонок по мобильнику, из которого она не способна напеть ни одной ноты своим нежным красивым голоском. Конечно, она обязательно вспомнит, я ей дал свою визитку и попросил позвонить, когда мелодия всплывет в голове. Это вопрос времени.

– А обыск?

– Ничего сногсшибательного. Обычная молоденькая дуреха с мозгами набекрень, полностью порвавшая с родителями, которая зависает на сатанинских сайтах, слушает Мэрилина Мэнсона[33], забивает шкафы доверху странными шмотками и собирает медицинские книги, в основном по вскрытиям и расчленениям. Испытывает слабость к кровавым штучкам, чего и не скрывает. Но это не делает ее преступницей.

Николя вытащил пачку сигарет. Пустая. Смял ее и бросил в корзину, как в баскетболе.

– Мы заглянули в ее мобильник – ничего по-настоящему подозрительного. Выяснили, что Рамирес и Мейер познакомились около полутора лет назад в одном садомазо-клубе, есть такой «B & D бар», в Первом округе. Мейер, хрупкое дитя, любит, когда ей устраивают жесткую порку, если ты понимаешь, о чем я. У них завязались отношения садомазо, и мало-помалу Рамирес обратил ее в сатанизм. Неприятие общества, поощрение ненависти, посещение кладбищ, перетрах на могилах или в катакомбах, а еще – надругательства над Господом. После нескольких месяцев общения он приобщил ее к деформации тела, а именно к скарификациям, которые должны подчеркнуть разрыв с окружающим и обозначить метаморфозу. Он часто с ней об этом говорил, о «метаморфозе». И даже о метаморфозах. По ее словам, у него это было как наваждение. Их отношения каждый раз заходили чуть дальше. Кошки, жертвоприношения, добровольные истязания, которые шли по нарастающей во время полового акта, особенно в периоды ее менструаций. Как если бы Рамирес потихоньку втягивал ее во мрак.

Шарко понимал, о чем речь. Таков принцип сект, идеологической обработки, дьявольского воздействия на податливые умы. Он подумал о фреске, скрытой под обоями, о дьяволах, кидающих смертных в когти гуру.

– А что о знакомых Рамиреса?

– Ничего. Она ни разу не видела ни одного из его друзей или даже дальних приятелей. Рамирес намертво закрыл от нее эту часть своей жизни. Его телефон почти никогда не звонил, и она подтвердила, что у него не было компьютера. Известно, что сатанисты обычно действуют маленькими группами, кланами, но в данном случае, и что касается конкретно «Pray Mev», мы на полной мели. Словно Рамирес был маниакально подозрительным и защищал свои тайны всеми способами. Или же оберегал свои контакты. И все же Мейер выложила нам одну деталь, вроде бы пустяковую, но мне она показалась интересной: он всегда отводил ее к одному и тому же мастеру по тату и скарификациям, недалеко от Порт-де-Клиньянкур.

– Думаешь, это он сделал тату с перевернутым крестом и скарификации на спине Рамиреса, а также того типа из водонапорной башни?

Николя протянул ему адрес:

– Вполне вероятно. Наведаешься туда прямо сегодня утром с Робийяром? В подобных местах лучше появляться с амбалом вроде него.

Шарко сунул бумажку в карман.

– И еще: Рамирес и Мейер виделись довольно часто, но бывали периоды в одну-две недели, когда Рамирес разрывал все связи и запрещал ей приближаться. Когда она снова встречалась с ним после таких перерывов, всякий раз случалось что-нибудь особенное: в первую ночь Рамирес пил кровь из пластикового контейнера, вроде тех, которые мы нашли пустыми в его подвале. А потом мазал ею все тело. И впадал от этого в транс. Помнишь те вертикальные надрезы у него на груди?

Еще бы ему не помнить. В первый раз Шарко обнаружил их, когда раздел тело, чтобы его изувечить. Он удовольствовался тем, что просто кивнул.

– Так вот, Рамирес резал себе грудь у нее на глазах. Каждый раз один новый надрез, сделанный скальпелем. И, производя это, с лицом, покрытым кровью, он вещал ей о хаосе, который вскоре воцарится на всей земле благодаря высшим существам, явившимся прямиком из ада. Этот псих утверждал, что встречался с дьяволом, и был ему полностью предан. Ну, ты ж понимаешь, разговорчики закачаешься, но они подтверждают мысль, что где-то имеется вожак стаи.

Шарко представил себе, какую власть этот сумасшедший имел над Мейер, если та не кинулась бежать со всех ног. Он вспомнил фреску на стене, ненасытного дьявола, крупнее и сильнее остальных. Об этом ли дьяволе говорил Рамирес? Шла ли речь о пресловутом Меве? О гуру нигде не упоминаемой сатанинской секты?

– А откуда бралась кровь в контейнерах?

– Она считала, что из кошек. Но мы-то с тобой видели фотографии того типа из водонапорной башни. Артерия, вытащенная у него из руки, с канюлей. Канюля, пакет с кровью – это ведь из одной серии, верно? И потом, нам известно, с чем можно связать эти тринадцать скарификаций…

– …С тринадцатью пробирками со слезами. С тринадцатью персонажами на картине… Ты думаешь, что Рамирес собрал эти слезы и кровь у жертв в те периоды, когда он отказывался видеть Мейер? А когда снова встречался с ней, то праздновал на свой манер, насыщаясь гемоглобином? И нанося себе скарификации?

– Точно сказать не могу, но это вполне возможно. Когда Мейер познакомилась с ним, у него было семь или восемь насечек. Процесс уже пошел. С какого времени? Почему? Где все те люди, от которых нам остался единственный след – слезы боли и лица на фреске? Был ли Рамирес только грязным извращенцем, или за ним что-то стоит? Если он мыслил себя одним из дьяволов, то кто остальные двое? И последний пункт, не менее весомый: кто его убил и почему?

Он допил свой кофе и скривился:

– Я его столько наглотался, что у меня ощущение, будто по венам течет один поганый кофеин. Попробую поспать пару часов. Не отключайся, я спозаранку послал эсэмэску Шене о том, что Мейер рассказала о пиявках: как Рамирес собирал с них какое-то вещество в баночки. Я просил перезвонить тебе, если сам не отвечу. Кстати, Люси здесь?

– Ты на часы смотрел? Напоминаю на всякий случай: сегодня суббота, а у нас дети.

Николя глянул на циферблат:

– Половина седьмого, верно. Выходные… Я уже не помню, на каком я свете.

Оставшись один, Шарко приготовил еще стаканчик кофе, поплелся в другой конец коридора и заглянул в окошко одной из камер для задержанных. Мелани Мейер лежала на бетоне, накрывшись вместо одеяла своей курткой. Он потянул за большую металлическую защелку, чей скрежет разбудил молодую женщину.

– Держи кофе, он тебя согреет. Здесь всегда холодно.

Она встала, ее онемевшие руки были покрыты маленькими фиолетовыми пятнышками.

– Спасибо…

Шарко присел рядом. Она отодвинулась подальше, практически забившись в угол, как магнит, которого отталкивает ему подобный.

– Мы тебе слегка подпортили жизнь, но это было необходимо. Ты хоть понимаешь?

Она обмакнула губы в напиток с запуганным видом, что само по себе послужило для Шарко ответом.

– Ну и хорошо. Через несколько часов тебя отпустят, как только шеф выправит бумаги. Заживешь, как раньше. Будешь резать свою убоину, не станешь подымать волну и сделаешь так, чтобы мы больше никогда о тебе не слышали. Поняла?

Шарко говорил двусмысленным тоном – нечто среднее между советом и плохо скрытой угрозой. Она кивнула, двумя руками вцепившись в стаканчик.

– Отлично. Ты уверена, что действительно все нам рассказала? Ничего не скрыла? Потому что если обнаружится, что ты соврала или чего-то недоговорила, для тебя это будет очень нехорошо.

– Я ничего не скрывала.

Коп достал из куртки бумажник, вынул оттуда визитку и ручку. Зачеркнул номер рабочего телефона, чтобы вписать под ним свой личный. Потом засунул карточку в карман черных джинсов своей собеседницы:

– На случай, если воспоминания к тебе вернутся, какие бы то ни было.

– Ваш коллега уже дал мне свою.

– Покажи.

Она извлекла ее из кармана джинсов. Шарко посмотрел и убрал к себе.

– Это его старая карточка, вечно он путает. Ты могла бы звонить до посинения, номер уже недействителен.

Он вышел из камеры с чувством некоторого облегчения. Дело оборачивалось не так уж плохо. Оказавшись в «опен спейс», еще пустом в этот час, он разорвал карточку Николя и запихнул ее поглубже в мусорную корзину. Потом подошел к окну.

Париж просыпался в ритме первых тружеников и утренних бегунов, затянутых в разноцветные трико. Набережные начинали поблескивать в ярких отсветах встающего солнца. За все годы, что он проработал в этом легендарном месте, коп наверняка должен был отполировать окрестности одними только взглядами. Набережная Орфевр, 36.

Подумать только, через два года все будет кончено, службы судебной полиции разместятся в новом здании, в Клиши-Батиньоль. Шарко никогда нигде не работал, кроме как на набережной Орфевр, 36. Эти сто сорок восемь ступеней, истертые до дыр, запахи старого дерева и табака, дряхлые мансарды, тесные кабинеты, сушилка, куда иногда складывали пропахшую одежду трупов, под самой цинковой крышей. В разгар летней жары температура иногда поднималась до сорока градусов, помещения дышали на ладан, но это был его дом. Господи, неужели они не могли подождать еще десять лет, эти кретины-начальники? Заставить его перебираться в другое место – все равно что посадить ливанский кедр в Сибири, он там не выживет.

Но без всякого сомнения, кабинеты в Батиньоль куда лучше, чем камера в девять квадратных метров. Вздохнув, он прочитал адрес татуировщика, тот, что дал Николя. Подождал, пока Робийяр выпьет его протеиновое молоко со вкусом ванили, и они тронулись в путь.

Клиньянкур, бульвар Орнано со стороны моста, потом окружная. Квартал напоминал чулан, куда сваливали все подряд: наркоту, мелкие правонарушения, контрабанду, контрафакты, карманные кражи, попрошайничество. Место живописное и всегда оживленное, настоящая западня для машин, где правила дорожного движения существовали только для собак. При помощи сирены копы хотели было проложить себе дорогу в этом аду из жести и отчаянных гудков, но напрасно старались: здесь даже у полиции не было власти. За неимением выбора, они припарковались где придется, выставив на видное место над бардачком полицейскую карточку.

«Magic Tatoo» оказался черным фасадом между двумя зданиями, недалеко от пересечения улиц Поль-Бер и Жюль-Вале, в Сент-Уан[34]. На витрине какие-то украшения, фотографии татуировок, в основном мрачных и уродливых. Чуть дальше – надпись из трех слов, идущих друг под другом: «Пирсинг, татуировки, скарификации».

Девять часов тридцать три минуты. Лавка только-только открылась.

Шарко толкнул дверь. Звонок с фальшивыми звуками треш-метала ударил по барабанным перепонкам. Внутреннее помещение походило на салун для байкеров на «харлеях». Декор с черепами (и не только человеческими, но и рогатых животных) и гигантскими игральными картами, но с головами козлов вместо лиц. За прилавком выставлены образцы татуировок на телах, снятые под разными углами. Робийяр кивнул на прикрепленный скотчем листок с надписью, сделанной от руки:

– «Для вставки клыков свяжитесь с хозяином». Теперь они еще и клыки себе вставляют, хуже псов цепных. Куда мы катимся? Нет, ну куда мы катимся?

Кстати, о хозяине… Флоран Леяни, так его звали, длинная черноволосая жердь в татуировках до самой шеи, прошаркал из задней комнаты заведения. С усталым видом – классическая утренняя физиономия после попойки – он вяло поздоровался и приткнулся за прилавком.

– Чего желают господа?

Две здоровые свинцовые шайбы болтались в мочках его ушей, отчего те походили на криво слепленные бутерброды. Леяни просканировал Шарко и сразу понял, что мужчина в костюме и галстуке вряд ли явился, чтобы вытатуировать Пресвятую Деву у себя на члене. Может, второй, здоровяк – тот, что держится сзади? Франк решил напустить туману:

– Насчет религиозных крестов, что можете предложить?

Владелец лавки заколебался, удивленный такой просьбой с утра пораньше, вытащил один из альбомов со стеллажа и подтолкнул к нему:

– Это как зайти в шотландский паб и спросить, что у них есть из виски. Татуировка в виде креста самая распространенная, имеется все, что угодно. Католический, само собой, кельтский, тотемный, готический, египетский.

Коп быстро пролистал различные виды предлагаемых татуировок с нарочитой небрежностью крупного хищника.

– А что-нибудь сатанинское? Я ничего не вижу.

Леяни вдруг уставился на него с подозрительностью старого лиса. Потом взял альбом и перевернул вверх ногами:

– Прошу вас.

– У мужика неплохое чувство юмора, – заметил Робийяр.

Шарко не удержался от улыбки, но решил сменить тон. Он выложил на прилавок свое удостоверение и фотографию:

– Рассмотри как следует. А потом поговорим.

Переход на «ты» прозвучал как нечто само собой разумеющееся. Татуировщик взял фото Рамиреса, позирующего перед мотоциклом, и вгляделся. Губы у него были тонкие и неподвижные – просто смешная розовая черточка на худом лице. И тем не менее почти невидимая судорога свела его верхнюю губу. Он отпихнул фотографию обратно копу. Робийяр обходил помещение, заинтересовавшись татуировками:

– Надо будет как-нибудь сделать на бицепсе тату с красоткой. Что скажешь?

– Не советую. В один прекрасный день твои мускулы сдуются, и красотка превратится в бабусю.

– Да что вам, черт побери, надо?

– Расскажи нам о нем.

Флоран Леяни уперся ладонями в прилавок – питбуль в атакующей стойке.

– А мне нечего о нем сказать. Просто один из клиентов.

На этот раз Шарко выложил другую фотографию Рамиреса – в виде изувеченного трупа. Так до конца и не проснувшийся всклоченный волосатик скривился при виде пиявок на краях ран.

– Как видишь, он не простой клиент.

Выйдя из ступора, Леяни в конце концов покачал головой:

– Он мертвее некуда, н-да, тут не поспоришь. Но меня это не касается, мне нечего вам сказать. Не знаю я этого типа.

Робийяр держался поодаль, чувствуя, что Шарко не в настроении. Зрелище будет первоклассное, особенно учитывая, что на лбу у коллеги начала вздуваться жила.

– Ты проткнул ему головку члена стержнем с мордой козла на конце, сделал на спине скарификацию из трех слов – Blood, Death, Evil – и тату из перевернутого религиозного креста на левой подошве, чтобы он ежедневно топтал Господа…

Франк глянул на татуировщика:

– Еще раз скажи мне «нет», и тебя отволокут в Управление за те два свинцовых грузила для удочки, которые висят у тебя в ушах.

Леяни понял, что собеседник не шутит, бросился к входной двери в лавку и перевернул табличку стороной «Закрыто». Потом торопливо вернулся и шлепнул удостоверение на грудь полицейского:

– Заберите это. Вам не следовало приходить сюда, мать вашу! Я не хочу никаких проблем с теми ребятами.

С теми ребятами… Шарко почувствовал дрожь в животе. Три утверждения зараз: первое – этот унылый падальщик действительно сделал скарификации и тату с перевернутым крестом Рамиресу. Второе – Рамирес действовал не в одиночку, еще один или несколько дьяволов трудились сообща. И третье – стоящий перед ними парень помирал от страха.

Робийяр подошел ближе:

– Рожай.

– Я о них ничего не знаю, ясно? Ни кто они, ни как их звать. Один – тот тип с фотографии…

– Рамирес.

– Как скажете. Он приходил, он сам или другой тип, но они никогда не появлялись вместе. С ними всегда были другие парни, каждый раз новые, которым нужно было сделать тату или скарификацию по одному и тому же ритуалу.

– Ты хочешь сказать, что те два мужика, Рамирес и другой, были вроде вожатых?

– Вожатые, да, можно и так сказать. Только это не имело ничего общего с детским летним лагерем.

– А в чем заключался ритуал?

– Совсем зеленым новичкам всегда сначала делали скарификацию на спине. Blood, Death, Evil. В одном и том же месте и в том же порядке, точь-в-точь. Потом вожатый и новичок возвращались недели через три-четыре для перфорации члена ампаллангом. А много недель спустя – перевернутый крест на левой подошве со словами «Pray Mev». Это завершающий этап. И новичка я больше не видел.

Коп прикинул, что такое эти круги инициации. Чтобы получить крест на подошве и окончательно примкнуть к клану «Pray Mev», следовало пройти несколько этапов, что требовало времени. Способ удостовериться в верности и преданности последователей.

– А что такое «Pray Mev»? – спросил Робийяр.

– Знать не знаю. Вы не найдете такого креста в моих каталогах, это их собственный образец, их фирменный знак. Я его наносил раз за разом, они мне платили налом, и все. Ничего незаконного.

– А новенькими были мужчины?

– Только мужчины, да. Молодые, ну, лет двадцати. Было немало ребят из предместий, я таких умею распознавать. По шмоткам, манере держаться…

Шарко подумал о Мелани Мейер. Ничего такого с ней не делали. Она не принадлежала к их кругу.

– Они были в группе сатанистов?

– Судя по тому, чего они требовали, не нужно быть выпускником Сен-Сира[35], чтобы догадаться.

Коп показал другую фотографию – трупа из водонапорной башни:

– А он? Приходил к тебе? Мы нашли его три недели назад в Йонне. Не совсем свеженького, но посмотри на родимое пятно у него на шее. Ты татуировщик, наверняка обращаешь внимание на такое. Можешь что-нибудь вспомнить?

– Да у вас тут бойня какая-то. Я… Послушайте, я не хочу…

Шарко нервно помахал фотографией у него перед носом:

– Не заставляй нас терять время. Узнаешь, да или нет?

– Ну, это пятно у него на горле я помню, а то как же, оно похоже на карту России. Он точно приходил несколько раз. Сначала один, чтобы сделать татуировки на руках. Это было давно… как минимум полтора года назад. Он все расспрашивал про сатанистов, задавал всякие вопросы.

– Журналист?

– Ну да, что-то в этом роде. Я был не первым татуировщиком, на которого он вышел, он обходил все местные салоны. Ну, мне не жалко, я дал ему адресок, где их иногда можно встретить, сатанистов этих. «B & D бар». Лучше способа к ним подобраться не найдешь, в каком-нибудь закутке или в сырой задней комнате, там не задают слишком много вопросов, если вы понимаете, что я имею в виду…

Франк и Паскаль обменялись быстрыми взглядами. «B & D бар», там Рамирес встретил Мейер.

– И что произошло потом?

– Он вернулся, наверно, месяцев шесть-семь спустя, с вожатым, которым был… Рамирес. И… я хорошо помню, у него была странная реакция, когда он зашел: он сделал большие глаза и быстро приложил указательный палец к губам. Я понял, что должен молчать и не говорить ничего вроде: «А, это вы, тот самый парень, который искал тогда сатанистов?» В любом случае я и не собирался особо выступать. На фиг мне связываться с теми парнями.

Шарко начал прикидывать возможный сценарий. Аноним из водонапорной башни собирает сведения о сатанистах, ходит по салонам тату, начинает посещать «B & D бар», проникает в их среду, встречает Рамиреса, втирается в доверие, причем до такой степени, что возвращается сюда шесть месяцев спустя, чтобы пройти все этапы приобщения к клану. Скарификации, пирсинг, последнее тату на подошве… Одна проблема: в конце концов его раскрывают. Дальше его пытают в водонапорной башне, чтобы он выложил все, что знает, потом убивают. Стирают все знаки его принадлежности к клану, чтобы копы не начали интересоваться «Pray Mev».

– Новички и их вожатые были хорошо знакомы? Друзья?

– Не сказать, чтоб они были неразлейвода. Пока я работал над новичком, Рамирес или другой вожатый сидел сзади. Ни слова друг другу не говорили, ни звука. Когда я хотел завязать разговор, мне никто не отвечал. Здесь было тихо, как в морге.

– Расскажи нам о втором мужчине, о другом вожатом.

– Парень рта не раскрывал. Волосы каштановые или с проседью, как когда, – может, он их красил – и довольно короткие. Я никогда не видел его глаз, он всегда был в больших солнцезащитных очках. Не знаю, сколько ему лет. И все-таки в возрасте, под полтинник, я думаю. Трудно сказать из-за больших затемненных стекол. Но у него были морщины на лбу, строго параллельные и глубокие, как будто ему морду плугом пропахали.

Шарко выругался про себя из-за очков – с фотороботом ничего не выйдет.

– Почему ты их боишься?

– Говорю ж вам: потому что они со мной не разговаривали, да и между собой тоже. Они заходили, не говоря ни слова, холодные, как надгробные плиты. От тех двух типов меня реально мороз драл по коже, особенно от второго, с его очками и морщинами. На таких лучше не наезжать. От меня требовалось только сделать свою работу. Без вопросов. Можете мне поверить, я уж постарался выяснить среди своих, кто они такие. Но про «Pray Mev» никто не слыхал, они с другими не якшаются. Невидимки…

Леяни наклонил голову, его подвески задрожали. Шарко задумался, не упадут ли его уши на пол.

– …Знаете, когда я делаю надрезы или прокалываю, в глазах у клиентов всегда какой-то страх, тревога. Особенно когда прикасаешься к чувствительным местам, таким как член. Но только не у них. Не у них, блин. Невозмутимы, как смерть.

– Сколько раз они приходили? И начиная с какого времени?

Тот пожал плечами:

– Да я уж не знаю. Думаю, это началось года три назад. Сначала мужик в солнечных очках… Потом Рамирес. Они попросили сделать скарификации, кресты на подошвах. А потом они стали приводить новеньких.

Рождение клана, – подумал Шарко. Он подступился с новыми вопросами:

– Сколько раз они приходили, если считать с самого начала? Сколько всего людей сделали тату и скарификации за три года?

– Не знаю… Наверно, человек пятнадцать… Может, больше?

Нет сомнений: Рамирес и человек в очках собирали армию теней, и она с годами росла. С какой целью?

– В последний раз когда это было?

– Я их не видел с конца июля. Так оно и лучше. Я не знаю, появятся ли они еще и когда, – он мотнул подбородком в сторону кармана Шарко, – ну, этот-то точно больше не придет…

И тип в очках тоже, Шарко был уверен. Две смерти подряд – неизвестного в водонапорной башне, потом Рамиреса – наверняка вызвали переполох в их группе.

– Вообще-то, сатанистов пруд пруди, навалом на любом форуме в Интернете, – продолжал татуировщик. – Они и не скрываются, на самом-то деле я им все время тату делаю. Ребята выставляются напоказ, еще и внимания требуют. Макияж, пирсинг повсюду, блэк-метал во всю мощь в наушниках, на члене тату 666. И имена вроде Кинга Даймонда[36] или Антона Ла-Вея[37] у них с языка не сходят, когда они приходят сюда. А вот те, о ком речь, они не такие. Настоящие молчуны. Некоторые из них явно порвали с семьями, ненависть из них так и перла, это видно было по глазам. Я знал, что дело нечисто, но что я, по-вашему, мог поделать?

Шарко вспомнил о словах Люси в вечер смерти Рамиреса. То, как он на нее бросился, его непроницаемый взгляд, леденящие глаза змеи. Им двигало свирепое желание убить ее. Шарко заговорил о Мелани Мейер, но Леяни не мог сказать ничего нового. Однако, в отличие от других, Мейер тряслась от страха и кричала, когда он делал скарификации, что подтверждало предположение Шарко: она не принадлежала к клану. Простое развлечение для Рамиреса? Свидетель его безумия? Сексуальная разрядка между двумя убийствами?

Кем были люди, которые приходили сюда, чтобы на них ставили клейма, как на скотине? Татуировщик говорил о молодежи с окраин. Парни без твердых устоев, полные ярости, которых легко подчинить, используя идеологический прессинг. Шарко снова подумал о двух дьяволах с тайной фрески Рамиреса, которые несли похищенных к большому красному прожорливому дьяволу на заднем плане. Зачем? Что за темная связь объединяла людей, прошедших через эти стены? Если речь шла об экстремистской группе или секте, то какова ее цель?

Копы задали еще несколько вопросов и решили, что было бы интересно воспользоваться последними часами задержания Мейер и свести ее нос к носу с владельцем «Magic Tatoo». Под давлением тот согласился закрыть лавку и съездить с ними на Орфевр, 36.

Жак притащил стул и уселся рядом с Франком. Он разложил различные цветные распечатки, которые жандармы прислали вложением в мейле. Люси стояла рядом, встревоженная и молчаливая.

– Так, тут есть определенные сложности, но после часа объяснений с жандармом, который наверняка в жизни носа не высовывал из своего медвежьего угла, я постараюсь изложить все как можно яснее. Незаконное проникновение имело место в Фронтено, деревне на восемьсот душ, километрах в десяти от Луана. Речь идет о доме семейства Кулом, взлом был обнаружен почтальоном утром первого сентября.

Жак продемонстрировал Шарко другую фотографию, и тот присвистнул сквозь зубы:

– Ничего себе домик!

– Да, неплохой. Его владельцы уже три года живут и работают во Флориде, занимаются недвижимостью. Как только взлом был зафиксирован, жандармы связались с отцом, который через два дня вернулся во Францию.

Жак ткнул пальцем в лицо жертвы:

– Вилли их сын, и он занимал часть дома в отсутствие родителей. Он сценарист, подвизается в аудиовизуальной сфере, время от времени пишет сюжеты для телевидения и разрабатывает проекты в кино. Писатель на вольных хлебах, постоянно разъезжает между домом в Фронтено и Парижем, где иногда снимает квартиру на несколько недель или же останавливается в гостинице, в зависимости от бюджета конкретного проекта и его продвинутости. Но, по словам отца, именно этот дом в Бургундии служит ему постоянным пристанищем, там он и пишет свои истории.

Леваллуа перечитал свои заметки:

– Что касается проникновения, все просто: взломана входная дверь. Соседи ничего не слышали. По всей видимости, ничего не украдено, только переворошили все бумаги в кабинете Вилли. Хотя, как говорит отец, у сына всегда был бардак, поэтому невозможно определить, сунулся ли взломщик в его кабинет.

– Рамирес пытал и убил Кулома в водонапорной башне, потом поехал и проник в дом, чтобы что-то там забрать, не иначе, – сказала Люси.

– Другое странное обстоятельство: на всех зеркалах в доме, без исключения, трещина по всей высоте в форме зигзага, как от молнии. И все электрические лампочки разбиты, от подвала до второго этажа.

Шарко просмотрел по одной все цветные распечатки. Разбитые зеркала, расколотые лампочки… Существовала очевидная связь со светом. Он вспомнил зеркало в подвале Рамиреса, тоже разбитое. Связь с сатанизмом? Они сосредоточились на фотографиях кабинета Вилли. Стопки книг, разбросанные повсюду бумаги. Стены сплошь в афишах фильмов, полно всяких фигурок и статуэток. Он по одной передавал распечатки Люси.

– Не вижу компьютера…

– У Вилли был лэптоп, как сказал отец. Так удобнее, если ты сценарист. Судя по рассказу почтальона, ничто не указывало на присутствие Вилли в доме на протяжении последних дней перед взломом. В последний раз он видел, как тот приехал много недель назад. Накопилась куча почты, машина стоит в гараже, мусорные баки пустые.

Шарко подумал о маршруте Рамиреса в ту ночь. Он четко спланировал свой путь после убийства. Возможно, из-за вырванных у жертвы признаний ему нужно было забрать какой-то предмет, документ или компьютер?

– Короче, вернувшись во Францию, отец попытался дозвониться сыну, но впустую. Он заполнил бумаги, поменял входную дверь и вернулся обратно к своим профессиональным обязательствам.

– Уехал обратно? Так и не узнав ничего о сыне?

– Вилли не подавал признаков жизни уже несколько месяцев и почти не отвечал на послания родителей или же отвечал, но с большим запозданием. На этом все могло бы и закончиться, но отец позвонил жандармам неделю спустя, чтобы узнать, как они продвигаются в поисках Вилли Кулома. И тут обозначилось серьезное недоразумение: не поступило никакого заявления о тревожном исчезновении, а значит, жандармы…

– …И пальцем не пошевелили.

– В точку. Никто не искал Вилли. А отец встревожился только потому, что ему позвонила некая Жюльетта Делормо, которая хотела узнать, нет ли у этого самого отца известий о Вилли. Улавливаете?

Шарко почесал правый висок, устремив взгляд на почеркушки и стрелки в блокноте коллеги. Люси кивнула:

– Более-менее. Подводя итог: незаконное проникновение, сын, живущий в доме родителей, но не постоянно из-за работы, его отсутствие, которое никого не обеспокоило, во всяком случае поначалу… И эта Жюльетта, кто она?

– Приятельница или подружка, не знаю. Вроде они познакомились давным-давно, на режиссерских курсах в школе кино в Сен-Дени. Больше пока почти ничего не известно.

Шарко уткнул палец в номер мобильника:

– Это номер той девушки?

Леваллуа кивнул. Франк забрал листок и посмотрел на Люси:

– Поговори с Маньеном, пусть сам сообщит дижонским жандармам, что личность жертвы из водонапорной башни установлена и предупредит отца, чтобы тот вернулся во Францию. И мне бы хотелось, чтобы его кабинет прочесали сверху донизу. Проследишь?

– Считай, сделано.

– Отлично. Жак, возьмешь на себя тот садомазо-клуб, «B & D бар», там познакомились Мейер и Рамирес, и там же этот… Вилли Кулом проник в среду сатанистов, я так думаю. А я займусь девушкой.

– Франк? Это Шене. Мне Белланже написал ночью по поводу пиявок, вот я и звоню.

Шарко только что проехал мимо Стад-де-Франс в направлении киногородка в Сен-Дени. Студии Люка Бессона[38]. Час назад он оставил сообщение на мобильнике Жюльетты Делормо, и она перезвонила ему через четверть часа. Они назначили встречу в одной из студий. Шарко только сказал, что хотел бы поговорить о Вилли, не добавив никакой информации.

– Я за рулем, но внимательно слушаю.

– Помнишь болячки на коленках, когда мы были маленькими? Они образуются из-за коагуляции. При соприкосновении с воздухом кровь теряет свою текучесть из-за тромбоцитов, которые склеиваются друг с другом и затвердевают за несколько минут. Очень эффективная система, останавливающая кровотечение. Но только если в крови нет антикоагулянта…

Звук жевания. Шене воспользовался паузой, чтобы перекусить.

– Спасибо за разъяснение. И что?

– Пиявки вырабатывают гирудин, один из самых мощных антикоагулянтов в мире. Они его выделяют естественным образом, когда закрепляются на коже, иначе они не могли бы питаться. Нескольких капель их слюны достаточно, чтобы сохранить в жидком состоянии кучу литров крови.

– Так вот для чего Рамирес их разводил? Ради гирудина?

– Логичное предположение. Ты их стимулируешь, собираешь слюну, и дело в шляпе. Некоторые фармацевтические предприятия тоже их разводят. Это называется гирудиноводство.

– А чтобы стимулировать, их нужно кормить. Отсюда и кошки, которые служили источником крови.

– Именно. А учитывая количество пиявок и кошек, которых вы нашли в его саду, он должен был накопить немало гирудина, и начал он не вчера. Этим можно сохранять десятки литров крови в жидком виде. Парень играл не в любительской лиге, если ты понимаешь, о чем я.

Десятки литров… Шарко попытался представить себе эту сцену: Рамирес в подвале, вооружившись скальпелем и пузырьками, отрывает пиявок от их несчастной жертвы, чтобы тщательно собрать их слюну и поместить в резервуары. И так месяцами, годами. Начал ли он заниматься этим в самом начале зарождения клана? В его мозгу возникла еще одна связь.

– Без гирудина Рамирес не смог бы изъять кровь Вилли Кулома, так?

– Кто такой Вилли Кулом?

– Жертва из водонапорной башни, его идентифицировали сегодня утром.

– Тогда да. Ну, или почти. Скажем, он смог бы ее изъять, но ни хранить, ни пить позже. Без антикоагулянта кровь очень быстро свернулась бы и приклеилась к сосуду крепче цемента. Я смотрел судебно-медицинские отчеты по Кулому, так что общая схема мне кажется очевидной: с одной стороны, ты спускаешь кровь, с другой – ты заполняешь ею контейнеры, в которых уже содержится некоторое количество ранее собранного гирудина. Это не позволяет ей сворачиваться и портиться.

Шарко притормозил и припарковался у обочины. В голове у него крутилось то, что Люси рассказывала о синдроме Ренфилда и жажде крови у Рамиреса, но он хотел выслушать мнение эксперта:

– Ты знаешь, откуда у него потребность пить кровь?

– Может, это связано с его сатанинскими убеждениями? Или ему просто нравилось? Некоторые подсаживаются на ее вкус и время от времени выпивают стаканчик, как ты выпиваешь бокал красного. В сущности, есть куча причин, объясняющих поглощение крови. От чистого фетишизма до вампиризма, не говоря уж о патологиях психического характера…

Шарко припомнил мерзкие истории определенной категории серийных убийц, которые пили горячую кровь своих жертв. Ричард Чейз, Петер Кюртен – настоящие вампиры. После собственной крови и крови животных начал ли Рамирес испытывать тягу к человеческой крови? Кровожадный псих? Как сказал медэксперт, вампир нашего времени?

– Я еще не закончил, Франк. Я внимательно изучил фотографии тела Кулома, и меня поразило еще одно: тот способ, которым действовал Рамирес, чтобы изъять кровь жертвы. Он ничего не оставил на волю случая.

– В каком смысле?

– С одной стороны, он работал с артериями, а не с венами. Ты знаешь разницу?

– Что-то связанное с кислородом?

– Точно. Кровь, циркулирующая в артериях, – обновленная кровь, очень красная, потому что насыщена кислородом. А кровь в венах обедненная, более темная, кислород из нее был поглощен мышцами.

– Ему было важно качество.

– Можно и так сказать. И с другой стороны, гм… Это будоражит еще больше, и тебе наверняка понравится. Я детально изучил способ, каким Рамирес взялся за дело: надрез на предплечье, извлечение радиальной артерии, канюля… Я покопался в моих старых воспоминаниях с медфака. Таким образом действовали при первых переливаниях крови, в начале двадцатого века. Метод Крайля… Радиальную артерию донора соединяли с веной реципиента. Перепад давления между веной и артерией приводил к естественной трансфузии крови от донора к реципиенту. Как в сообщающихся сосудах.

Франк нахмурился, неуверенный, что верно понял, к чему ведет Шене:

– Ты что пытаешься мне сказать?

– Я достал тело из холодильника и обследовал предплечья Рамиреса. Я уже отметил наличие следов от иглы на левом предплечье, это отражено в отчете. Нельзя исключить, что Рамирес, вместо того чтобы пить кровь, непосредственно вводил ее себе, пока жертва была еще жива.

– О господи…

– Я также сравнил их группы крови. У Кулома группа 0, резус положительный. Рамирес – группа А, резус положительный. С технической точки зрения Рамирес мог взять кровь Кулома, не рискуя гемотрансфузионным шоком.

Шарко едва мог поверить своим ушам. Двое мужчин на вершине одиноко стоящей башни. Один привязан, истерзан, радиальная артерия вытащена из тела. Второй вводит себе в вену иглу, подсоединенную трубочкой к артерии другого человека… Потом наполняются стерильные контейнеры, делается массаж сердца, чтобы не потерять ни единой капли драгоценной жидкости. Чистое безумие.

– Франк? Ты там?

– Да, я… я переваривал твои рассуждения.

– Пить кровь – это не страшно, если можно так выразиться, а вот вводить ее себе – дело другое. С одной стороны, нельзя переливать слишком много, если не хочешь вызвать скачок давления и взорвать себе сердце. Или же кровь выливается у тебя из другого места, чтобы сбросить избыток, что не так уж невозможно, имея в виду раны на его теле. Ну, сам представь себе всю опасность такого рода процедуры. СПИД, гепатит – короче, масса пакостей могут быть переданы от одного тела к другому. И не стоит забывать о гемотрансфузионном шоке, который приводит к серьезнейшим нарушениям в организме, а то и к смерти в случае несовместимости групп крови. Или Рамирес любил играть в русскую рулетку, или знал Кулома настолько хорошо, что полностью доверял его крови.

Шарко склонялся к второй гипотезе. Кулом проник в среду сатанистов и завоевал абсолютное доверие Рамиреса. В клане люди делились всеми своими секретами.

– Ты о таком уже слышал? О таких закидонах? О переливании крови?

– Никогда.

Они поговорили еще немного, потом Шарко поблагодарил и повесил трубку, ошеломленный, с головой, гудящей от новых вопросов. Переливание от одного живого человека к другому и без специального медицинского оборудования. Когда полицейский снова тронулся с места, минут пять спустя, он был твердо уверен лишь в одном: Вилли Кулом, не достигший и тридцати лет, прошел через ад на земле, прежде чем испустить дух с выжатым досуха сердцем, съежившийся, как высушенный фрукт.

Он дорого заплатил за то, что предал клан.

Со своими несоразмерными надстройками, футуристическим остеклением, огромным количеством студий и киноафишами невероятных размеров, здания киногородка походили на кусок Голливуда, перенесенный в северный пригород Парижа.

Жюльетта Делормо ждала Шарко в глубине главного вестибюля под высоким куполом, недалеко от реконструкции летающего такси, изрешеченного пулями, за рулем которого сидел Брюс Уиллис в «Пятом элементе». Короткие рыжие волосы, облегающие синие брючки и красные башмаки на литой платформе – вид молодой женщины наводил на мысль, что она тоже часть декорации. Обменявшись парой слов, они поднялись в один из учебных классов школы Луи Люмьера и закрылись там. Делормо положила сумочку на длинном ремне перед собой и уселась на стул, устремив вопросительный взгляд на Шарко.

Полицейский решил играть в открытую: не вдаваясь в детали, он сообщил, что тело, обнаруженное пятого сентября в Йонне, их стараниями недавно было идентифицировано с большой долей вероятности как тело Вилли Кулома. Следовало еще дождаться результатов анализа ДНК, чтобы получить окончательное подтверждение, но на самом деле сомнений не оставалось, и Шарко не хотел терять время попусту.

Молодая женщина не сразу поверила, потом разрыдалась. Ей потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя. Когда Шарко почувствовал, что она способна внятно отвечать, он приступил к допросу.

– Мы… мы познакомились здесь два года назад на стажировке, которую я вела. Я преподаю, мой предмет – сценарные тексты. Вилли уже написал несколько сценариев для телевидения и хотел приступить к съемке короткометражек. У нас сразу все сложилось. После стажировки мы… мы стали встречаться.

Она застыла без движения, разглядывая свои покрытые синим лаком ногти.

– Убит… Это ужасно…

– Вы часто виделись?

– Поначалу да, но даже тогда все было не просто. Вилли ведь не парижанин и часто возвращался к себе в провинцию. Иногда на выходные я приезжала к нему в Фронтено, или же он мог нагрянуть в Париж. В результате не так уж много времени нам оставалось друг для друга. Но начиналось все очень сильно. Вилли был необычайно чувствителен, смех у него мог в мгновение ока смениться слезами. Артистическая натура, сами понимаете.

Шарко присел на стол напротив нее. Вот уже много лет он ни разу не заходил в учебный класс. Хоть они и находились сейчас в храме новейших технологий, ничто не изменилось: старые деревянные стулья, белая доска, типографские запахи.

– Значит, вы познакомились два года назад. Вы встречались… А неделю назад вы связались с отцом Вилли. Вы начали беспокоиться?

– В конце августа мне позвонил Вилли. Он хотел во что бы то ни стало увидеться, речь шла о его проекте, том… чертовом проекте, из-за которого все пошло кувырком. Он собирался зайти ко мне, но так и не появился. Я все тянула со звонком его отцу, а нужно было решиться раньше.

– А что за проект?

– Вначале Вилли хотел отойти от сценария и сделать фильм скорее документальный, так как это хороший способ самому создать зрительный ряд. Написать, снять, смонтировать, держать в руках весь процесс от начала и до конца, без посредников, цензуры и того или другого зануды, который считает своим долгом указывать, что делать и как делать. Его привлекала самая откровенная чернуха, такая, которая иногда переходит грань, заигрывая с экстремальной документалистикой. Его любимыми лентами были «Ад каннибалов»[39], «Шизофрения» – австрийский фильм, который сейчас почти невозможно найти, абсолютно черный ужастик… Или же «Дипломная работа» Аменабара, который рассказывает о снаффах, то есть о заснятых реальных убийствах… Он хотел следовать тем же путем. Проникнуть в самые радикальные круги, о существовании которых Париж даже не подозревает, и снять о них такой документальный фильм, чтобы у зрителей кровь стыла в жилах.

– А под радикальными кругами вы подразумеваете…

– Садомазохизм, клубы полных психов, черная магия, сатанизм… И прочие отклонения в том же духе. Он хотел узнать, до чего могут дойти посвященные в такие дела. Ну, понимаете, жертвоприношения, ритуалы, все эти городские легенды – слухи о них ходят, но никто ничего не видел, хотя они должны существовать… Он снял маленькую квартирку в Париже, на улице Обервиль, чтобы почаще здесь бывать. В начале его поисков мы довольно много виделись, но потом… со временем все сошло на нет. В конце концов он дал мне понять, что лучше бы нам на этом остановиться.

– А вы знаете почему? Он рассказывал вам, что обнаружил?

– Нет, ничего. Знаете, сценаристы и режиссеры вечно боятся, как бы у них не украли их задумки. Вилли ничего не говорил мне о своих поисках, это была его секретная территория, и я относилась к этому с уважением. Но я прекрасно видела, что он нащупал нечто серьезное. Его усталость, исхудавший вид, татуировки, все более многочисленные и все более мрачные. И его возбуждение, огонь, пылавший в его глазах.

Шарко показал ей снимки с крестом, скарификациями, пирсингом. Она кивнула:

– Я их видела, но не в тот момент, тогда таких кошмаров у него на теле еще не было, это случилось позже, дайте мне закончить.

– Продолжайте, прошу вас.

– В один прекрасный день он порвал со мной одним махом, ничего не объясняя. Он не желал больше меня видеть. Но мне не удавалось перевернуть страницу, я была влюблена. Через два месяца после нашего разрыва я снова пришла на улицу Обервиль. Я хотела понять и даже – почему бы нет? – помочь ему, если он в этом нуждался. Я говорила себе… что все может начаться снова между нами, вы понимаете?

Шарко молча кивнул.

– Но в квартире жил кто-то другой. Вилли переехал, не сказав мне ни слова. Номер его телефона поменялся. Но я не хотела сдаваться. Я завязала знакомство с его соседями в Фронтено и попросила сообщить мне, когда Вилли вернется в Бургундию. Я знала, что он еще бывает там, если ему нужно что-то написать или просто подзарядиться: тот дом был для него источником живительной силы. Когда в августе он снова объявился, соседи меня предупредили, и я поехала.

– В августе, вы говорите. А число помните?

– Кажется… четвертое. Да, четвертое августа. В тот день Вилли заперся с компьютером у себя в кабинете. Он писал без остановки, полуголый, в одних трусах, накачавшись героином под завязку. Он очень похудел. Превратился в собственную тень, в призрак…

Она молча вгляделась в небо за окном, потом продолжила рассказ:

– А на спине у него были вырезаны те слова. Blood, Evil, Death… Кровь, дьявол, смерть… Какое извращение. И еще крест на подошве ноги, тот, что вы мне показывали… Этот «Pray Mev». Когда он меня увидел, то словно обезумел, все хотел удостовериться, что за мной не следили. И в глазах его бился страх. Настоящий страх, клянусь вам. Он дрожал, бредил. Я его не узнавала.

Шарко делал заметки, пока она утирала слезы бумажным платком. Кулом уже чуял навалившуюся на него опасность и укрылся в Бургундии, у родителей.

– Я старалась понять, хотела помочь, – повторяла Жюльетта. – Он сказал, что сбежал из Парижа, что вынужден прятаться. Что никто не должен знать про этот дом… Что он скоро все мне объяснит, расследование почти закончено, ему осталось лишь проверить одну зацепку, последнюю. И если все подтвердится, тогда… тогда мы столкнемся с чем-то самым чудовищным, что только может существовать. И эта штука приведет мир к окончательной метаморфозе.

Метаморфоза. Рамирес тоже использовал это слово. Шарко впился глазами в ее губы, как мидия в скалу.

– Какую зацепку?

– Что-то очень странное. Нет, впрямую он мне ничего не сказал, так и держал все в тайне, но я видела билеты на поезд и кучу статей про несчастный случай у него на столе…

– Какой несчастный случай?

– Это случилось в марте в «Океанополисе». Вы слышали об аквалангисте, который отдал себя на растерзание акулам?

Коп покачал головой. Она продолжила:

– Какой-то тип лет сорока, аквалангист, нарочно разрезал себе ладонь в аквариуме центра и ждал там, в глубине, пока акулы разорвут его. По свидетельству очевидцев, он сохранял олимпийское спокойствие. Все случилось на глазах у публики. Мужчины, женщины, дети присутствовали при бойне. Некоторые даже засняли всю сцену от начала и до конца. Разные видео резни еще гуляют по Интернету, стоит только поискать. Я их просмотрела, это… неописуемо.

Шарко почувствовал, что нащупал связь: эта сцена напоминала ему что-то своей композицией и драматургией, хотя он был уверен, что никогда не слышал о происшествии с акулами.

– Почему Вилли копался в этой истории? Представления не имею. Какое отношение она имеет к радикальным кругам Парижа, к сатанистам или другим группировкам экстремистов, о которых он пытался разузнать? И в чем заключалась та невероятная зацепка? Узнать уже невозможно.

В ее глазах читалось бесконечное сожаление.

– Это… это был последний раз, когда мы разговаривали. Если не считать его отчаянного звонка три недели назад… А сегодня пришли вы, чтобы…

Глубокий вдох позволил ей сдержать новый взрыв чувств. Шарко дал ей время прийти в себя, потом показал фотографию Рамиреса:

– Вы знаете этого человека?

– Нет.

– Он не рассказывал вам о значении слов «Pray Mev», которые были вытатуированы у него на ноге? О существовании группы сатанистов?

– Нет, нет. Говорю же: я ничего не знаю. С того момента, как Вилли присоединился к ним, он отгородился от всех, порвал все связи. Стал одиноким волком.

Коп не желал выпускать из пасти свою косточку. Он разложил перед ней другие фотографии: кабинета в доме в Фронтено.

– В ночь его смерти кто-то взломал дверь и проник в дом его родителей. Когда двумя днями позже отец вернулся из Флориды, он заявил жандармам, что ничего существенного украдено не было, хотя в доме имелись ценные предметы. Посмотрите хорошенько. Не кажется ли вам, что кто-то побывал в кабинете Вилли и что-то оттуда забрал?

Она внимательно рассмотрела снимки, потом положила их перед собой:

– Вообще-то, в его кабинете всегда царил беспорядок, может, и до такой степени. Но ведь именно оттуда Вилли вел свое расследование, а он был не самым организованным человекам. Хотя это не мешало ему четко представлять свою цель. Скорее всего, вы должны были найти там книги о сатанизме, возможно, подборку документов. И кстати, его компьютер у вас?

Шарко покачал головой.

– Я знаю, что он хранил все данные на удаленном сервере. Возможно, он закачал туда результаты своих поисков? В свое время он так и делал, еще на стажировке. Но это было два года назад и…

– И у вас есть адрес сервера?

– Думаю, да. Историю браузеров никогда не стирают. Конечно, целая вечность прошла, но… Дайте мне глянуть. Он сидел вон там, на том месте. Программное обеспечение у нас с тех пор не менялось…

Она подошла к указанному компьютеру и долго набирала команды на клавиатуре. Лицо ее скривилось.

– Да, вот она, в самых дебрях истории браузера. Я знаю имя пользователя, это wCoub1987, с заглавной «С». Но вот о пароле я представления не имею.

Шарко записал всю информацию в своем блокноте:

– Наши эксперты, наверно, сумеют все найти.

Он уже потянулся собрать фотографии, когда она вдруг положила ладонь на одну из них:

– Погодите. Картины… – Она указала на угол кабинета. – Когда я приезжала к нему в августе, там у стены стояли три или четыре странные картины, выстроенные в ряд. Теперь я вспомнила… Когда я спросила, что это и откуда он их взял, он велел не лезть в эти дела.

– А вы помните, что было на картинах?

– Я… я уже не могу точно сказать. Думаю… да, на одной из них женщина стояла перед крокодилом. А еще… отрезанные головы, развешенные по деревьям. И сделано довольно грубо, как наскальные рисунки.

У Шарко словно искра проскочила в мозгу: он понял, почему образ аквалангиста и акул показался ему знакомым. Он уже видел такого рода сцены – человек, бросающий вызов зверю, – несколькими днями раньше. Эти исчезнувшие картины – техники из Криминалистического учета подняли их из подвала Рамиреса.

Шарко встал и убрал свой блокнот:

– Мы вас вызовем в Управление. Расскажете все это в более официальном порядке, хорошо? И никому ничего не говорите, не звоните его отцу, мы только что сообщили ему о происшедшем.

Он вручил ей свою визитку, поблагодарил и вернулся к машине. Почему Рамирес выкрал эти картины? Что обнаружил тот парень?

Усевшись за руль, Шарко принялся искать видео бойни в Интернете и наконец выудил одно. Заставил себя не отводить глаза. Семь тысяч шестьсот девяносто восемь просмотров. Господи боже мой… Он насмотрелся ужасов за свою жизнь, но тут… человек, который позволяет акулам разорвать себя на куски… Что у него в голове переклинило? Почему он выбрал такой отвратительный способ умереть?

Выбитый из колеи, он пустился в обратный путь, направляясь на юг Парижа. По дороге он связался с отделом киберпреступности и передал информацию, полученную от молодой женщины. Следовало взломать пароль, и это могло занять некоторое время, но в результате дало бы доступ ко всем изысканиям Кулома. Едва он отсоединился, как раздался звонок. Николя…

– Франк, меня осенило, когда я смотрел метеопрогноз в час дня: города на карте Франции! Точки на карте! Думаю, я понял, для чего нужна была калька. Ты в Управлении?

– Нет, еду к Рамиресу. Надо проверить одну штуку. Я тут нарыл немало нового.

– Сейчас оденусь, заеду в бюро за калькой и присоединюсь к тебе у Рамиреса, там-то все и осталось. Молись, чтобы я оказался не прав…

Стоя в гостиной Рамиреса и прижимая мобильник к уху, Шарко вытащил четыре картины из мусорного мешка и прислонил к стене. Он отвечал на новый звонок:

– Спасибо, что позвонил, Жак. Ну что?

– Я только что закончил беседовать с жандармами из Луана. Они были вдвоем в день, когда зафиксировали взлом. Про досье или бумаги, в которых идет речь о сатанистах или чем-то подобном, они не знают ровно ничего. Но сдается мне, что в тот день, когда они составляли протокол о взломе, им и в голову не пришло внимательно присмотреться к тому, что находилось в кабинете. Я сообщил шефу, он как раз сейчас договаривается с жандармерией Дижона. Они возьмут на себя генетическую экспертизу по опознанию Вилли Кулома и начинают официальную процедуру обыска в той домине в Фронтено. Если там есть что найти, они найдут.

– Отлично. А очная ставка Мейер – Леяни дала что-нибудь?

– Ничего нового. Рамирес приводил туда Мейер, чтобы нанести татуировки и скарификации, но татуировщик просто делал свою работу, и они уходили. Он никогда не слышал, чтобы Мейер подавала голос, Рамирес сам командовал. На этом точка. Привезли татуировщика к нам, чтобы он составил фоторобот того типа в очках, но ничего путного не получилось. Другими словами, дохлый номер, использовать его невозможно. Извини за плохие новости.

Еще одна ниточка с треском лопнула. Шарко повесил трубку и пригляделся к четырем картинам. Мрачные, тревожные творения, написанные оттенками красного, который постепенно переходил в черный. Жюльетта Делормо права: эта живопись напоминала ту, которую находят на стенах пещер. Он пригляделся к позе мужчины, стоящего лицом к готовому напасть хищнику, или к позе женщины, которая тянула обе руки к морде крокодила. На другом полотне человек падал с огромного дерева в самом сердце джунглей, но одна деталь шла вразрез с драматургией сцены: в момент, когда он вот-вот должен был разбиться о землю, его лицо оставалось совершенно спокойным.

И на каждой картине – джунгли, животные в окружении мрачной декорации из развешенных голов… Люди в опасных ситуациях, но вроде бы не чувствующие никакой угрозы. Напротив, казалось, они эту опасность провоцировали или игнорировали, как тот аквалангист с акулами.

Полицейский внимательно всмотрелся в каждое полотно, коснулся следов кисти, и это прикосновение вызвало у него странное чувство. Инстинктивное отвращение. Он царапнул ногтем и поднес палец к носу. Ничем не пахло, но… Неужели это кровь? Нет, в некоторых местах черный цвет был слишком глубоким. Он вспомнил объяснения медэксперта относительно разницы между венозной и артериальной кровью: могла ли венозная кровь, лишенная кислорода, быть такой темной?

Он выпрямился и немного побродил по комнате, поглаживая рукой подбородок. Возможно ли, чтобы эти странные картины были написаны кровью? Он взял фотографию Рамиреса, позирующего перед собственным мотоциклом, и начал говорить сам с собой:

– Ну же, расскажи мне свою историю. От татуировщика к татуировщику, Вилли Кулом умудряется-таки проникнуть в среду сатанистов и знакомится с тобой… Он хочет вместе с тобой погрузиться во тьму, но не говорит ни кто он такой в действительности, ни ради чего вошел в твой круг… Он втирается к тебе в доверие, и через несколько месяцев ты мало-помалу вводишь его в клан «Pray Mev»… Ритуалы, скарификации… Черная магия? Профанации? Еще того хуже? Что вами движет, в чем цель? Похищать людей? Но зачем? Он знал про Летицию Шарлан? Дошел ли ты до того, что признался ему, кто ты на самом деле? Как бы то ни было, Вилли делает открытие, которое вынуждает его скрываться и заняться расследованием драмы в «Океанополисе»… Он на пределе, ему страшно, но он подбирается к истине. Какой истине?

Шарко направился к камину. Присел на корточки и застыл.

– Ты, конечно же, выяснил, что он собой представлял: тип, который появился среди вас только ради того, чтобы обнародовать сам факт вашего существования, сняв фильм или документальный сюжет. Он хочет вытащить вас на яркий свет божий. Ты его находишь, уж не знаю как, и вечером тридцать первого августа решаешь действовать. И что, ты похищаешь Кулома? Или подстраиваешь ему ловушку? Не важно. Ты связываешь его, запираешь в своем грузовике и двигаешься в сторону водонапорной башни… Почему в такую даль? Принимаешь меры предосторожности, да? На кошек в своем саду тебе плевать, ты знаешь, что немногим рискуешь, если тебя заловят. Но человеческое существо – совсем другой коленкор.

Он подошел к телевизору, вытащил дискеты с порнухой.

– Там ты его пытаешь. Нож, прижигание сигаретами гениталий… Ты хочешь, чтобы он выложил все, что знает, до последнего словечка. Но что именно он знает? Чего ты так боишься? После пыток ты извлекаешь артерию у него из руки, выкачиваешь кровь, психопат чертов. Не устроил ли ты себе кровопускание с одной стороны, чтобы ввести его гемоглобин с другой? Да? Но почему ты это делаешь? А дальше срабатывает присущая тебе осторожность, стремление не оставлять следов, и ты превращаешь его в анонима. Ты хочешь стереть его принадлежность к твоему клану… Потом уезжаешь. Признания, сделанные Вилли под пытками, приводят тебя в его дом в Фронтено, и ты там все подчищаешь. Я не ошибся, Рамирес?

Коп вернулся к картинам:

– Почему они так важны для тебя? В чем их тайна?

Следовало немедленно отправить их к научникам и попросить провести срочный анализ. Шарко заедет туда по дороге домой. Он сфотографировал полотна мобильником.

Скрип шин вывел его из задумчивости. Николя так резко рванул ручной тормоз, что, когда колеса замерли, машину еще немного пронесло вперед. Он выскочил из салона:

– Иди сюда!

Сжимая в руке кальку, капитан полиции направился к грузовичку и распахнул задние дверцы. Шарко подошел ближе: коллега казался взвинченным до крайности.

– Рамирес – ловкач, скрупулезный педант, все, что хочешь, но он ничем не отличается от любой извращенной мрази: ему необходимо сохранить следы всего, что он делал. Конечно же, отсюда и слезы в пробирках, но они еще и связаны с конкретными личностями. Эти личности где-то находятся, живые или мертвые. И я думаю, что эта калька укажет нам, где именно.

Он залез в кузов фургончика:

– Он проводил в своем грузовике целые дни, разъезжая по всему департаменту от клиента к клиенту. Он здесь ел, здесь же наверняка отдыхал после обеда. Грузовичок – его второй дом.

Он указал на карту департамента Ивелин, висящую слева на внутренней переборке кузова:

– Я ее видел, когда возвращался сюда с Люси, чтобы найти вторую отметину от пули, но тогда у меня в голове не щелкнуло. А ведь все очевидно. Зачем бы типу, который пашет в Эсоне, вешать у себя карту Ивелина? Посмотри, Франк. Тут и пруды, и леса.

Теперь и до Шарко начало доходить. Николя развернул кальку и, чувствуя комок в горле, наложил ее на висящее изображение того же размера, зафиксировав с помощью скрепок, специально прицепленных к каждому углу карты, чтобы два листа совпали.

Тринадцать точек распределились по всему Ивелину, заняв свое точно определенное место среди зеленых массивов или водоемов. Всякий раз это был глухой угол, вдали от дорог и жилищ. Леса, озера, пруды.

– Уверен, мы их заполучили, – выдохнул Николя. – Все тринадцать. И судя по расположению, судьба им выпала незавидная.

Франк сел, прислонясь к ледяной переборке. На этот раз – никакого вранья или притворства. Только отвращение и усталость.

Значит, это никогда не кончится.

Смерть улыбалась им в этот момент и на пороге своего гостеприимного дома широко распахивала объятия: их ждали тринадцать гостей.

Они решили приступить к первым поискам на следующий день с самого утра и начать с той части регионального парка Верхнего Валле-де-Шеврез, где, судя по карте, имелись четыре пометки внутри периметра километров в десять. Первая из них была расположена прямо в середине пруда недалеко от деревни Шуазель, три другие находились севернее, в гуще леса. Карта Рамиреса была достаточно точной, чтобы очертить зоны поисков кругами в сотню метров диаметром.

После большого совещания накануне, когда каждый коп изложил всей группе результаты своих изысканий, Грегори Маньен получил монополию на все ресурсы, необходимые для проведения широкомасштабной операции. Полицейские, собаки, поисковое оборудование (в основном металлоискатели), ныряльщики…

В это осеннее воскресенье развертывание столь внушительных сил не осталось незамеченным. Местная пресса следовала по пятам, и, хотя полицейским было приказано не выдавать на данный момент никакой информации, сложно было солгать относительно причин подобной операции. Медийная волна должна была прокатиться по социальным сетям уже через несколько часов.

В семь десять утробный лай разнесся между стволами деревьев, как в утро большой охоты, в то время как ряды сапог мерно продвигались вперед, шагая в ногу. Если где-нибудь имеются запахи негашеной извести или человеческих тел, бладхаунды с их сверхразвитым чутьем непременно обнаружат источник.

Пока Джая занималась близнецами и худо-бедно управлялась с юным Янусом, Франк и Люси ждали на берегу пруда, засунув руки в карманы курток и доверху застегнув молнии. Белое солнце, перерезанное стволами деревьев, едва оторвалось от горизонта. Полотнища тумана стелились над серой поверхностью, под которой исчезали люди в неопреновых комбинезонах, утяжеленных баллонами с дыхательной смесью.

Люси Энебель следила за пузырьками воздуха, не говоря ни слова. Возможно, их команда с Орфевр, 36, вот-вот обнаружит одно из худших преступлений последних лет. Тринадцать тел, спрятанные в лесах и озерах Ивелина, – возможные жертвы одного и того же палача. Тринадцать человек, которые исчезли однажды и никогда больше не давали знать о себе ни родственникам, ни друзьям. Их данные наверняка затерялись в картотеке среди десятков тысяч других. Тринадцать жертв, которых, видимо, не связали друг с другом ни одно расследование и ни один дознаватель.

Люси все никак не могла осознать, что именно она оказалась у истоков этой истории. Достаточно было одного звонка ее тети, чтобы все закрутилось, – так взмах крыльев бабочки в Англии вызывает цунами в Таиланде. Сколько еще времени Рамирес продолжал бы убивать, не будь того звонка? Сколько оказалось бы новых жертв? И поймали бы его однажды?

Она постоянно возвращалась мыслями к признаниям Франка, к жизням убийц, которые он отнял когда-то. Она представила себя в подвале Рамиреса, один на один с ним, но только с ясным пониманием, сколько гнусностей тот натворил. С позиции силы, имея возможность нажать на спуск. Сделала бы она это при таких обстоятельствах, если бы у нее был выбор?

Лай усилился, смешавшись с отдаленными громкими голосами. Оба копа поняли, что их коллеги, углубившиеся в лес, что-то нашли. Возможно, природа вернула первое тело.

Головы в масках показались на поверхности воды и поплыли в сторону полицейских. Ни пляж, ни берег не давали легкого доступа к пруду, окруженному стеной растительности высотой в метр. Один из ныряльщиков вытащил изо рта загубник:

– Там какой-то тюк, но по виду здорово нагруженный. Поднять будет непросто.

Его коллеги расположились между ним и берегом, пока он оставался на месте, поддерживая их находку. Показался большой куль, перевязанный толстыми веревками и зеленой проволочной сеткой. Ныряльщики образовали цепочку и с помощью двух полицейских сумели подтянуть находку к берегу. Судя по илу и водорослям, облепившим пластик и связочный материал, лежала она в воде не со вчерашнего дня.

Они оттащили сверток подальше от воды, на свободное место, куда был доступ. Куча головастиков, попавших в ловушку, суетилась в складках пластика. Люси представила себе, как Рамирес обвязывает свою жертву, точно паук, запирает в фургоне, глубокой ночью прокрадывается в лес и сбрасывает ее на дно пруда.

Франк по телефону предупредил Маньена. Четверть часа спустя Леваллуа, Шене и два сотрудника из Криминалистического учета прибыли пешком, нагруженные оборудованием.

– Там сейчас тоже выкапывают, – бросил Жак. – Такой же пластиковый кожух, только без проволочной сетки, зарыт на метр под землей. Это Гияр, из команды Журлена, он тоже займется записями, тут и двоих будет мало, чтобы все зафиксировать. У меня такое ощущение, что мы вытащим на белый свет целое кладбище.

Щелкнул фотоаппарат. Один из техников кружил вокруг зловещего свертка и снимал под всеми углами, пока Жак отмечал полезную для следствия информацию: время, точное место, обстановку… Потом пришел черед осторожному вскрытию. Один из ныряльщиков отвернулся при виде клейкой массы, стиснутой между металлом и пластиком, которую запихнули под воду. Настоящая лужа из бесполой плоти.

– Не первой свежести, – пробормотал Шене, подходя ближе. – Совсем не первой.

Даже он поморщился. Если и случаются дни, о которых можно сказать, что они больше смахивают на ад кромешный, то этот был точно одним из них. Нервы у всех были натянуты до предела. К полудню пять тел в различной степени разложения снова увидели свет. В большинстве случаев Рамирес отмечал знаком перевернутого креста ствол ближайшего к захоронению дерева – трюк, позволявший ему найти нужное место, но зато и копам облегчивший поиски.

К трем часам дня количество тел выросло до восьми.

Люси, Франк и их напарники вытащили на свет божий девятый мешок в государственном лесу Марли-ле-Руа, недалеко от старинной средневековой крепости. Когда техники приступили к вскрытию, они обнаружили женское тело, изъеденное негашеной известью. Люси почувствовала, как у нее перехватило дыхание при виде колечка с бриллиантом, найденного под головой, которую Жак убрал в опечатанный мешок. Она отступила, едва не упала и бросилась в заросли, чтобы дать волю рвоте.

Отныне судьба Летиции была высечена в мраморе.

– Мы все очень устали, – выдохнул Франк с мрачным видом.

Николя глянул на Люси, которую выворачивало наизнанку.

– И это еще не кончилось.

Франк предложил Люси вернуться домой и передохнуть, но та настояла на том, что останется до конца. Она должна держать удар и не может постоянно исчезать. Так что они продолжили свой крестный путь. На протяжении дня количество журналистов, неотступно следовавших за ними по пятам, значительно увеличилось. Разумеется, приближаться им было запрещено, но они оставались рядом с машинами, фотографировали, расспрашивали гуляющих и местных жителей. И не собирались останавливаться на полдороге.

Команда Маньена в полном составе выкопала тринадцатый, и последний, труп в двадцать три ноль пять минут в лесу неподалеку от Базенкура, в самой северной части департамента. Галогеновые лампы пронзали ночь, терзая усталые лица копов, вымотанных шестнадцатью часами беспрерывных поисков. Вся группа и десяток других сотрудников окружили последнее тело, которое негашеная известь высушила до такой степени, что оно стало хрупким, как старый пергамент.

– Кончено, – выдохнул шеф, прислонясь к дереву. – Тринадцать тел…

В его голосе не было никакого воодушевления, только мрачное подтверждение факта. Это дело, которому он так радовался еще несколько дней назад, – последнее в его карьере! – превращалось в кошмар. У них имелись тела, имелся виновник, изуродованный в собственном подвале и убитый двумя пулями, пробившими по одной траектории его горло, но они ничего не понимали. Что за монстром был Рамирес? В чем причина многочисленных убийств? Куча вопросов, которые вынудят их вести расследование в обратном порядке. Вернуться во времени, чтобы продвинуться вперед.

– Я хочу, чтобы этим трупам хоть отчасти вернули человеческий облик, сколько бы времени на это ни ушло. Мы должны найти все тринадцать семей, чтобы они могли достойно носить траур. А для этого не мешало бы понять, что же произошло. Влезть в голову Рамиреса. Прошу вас удвоить усилия. Если сегодняшний вечер и принес повод для удовлетворения, то только один: эта мразь Рамирес никогда больше не убьет. Напомните мне поблагодарить PéBaCaSi, когда мы ее отловим.

Он бросил взгляд на журналистов, толпящихся поодаль:

– Ладно, я пошел кормить воронье…

Люси была совсем не в форме. Лишенное плоти лицо Летиции преследовало ее до самого рассвета, а едва оно рассеялось, как проснувшиеся близнецы лишили ее надежды на передышку. Шарко чувствовал, что она очень устала. А потому, пока длилось ожидание первых результатов медэкспертизы, он сумел убедить Маньена отправить ее на скоростном поезде в Брест, чтобы она переговорила с вдовой аквалангиста из «Океанополиса». Таким образом, он хоть на время удерживал ее в отдалении от Управления со всеми его опасностями.

Волоча ноги, он в одиночку потащился в биолабораторию. Виржини Доби, научная сотрудница, которой был поручен анализ картин, уже позвонила ему, объявив, что сделала несколько удивительных открытий.

Натянув обязательный бумажный комбинезон и бахилы, он зашел в одно из помещений лаборатории – то, где собирали пробы жидкостей с одежды, простыней, мебели, чтобы провести анализ крови или ДНК. Доби поджидала его за своим химическим столом. Она приветствовала его вежливой улыбкой, но он не разомкнул губ.

– Мой коллега, который занимается ДНК, поручил мне сказать вам, что, к сожалению, не удалось обнаружить клетки в пробирках, содержащих слезы. Но, учитывая ваши вчерашние находки, все эти тела… к нам уже начали поступать образцы из Института, что позволит на этот раз набросать профиль каждой жертвы. Эта история – просто ужас. Все утро только о ней и говорят.

У Шарко из головы не шли рассказы журналистов по радио. Говорили об обнаружении тринадцати тел в Ивелине, без сомнения жертв одного и того же убийцы, которые, согласно источникам, были убиты при неизвестных обстоятельствах, причем место преступления следствию еще предстоит установить. Хотя личность Рамиреса пока что оставалась тайной, на него уже навесили кучу устрашающих прозвищ: Ивелинский Монстр, Убийца 78…

– Да уж, сложно было не услышать.

Доби поняла, что копу не хотелось вдаваться в детали. Кончиком скальпеля она извлекла пробу с картины с крокодилом:

– У вас хорошая интуиция: вы правильно сделали, что прислали их мне. Эти картины действительно были написаны кровью, но весьма необычной, поскольку речь идет о менструальной крови.

Полицейский с отвращением глянул на интимную частицу, прилипшую к лезвию острого инструмента.

– Не было ни табу, ни фильтров, – пояснила специалист. – Все как есть. Сама кровь, разумеется, плюс некротические фрагменты эндометрия, клетки вагинальной слизистой оболочки, секреции шейки матки и вагины, ну и так далее…

– Именно этим объясняется различие в цвете и рельефе?

– Частично. Различие в цвете соответствует различным периодам менструации. Ярко-красный присущ обильному кровотечению, характеризующему начало месячных, черный – это кровь, дольше остававшаяся в матке, то есть кровь мертвая, плотная, свернувшаяся. Между этими двумя крайностями возможны любые вообразимые оттенки. Значит, каждая картина была написана в течение одного цикла, то есть за пять-шесть дней, а вовсе не в один прием.

Она указала на темную зону в углу одного из полотен:

– Посмотрите, иногда можно различить папиллярные следы. Борозды от пальцев вот здесь и там, их можно обнаружить повсюду. Думаю, что картины были полностью созданы просто пальцами.

Коп попытался вообразить автора, мужчину или женщину, этих картин. Он видел, как тень в глубине мастерской погружает пальцы в менструальную кровь и размазывает ее по полотну, чтобы изобразить сцену в девственных джунглях. Идет ли речь о мужчине, который пишет чужой кровью, или о сумасшедшей, которая использовала собственные выделения? Одна из знакомых Рамиреса, вроде Мелани Мейер?

– Существует ли какая-то особая причина, чтобы сделать такое? Писать картину менструальной кровью?

– Эти картины состоят исключительно из органической материи, причем интимной, что придает им сексуальный характер. Нельзя сказать, чтобы их автор, будь то мужчина или женщина, признавал много запретов. Есть нечто оскорбительное в том, чтобы выставлять такое всем на обозрение. Это хуже, чем раздеться догола, это просто… омерзительно.

Она сложила картины и убрала их под стол:

– Вот, это практически все, что я могу вам сказать, отчет пришлю вашей команде, только кому-то придется заехать забрать их. Будь у меня время, я бы пошарила по Интернету в поисках следов. Наверняка не так уж много тех, кто пишет подобным образом, но со всем, что на нас сейчас свалилось, я…

– Я сам справлюсь, это моя работа. Если понадобится, можно будет сделать анализ ДНК этой крови?

– Не уверена. Но если вы хотите провести углубленное исследование, потребуется судейский запрос. Правда, мы сейчас перегружены сверх всякой меры.

Шарко поблагодарил ее и вернулся на Орфевр, 36, впав в глубокую задумчивость. В очередной раз всплыла кровь, но в иной форме, более мрачной, более загадочной. Рамирес пытал и убил Вилли Кулома, чтобы вернуть эти органические картины. Следовало любой ценой отыскать их автора.

Он вернулся в родные пенаты, где обретался один Робийяр. Тот измерял объем своих бицепсов портновским сантиметром и быстро опустил рукав, пока Шарко устраивался на своем рабочем месте.

– Где Николя?

– Уехал к Рамиресу с тремя полицейскими. У нас тринадцать тел на руках, а он использует последние ресурсы, упершись рогом в поиски второй отметины от пули, которой, может, вообще не существует, и плевать ему на иерархию. Могу только сказать, что Маньен просто с катушек слетел, и, не возись он с прессой, Николя мало бы не показалось. Их свара плохо кончится. У меня такое впечатление, что перед уходом на пенсию шеф все сделает, чтобы его законопатить.

– Я ему все время твержу, чтобы он вел себя поосторожнее. Маньен как змея: думаешь, что он спит, а он кидается на тебя ровно в тот момент, когда ты этого не ждешь. А Жак?

– Рвется на части с медэкспертами.

Шарко устроился перед монитором и начал поиск. Он перепробовал разные ключевые слова – «картина», «живопись», «кровь», «менструации», «страх», «крокодил», но ничего путного не добился. Хотя, щелкая по клавиатуре, он наткнулся на несколько статей, которые в конце концов его заинтересовали: они касались биоарта, нового течения в современном искусстве. Представители этого движения использовали биологические материалы для создания своих творений: кожу, клетки, сперму, кровь, человеческие останки. Иногда некоторые из них использовали самих себя в качестве подопытных мышей. Творец превращался в собственное произведение искусства.

Биоарт… Шарко никогда не слышал о подобном явлении. Он откопал кучу сайтов, специализирующихся на сюжетах, один поразительней другого. Некоторые художники сотрудничали с самыми передовыми исследовательскими лабораториями, другие забивались в свои мастерские, обложившись пробирками, скальпелями и иголками. Изготовление кукол на основе живых клеток, создание трансгенных зеленых светящихся кроликов, образцы гибридной кожи, которую можно пересаживать на кончики пальцев… Кроили, резали по живому, иногда по самому себе. Целью было задать вопросы, исследовать, растормошить, чтобы выявить проблемы сегодняшнего мира. Кстати, многие приверженцы биоарта наталкивались на юридические барьеры, действуя на грани законов о биоэтике и генетике.

Кровь… Слово бросилось в глаза, когда ему попалась статья в «Монд» о Данни Боньер, парижской биохудожнице, помешанной как на животном начале, так и на крови, которую она расценивала как «универсальный способ коммуникации». Публикация датировалась прошлым годом и называлась «Животное в крови».

В июне две тысячи четырнадцатого года женщина устроила под контролем медиков публичный перформанс, который заключался во впрыскивании себе крови волка и слиянии с животным. Поразительная фотография запечатлела ее, когда она стоит на коленях, упершись руками в землю, нос к носу со зверем. Шарко подумал, что получилась бы отличная афиша к голливудскому фильму. Перформанс именовался In the Mind of a Wolf, «В голове волка».

Он внимательно прочел статью. Когда журналист спросил художницу о том, что подвигло ее на такой эксперимент, она ответила, что тактильной коммуникации более недостаточно и что если нести животное в себе, то это поможет бороться с той опасностью, которой подвергается биологическое разнообразие на планете, а также трансформировать самого себя. Она сказала следующее: «Принять кровь означает распахнуть перед собой двери метаморфоз».

Метаморфозы. Сам термин поразил Шарко. Рамирес много раз говорил об этом с Мелани Мейер. Но сколько полицейский ни вчитывался в статью, он так и не нашел объяснения загадочной фразы.

Имело смысл встретиться с Данни Боньер, тем более что статья утверждала, будто она использует также кровь животных, а если точнее, темно-синюю кровь мечехвостов[40], чтобы рисовать свои произведения пером павлина и выставлять затем в музеях современного искусства. Эта художница могла оказаться настоящей золотой жилой. Впервые с начала расследования Шарко почувствовал на губах кисловатый привкус охотничьего гона и забыл про собственные заботы, правда всего на несколько минут.

Сделав несколько звонков по точно вычисленным номерам, он договорился о встрече с Боньер, которая жила в Пантене[41] и согласна была принять его в любое удобное время.

Люси взяла такси, чтобы проехать пять километров, отделяющие ее от «Океанополиса». Прежде чем зайти в центр, она прошла вдоль рейда и взглянула на море Ируаз, весьма специфическое водное пространство, отделяющее Ла-Манш от Атлантического океана.

Тучи срывались с неспокойного неба, как пена с морских волн, растягивались по вертикали и пластались внизу, словно перевернутые гигантские наковальни. Она была девочкой с Опалового берега[42], родилась в Дюнкерке, и для нее было так важно позволить взгляду затеряться в дали, в бело-синей необъятности, – это всегда приносило ей умиротворение, даже в самых ужасных обстоятельствах. Соль, морской воздух, жадные крики чаек… Достаточно было присесть на краю пирса и закрыть глаза. Ей было жизненно необходимо укрыться от мира.

Телефонный звонок вырвал ее из краткого покоя. Люси иногда сожалела о существовании этих аппаратов, которые, как ни парадоксально, препятствовали любой форме общения. Звонила тетя. Господи, что ей надо? Люси заколебалась, потом все-таки ответила.

– Я увидела по телевизору! Кажется, вы нашли тринадцать тел в Ивелине? Говорят об убийце, который вроде бы умер, похоронив все тринадцать трупов. Это Рамирес, а, Люси? Анатоль ведь не ошибся, речь именно об этом мерзавце? Вы нашли Летицию среди жертв?

Люси резко выпрямилась и отошла подальше от гуляющих, шепча одними губами:

– Ты не должна говорить об этом, не должна произносить таких слов! Ты хоть одна?

– Да-да, конечно, я дома. Только скажи мне, вы ведь…

Голос Режины дрожал от паники, как если бы Летиция была ее собственным ребенком. Люси сделала усилие, чтобы тоже не впасть в истерику. Ей следовало во что бы то ни стало успокоить тетю.

– Слушай меня хорошенько. Ты ни в коем случае не должна была мне звонить. Франк ведь приезжал к тебе и объяснил, что мы категорически не должны в эти дни контактировать, что даже упоминать о Рамиресе нельзя. Ты что, все забыла?

– Нет, но…

– Я еще раз повторяю: когда я зашла к Рамиресу, открыв дверь ключом, который ты мне дала, он был уже мертв. Кто-то, наверное, свел с ним счеты. Я сбежала, ничего никому не сказав, потому что иначе у меня были бы неприятности. Если ты заговоришь с кем-нибудь обо мне, Летиции или Рамиресе, я пропала, ты хоть это понимаешь?

– Но ты же ничего не сделала и…

– Я проникла к Рамиресу незаконно, черт тебя подери! Я нашла тело и не сообщила в полицию! Я веду связанное с ним расследование и вынуждена делать вид, будто никогда его не видела! Я и о Летиции сказать не могу! Ты отдаешь себе отчет? Я все время хожу по лезвию бритвы.

Долгое молчание.

– Я хочу, чтобы ты больше ни с кем об этом не говорила, никогда. Имена Рамиреса и Летиции не должны больше слететь с твоих губ. А сейчас я вешаю трубку. И теперь буду звонить тебе сама.

– Погоди! Люси, погоди. Только скажи мне, была ли Летиция среди тех тел. Это все, о чем я тебя прошу. Только скажи мне.

И тут Люси поняла, что этот кошмар никогда не кончится.

– Чтобы ты пошла сообщить это ее приемной семье, как только мы закончим разговор? Ты с ними видишься по несколько раз на неделе в этой вашей ассоциации «Телетон», и ты… ты не умеешь держать язык за зубами. Забудь Летицию, умоляю, или ты отправишь в тюрьму собственную племянницу.

Люси оборвала связь, не дождавшись ответа, вся на нервах, испытывая горячее желание встать лицом к морю и заорать изо всех сил, прямо здесь и сейчас. Она наполнила легкие йодом, прежде чем направиться к «Океанополису». Что бы ни случилось, нужно продолжить расследование, хотя бы для того, чтобы занять голову, иначе она окончательно свихнется.

Она уже приблизилась к зданию, когда пришла эсэмэска от Николя: «Я так и знал, что в конце концов мы найдем. Теперь известно, где произвели первый выстрел, мы были совсем рядом, когда вернулись в прошлый раз к Рамиресу! След от PéBaCaSi на потолке в подвале!»

Сначала Люси увидела отражение Лолы Пино. Вдова, застыв, смотрела на аквариум с акулами, обеими руками вцепившись в ремень своей черной кожаной сумочки. Те передвигались, как грациозные торпеды, казалось пренебрегая законами физики. Двери «Океанополиса» закрывались через полчаса, и на исходе этого сентябрьского дня в центре воцарился покой. Большие каникулы отошли в прошлое, как дальний туман, посетители вернулись кто на завод, кто в школу или к своему компьютеру.

Женщины пожали друг другу руки. Пино настояла, чтобы встреча состоялась именно здесь, где произошла трагедия. Пожатие было крепким, несмотря на ее худощавую и вытянутую, как у кузнечика, фигуру.

– Ваш коллега позвонил мне, – сказала Пино. – Он только сообщил, что вы хотите поговорить о смерти моего мужа. Что случилось? Почему вы приехали в такую даль спустя полгода? Почему вдруг парижская полиция?

Люси сосредоточилась. Ей необходимо было забыть про тетю, Николя, подавить черный водоворот, раскручивающийся в ее голове. Снова стать копом.

– Вилли Кулом, который приезжал к вам в начале августа, мертв. Его убили.

Пауза, как если бы та рылась в памяти, соображая, о ком речь.

– Убит? Господи… Как убит?

– Идет расследование, и я, к сожалению, не могу вдаваться в детали.

– И вы думаете, что это как-то связано с тем, что произошло здесь?

– Иначе меня бы тут не было. Помимо убийства, взломали его дом. Исчез его компьютер и все бумаги. Так что да, связь есть, только мы не знаем, в чем она заключается. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали все, что знаете. О трагедии, о Вилли Куломе…

Пино повернулась к аквариуму и всмотрелась в акул. Она была выше собеседницы на полголовы, несмотря на свои туфли без каблука на плоской подошве.

– Меня тут не было, когда все случилось, и слава богу. Не знаю, как бы я отреагировала. Он по одну сторону стекла, я по другую, беспомощная, и смотрю, как его рвут на куски. Вы же знаете, что произошло, я полагаю.

Люси прочитала в поезде газетные статьи. В отличие от Франка, она не стала просматривать видео.

– Ваш муж занимался уборкой в аквариуме с акулами, как и каждую неделю. В какой-то момент он замер, порезал себе ладонь ножом и ждал не двигаясь, у всех на глазах. А потом… Мне очень жаль…

Пино кивнула:

– Они его сожрали, можете так и сказать. Меня так намучили всякие врачи и специалисты, которые пытались все мне объяснить, что теперь я могу говорить об этом, не захлебываясь слезами. О, мне еще случается плакать, конечно, но… я в порядке. И потом, я работаю в скорой помощи, это совершенно не уменьшает боль от потери, но позволяет ощутить, что все относительно. Вы в курсе насчет измерителя сердечного ритма?

– Нет.

– Заметьте, в прессе об этом не было ни слова. Они обсасывали только самые мерзкие детали, как всегда. Самые сенсационные…

Пино указала на тигровую акулу:

– В животе вот такой акулы, тигровой, ветеринары и нашли аппарат. Они просмотрели записи. Перед нападением сердечный ритм у Тома́ не превышал шестидесяти ударов в минуту, как если бы он отдыхал в постели. Вот только у него шла кровь, и акулы кружили вокруг. У любого человеческого существа сердце выпрыгивало бы из груди. Это инстинктивный рефлекс, реакция на страх, понимаете?

– Нечто неконтролируемое, даже если очень сосредоточиться.

– Ну да. Зрители видели его глаза, и все говорили, что Тома был совершенно расслаблен. Ни одного панического движения, ничего. Расслаблен, но при этом не в гипнотическом состоянии и не в другом мире. Он все осознавал, а доказательство – что он измерял сердечный ритм, подавал знаки. Только когда… когда акула оторвала ему руку, сердце заколотилось из-за мгновенной потери крови.

Тигровая акула едва не задела стекло, прежде чем устремиться к скалам. Лола проследила за ней глазами, поджав губы.

– Следует знать, что мой муж был подвержен селахофобии[43]. Его страх был таким сильным и безотчетным, что он плавал только в бассейне и никогда не купался в море. Фобия появилась у него в детстве, когда он увидел на пляже останки серфингиста, наполовину сожранного акулой. Ну и объясните мне: как такой человек может дойти до того, чтобы порезать себя в бассейне, заполненном его самыми глубинными ужасами? Почему он выбрал самую жуткую смерть из всех возможных? Если он действительно хотел покончить с собой – а многие высказывали такое предположение, – у него на выбор была куча других, менее мучительных способов, так ведь?

Она задумчиво покачала головой:

– Нет, нет, это не самоубийство. В этом не было ни малейшего смысла.

– Так что же это, по-вашему, было?

– Не знаю. Но в последнее время с ним такое случалось все чаще – он словно утратил само чувство опасности.

– То есть?

– Трудно объяснить. Но… все началось за полгода до его смерти, когда он стал купаться в море, впервые после того, как ему исполнилось десять лет. Стоял октябрь, я хочу сказать, что было уже совсем не жарко, и народа на пляже оставалось немного. А он залезал в воду практически каждый день до начала ноября, так он был счастлив, что избавился от своей акульей фобии.

– А что послужило толчком? Какое-нибудь событие, которое могло положить конец его страхам?

– Нет.

– Какая-то встреча? Врач, лечивший его от фобии? Сеансы релаксации, положительное внушение?

– Ничего такого, да и не любил он все эти штучки. После его смерти я и так прокручивала в голове уравнение со всеми неизвестными, и этак, уж можете мне поверить. Но ничего не нашла. Ну, не совсем: за год до этого мы с Тома попали в серьезную аварию, когда возвращались на автобусе из поездки в Испанию. Два человека погибли, да и мы были на волоске. У меня вся голова разбита, у Тома пробита грудь, но чудом ни легкие, ни сердце не задеты. Едва выкарабкались. Может, тогда у него что-то и повернулось в мозгах… Стал иначе смотреть на жизнь. Другого объяснения я не вижу.

– А что произошло после его купаний той осенью?

– Дела пошли еще хуже, если можно так сказать. Однажды Тома нарочно проехал на красный свет на перекрестке, чуть нас обоих не угробил. В другой раз сфотографировал себя на самом краю пирса в разгар шторма, его чуть не смыло волнами. Он и правда едва не погиб. Словно… словно он уже не боялся умереть или больше не чувствовал опасности. Говорил мне: «Не надо ничего бояться», «Ничего со мной не случится» – детские какие-то отговорки. Он бросал вызов природе.

Люси попыталась связать ниточки с теми, которые выявились в расследовании:

– У вашего мужа были татуировки? Пирсинги? Какая-то связь с оккультизмом, сатанизмом, сектами? И слова «Pray Mev» вам о чем-нибудь говорят?

– Секты? Вы шутите? Нет, нет. Ничего такого. Да и не было у мужа ни одной татуировки, он их терпеть не мог.

Люси показала фотографию Рамиреса:

– Никогда не видела.

– Ваш муж принимал лекарства? Проходил курс лечения?

– Нет. Я читала токсикологический отчет после того, как вскрыли желудки акул, чтобы… собрать частицы тела мужа. Он ничего не принимал. И сегментарный анализ волос ничего не выявил. Муж не баловался наркотиками, не пил, не курил. Я внимательно просмотрела полицейские рапорты, засыпала друзей вопросами. Он не принадлежал ни к какой группе, которая могла бы оказать на него влияние, ни к секте, как вы вроде бы намекали. Он был чист.

Она говорила и твердо, и с нежностью. В глубине души, так и не сумев по-настоящему его возненавидеть, она все же корила мужа за то, что он покинул ее подобным образом.

– Его фобия по отношению к акулам не мешала его страсти к нырянию. Он тренировался в бассейнах, в искусственных водоемах вместе с приятелями. Он был смотрителем в зоопарке в Эдене, в сорока километрах отсюда. Когда он узнал, что ищут аквалангиста для поддержания порядка в аквариумах «Океанополиса», в том январе, он пошел на собеседование и получил работу… Я…

Она опустила глаза, заколебалась.

– Вы беспокоились? – спросила Люси.

– Да, конечно, из-за его странного поведения, о котором я говорила. Я не представляла, что он хочет себе доказать, окружая себя акулами. Два месяца спустя, когда вдруг появилась полиция, я сразу поняла. И никто не может объяснить, вот что хуже всего.

Из громкоговорителей послышался голос. Центр закрывался, и посетителей просили пройти к выходу. Женщины направились к плексигласовому туннелю. Люси держала в руках свой блокнот, безразличная к игре красок окружающих ее тропических рыб.

– Расскажите мне о Вилли Куломе.

– Я встретилась с ним в начале августа, это была суббота… Восьмое, кажется. Должна признаться, с первого взгляда он меня немного напугал, он был… очень усталым. Но вел себя уважительно, представился студентом кинофакультета, который готовит работу о фобиях. Сказал, что наткнулся на статьи об этом случае, когда проводил свои исследования.

– Чего он хотел?

– Стоял здесь, как и вы, и тоже пытался понять, почему Тома больше не боялся акул. Я ему сказала то же, что и вам: представления не имею. Он начал расспрашивать об аварии с автобусом, его это вроде бы заинтересовало.

– Уточните.

– Он выяснял у меня дату, место. Я даже дала ему фотографию, где мы все позируем перед автобусом. Потом он ушел, и я больше никогда о нем не слышала. До сегодняшнего дня…

– А можете рассказать мне о той аварии с автобусом?

– Вы найдете в Интернете, о ней писали. Наберите: «август 2013, авария автобуса, Фуа». Фуа – это, разумеется, город[44]. Где-то недалеко мы и навернулись. Шина лопнула на спуске, и машина пошла вразнос. У водителя хватило присутствия духа, чтобы направить машину к горе, иначе нам бы всем конец. Больше и рассказывать нечего. Ужасная история, но вполне обычная.

На взгляд Люси, все было слишком расплывчато. Трудно понять, зачем молодому человеку понадобилось приезжать сюда, да еще врать относительно истинной причины своего визита. Выйдя из здания, она поблагодарила собеседницу и попросила прислать все, что найдется о той поездке в Испанию, хотя понятия не имела, что будет делать с этой информацией. Лола Пино обещала отправить сегодня же вечером.

– Если найдете хоть что-то, обязательно сообщите, – проговорила наконец вдова. – Мне было так тяжело.

Люси дала слово. Оставалось убить еще полтора часа до поезда в Париж. Она вернулась на рейд и стала смотреть на солнце, которое только-только начало заливать море неистовым алым пламенем. Что на самом деле искал Вилли Кулом, направляясь сюда? И что могло подвигнуть человека с фобией на акул валять дурака между эмалевыми перегородками?

Люси предстояло уехать из Бретани, увозя больше вопросов, чем было до приезда.

И она это ненавидела.

Зажав под мышкой одну из картин, Шарко в конце дня постучал в дверь лофта неподалеку от Дома Ревель, центра художественных промыслов в Пантене. В городе действительно обреталось большое число дизайнеров, художников, ремесленников, которые проявляли свои таланты во всех мыслимых и немыслимых областях, от создания изделий из стекла до воспроизведения в 3D предметов, сформированных голосом.

На первый взгляд Данни Боньер напомнила ему приматолога Джейн Гудолл[45], которую вытащили из ее джунглей. Хвостик седых волос, шорты и желтая, как саванна, майка, босые ноги и длинные костистые руки: ей только шимпанзе не хватало. Судя по фотографиям, Шарко представлял ее помоложе, но она уже перешагнула за полтинник.

Перемолвившись парой слов, она впустила Шарко в мастерскую – кусок девственного леса под огромным стеклянным потолком, ограниченным только соседними стенами. Пальмы, банановые деревья, юкка росли где придется, окружая пространство, отведенное для творчества и загроможденное кистями, рабочими досками, цветными горшочками. Оленьи рога украшали велосипедный шлем, сделанные из ткани хвосты кошачьих и туфли, похожие на кошачьи лапы, висели на невидимых проволоках. Маски, фетиши и оружие туземцев занимали все стены слева.

– Кофе? Чай?

– Кофе, пожалуйста. Черный, без сахара.

– Гватемальский? Бразильский? Коста-риканский?

– Гм… какой пожелаете. Был бы кофе.

Франк прошел в мастерскую и прислонил принесенную картину к ножке стола. Оглядел расставленные на мольбертах пресловутые полотна, написанные синей кровью мечехвостов. От этих произведений, исполненных с безумной точностью, исходил земной, глубинный магнетизм. Боньер писала животных, в основном млекопитающих. Коп двинулся направо, прошел мимо длинного червя, извивающегося в аквариуме с песчаным дном, отметил множество книг о крови, ее истории, мифах, удивился странным ходулям: художница работала над протезами, похожими на конские ноги.

– Это для моего следующего перформанса, который я устрою перед Рождеством, – сказала она, протягивая ему чашку. – На этот раз я проведу его в Швейцарии, чтобы избежать проблем, с которыми столкнулась здесь, во Франции, с In the Mind of a Wolf.

Она говорила с изысканной медлительностью, словно под воздействием экзотических наркотиков. Шарко отчетливо представлял себе, как она живет бок о бок с шаманами в дебрях девственных лесов, в мире заклинаний и ритуалов. И однако, он еще ни у кого не видел столь проницательного взгляда. Под льющимся с потолка светом его пронзали насквозь глаза с радужкой цвета лагунной синевы.

Копу хотелось немного освоиться. Приспособиться к этому сумасшедшему миру, о существовании которого он еще несколько часов назад не подозревал. Он чувствовал, что с губ художницы могут сорваться ответы.

– А в чем будет заключаться будущий перформанс?

– Я введу себе сыворотку лошадиной крови и останусь лежать минут десять под наблюдением, чтобы удостовериться, что все идет, как предусмотрено, и нет никакого анафилактического шока. Разумеется, публика будет присутствовать на всем перформансе, от начала и до конца. Сначала посредством установленной камеры, поскольку зрители будут находиться в соседнем помещении вместе с Луксор, потом вживую.

– Луксор?

– Кобыла. На этот раз я предпочла самку.

Она взяла один из протезов и показала, куда вставит ногу. Судя по свисающим с потолка предметам, она уже влезала в шкуру кошки, оленя, птицы…

– Потом я натяну эту пару протезов и сделаю несколько кругов по залу вместе с кобылой, по росту мы подходим и переступать будем в такт. Потом я снова лягу. Тогда биолог возьмет у меня кровь на анализ, выявит маркеры антигенов человеческого тела, которые засвидетельствуют наличие во мне посторонних лошадиных антител, затем с помощью своих аппаратов он лиофилизирует кровь – и все это по-прежнему на глазах у публики. Каждый наблюдатель сможет унести с собой частицу моей сухой крови в металлической коробочке. Что-то вроде ковчежца, содержащего кровь кентавра, – идеальная смесь человеческого и животного начал. Конец перформанса.

Шарко обмакнул губы в кофе. Или у этой женщины были не все дома, или он никогда ничего не поймет в современном искусстве. А скорее всего, и то и другое.

– Я знаю, что вы думаете, – улыбнулась ему Боньер. – Что я сумасшедшая.

– Я пытаюсь понять, какова цель, вот и все.

– Вы полицейский, человек приземленный, это нормально. Но искусство всегда было призвано преступать грань. Когда я использую мечехвоста для живописи, я преступаю грань, потому что убиваю живое и ценное существо, но этот мечехвост выражает себя гораздо полнее через мои произведения, и некоторым образом посредством моих картин он защищает интересы всех остальных мечехвостов. Я работаю над живым и через живое, я создаю коммуникацию с ним. Вы понимаете?

Шарко кивнул без особого убеждения, потом указал на многочисленные книги:

– Вы специалист в вопросах крови, насколько я вижу.

– Профессиональный гематолог наверняка квалифицированнее меня, но, скажем так, я интересуюсь историей крови. Я люблю прикасаться к ней, чувствовать ее и использовать для живописи. Синяя кровь мечехвостов притягивает взгляд, как магнит. Синяя, потому что содержит в основном медь, а не железо, как наш человеческий гемоглобин. Это необыкновенные животные. Они существуют на земле пятьсот миллионов лет, пережили семнадцать ледниковых периодов и массовые вымирания. Вы знаете, сколько стоит четверть литра их крови? Более десяти тысяч евро. Синее золото, которое интересует фармакологические лаборатории, потому что оно способно убивать любые типы вирусов, ведь у мечехвостов нет иммунной системы. А я ею пишу, что навлекает на меня громы и молнии экологов.

Еще один способ преступить грань, – подумал Шарко. Он вернулся к своему расследованию и распаковал картину – ту, на которой женщина стояла лицом к крокодилу.

– Такого типа картина вам о чем-нибудь говорит?

– Да, конечно. Художницу зовут Мев Дюрюэль. Она всегда вписывает свои инициалы в полотна. Посмотрите, вон там «М», прячется под контуром головы крокодила. И… «Д»… Надо немного поискать, но оно обязательно скрыто где-то в рисунке. Мев Дюрюэль всегда очень искусно использовала буквы алфавита, включая их в живописную ткань.

Шарко ушам своим не поверил. За какие-то десять минут он не только узнал имя автора картин, украденных Рамиресом, но и обнаружил, кому адресовалась надпись «Pray Mev». Выяснил ли он наконец личность большого красного дьявола? Главы клана? Это женщина? Он показал другие произведения, используя фотогалерею в своем телефоне.

– Да, да, узнаю, – подтвердила Боньер. – Вы расследуете что-то связанное с ней?

– Скажем так: ее работы тесно связаны с расследованием. Она живет во Франции? Я могу с ней встретиться?

Биохудожница хмыкнула. Она поставила свою чашку с чаем на угол стола и вылила остатки из чайника в горшок с растением.

– Можете, да, но только в дебрях какой-нибудь психиатрической лечебницы или иного специализированного заведения, могу вам точно сказать. Насколько я знаю, у Дюрюэль жесточайшая шизофрения…

Слово захлопнулось, как волчий капкан, на горле Шарко. Потому что затрагивало его лично, отсылало в болезненное прошлое. С другой стороны, он не видел, каким образом шизофреничка, запертая в специализированной больнице, могла быть связана с их делом.

– …Единственным ее способом самовыражения остаются хорошо известные в среде биоискусства картины, которые, кстати, покупаются по неплохим ценам некоторыми любителями. Человеческие существа перед лицом опасности или смерти, с очевидной беззаботностью не желающие реагировать на угрозу… В этом есть что-то завораживающее.

Она указала на следы на полотне:

– Она работает пальцами. Мазки резкие, яростные, они накладываются друг на друга в хаотическом беспорядке. В такой манере письма нет любви. Дюрюэль выражает только внутреннее страдание, она дробит материю, отбрасывает ее. Менструальная кровь – это интим, глубины себя, но в то же время это разрушение, темная, почти черная жидкость, отторгнутая телом, состоящая из отходов. Это кара, унаследованная от Евы, согласно Библии. Когда-то женщинам в период менструаций запрещалось заходить в церковь. Это проклятая кровь, которая во времена Плиния Старшего губила урожаи и убивала пчел.

– Значит, ее картины…

– Да, как если бы художница отрицала то, чем является по сути, свою собственную природу. Но вот что странно и притягательно: сама жестокость уравновешена спокойствием персонажей перед лицом смерти, судя по их умиротворенному виду.

Шарко ничего больше не понимал, переходя от радости к разочарованию. Он попытался связать разговор с расследованием:

– Вы знаете, почему она пишет такие сцены и как давно?

– Все, связанное с Дюрюэль, очень загадочно. Ее происхождение, причины существования этих полотен, странный дар писать менструальной кровью, сами сцены поединка или вызова. И еще головы, развешенные по деревьям. Признаюсь, я не слишком вдавалась в изучение ее личности. Но вам ничто не помешает пойти в больницу, встретиться с ней и с врачами.

– Так я и сделаю.

Шарко уж точно не преминет именно так и сделать: почему психи, вроде Рамиреса, ей молились? Что ее связывает с сатанизмом? Какое отношение она имеет к этому делу?

Он перешел ко второй причине своего прихода. Подбородком указал на афишу In the Mind of a Wolf:

– Я прочитал статью в «Монде». Вы впрыснули себе кровь волка. Но говорили не о метаморфозе, а о метаморфозах, во множественном числе. Не могли бы вы объяснить?

– Кровь – жидкость особенная. Она носитель всей истории человечества и в то же время истории каждого по генетической линии. Жизнь останавливается, когда кровь перестает циркулировать, и та же кровь является символом смерти, когда разливается вокруг тела. Кому, как не вам, это знать, вы ведь ежедневно сталкиваетесь с трупами. Вспомните Библию, Авель и Каин, первая пролитая кровь… Она яд и лекарство, которые текут в правой и левой руке Медузы, нечистая жидкость, которая вызвала столько кровопролитий в Средневековье, но она же олицетворяет вечную молодость. Вы, конечно же, слышали о кровавой графине Елизавете Батори, принимавшей ванны из крови юных девственниц, которых она предварительно запихивала в пыточную машину.

Шарко кивнул. Она показала на червей в аквариуме:

– Это пескожилы, морские черви; именно они образуют маленькие песчаные воронки на пляжах во время отлива. Они всем знакомы. Но мало кто знает, что их гемоглобин способен переносить невероятное количество кислорода, в пятьдесят раз больше, чем гемоглобин человека. К тому же нет никаких проблем совместимости с различными группами человеческой крови. Уже есть предложения использовать их для питания кислородом трансплантатов почки при перевозке. А теперь представьте себе, что будет, если впрыснуть его в свой организм… Представьте мышцы, получающие в пятьдесят раз больше кислорода, спортивные достижения. А сколько времени можно будет оставаться под водой, не дыша например…

Шарко подумал, а не станут ли черви следующим этапом после лошади. Постепенное погружение в запретное, невозможное, безумное.

– И тогда произойдет слияние человека и рыбы… В этом и состоит метаморфоза. Слияние живых существ посредством крови.

Художница посмотрела на увеличенную фотографию на стене, где она стояла нос к носу с волком:

– Когда я впрыснула себе кровь волка, у меня действительно возникло ощущение, что я куда-то переместилась, что я больше не в своем привычном теле. Я все воспринимала каждой клеточкой: с одной стороны, я чувствовала страх и в то же время – настоящую мощь хищника. Я не спала три дня и все это время пребывала в состоянии сверхчуткости. В глубине моего существа я была волком, стелющимся по степям, волком, который рыщет в поисках добычи, но постоянно думает о собственном выживании. Конечно, часть ощущений была обусловлена щитовидной железой или надпочечниками, которые реагировали на впрыскивание чужеродной крови, точно так же как и мощной активацией иммунной системы, но этим объяснения не исчерпываются. Я действительно чувствовала волка внутри себя… И это опять-таки была метаморфоза.

– Но почему множественное число? Вы сказали: «Принять кровь означает распахнуть перед собой двери метаморфоз».

– Это отсылка к Овидию и его эпической поэме «Метаморфозы». Помимо прочего, там можно прочесть, что Медея заменяет кровь людей, чтобы дать им прожить подольше в ожидании возвращения аргонавтов. Овидий поднимает тему бессмертия, но главное – в этих стихах он в конечном счете говорит о первых опытах благотворной передачи крови, которая позволяет превратиться в кого-то другого. Пройти через метаморфозу, чтобы стать кем-то лучшим. Если вчитаться, мы найдем здесь первые неосознанные мысли о переливании крови, которое сегодня спасает тысячи жизней.

Смешивание крови, переливание… Речь была бессвязной, иногда словно потусторонней, но Шарко что-то улавливал. Рамирес пил кровь своих жертв или даже впрыскивал ее себе, чтобы почувствовать, что ощущала его добыча перед смертью. Поглотить не только их энергию, но и страдание. Слиться с ними.

– И последнее: если речь пойдет о переливании крови от человека к человеку, но, естественно, вне больничных условий, что вы на это скажете?

Она слегка отшатнулась и посмотрела на Шарко едва ли не гневно:

– Я говорила о выходе за грань, а не о безумии! Цель биоискусства – не игра со смертью. Кровь волка, которую мне ввели, была очищена от иммуноглобулинов, несовместимых с человеческим организмом, точно так же будет и в случае с лошадью. Я готовлюсь много месяцев, вкалывая себе под медицинским наблюдением небольшие дозы, которые стимулируют мои антитела. Все под строгим контролем. Реальной опасности нет.

– Но можно представить себе и более экстремальных биохудожников… которые решили перейти все границы и отбросить все табу. Вот они-то могли бы играть и со смертью.

– Возможно, всякое бывает, вы это знаете лучше, чем я. Но ко мне это отношения не имеет, уж извините.

Шарко поблагодарил за кофе, забрал картину и направился к выходу, пока имя Мев Дюрюэль неотступно крутилось у него в мозгу. Шизофреничка…

Он вернулся в Управление с головой, гудящей от вопросов. Рассказывая о своих находках шефу, он спрашивал себя, каким образом художница, страдающая психическим заболеванием и запертая в четырех стенах, могла оказаться в самом центре всей истории. И как из своей больницы она могла привести Кулома к смерти.

Двадцать часов сорок минут. В свете слабенькой электрической лампочки Николя сидел один в подвале Рамиреса, зажав между колен теплое пиво, и смотрел на разложенные папки с данными по делу. Удовлетворение от хорошо проделанной работы ложилось ему бальзамом на сердце. Именно он настоял на поисках первой отметины, от PéBaCaSi. И эта отметина скрывалась вон там, если глянуть по диагонали, в полутора метрах над его головой. Николя не отказал себе в удовольствии позвонить Маньену и объявить о своей находке.

Благодаря этой отметине Белланже мог теперь довольно точно воспроизвести ход событий, имевших место двадцатого сентября. И тщательно расписал все в блокноте, страница за страницей.

Все началось около двадцати двух тридцати. По словам Мелани Мейер, некая женщина постучала во входную дверь дома. Рамирес встал, не производя шума, выглянул в окно спальни. Вернувшись обратно к Мейер, он сказал, что у какой-то бабы сломалась машина. И не стал открывать. Неизвестная вернулась десять минут спустя и проникла в дом с помощью ключа от входной двери, дубликат которого у нее имелся.

Николя отхлебнул глоток пива, сделав два заключения. Первое: Рамирес не был знаком с PéBaCaSi, иначе он не сказал бы, цитируя Мейер: «Нашла где ломаться, дура». И второе: PéBaCaSi хотела удостовериться в отсутствии хозяина, прежде чем войти в дом с помощью ключа. Она не хотела столкновения с Рамиресом, скорее что-то искала. Что именно? Могла ли идти речь о написанных кровью картинах, которые потом забрал Шарко? Или о кальке с нанесенными точками? Или о фреске с дьяволами? Связано ли это с одной из жертв? Искала ли она доказательства виновности Рамиреса? Как бы то ни было, она залезла в подвал. В это время Рамирес схватил свой «Хеклер-Кох P30» и крадучись пошел по дому. Он спустился по скользкой лестнице и оказался нос к носу с PéBaCaSi. И тут…

Коп поднял глаза к потолку:

– Несчастный случай. Это был несчастный случай, а вовсе не казнь. Ты не собиралась убивать его, когда проникла в дом. Наоборот, ты хотела избежать встречи.

Николя внес очередную запись в блокнот и закрыл его. Несчастный случай был наиболее вероятной гипотезой. Чем еще могло объясняться несообразие места, куда вошла первая пуля? Николя встал и принялся жестикулировать, как актер, который проигрывает сцену перед съемкой. Рамирес появился неожиданно, но свое оружие не использовал. Он был крупным, мускулистым, молодым. Без сомнения, он думал, что возьмет верх. Началась борьба, оба покатились по полу.

Николя отставил пиво и присел на корточки, повернув лицо к потолку. Он представил себе: Рамирес сверху, она внизу… Она направила оружие на горло и выстрелила. Но почему не бросить все и не убежать? Зачем нужно было придавать несчастному случаю вид отвратительного убийства?

Николя стал расхаживать туда-сюда, периодически пропуская глоточек алкоголя. Он был уже слегка навеселе и хорошо чувствовал себя здесь, в подвале, где отлично думалось. И уже побаивался момента, когда придется возвращаться домой и его снова начнут преследовать лица трупов, обнаруженных накануне.

Итак, PéBaCaSi решила остаться. Зазвонил ее телефон, точно в двадцать два часа пятьдесят семь минут. Мейер была еще на втором этаже, она услышала звонки, но не издала ни звука. Потом она втихаря сбежала через окно, пока Рамирес, перетащенный вглубь подвала, получал вторую пулю в горло, выпущенную из его собственного оружия.

Николя достал из одной из папок фотографию подвала до уборки, а также снимки крупным планом трупа и в энный раз принялся их рассматривать. Рамирес был искромсан и нашпигован пиявками, как хороший бретонский фар[46]. У PéBaCaSi были крепкие нервы и незаурядное воображение. Думала ли она уже о копах, когда действовала? Пыталась ли сбить их с толку? Заставить поверить, будто действовал извращенец, хотя на самом деле она приложила все старания, чтобы не столкнуться с Рамиресом?

Николя вернулся к месту, где оставила отметину первая пуля. PéBaCaSi старалась отвлечь их внимание, отвести подальше от точки первого выстрела. Она не вчера родилась, так что тело усадила в абсолютно той же позе.

Он посмотрел на пространство в глубине подвала и почувствовал, что ответы где-то там, витают прямо над его сознанием. Внезапно он застыл перед одной из стен. Потом вернулся к папкам и начал в них рыться. Достал цветной снимок пистолета «Хеклер-Кох P30» и внимательно в него всмотрелся:

– Бинго!

Он сел на место мертвеца, представил себе точное положение стрелка напротив. Потом выпрямился, со своим «зиг-зауэром» в руке, и принял позу убийцы: на коленях, лицом к воображаемому трупу, держа оружие прямо перед собой.

Он вспомнил о замечании Шарко в тот вечер, когда обнаружили тело: только левое расположение окна выброса гильз на пистолете могло объяснить, почему гильза оказалась в куче кирпичей, как раз позади него. В таком случае оловянная трубочка задела бы совсем близко расположенную левую стену и потом отлетела бы назад. Одна загвоздка: окно выброса у всех «Хеклер-Кох P30» находилось справа, как и у его «зиг-зауэра».

Николя вихрем помчался наверх, достал ушные затычки из бардачка машины – там же лежала зубная щетка, ватные палочки, расческа и початая упаковка дюжины банок пива, – снова спустился в подвал и занял прежнюю позицию, только вставив затычки в уши. Прицелился в дыру на стене, прижмурил один глаз и выстрелил. Гильза отскочила вправо, подпрыгнула на полу, не долетев и до ближней к входу стены. Даже с учетом того, какая свалка была здесь в ночь смерти Рамиреса, гильза никак не могла оказаться позади него, на уровне кирпичей.

Николя сделал быстрый набросок в блокноте, потом принялся листать баллистический отчет, написанный Ги Демортье, и фотографии улик, приобщенных к делу и опечатанных Франком. Крупный план гильзы, изъятой на уровне кирпичей, сфотографированной той ночью на нейтральном фоне: она была точно марки «Люгер», как и гильза от выстрела в водонапорной башне, именно ее изучал Демортье, и не может быть сомнений, что она соответствует пуле TiZiCu, глубоко ушедшей в стену напротив него.

Но тогда в чем подвох? Где Николя ошибся в своих рассуждениях? Какая-то деталь по-прежнему от него ускользала. Он подобрал собственную гильзу и замер перед пулей в момент, когда собрался ее вытащить. Она почти не углубилась в стену, в отличие от той, которую извлекли в ту ночь из этого же места.

Он вернулся к отметине на потолке. И здесь тоже проникновение снаряда было слабым. Он достал мобильник и позвонил баллистику, который ответил после четвертого гудка.

– Мне очень жаль беспокоить тебя так поздно, но один вопрос никак не дает мне заснуть.

– Слушаю тебя.

– Мы наконец нашли отметину от первого выстрела, PéBaCaSi, на потолке подвала жертвы, в нескольких метрах от другого следа, TiZiCu. Материал, в который попали пули, один и тот же – кирпич. Вот только дырка в потолке совсем не такая глубокая, как в стене. Я не очень разбираюсь в оружии. В чем тут дело, по-твоему?

– Головка монолитная или головка полая.

– То есть?

– Полые головки используются, чтобы нанести максимальное поражение внутри цели, теоретически не выходя из нее. Говорят, что пуля раскрывается при попадании внутрь. Монолитные головки обладают большей пробивной способностью и, как правило, продолжают лететь по своей траектории. Отсюда возможный ущерб для окружающих. Вот почему силы порядка теперь экипируются снарядами с полой головкой. Года так с две тысячи десятого или с две тысячи одиннадцатого, кажется.

Николя посмотрел на сплющенную пулю у себя на ладони. Значит, пуля, попавшая в стену, была монолитной, а та, что в потолке, – с полой головкой. У PéBaCaSi было оружие с патронами того же типа, что и у копов.

– А полые головки очень распространены?

– Вообще-то, их продажа для пистолетов и револьверов запрещена, они предназначались, как я уже сказал, для полиции и армии.

– Значит, стрелок кто-то из наших?

– Да, не исключено, но с уверенностью утверждать нельзя. Я сильно сомневаюсь, что ваш стрелок приобрел эти боеприпасы легально. На черном рынке можно найти полые головки, в основном украденные с военных складов. Их, конечно, меньше, чем монолитных, но все-таки есть. Короче, нельзя сказать точно. Я ответил на твой вопрос?

– Да, спасибо, Ги.

Он дал отбой и застрочил в блокноте, делая пометки и расстраиваясь из-за этой истории с полыми и монолитными головками. Возможно, кто-то из своих… Коп, военный, таможенник? В любом случае человек, знающий, как обмануть следователей и закамуфлировать место преступления. И чертовски хладнокровный к тому же.

Николя прикончил пиво, довольный своей находкой. «Дьявол кроется в мелочах», – сказал тот мужик с пропускного пункта. А собранные воедино мелочи могли привести к разгадке. Не в этом ли был убежден Шарко? Капитан полиции чувствовал, что мало-помалу приближается к PéBaCaSi. Сужает вокруг нее круги.

Маньен и так раскален добела, ему совсем не понравится ни стрельба, ни использование табельного оружия на бывшем месте преступления. Любой выстрел вне стенда должен быть предметом строгого разбирательства. Куча бумаг, и босс вдоволь потешится, влепив ему выговор, ну и прочая хрень в том же роде. Но Николя не собирался доставлять ему такого удовольствия. Эксперимент, проведенный сегодняшним вечером, останется его маленьким секретом: он никому ничего не скажет. Это расследование внутри расследования, из-за которого его упрекали в разбазаривании ресурсов, стало чем-то личным. Он не выпустит свою косточку.

Он подобрал гильзу, сунул ее в карман вместе с пулей, потом, получив сообщение на мобильник, решил сняться с места. В одиннадцатом часу вечера Шене хотел их видеть, чтобы подвести итог вскрытиям.

Смерть.

В ее самых завершенных формах. Без прикрас и ухищрений. Тела сухие, влажные, дряблые, зеленоватые или же ноздреватые мумии, легкие, почти воздушные, словно художественные творения из музея ужасов. Голые фигуры, изрезанные, насколько возможно, хирургическими инструментами, жуткий хоровод лишенных плоти лиц, мерцающих костей, обнаженных сухожилий, разложенных на два ряда столов, как для последнего семейного фото, – билет в одну сторону, в ад.

Франк, Жак и Николя с усталыми лицами, опухшими от постоянного недосыпа, сгрудились в углу, лицом к Армии тьмы[47]. В первых рядах на представлении жестокости этого мира, погруженные в отвратительную вонь – часть атмосферы, вырвавшейся из замогильного нутра, худшая смесь, нечто между растительным и животным, грибом и падалью.

Поль Шене тоже держал удар, он, несгибаемый, прошедший две с половиной тысячи вскрытий – тел вздувшихся, уродливых, новорожденных, утонувших, сгнивших, сгоревших, искромсанных или просто умерших, без затей… Он стоял между двумя рядами, как зловещий школьный учитель в классе зомби. Жак провел часть дня рядом с ним и даже наблюдал, как в складках плоти мухи вылупляются из своих куколок и улетают с веселым жужжанием. Рождение, украденное у пустоты смерти. В природе ничто не пропадает, но все преобразуется.

– Итак…

Долгая пауза. С чего начать?

– …Вместе с моими коллегами и в самом тесном сотрудничестве с патологоанатомом, антропологом и энтомологом, которые проводили параллельные исследования, мы пришли к следующим выводам: среди тринадцати объектов имеются восемь женщин и пятеро мужчин, возраст которых иногда сложно определить, но я бы предложил разброс – от молодого человека семнадцати-двадцати лет до индивидуумов, которым максимум пятьдесят. Особенности, отмеченные антропологом: судя по форме черепов и лиц, этническая принадлежность варьирует – это африканцы, возможно, китайцы, но также и европеоиды. Короче, похоже, мы столкнулись с полным разнообразием и выделить стандартный профиль не представляется возможным.

Франк подумал о Летиции: она была с Реюньона. Он уже заметил ее тело, во втором ряду: мрачный ком смятой и пожелтевшей бумаги. Голова была повернута в его сторону, и то, что было когда-то молодой девушкой, полной жизни, теперь словно сверлило его пустыми глазницами.

Поль Шене направился к сравнительно хорошо сохранившемуся мужскому трупу:

– Невозможно определить причину смерти всех объектов, только три из них позволили сделать более-менее точные заключения, которые мы и экстраполировали на все остальные, более поврежденные. Вот это номер четыре, был закопан в лесу в Валле-де-Шеврез и засыпан негашеной известью. Как и труп из водонапорной башни, он был полностью обескровлен.

Он указал на куски пластика, лежащие в прямоугольном лотке:

– На шести из тринадцати тел мы нашли канюли. Можно предположить, что канюли имелись и на других телах, но в результате процесса разложения и извлечения тел эти кусочки пластика затерялись где-то в земле или в воде. У большинства тел ребра сломаны: это наводит на мысль об очень жестком массаже сердца с целью заставить мышцу качать кровь до самого конца. Поэтому мы можем обоснованно предположить, что всех жертв постигла участь Вилли Кулома: их выкачали до последней капли.

Николя чувствовал себя плохо. Он представлял себе мучения этих людей, как когда-то воображал муки Камиллы. Он думал о слезах боли, катящихся из их глаз, об отчаянных криках, о литрах крови, перекачанных в пластиковые контейнеры, чтобы, возможно, оказаться в глотках каннибалов.

– Мы отправили образцы каждого объекта на анализ ДНК в надежде, что эти анонимы обретут личность и лицо.

Медэксперт снял латексные перчатки и усталым жестом бросил их в корзину.

– Самое сложное – установить хронологию преступлений. Тела были в воде, в пластике, в земле, покрыты слоем негашеной извести, более или менее глубоко закопаны, что крайне затрудняет процесс датировки. Опять-таки можно говорить только об общем представлении. Посоветовавшись с коллегами и в ожидании дальнейших уточнений, я бы сказал, что самому старому трупу, перешедшему в состояние скелета, года два, как минимум. Что до наиболее свежего, ему на глаз несколько недель.

Франк погрузился в размышления. Возможно, после Летиции трупов больше не было. А что до предшествующих… два года тому назад… Временная прикидка соответствовала рассказу Флорана Леяни: Рамирес и тот тип в солнечных очках именно тогда начали формировать свой клан.

Он подошел к наиболее свежему телу.

– Два года, тринадцать жертв, получается убийство каждые два месяца. Прямо как на конвейере…

Перед его глазами возникла череда туш на бойне. Это кладбище под открытым небом вызывало те же ощущения, что и там. Николя подошел к нему, его дыхание сильно отдавало мятой. Франк, хоть и внимательно слушал медэксперта, опять задался вопросом: зачем его коллега возвращался в подвал Рамиреса и почему проторчал там так долго? Белланже на эту тему особо не распространялся.

– Мужчины, женщины, возраст разный, расовая принадлежность, наверно, тоже, – бросил Николя. – Столько различий, и, однако, должен быть какой-то признак, который их связывает. Рамирес не мог наносить удар наугад.

– С чего ты взял? – возразил Шарко. – Кто тебе сказал, что он не действовал импульсивно, в зависимости от своих перемещений?

– Канюли. Тот факт, что он, возможно, впрыскивал себе их кровь. Ты не можешь проделать такое с человеком, выбранным наугад. Слишком велик риск, и Рамирес рано или поздно вытянул бы неудачный номер. Болезнь или несовместимость крови. Нет, он искал именно эти жертвы, и никакие другие.

– Нет никаких доказательств, что он впрыскивал себе их кровь. Может, он всего лишь ее пил.

– Да, может, что само по себе уже не слабо, верно? Но у меня такое чувство, будто… происходило нечто интимное, почти чувственное, между палачом и его жертвами. Он их рисует, забирает всю их кровь, хранит их слезы, делает отметки на деревьях, чтобы возвращаться время от времени. Он дорожит каждой из них.

Молчание воцарилось в ледяном помещении, где теперь слышалось только гудение вентилятора. Позади них дверь тамбура открылась, и показалось лицо Маньена. За ним следовал мужчина с черной квадратной бородой, как у легионеров, и бритым черепом, на котором красовалась только одна прядь надо лбом. Похож на Джона Лому[48], но на несколько сантиметров и килограммов помельче. У Шарко внезапно возникло дурное предчувствие: присутствие этого типа не вписывалось в привычные рамки. Мужчина на мгновение замер при виде разложенных тел, потом коротко кивнул всем, поднеся руку к носу:

– Извините. Этот запах. Надо привыкнуть.

– Это Хуберт Ландро, – объявил Маньен, тоже не сдержав гримасу. – Он один из руководителей Бюро по розыску без вести пропавших. Странное время и место для встречи, но, возможно, благодаря его визиту наше расследование получит столь ожидаемый толчок.

А Франк – удар под дых. Бюро по розыску уже в игре. Разумеется, из-за проклятущей прессы. Обнаружение в регионе тринадцати тел людей, a fortiori[49] считавшихся пропавшими, по всем законам логики не могло его не заинтересовать. Журналисты подожгли фитиль и обнародовали связь, которую при иных условиях невозможно было установить. Господи, ну что за обвал невезенья? Франк проживал кошмар внутри кошмара, что-то вроде многослойного сна, и каждый новый слой оказывался страшнее предыдущего.

Голос начальника пробился в его сознание:

– …Хуберт тут же среагировал, когда я ему назвал имя автора этой бойни. Хуберт?

– Четыре месяца назад к моим людям поступила информация об исчезновении одной молодой женщины, Летиции Шарлан, совершеннолетней, которая жила в приемной семье в городке недалеко от Лонжюмо. В середине мая она вышла из молодежного центра и больше не подавала признаков жизни. Она часто исчезала из приемной семьи, грозилась уйти насовсем, и мы решили, что она просто сбежала, как часто бывает в подобных случаях. Имя Жюльена Рамиреса мелькало в нашем досье, его тогда вызвали как свидетеля, поскольку его грузовичок был несколько раз замечен недалеко от тех мест, которые посещала девушка. Мы следовали процедуре, и если его больше не беспокоили, то потому, что он был на стройке в момент ее исчезновения.

– Просто они действовали вдвоем, – откликнулся Николя. – Двое дьяволов…

– Двое кого?

Шарко в своем углу испытал такое потрясение, что вынужден был прислониться к стене, чтобы не покачнуться. Голоса едва доносились до него сквозь звон в ушах. Маньен и шишка из Бюро подошли к медэксперту.

– Мы вам все объясним, но у нас есть несколько причин полагать, что Рамирес действовал не один. Тело номер девять, то, которое было найдено вместе с кольцом, это которое?

Поль Шене указал на мумию с пустыми глазницами и черепом, разрезанным на две части, которые наскоро сложили вместе.

– Это то тело, которое я считаю самым недавним. Пол женский, от девятнадцати до двадцати двух лет, рост приблизительно метр семьдесят, короткие черные волосы, происхождение, скорее всего, не европеоидное.

Руководитель Бюро по розыску приблизился, по-прежнему прикрывая ладонью нос и рот:

– Летиция была с Реюньона, по национальности мальгашка. Двадцать лет.

– В таком случае все сходится, – заметил Шене.

Украшение находилось в опечатанном и пронумерованном мешочке, лежащем у ног, Жак должен был забрать его после проведения всех экспертиз. Ландро внимательно все осмотрел:

– Трудно сказать, тело слишком повреждено. Но что касается украшения, тут сомнений нет, оно то же самое.

Он повернулся к Маньену:

– Вы можете провести анализ ее ДНК как первоочередной, чтобы мы сделали сравнительный тест? Мы должны быть уверены, прежде чем оповестим приемную семью.

– Считайте, уже сделано.

– Если ДНК совпадет, я передам вам все наработки из нашего досье. Один коп в отставке из Атис-Мона забил тревогу и впервые вытащил на свет божий имя Рамиреса. Сами увидите. Мы все заинтересованы в сотрудничестве в таком деле и…

Его прервал стук захлопнувшейся позади двери.

Шарко исчез.

Люси терла глаза, просматривая статьи об автобусной аварии с аквалангистом в августе две тысячи тринадцатого года. Тексты ничего не дали, да и фотографии тоже – сплошь неизвестные. Было уже за полночь. Почему Франка до сих пор нет? Почему он не отвечает на звонки?

В час ночи она уже собиралась звонить Николя, когда Шарко переступил порог: красные, налитые кровью глаза и алкоголем несет за километр. Янус, прилегший в уголке, протиснулся у него между ногами. Коп наклонился погладить пса и пошатнулся.

– В баре я без труда обеспечил себе классное место. От меня так разило смертью, что ближе чем на два метра никто и не совался.

Собака обнюхивала его со всех сторон. Шарко опустился рядом с ней на ковер и позволил покусывать свои пальцы. Люси глянула на него, умирая от беспокойства, потом пошла на кухню за стаканом воды. Франк налил себе виски и рухнул в кресло, держась рукой за голову:

– Мы погибли. Погибли, Люси.

Она поставила стакан на стол и устроилась рядом:

– Объясни.

– Кончено дело, они знают про Летицию. Мы попали под нож.

– Они знают? Как так?

– Какой-то тип пришел с Маньеном на вскрытие, мужик из Бюро по розыску, который занимался исчезновением Летиции. Весь сыр-бор из-за журналистов. Парень узнал кольцо. Чертова побрякушка…

Люси почувствовала, как по ней прокатилась волна жара. В отличие от Франка, для нее было облегчением больше не держать в себе эту тайну.

– Он рассказал об обстоятельствах исчезновения девушки. Завтра получат результаты ДНК, и подтвердится, что это именно Летиция. Через несколько часов этот тип передаст досье об исчезновении нашей команде. Твой дядя не останется без внимания: скромный коп на пенсии, который в какой-то момент обратил внимание на грузовичок Рамиреса. Никому не известно, что он умер от сердечного приступа, а значит… кто-то вроде Жака или Николя явится к нему поговорить по душам. А когда тетя скажет, что он умер, они не уйдут, о нет. Они накинутся на нее, как собаки на мозговую косточку, начнут требовать подробностей, пытаться узнать, с чего бы вдруг Анатоль стал следить за Рамиресом и не сообщил ли дядя тете каких-нибудь деталей, которые могли бы помочь в нашем расследовании. А как только Николя обнаружит вашу родственную связь, у него в голове зажгутся все сигнальные огоньки зараз. Он свяжет факты, а выводы напрашиваются сами собой. Он поймет, что PéBaCaSi – это ты.

Люси потребовалось несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию. Впервые с начала этой истории она видела Франка в таком подавленном состоянии; она ласково коснулась его, почерпнув в этом жесте силу поделиться мыслью, которая давно пришла ей в голову:

– Остается один выход, Франк, он кажется нелепым, но я думаю о нем с тех пор, как тетя позвонила мне в Брест.

– Ну, просвети меня. Потому что сейчас… я вынужден искать выход на дне бутылки.

– Будь что будет, но мы никому не скажем, что Анатоль был моим дядей, а Режина – моя тетя.

Шарко нахмурился:

– Что ты такое говоришь?

– Сам посуди, их фамилия Кодрон, как и девичья фамилия моей матери. А я Энебель. Кто свяжет их и меня, если мы и рта не раскроем? Вот ты, например, знаешь тетю Николя? А Жака? Или Шене? Нет. Мы проводим вместе целые дни, но мы ничего не знаем о родственниках друг друга. Если мы ничего не скажем, если не будем реагировать на упоминание имени моего дяди, когда они до него доберутся, у нас не будет проблем.

Франк удивленно и задумчиво посмотрел на Люси. И в конце концов кивнул:

– А что, не исключено. Да… И даже больше, чем не исключено, это скорее идея… и осуществимая.

– Завтра утром я в последний раз съезжу проинструктировать тетю. Главное, чтобы она ни под каким видом не упоминала ни моего имени, ни нашего родства, а все, что она знает об этом деле, – это то, что знают все: дядя потихоньку продолжил расследование, он честно сообщил в Бюро о присутствии грузовичка Рамиреса недалеко от мест, где бывала Летиция. И на этом точка. Он никогда не следил за Рамиресом у его дома и не делал слепка с ключа… Я на всякий случай проверю, нет ли где-нибудь моей фотографии в квартире у тети, но вроде не должно быть. А когда ее будут допрашивать, нужно, чтобы ни тебя, ни меня рядом не было. Потому что она обязательно сделает какую-нибудь глупость. Назовет нас на «ты» или бросит особый взгляд, что-то в этом роде, и нас выдаст. Мы должны держаться подальше от этой стороны расследования, пусть поработают другие. Если мы будет тщательно следовать плану, все получится.

Шарко поднес край стакана с виски к губам. Ледяное прикосновение к языку и горлу.

– Хорошая мысль. При условии, что сработает.

– Моя тетя такова, какая есть. Но мне кажется, что она наконец осознала, что стоит на кону. И даже если она будет расспрашивать о Летиции, это не вызовет подозрений. В конце концов, она знала девочку и ее приемную семью, слышала и читала газеты, как и все, и ничего удивительного, что она интересуется.

Люси показала ему эсэмэску от Николя в ее мобильнике: «След от PéBaCaSi на потолке в подвале!»

– Вот это беспокоит меня даже больше, чем тетя. Я получила ее в середине дня. Вспомни, что Николя сказал тебе о первой отметине. К каким выводам он пришел? В каком направлении движется?

Шарко, казалось, искал ответы на ободке своего стакана.

– Не имею представления. Он вернулся оттуда к подведению итогов аутопсии, но был загадочен и молчалив. Такое ощущение, что он что-то нащупал.

Люси прижалась к своему мужчине, уткнувшись лицом в ложбинку на его плече. Того покачивало, и не только от алкоголя. Да и кто бы себя чувствовал по-другому, когда от тебя зависят судьбы четырех человек?

– Не сдавайся, Франк. Только не ты. Ты опора нашей семьи. Если ты дрогнешь, все рухнет. Летицию достали из земли. Ее вернут тем, кто всегда заботился о ней. А мы будем делать то же, что и всегда, потому что это наша работа: отомстим за нее и раскроем дело.

– Историю Мев Дюрюэль очень трудно отследить, господа.

На следующее утро Шарко, Белланже и психиатр Мишель Каталуна шли по одному из коридоров больницы в Виль-д’Аврэ, в двух шагах от Версаля. Здание, где содержались сорок четыре пациента, страдающие серьезными психическими расстройствами, выглядело приятно и было окружено густой зеленью.

– Ее приемный отец Ролан Дюрюэль умер, упав с лестницы, лет десять назад. Ему было семьдесят шесть лет. Специалист по паукам, который облазил леса планеты в поисках новых видов. Имя Мев впервые появилось в записях французской администрации в девятьсот шестьдесят первом году. Брошенная девочка, дикарка, которую искатель приключений нашел, когда она бродила в нескольких километрах от фермы, где он жил со своим престарелым отцом, к северу от Шартра. Сначала она росла в специализированных учреждениях, потом Дюрюэлю удалось получить над ней опеку, и в конце концов он ее удочерил.

– Сколько ей было лет? – спросил Николя.

– Лет шесть-семь к тому времени, как ее нашли. Точного возраста мы не знаем. Никто так и не выяснил, откуда она родом. Какие только гипотезы не выдвигались, в том числе и предположение, что ее вырастил вместе с собаками какой-то садист. На сегодняшний день я убежден, что Дюрюэль подобрал ее в дебрях джунглей во время одного из своих путешествий и умудрился нелегально ввезти сюда. У него были деньги, много денег. А как вы знаете, имея деньги, можно купить все. Даже жизни.

Значит, Мев сейчас около шестидесяти. Шарко представлял ее себе куда моложе, без сомнения из-за менструальной крови, которая в его глазах символизировала роды, появление новой жизни, женщину-кормилицу.

– …Она не разговаривала, только испускала крики и гортанные звуки, спала прямо на земле. В первые месяцы она отказывалась от любой пищи, кроме сырых сердец и печени животных. По прошествии двух-трех лет, путем сложных административных махинаций и кое-кого подмазав, Дюрюэль сумел заполучить ее. Итак, она выросла и постарела на огромной затерянной ферме. Этот кусок сельской местности стал ее единственной вселенной, но именно там она чувствовала себя лучше всего, в непосредственной близости с природой и животными. Ролан хорошо о ней заботился, врачи и воспитатели сменяли друг друга, обеспечивая развитие ребенка. Когда Ролан уезжал по работе, на его место заступал старик-отец.

Они остановились в зале с ярко окрашенными стенами, где пациенты всех возрастов занимались кто рисованием, кто живописью, кто коллажами. Стены были завешаны произведениями в той или иной степени грубыми или мрачными. Рты, огненные спирали, огры с чудовищными руками… Терапия искусством, – подумал Шарко. На одной из стен он сразу заметил рисунки Мев Дюрюэль. Темно-красные и черные контуры, сцены опасности, подвешенные головы… Каталуна указал на пациентку, сидевшую в глубине и склонившуюся над листом бумаги:

– Это она, вон там. Сосредоточилась на таблице судоку. Она большой спец по играм в буквы и числа, способна решить судоку меньше чем за три минуты. У нее необыкновенная память, она обожает просматривать словари. Кто знает почему. Она прекрасно умеет читать и писать, мы знаем также, что она может общаться устно, и слышали, как она разговаривает с другими пациентами, но с нами – никогда.

– Почему?

– Вы незнакомцы, а я в халате. Все трое, мы потенциальные агрессоры. Вот уже десять лет, как она не сказала мне ни слова. Как видите, Мев брюнетка с голубыми глазами, европеоидный тип. Но сам факт, что в ее произведениях постоянно присутствует растительность, дикие животные, туземные лица и эти отрезанные головы, свидетельствует, что раннее детство она, скорее всего, провела в джунглях. Может быть, в Папуа – Новой Гвинее.

– Почему именно там?

– Ролан Дюрюэль бывал на этих задворках мира, населенных каннибалами, в конце пятидесятых годов. Он вернулся во Францию в шестьдесят первом.

Женщина произвела на Шарко сильное впечатление. Массивная, как ствол дуба, с эбеновыми волосами, широкими запястьями и лицом, черты которого казались прорезанными эрозией. Кожа цвета коры. Он представил ее в детстве, как она пожирает сердца, сжимая их пальцами, среди примитивного племени отрезателей голов.

– А чем она на самом деле страдает? Мне говорили о… шизофрении.

– Параноидальная шизофрения, если быть точным. Непрекращающиеся фазы психического расстройства, в наиболее острых проявлениях психотические, с жестокими зрительными и слуховыми галлюцинациями при доминанте преследования. Мев регулярно преследуют… разливы крови.

Николя нахмурился:

– Не понимаю.

Мев взглянула на них, как если бы услышала. Шарко увидел в ее взгляде мрак джунглей и агрессивность дикого животного. С тем же недоверчивым видом она еще больше съежилась на стуле и вернулась к прежнему занятию.

– Вы уже видели страх в чьих-то глазах? Настоящий страх, тот осязаемый ужас, который может заставить покончить с собой или искалечить себя, лишь бы избавиться от него? Именно это происходит с Мев, когда ее начинают преследовать разливы крови. Они густые и почти не производят шума, когда медленно надвигаются на нее, но Мев их слышит. Она ощущает их рокот, похожий на лаву, которая прокладывает себе путь сквозь скалу.

Он ответил на приветствие пациента, который дружески помахал ему, и вернулся к своим собеседникам:

– Когда десять лет назад ветеринар с той фермы обнаружил тело ее отца, упавшего с лестницы высотой в шесть метров, Мев стояла, распластавшись по стене, потому что кровь, лившаяся из расколотого отцовского черепа, растеклась у самых ее ног и… как бы сказать, символически мешала ей убежать. Она истерзала себе всю промежность, думая, что польется менструальная кровь и сможет побороть чужеродные потоки. Ей было тогда около пятидесяти лет.

Безумие в чистом виде, которое возвращало Шарко к его собственной истории. Еще и сегодня он помнил Эжени, девочку, однажды появившуюся в его голове, неутомимую болтушку и большую любительницу арахисового масла. Да, он помнил ее, но теперь уже больше не видел, и в этом заключалось все отличие от женщины, сидящей в глубине комнаты. Но, как бывший больной, он без труда мог представить себе мучения Мев. Из-за дисфункции в голове она видела эти разливы, потому что в ее мозгу зоны, связанные со зрением, возбуждались каждый раз, когда появлялись галлюцинации. У нее не было никакой возможности отличить ложное от настоящего.

– …Неизвестно, когда это все началось, когда связанные с кровью галлюцинации и мания преследования захватили ее целиком, точно так же как мы не знаем, кто наблюдал за ней в подростковом возрасте и позже. Оба Дюрюэля, и отец и сын, всегда держали Мев вдали от мира, безусловно оберегая ее. Короче, все очень неопределенно. Но любая шизофрения часто впервые проявляется в период взросления. Психоз Мев возник не вчера.

– Вы думаете, что панический страх крови может иметь истоки в ее раннем детстве, проведенном в джунглях?

– Вероятно, да.

Они вышли из зала и двинулись по коридорам. Психиатр распахнул дверь комнаты, все стены которой были завешаны таблицами судоку и картинами, написанными менструальной кровью.

– Эти картины – преграда между ней и ее страхами, способ не подпустить к себе приливы, отогнать их. Она окружает себя частицами джунглей и крови, чтобы почувствовать себя в знакомом окружении. Я думаю, что эти туземные лица, леопарды, змеи, крокодилы – все они родом из ее раннего детства. С символической точки зрения она реконструировала мир своих первых лет. У нее была поздняя менопауза – после пятидесяти пяти лет, – но сегодня она слишком стара, чтобы использовать собственную менструальную кровь, и поэтому получает ее от более молодых пациенток, как-то договариваясь с ними. Мы приглядываем, конечно, но не запрещаем.

Николя стоял неподвижно, а Шарко так и крутился, глядя по сторонам. Красный цвет, черный, подтеки менструальной крови – жидкости, уже отработанной и в то же время такой насыщенной.

– А откуда эти улыбающиеся перед лицом опасности лица?

– Нам кажется, что дело здесь опять-таки в способе успокоиться. Единообразие колорита и красок, то, как работы развешены на стене: посмотрите на одинаковые промежутки между картинами…

Шарко, у которого из головы не шел аквалангист, сожранный акулами, был убежден, что причина в другом. Что в детстве Мев Дюрюэль действительно видела туземцев, встречающих опасность без тени страха во взгляде. Это было больше пятидесяти лет назад и уж точно в тысячах километров отсюда.

– …Один из моих коллег страстно увлекается современным искусством, – продолжил психиатр. – Именно он ввел картины Мев в оборот, еще лет семь-восемь назад. И дело неплохо пошло, есть любители, покупающие ее произведения, тем более что кровь Мев, когда у нее еще были месячные, весьма необычна. У нее бомбейская группа крови. Очень редкая.

Шарко никогда о такой не слышал и по реакции Николя понял, что тот тоже.

– Мев счастлива, когда ее картины уходят отсюда. Деньги ее не интересуют. Но чем больше ее картин распространится по миру, тем большую территорию они отвоюют у разливов крови, понимаете?

Логика шизофреника. Копы кивнули. Николя показал ему фото Вилли Кулома:

– Он тоже был любителем ее творчества?

– Он действительно приходил, но «любитель» не совсем точное слово. Он хотел понять смысл картин: почему эти люди лишены страха? Он, как и вы, был крайне любопытен и задавал кучу вопросов о происхождении Мев и о том, почему она пишет сцены в джунглях своей менструальной кровью. Я ему рассказал более-менее то же самое, что и вам.

– Когда это было?

– В конце июля. В последнюю неделю, тридцатого или тридцать первого, точно не помню.

– А вы знаете, как он до вас добрался? Как узнал о существовании Мев и ее полотнах?

– Нет. Может, через прессу? С течением лет о ней накопилось много статей, и заголовки у некоторых были довольно броские.

Шарко задумался. Благодаря статьям Кулом, конечно же, связал имя женщины и слово «Mev», нанесенное на его подошву во время сеанса татуировки. Или же сам Рамирес ввел его в курс дела? Что он на самом деле знал, когда явился сюда?

– Он настаивал на разговоре с ней; я уверял, что она и слова ему не скажет, но против встречи не возражал. Он вел себя очень ловко, льстил ей, поздравлял. Мев это очень нравилось, хоть она и не разжала губ. Он даже предложил купить ее работы. Потом он задал один вопрос, и все пошло прахом. Мев проткнула бы ему руку карандашом, не отдерни он вовремя ладонь. Вмешались санитары, а у нее начался настоящий психотический криз. Вы же видели, как она сложена? Чуть не отправила двух человек в больницу.

– А что был за вопрос? – спросил Франк.

– «В чем тайна крови?»

Тайна крови… Похоже, Франк и Николя добрались до сути своего дела. Шарко не отводил взгляда от картин. Он вспоминал слова биохудожницы, когда она говорила об Овидии, метаморфозах и крови как носителе бессмертия. О такого ли рода тайне шла речь?

– Вы имеете представление об ответе?

– Ни малейшего.

– А думаете, Мев его знает?

– Кровь терроризирует ее на протяжении многих лет. Может, простое упоминание этого слова, слетевшее с губ незнакомца, вызвало тот криз? Учитывая теперешнее положение вещей, нет никакой возможности это выяснить. Мне очень жаль.

«В чем тайна крови?» Шарко считал, что кровь лежала в основе нанесенной Мев травмы. Какая трагедия потрясла ее в раннем детстве? Ее бросили в глубине леса? И ее подобрало племя людоедов? Как она выжила? Это мог знать только Ролан Дюрюэль, а он был мертв. Франк протянул психиатру фотографию татуировки с крестом:

– Вы уже видели такой крест? И этот текст?

Тот внимательно рассмотрел снимок и покачал головой:

– «Pray Mev»… Что это означает?

– Мы не знаем. Вот почему нам бы хотелось, чтобы вы показали эту фотографию Мев. Те тринадцать тел, вы же наверняка слышали по радио?

– Конечно. Это ужасно.

– Так вот, у убийцы был такой крест на подошве. И у Вилли Кулома тоже, когда он приходил сюда. Крест сатанинский, потому что перевернутый. Есть предположение, что за этим стоит секта, поклоняющаяся дьяволу, или что-то близкое. И складывается впечатление, что Мев, пусть косвенно, в этом замешана.

– Секта? Не понимаю и не вижу, каким образом Мев может быть замешана. Уже больше десяти лет Мев не покидала нашего заведения. Не было ни одного посещения, ничего. До этого она жила на затерянной в глуши ферме, не имея никаких контактов с внешним миром. Как ее… ее имя могло оказаться на ноге убийцы? Как она может быть связана с каким-нибудь поклонником Сатаны или уж не знаю с кем? Этот «Мев» вовсе не она. Вы на ложном пути.

– Нет. Вилли Кулома тоже убили, и, без сомнения, потому, что он подобрался слишком близко к истине. Его убийца забрал картины Мев, чтобы стереть любые следы посещения Куломом ваших стен. В нашем расследовании прослеживаются очень мощные связи с кровью, но мы никак не поймем, какие именно. И судя по всему, Кулом тоже искал такую связь. Мы должны узнать, имеет ли эта татуировка какое-либо значение для нее, это очень важно.

После некоторого раздумья Каталуна уступил:

– Ладно.

Они вернулись в зал терапии искусством.

– Постойте здесь. Ее может насторожить, если вы подойдете ближе.

Психиатр предупредил санитара, чтобы тот был настороже, направился к Мев Дюрюэль и устроился напротив, та приподняла бровь и взялась за новую таблицу судоку. Шарко увидел, как врач краешком губ едва слышно произнес несколько слов, что вызвало интерес его пациентки. Потом пододвинул ей снимок. Она его внимательно рассмотрела. Коп понял, что ни татуировка, ни текст абсолютно ничего ей не говорили. Она отодвинула фото обратно психиатру и снова погрузилась в свое судоку.

Мишель Каталуна вернулся к копам и протянул фотографию Шарко:

– Мне очень жаль.

– Полагаю, что если мы захотим просмотреть ее медицинскую карту…

– Это будет долго и нудно, даже если я всей душой буду готов помочь.

Шарко дал ему свою визитку, предупредив, что у его коллег по команде или у него самого, скорее всего, еще возникнут новые вопросы. Оба копа поблагодарили и пустились в обратную дорогу несолоно хлебавши: эта ниточка привела к еще большему клубку загадок. Николя только тронулся с места, как зазвонил служебный мобильник Шарко. Отдел информатики…

– Лейтенант Шарко? Это Гектор Жанлен из Кибера[50]. Нам удалось хакнуть пароль к доступу на отдаленный сервер, адрес которого вы нам дали.

Запасное хранилище Вилли Кулома… Шарко о нем почти забыл.

– Слушаю вас.

– Последний доступ к серверу имел место первого сентября, в восемь тридцать две. К несчастью, все было стерто. Ни одного файла, ничего.

Николя услышал. Он нервно ударил по рулю. Совершенно очевидно, что Рамиресу удалось вырвать под пыткой признания у Кулома и он сразу же стер все его записи и результаты поиска.

– Ладно, – ответил Шарко. – И ничего нельзя поделать, я полагаю?

– Нет, все пропало. Я только хотел передать вам кодовое слово на всякий случай, потому что оно довольно необычное, а как я слышал, кровь имеет отношение к вашему расследованию. Это vampyre, в единственном числе и через «y»[51].

Шарко поблагодарил, дал отбой и занес информацию в свой блокнот.

– Vampyre… Любопытная орфография, интересно, почему он…

Слова застыли у него на губах. Нахмурившись, он принялся менять буквы местами.

Потом вырвал листок из блокнота и пришлепнул его на приборную доску.

Ранним утром Люси нанесла визит тетушке, чтобы вбить той в голову, как следует вести себя при общении с полицией. Она задала типичные полицейские вопросы, чтобы проверить ответы, заставила отрепетировать допрос по всем правилам искусства, и Режина показала себя на высоте.

Люси чувствовала себя спокойнее, когда появилась на работе.

– Я тут разузнал о «B & D баре», – бросил Жак, пока она усаживалась. – На самом-то деле, если уж честно, я просто сам туда сходил вчера вечером, просто так, инкогнито… Исключительно по работе, само собой.

Люси усмехнулась. Робийяр не слушал, он висел на телефоне.

– Естественно. И что?

– Ничего особенного. Скромный садомазо-клуб в Первом округе, местечко для извращенцев, где можно продать сексуальных рабов или дать помучить себя за соски. Очень милое местечко. Я там углядел несколько готов, и ничего больше. Все законно, я проверил. Никаких проблем с правосудием нет и не было. Короче, вытянуть что-либо из этого следа будет крайне трудно.

– Да уж, сунуться туда и показать фото Рамиреса или Кулома, не привлекая внимания, будет непросто.

– И еще: только что звонили жандармы из Дижона. Они перерыли дом родителей Кулома в присутствии отца и жандармов из Луана. Ни следа материалов по сатанистам, ни каких-либо записей, ни компьютера. Все просто исчезло, но они таки обнаружили в кабинете, где работал сценарист, одну скомканную фотографию в мусорной корзине…

– Что за фотография?

– Нам прислали скан по мейлу, глянь, если хочешь.

Люси открыла свою почту и вывела снимок на монитор: группа туристов перед автобусом. Одно лицо было обведено: аквалангист. Без сомнения, речь шла о фотографии, которую вдова дала Вилли Кулому, когда тот приезжал в Брест, и была сделана во время пресловутой поездки в Испанию. Рядом с аквалангистом его супруга… Люси вчиталась в рукописные строчки под снимком:

Странно… Пока Люси размышляла, Робийяр повесил трубку и встал.

– Так, я сейчас говорил с антропологом, он практически закончил изучение тел. Девять из тринадцати жертв не европеоиды: у троих характерные признаки монголоидов, без сомнений Китай, двое индийского происхождения, еще четверо – африканцы. Получается чертова смесь. Когда я ему сообщил настоящее происхождение Летиции, эксперта осенило: он полагает, что большая часть жертв тоже имела реюньонские корни.

– Реюньонцы? – озадаченно переспросил Жак.

– Да. Это и может быть общим звеном, остров – настоящий многонациональный котел, учитывая все колонии, рабство и то, что называют ангажизмом[52] после отмены рабства: индусы с севера и юга Индии, как и китайцы, тоже эмигрировали на остров. Плюс приезжие с Маврикия и коморцы…

– А почему они? Почему Рамирес и вся его клика ополчились на реюньонцев?

– Это уже другой вопрос, и ответа у меня, конечно же, нет. Кофе?

Он вышел, собрав заказы.

Реюньонцы… Полная бессмыслица. Некоторое время Люси ломала голову над новой информацией, потом погрузилась в свои изыскания. Она заново изучила все, имевшее хоть малейшее отношение к автобусной аварии: ее не отпускало чувство, что она пропустила самое существенное. В тот день машина возвращалась из Барселоны и направлялась в Париж. Потеряв управление из-за лопнувшей шины, автобус врезался в гору недалеко от Фуа. Случилось это в Арьеже, в августе две тысячи тринадцатого. Итог: двое погибших и множество раненых.

Какая связь между различными местами и датами, указанными на фотографии? У Люси мелькнула мысль, когда она вспомнила слова вдовы: «Наберите „август 2013, авария автобуса, Фуа“».

А если…

Без всякой уверенности она ввела в поисковик своего навигатора одну из подписей под фотографией: «Перонна, 8 марта 2013». Поскольку Интернет выдал слишком много страниц, она добавила «несчастный случай».

Большая часть строк на веб-странице отсылала к статье в «Ля Вуа дю Нор»[53].

Люси набрала новую строку в поисковике: «Несчастный случай в Ивето, 18 января 2014». И снова получила результаты. На этот раз речь шла о рабочем, которому отрезало руку на фабрике по изготовлению лепешек и блинов. Происшествие ужасное, но, в общем и целом, обыденное.

Каждый раз несчастный случай… Чем объясняется интерес Кулома к этим драмам? Какая может быть связь между женщиной, раненной черепицей на севере, жестоко покалеченным рабочим в Сен-Маритим и аквалангистом в Бресте, которого акулы разорвали в аквариуме?

Люси сделала кучу звонков и добралась до автора статьи от восемнадцатого января четырнадцатого года. Едва она заговорила об истории с отрезанной рукой, он ее перебил:

– Да, я прекрасно помню. Фредерик Рубенс, у него рука попала в станок, такое случается чаще, чем думают. Но на этом история с Рубенсом не закончилась, он снова появился в рубрике «Происшествия» в конце две тысячи четырнадцатого. Безрассудный поступок, который, увы, стал для него фатальным.

– Какой именно поступок?

– Он отправился пофлиртовать с пустотой на скалах Этрета, и как раз там, куда доступ был запрещен. Упал и, разумеется, разбился насмерть.

Шарко бодрым шагом вышел из лавки «Magic Tatoo» и сел в машину, где его ждал Николя. Прикрепил листок с адресом на приборную доску:

– Я знал, что уже видел это, когда мы приходили сюда в первый раз, она висела позади прилавка. Реклама типа, который наращивает клыки вампирам где-то в районе Гут-д’Ор. По словам Леяни, хозяин той лавки, некий Влад, специалист по боди-арту, подкожным протезам и прочим штучкам, которые кого угодно сделают похожим на дракона. Он вроде бы единственный «художник» столицы, который по-настоящему навострился вставлять клыки. Именно к нему наш татуировщик посылает клиентов, которым такое по вкусу. Если уж кого и расспрашивать о психах, принимающих себя за Дракулу, то именно его.

Николя тронулся с места и двинулся на север.

– Вампиры… Думаешь, такие типы нам и нужны? Парни, которые настолько свихнулись, чтобы пить или впрыскивать себе кровь во славу Брэма Стокера?[54] У Рамиреса, насколько я знаю, не было ни заточенных зубов, ни красного плаща.

– Мне тоже трудно вообразить орду вампиров, разгуливающих по улицам и бегущих от дольки чеснока. Но… – он глянул на анаграмму Pray Mev, – нельзя отбрасывать такой след. Связь с кровью в нашем расследовании слишком очевидна. Картины, переливания, тела, опустошенные до последней капли… И не стоит забывать, какую слабость Рамирес всегда питал к гемоглобину. Вспомни рассказ Мелани Мейер, как он мазался кровью или резал себе грудь. И что он пил собственную кровь с юных лет. Все так или иначе связано с вампиризмом.

– Как это – пил собственную кровь в молодости? Откуда такая информация?

Шарко захлестнуло ощущение, что на нем защелкнулся волчий капкан. Информацию он получил от Люси, а та – из бумаг, оставленных дядей.

– Не помню, кто мне об этом говорил. Паскаль… Или Люси. Да, Люси, мне кажется. Наверно, она заглянула в протоколы процесса две тысячи восьмого года.

– Мне хотелось бы быть в курсе такого рода деталей.

– Вчера ты полдня не в офисе сидел, а отыскивал отметину от пули в глубине подвала, должен тебе напомнить.

– И я ее нашел.

Молчание разделило их. Белланже уставился на дорогу самым мрачным своим взглядом. Шарко был весь в поту, сердце колотилось как бешеное, но он старался выглядеть спокойным. Он только что совершил вторую оплошность: не было никакой уверенности, что Робийяр уже получил копию протоколов, запрошенных из суда Бобиньи.

Бульвар Рошешуар, справа между домами мелькнула базилика Сакре-Кёр, как кусочек грезы. Белланже ушел в свои мысли и пока оттуда не вернулся: вампиры, любители крови. Это на их счету тринадцать жертв? И где в этом уравнении место Мев Дюрюэль, женщины, оторванной от реальности и живущей взаперти на протяжении многих лет? Что за тайна крови, которая так волновала Вилли Кулома и привела его к смерти?

Бульвар Барбес с его вечными продавцами сигарет, торговцами контрафактом и прочей нелегальной коммерцией под расположенной поверху станцией метро. Мелкие правонарушения, все на поверхности, на виду и не слишком серьезные. А вот Франк и Николя блуждали в подземельях мира, столь глубоких, что туда не проникал ни один лучик надежды. В тех самых местах, где гнездились корни зла. Тени, за которыми они охотились, были иного масштаба.

Шато-Руж… Кусок Африки, вырванный из родного континента. Экзотические рыбы на лотках пытались потеснить халяльное мясо. Пока Николя парковался на ближайшей частной стоянке, Шарко вышел и попытался срочно связаться с Люси. Автоответчик. Он оставил голосовое сообщение:

– Почему не отвечаешь на звонки, черт? Слушай внимательно: в разговоре с Николя я случайно обмолвился о самовампиризме Рамиреса. А ведь никто вроде не в курсе. Единственный способ отыграть назад – если ты добудешь протоколы окружного суда и сунешь туда нос. Тогда можно будет сказать, что ты просто поделилась со мной новыми данными. Вообще-то, Паскаль должен был запросить досье, что он, надеюсь, уже сделал. Брось все, чем сейчас занята, и сосредоточься на этом. Сотри мое сообщение и пришли мне «ОК», когда закончишь. Все может взлететь на воздух, если у тебя не получится.

Он нажал отбой в тот момент, когда к нему подошел Николя. Оба в молчании шагали минут пять, пока не добрались до нужного адреса. Лавка была зажата между бульваром Барбес и рельсами Северного вокзала, на улице Дудовиль. Ни вывески, ни витрины. Дверь, окно с опущенными рольставнями. Вид старого, давным-давно заброшенного магазина. Николя позвонил.

– Похоже, реклама ему не нужна.

Минуту спустя в проеме приотворенной двери показалась морда ящерицы, и это не было образным выражением: зеленый гребень, нарост на лбу и на уровне висков, оранжевые линзы, зрачки в форме двух вертикальных щелей. И язык, разрезанный вдоль на две части. Не теряя времени на пустую болтовню, коп сунул ему под нос свою карточку:

– Уголовная полиция.

– У меня бумажки в порядке, – буркнул Влад. – Идите вы на хрен.

Он собирался захлопнуть дверь, но Николя успел просунуть ногу и, двинув плечом, толкнул животное назад.

– Я сказал уголовная, а не налоговая. Мы сердитые парни. И оскорблять нас – не лучшее начало разговора.

Оба копа зашли внутрь и прикрыли за собой дверь, несмотря на протесты хозяина. Быстро огляделись. Женщина с бритым черепом ждала у стойки с разложенными на ней разными моделями заостренных железок. Вокруг царили чистота и порядок. Большая комната, облицованная кафелем, кресло, в задней части – хирургическое оборудование, различные витрины: тефлоновые имплантаты всех форм и цветов, гвозди, которым позавидовал бы любой плотник, крючки и скобки, назначение которых полицейские затруднялись себе представить.

Шарко обратился к клиентке.

– Выкатывайтесь. Вернетесь позже.

Она убралась без возражений. Николя подошел к самой большой витрине, где покоились модели линз, а главное – клыков, вставленных в челюсти, неотличимые от человеческих: «Классика, Сабля, Рога, Блейд, Раптор»… Надпись гласила: «Клыки ручной работы, изготовленные на основе зубного акрила самого высокого качества. Тонирование клыков под цвет вашей зубной эмали». В глубине – фотографии мужских и женских ртов, носителей этих зловещих накладок.

– Чего вы хотите, мать вашу? – проворчал Влад.

Шарко, который был на голову выше его, решил пойти напрямик. Он показал фотографию креста «Pray Mev»:

– Знакомо?

– Ни фига.

Полицейский вгляделся в него с недобрым ощущением, что обращается к холоднокровной рептилии. Потом повернул глянцевую карточку, на обороте которой написал VAMPYRE:

– А это?

Две щелки застыли на долю секунды. Более чем достаточно для Шарко, который, когда Влад заявил, что знать ничего не знает, схватил того за плечо и ткнул в витрину:

– Ты продаешь вампирские клыки и ничего не знаешь? Слушай меня хорошенько, ящер хренов…

И Франк привел классический набор аргументов, который срабатывал безотказно. Эти «художники» в большинстве своем знали законы – они часто заигрывали с нелегальщиной во время более чем болезненных хирургических вмешательств, – но они также знали, насколько зловредными могут быть копы. Николя внес свою долю: угроза закрытия лавочки, санитарный контроль, налоговая проверка. Загнанный в угол, хозяин в конце концов сдался:

– Что вы на самом деле хотите знать?

– Кто приходит к тебе вставлять такие клыки. Есть ли на сегодняшний день во Франции больные на всю голову, которые принимают себя за вампиров. Собираются ли они в шайки, где и как. Чего они хотят.

Влад навел порядок среди предметов, перевернутых довольно бесцеремонным вмешательством Шарко.

– Ну да, есть типы, которые приходят сюда, чтобы вставить себе клыки или провести модификацию тела. Для этого мой бизнес и существует, мать вашу! Для большинства это вопрос эстетики, вроде как художественная акция и любовь к пустым провокациям. Линзы, клыки… как знак принадлежности к племени. Никаких особых заморочек тут нет. Из какого пыльного чулана вы вылезли?

Он собрал гвозди со стойки и положил их обратно в витрину.

– Но я вам кое-что расскажу, и вы от меня отстанете.

– Это уж нам судить.

– Иногда те, кто это делает, – парни, вышедшие из тюрьмы, самоубийцы, психи, типы, которым не во что больше верить или которые думают, что нынешняя система не для них. Мятежники, которые отказываются ходить по струнке и предпочитают жизнь в ночи.

– Сколько нового мы узнали.

Влад проигнорировал насмешку и протянул Шарко пару клыков «Сабли»:

– Они хотят именно такие протезы, заостренные и изогнутые. Эти клыки – как бы продолжение их индивидуальности, способ обозначить свое отличие, свой гнев, привлечь косые взгляды. И потом, это пугает. Представь, ты сталкиваешься с таким парнем где-нибудь в переулке или видишь в соседнем кресле на сеансе в киношке? Они не хотят, чтобы их доставали. Но если вы обзавелись клыками, это еще не значит, что вы вампир, понимаете, что я хочу сказать?

– Но мы-то хотим, чтобы ты рассказал нам о вампирах. С клыками или без.

– Сами подумайте: те, которым клыки без надобности, сюда и не придут. Я могу вам только о других рассказать. Вдобавок к клыкам они принимают и определенную культуру, с той или иной степенью преданности и самоотдачи. Вампиризм означает впустить в себя ночь, слушать Cradle of Filth[55], почитать графиню Батори и кайфовать от фильмов жестоких, грязных, на грани снаффа. Некоторые совершают паломничество в Румынию или даже на Карпаты по следам Дракулы. Они не спят в гробах, но ушли недалеко. Встречаются в садомазо-клубах, иногда маленькими группами, потому что любят одни и те же выверты: экстремальный садомазо, скарификации. Существует и сеть вампирских сообществ, почти по всему миру. Это бизнес, и выглядит он довольно мило: вы можете купить причиндалы или поприсутствовать на вечеринке, где добровольцы дают себя подвешивать за крючки, имплантированные под кожу, но ничего более серьезного. Это и есть вампиризм. Немного походит на готов, просто такая форма поведения, жизни – быть маргиналом, но необязательно вести себя, как злобный монстр.

– А где тут использование человеческой крови?

Ящер покачал головой:

– О нет, нет. Такого больше не бывает, это из области фантастики. Городская легенда, если хотите. Вы же не верите, что своими имплантированными зубами они вцепятся в горло бедной юной девственницы? Да и девственниц сегодня почти не водится, они встречаются еще реже, чем вампиры!

Он издал странный смешок – что-то вроде змеиного посвиста, – убирая клыки на место. Когда он повернулся, Николя надвинулся на него:

– Ты держишь нас за полных идиотов. Даем тебе десять секунд, чтобы забыть свой торговый треп и выдать на-гора то, что нас интересует, иначе мы ухватим тебя за язык и немедленно оттащим, куда надо.

Ящер пошел на попятную. Николя увидел, как раздвоенный кончик его «наращивания» исчез за губами, а выражение лица изменилось.

– Послушайте, я…

– Пять секунд.

Тот направился к стойке, взял листок и написал на нем имя.

– Настоящие vampyres, те, которые пишутся через «у» и которых вы, похоже, ищете, ко мне не приходят, как я уже сказал. Им на фиг не нужны ни клыки, ни линзы. Я не знаю ни их, ни кто они. Можете трясти меня хоть до морковкиного заговенья, проверьте мою клиентскую базу, ничего вам не вытрясти. Эти типы всегда в тени. Когда много солнца, они исчезают.

Он протянул клочок бумаги Николя:

– Я ничем не могу вам помочь, но поговорите с Петером Фурмантелем. Вы копы, если мозги при вас, адрес найдете. Парень – журналист, он написал кучу книг об эзотерике. Лет пять-шесть назад в Штатах он решил поинтересоваться тамошними кругами сатанистов и вампиристов. Но это плохо кончилось: они напали на него в Нью-Йорке, сожгли ему лицо, чтобы неповадно было нос совать.

– Когда ты говоришь «они», ты имеешь в виду vampyres?

– Собственной персоной. Фурмантель провел больше трех месяцев в больнице, прежде чем вернуться во Францию. Должен предупредить: смотреть на него не кайф.

Николя сунул бумажку в карман:

– На тебя тоже смотреть не кайф. Вот тебе совет: смени прикид.

Перонна разворачивалась хороводом домов из красного кирпича, затерянных среди картофельных полей, под взмахом крыльев автострады А1. Люси направлялась по адресу, указанному в ее навигаторе. Перед отъездом она позвонила туда и узнала от матери, которая жила со своей дочерью, что Кароль Муртье парализована, и не из-за падения черепицы, а после другого драматического происшествия: она поехала по встречной полосе автострады. Еще один бессмысленный поступок, подобный тому, что совершил аквалангист или рабочий, упавший со скалы. В сущности, по словам его жены, с которой Люси переговорила двумя часами раньше, мужчина с отрезанной рукой после несчастного случая стал бросать вызов смерти, пока с ней не встретился.

У той, кто открыла дверь Люси, лицо было серым, как небо севера. Генриетта Муртье.

– Заходите.

Обстановка была простой: бело-черный, как коровья шкура, кафель, мебель под старину. Люси почувствовала вибрацию своего мобильника, взглянула: Шарко.

– Туда, пожалуйста, – бросила мать.

Из вежливости Люси не стала отвечать на звонок и прошла в гостиную. Кароль сидела в инвалидном кресле с накинутым на колени пледом. Женщина – на сегодняшний день ей было тридцать семь, но она казалась лет на десять старше – улыбнулась гостье:

– Проходите, садитесь, прошу вас. Мама, принесешь мадам кофе?

Люси пристроилась на краешек дивана.

– Мать сказала, что вы из полиции? И ведете следствие об исчезнувших людях? Это действительно ужасно, по всем каналам только о них и говорят.

Люси пустилась в объяснения, которые оставили ее собеседницу совершенно безразличной, и показала фотографию Вилли Кулома.

– Наше расследование касается и его тоже, это Вилли Кулом. Думаю, он приезжал к вам задать несколько вопросов?

– Нет. Никогда его не видела.

– Вы уверены? Может, вы разговаривали по телефону?

Кароль Муртье покачала головой. Вдова рабочего, упавшего со скалы, сказала то же самое: она не знала Вилли Кулома. Значит, молодой человек ездил только в Брест.

– Мы нашли у него странную фотографию, – продолжила Люси. – Внизу написаны сведения о вашем первом несчастном случае, там же упомянуты еще два. Даты, места и обстоятельства происшествий – все разные. И однако, выясняется нечто общее: через несколько недель, иногда через несколько месяцев после трагедии жизнь жертв переменилась. Они стали совершать бессмысленные поступки, которые привели к новым несчастным случаям или к…

– Смерти, – вздохнула Кароль. – Я полагаю, вы хотите узнать, как это началось? Как я перестала испытывать страх?

Значит, она, как и аквалангист, больше не чувствовала страха. Люси пригубила кофе. Мать вышла, тщательно прикрыв за собой дверь гостиной.

– Да. Расскажите мне, как произошла эта… перемена.

– Я работала уборщицей в детском саду. День был как любой другой, ни лучше ни хуже. Закончив, я всегда шла домой одной и той же дорогой через парк. В тот раз откуда-то выскочил мужчина, приставил нож к моему горлу и потребовал сумку. Я очень хорошо помню, что он сказал: «Отдай сумку или порежу!» Но я только крепче в нее вцепилась. Я даже не закричала, нет, я не знаю, как вам объяснить, я… я не чувствовала ничего. Моя реакция выбила его из колеи, и, когда он увидел, что я не уступлю, он убежал. Вот… вот так это и началось. Когда я перестала чувствовать страх.

– Это произошло до или после случая с черепицей?

– Позже, намного позже. Я бы сказала… месяцев через пять-шесть.

Люси записала в блокнот точную дату нападения.

– А происшествие с черепицей могло изменить ваше восприятие жизни?

– Вроде: «Мне выпал шанс спастись, теперь я по-другому смотрю на жизнь; она стала многоцветнее»? Вовсе нет, наоборот. Могу вам точно сказать: когда в вас попадает черепица, которая едва не раскалывает ваш череп надвое, вы злитесь на весь свет, на метеопрогноз, на козлов, которые клали черепицу. Вы не говорите себе: «Как мне повезло».

– Понимаю. Итак, вы перестали чувствовать страх в тот вечер, в парке…

– Сначала я решила, что сработал рефлекс, ну, храбрость или сопротивление. Я… гордилась собой, что заставила того типа убежать. Но то же самое произошло, когда мама шла прямо передо мной и поскользнулась. Я ничего не почувствовала. Ни паники, ни испуга, ни малейшего выброса адреналина. Я просто помогла ей подняться, как поднимают оброненную вещь. Вот тут я и сказала себе: что-то переменилось. Поначалу, когда я осознала, что меня ничто больше не пугает, я подумала, как это здорово. Само чувство просто исчезло из моей головы. Мне остался смех, грусть, гнев, все, что только можно представить, но не страх.

Люси подумала о картинах, написанных кровью, об их персонажах, беззаботных перед лицом опасности. Кароль Муртье указала подбородком на дымящуюся чашку:

– Сколько раз после этого я обжигала язык? Я прекрасно знала, что горячее жжется, но мне было плевать. Страх – он же инстинкт, рефлекс. И когда вы теряете этот инстинкт – все, что вас окружает, становится источником опасности. Но главная проблема – я больше не чувствовала и страха за других. Настоящая тревога охватила меня, когда дочка обожглась о газовую горелку и чуть не утонула в ванной, потому что я оставила ее одну. Если бы рядом не было моей матери…

Она грустно покачала головой:

– Трудно жить без страха. Вы же из полиции, вы-то знаете. Без этого колючего кома в животе вы сами броситесь навстречу опасности. Именно этот ком и позволяет вам выжить.

– Расскажите об аварии.

Та глянула на свои мертвые ноги, тонкие и сухие, как палки от метлы.

– Это произошло в июне две тысячи четырнадцатого… В ту ночь я не нарочно выехала на встречку, но так и должно было случиться: я уже несколько месяцев не обращала внимания на дорожные указатели. Машин было мало, и когда я заметила, что еду по встречной, то просто сказала себе, что воспользуюсь следующим съездом. Я не думала о других, об опасности, которую я для них представляю. В конце концов я вмазалась в разделительное ограждение, потому что меня ослепили встречные фары, а вовсе не потому, что хотела избежать смерти. Я должна была погибнуть на месте… и так было бы лучше для всех.

– А до того, как произошла эта авария, вы не пытались понять? Не посоветовались с врачом, со специалистами?

– А как же, конечно… но я слишком долго тянула, мне нравилось, что я больше ничего не боюсь. По-настоящему меня встряхнуло, когда социальные службы забрали дочь. Меня сочли безответственной, думали, что я так делаю нарочно, требовали, чтобы я лечилась. Я записалась на прием в больницу, хотела удостовериться, что падение черепицы не повредило мозг. Но у специалистов не было сомнений: удар не вызвал никакого травматизма. Я пошла к своему врачу, чтобы он заново провел все обследования, но он предпочел направить меня к психологу под тем же предлогом, который и вам пришел в голову: случай с черепицей, возможно, изменил что-то внутри меня самой. Искажение сознания, другое отношение к жизни, ну и прочая хрень. Конец истории. Пустая потеря времени, а потом случилась авария…

Кофе был совершенно отвратный, но Люси и виду не подала.

– …Я оказалась в полной пустоте, но все изменилось около месяца назад: один молодой парижский ученый заинтересовался моим случаем. Мы по-прежнему с ним на связи, а еще с нейрохирургом из Лилля. Скоро мне сделают операцию.

Люси почувствовала, как ее охватывает возбуждение:

– Операцию? Какую? И что за ученый?

– Это Джереми Гарит, специалист по мозгу и по страху. Его ввел в курс дела мой физиотерапевт, они знакомы. Гарит привез меня в Париж, чтобы сделать анализы и кучу сканирований. Там он обнаружил кое-что не совсем нормальное. И поэтому… они в скором времени заглянут мне под череп.

Люси шагала по раскаленным углям. Наконец-то начал вырисовываться след.

– А что именно ненормально?

Та подбородком указала на комод:

– Визитка Гарита лежит там, в вазочке. Он работает в каком-то исследовательском центре в Париже. Поговорите с ним, он объяснит все это лучше, чем я.

Согласно данным, собранным Франком и Николя, журналист Петер Фурмантель долгое время жил в Соединенных Штатах и написал книги о поисках Грааля, колдунах, пророках, сектах поклонников Люцифера… а также детективы, не снискавшие особого успеха.

Теперь он жил на улице Меслей, в двух шагах от площади Республики, на последнем этаже дома, стоящего в глубине тупика. Копы гуськом поднялись наверх – Франк шел позади, бомбардируя посланиями Люси, которая так и не ответила ни на одну из его эсэмэсок. Часики тикали, и это, скорее всего, было последней остановкой, прежде чем они с Николя вернутся в Управление. Шарко весь извелся: где ее носит?

У мужчины в нацепленной на голову старой бейсболке «Доджерсов»[56] практически не было лица. От носа остались две дыры, уши и брови исчезли. Что до остального… Словно вся плоть съехала вниз, а глаза остались висеть в воздухе – два кусочка кобальта на выплеске лавы.

Полчаса назад копы предупредили о своем приходе по телефону. Фурмантель жил в окружении газет и книг, заполнявших все полки или сложенных в стопки по углам, на столах, на полу рядом со стульями. Включенный компьютер означал, что бывший журналист работал над новым литературным проектом.

– Я пишу документальную книгу о женщинах-убийцах, – пояснил он, ведя их в гостиную. – Ничего слишком оригинального, но понемногу продается. Надо же что-то класть в холодильник.

Он предложил им садиться:

– В свое время это я приходил к вам на разговор, а не вы ко мне. Чему обязан вашим визитом?

Приходилось вслушиваться, чтобы понять его, – язык, губы, нос, весь артикуляционный аппарат был перекручен. Полицейские объяснили причины своего появления, стараясь для начала ограничиваться самыми общими фразами: текущее расследование заставило их заинтересоваться сатанистскими, а главное – вампирическими кругами. Шарко упомянул своеобразное написание слова vampyre.

– Vampyres, – вздохнул журналист. – Им я обязан своим лицом.

Он предложил кофе, но полицейские отказались. Он налил себе чашку.

– Вы мне должны рассказать побольше, если хотите, чтобы я вам помог.

Николя решил ускорить дело. Он заговорил о вытатуированных на подошве крестах, о кровавых ритуалах у Рамиреса, о «Pray Mev», теле Вилли Кулома, найденном с опустошенными артериями. Зато он ни словом не упомянул о тринадцати телах. Журналист хранил непроницаемое выражение, хотя под обугленными кратерами угадывалось подергивание мускулов и нервов.

– Живописное у вас дельце. И вы думаете, что vampyres с этим связаны?

– Да, у нас есть все основания так полагать.

– Вам какой вариант – короткий или длинный?

– Содержательный, – ответил Шарко.

– Ясно… Чтобы понять, кто они в действительности такие, надо забыть все, что, как вам кажется, вы о них знаете, и внимательно перечитать Брэма Стокера. Он написал в «Дракуле», что «могущество вампира основано на том, что никто не верит в его существование». Именно этим свойством так дорожат vampyres. Буква «у» используется, чтобы обозначить свое отличие, разрыв с образом аристократа в черно-красном плаще, который боится чеснока и зеркал.

Пока он отошел к шкафу, чтобы достать тоненькую папку, Шарко вспомнил о разбитых зеркалах – и в подвале у Рамиреса, и у Кулома.

– У меня не много осталось от моих изысканий, но это может вам помочь.

Он подтолкнул фотографии к полицейским. Пестрые фасады, молодые лица с изрытой оспинами кожей, черные, белые. Дредлоки, длинные кожаные плащи, раскрытые рты, из которых иногда торчали клыки. Гангстерский и тюремный запашок.

– Джамейка, в Куинсе, в часе езды от Манхэттена. Разные гетто со студиями тату, пирсинга и боди-арта. Часто именно в такого рода заведениях все и начинается, происходит зарождение клана. Те, кого вы видите на снимке, молоды, круты, жестоки, родом из Бронкса, Куинса, Испанского Гарлема… Они порвали с обществом. Некоторые носят клыки и линзы, но большинство предпочитают скрытность: всего несколько скарификаций или татуировок, которые свидетельствуют об их принадлежности к клану. Клан становится их точкой опоры, средоточием привязанности, маяком в ночи их существования. Они отдают ему себя целиком.

Он ткнул пальцем в лицо на фотографии:

– Это Айс Пик, один из них. Долгие недели я искал подходы, встречался с ним на улицах Нью-Йорка, пытался завоевать его доверие, и наконец он принял меня и взял под свое крыло. Конечно, он знал, что я журналист. Я не мог и не хотел притворяться, это стало бы еще опаснее, если бы меня раскрыли. Он ввел меня в свой круг, я включился в его образ жизни, их образ жизни, я погрузился с головой, смог прикоснуться к тому, что значит быть vampyre, пока… на меня не напали…

Франк просматривал снимки и передавал их Николя. Вилли Кулом питал, без сомнения, те же амбиции, что и этот журналист, но не пожелал признаться, что он собирает материал для фильма. Сначала он проник в среду сатанистов, а потом, возможно, обнаружил существование vampyres, затаившихся в их недрах, и решил любой ценой до них добраться. И добрался…

– Чем глубже вы погружаетесь в их мир, тем сильнее сгущается вокруг вас тьма того, что мы собой представляем. Ваши собственные сумерки. Vampyres стремятся к этой тьме, они выявляют ее. Я жил вместе с Айс Пиком, я следовал за членами его клана, не за всеми. Бывал на вечеринках, поначалу более-менее сдержанных, потом погорячее, я даже присутствовал при интронизации нового члена, и поверьте, это сомнительное удовольствие. Но меня держали в стороне от всего, что должно было оставаться тайной и предназначалось только для vampyres.

– То есть?

– Ритуалы крови…

Слово было произнесено. Шарко вспомнил о вопросе, который Кулом задал Мев Дюрюэль: «В чем тайна крови?»

– Употребляли ли ее vampyres и почему? Если да, то откуда они ее брали? Моей целью было узнать это, получить ответы на вопросы, без которых весь репортаж летел к чертям. Но никто не желал отвечать, эта тема была самым большим табу, она вызывала гнев и несколько раз стоила мне «строгих предупреждений», как я их называл. Но однажды ночью во время вечеринки с обильной выпивкой мне удалось выудить у Айс Пика несколько признаний. Он заговорил… Он даже готов был показать мне, как далеко они готовы зайти, потому что, по его словам, я лишь плавал по верхам. Двумя днями позже он назначил мне встречу в одном квартале в Куинсе. Но в ту ночь он не пришел. А меня лишили лица…

Шарко и Белланже слушали, не говоря ни слова, пока Фурмантель втягивал свой кофе с неприятным сосущим звуком.

– Тело Айс Пика так и не нашли, наверняка его скелет гниет где-то в сточной трубе. Что до расследования, оно далеко не пошло. Копы и носа не суют в Куинс. И потом, с какой стати какой-то белый вроде меня шляется там среди ночи, если только не хочет покончить с жизнью?

Он вытер платком то, что осталось у него от губ.

– Вы спалитесь, если подберетесь слишком близко, и в фигуральном смысле, и в самом прямом… Эти vampyres действуют стаей, как волки, и подчиняются своему главарю. Волки среди людей, способные раствориться в толпе, стать невидимыми. В этом их сила. Они хищники. Да, настоящие хищники, вершина пищевой цепочки. Люди над людьми и законами.

Николя подумал о Рамиресе: он вполне вписывался в эту категорию. Бывший преступник, сделавшийся незаметным, мелкий предприниматель, вставший после тюрьмы на путь праведный, похититель слез и крови, автор множества невидимых преступлений.

– Что им так претит? – спросил Николя.

– Слабость, подчинение, послушное следование колее в нашем упорядоченном обществе. Нет, они не выступают против с пушкой в руке, но они отбрасывают все это и презирают. Они ненавидят нас всех – прессу, правительство, социальные нормы. Все, что не есть vampyre, в их глазах – вырождение. Они помышляют о лучшем мире, без нас, но при этом не создают политических или любых других партий, которые были бы слишком на виду. Они остаются приверженцами оккультных верований, сатанистских ритуалов, верят в пришествие эры Сатаны, некоторые практикуют черную магию, жертвоприношения животных. Они поклоняются дьяволу, любят ночь, сумерки, культивируют всякого рода отклонения, в том числе сексуальные. Для них нет никаких табу.

– Известно, кто они? Сколько их?

– Конечно нет. Возможно, сотня в Нью-Йорке, объединенная в десяток кланов. А здесь, в Париже, я не знаю, но они тут, они существуют, рыскают, оставаясь частью нашей жизни и привычек. Они любят большие города, им там хорошо и привольно и легко сохранить свою анонимность. Особенно в ночных заведениях, где никто ни на кого не смотрит и сумеречные существа могут быть самими собой.

– Как к ним подобраться?

Шарко показалось, что он уловил некий эрзац улыбки на губах Фурмантеля.

– Начав снизу: студии татуировок, пирсинга. И следует искать лучших. Можете забыть про магазин клыков на Гут-д’Ор, это коммерческое фуфло: настоящие vampyres там не появляются, слишком уж очевидно. А потом придется ползти вверх по сети, как это сделал я, что для вас, с вашей внешностью копов, будет очень непросто. Нужно знать коды, самому делать себе татуировки, втираться, проникать. Долгий труд, требующий умения внушать доверие, деликатности, и занять он может недели, а то и месяцы. Эти типы не доверяют никому.

Коп подумал о длинном пути, который прошел Вилли Кулом, чтобы проникнуть в группу. Он протянул снимок перевернутого креста.

– Татуировщика мы уже нашли и знаем, что новые члены приходили к нему, чтобы поставить отметку, – сказал Николя. – Мы думаем, что название их клана «Pray Mev» и что их человек пятнадцать. Анаграмма – Vampyre. Вам это что-нибудь говорит?

– Мне очень жаль. Нетрудно догадаться, что я уже несколько лет как все это бросил.

– Расскажите, что Айс Пик говорил по поводу их отношения к крови.

– Кровь… Кровь связана с болью, и она же связана с удовольствием и сексом. В нашем воображении укус вампира, разумеется, имеет целью пропитание, но прежде всего он высвобождает чистую чувственность. Каждый раз, когда я присутствовал на оргиях и видел, как vampyres кусают своих партнеров, это делалось с целью раздвинуть рамки удовольствия и боли. Укушенные девушки испытывали жесточайший оргазм. Кровь была катализатором примитивных инстинктов, сексуальные партнеры становились словно… животные.

Перед глазами Шарко возникло это зрелище: Мелани Мейер уже дала ему общее представление, рассказывая о Рамиресе. Она на кровати, он размазывает по себе алую жидкость, и зубчатые наручники впиваются в плоть девушки, пока он ее оседлывает. Сплетенные тела, кровавые поцелуи, порезы…

– А некоторые из них ее пьют? Или доходят до того, что впрыскивают ее себе?

– Бывает по-всякому. Существует несколько уровней, лично я выделил три. Сначала просто «пьющие кровь», которые будут использовать любые легальные пути, чтобы удовлетворить свои аппетиты. От куннилингуса в период месячных до игр с кровью: укусы во время полового акта, о чем я уже говорил, вылизывание кровавых узоров, нанесенных на тело, изготовление фильтров гемоглобина, добровольное нанесение ран. Айс Пик был из таких. У них нет настоящей зависимости от крови, они вполне могут обойтись и без нее. Затем идут фетишисты крови. Они более… опасны. Их сексуально возбуждает ее вкус, запах, вид или даже просто мысль о крови. Они сделают все, чтобы контактировать с ней. Будь то по работе, или в местах, которые они посещают, или благодаря связи с кем-то. Их фиксация[57] на крови такова, что заполняет всю их жизнь и может толкнуть на преступление. Их можно найти в моргах, мясных лавках, бойнях, больницах, в центрах донорской крови. Некоторые доходят даже до сознательной кровопотери, лишь бы их госпитализировали и сделали им переливание. Способ, которым они пускают себе кровь, для врачей незаметен: они делают себе прокол под языком или в деснах… В самых экстремальных случаях они становятся печально известными убийцами, потому что переходят все пределы в своих кровавых фантазмах: Петер Кюртен, Джон Хэйг и многие другие… Некоторые из них общаются с vampyres, даже считают себя одними из них, но рассматриваться как таковые не могут, потому что эта сексуальная фиксация их разъедает… Но сами они обозначают себя как vampyres.

Шарко казалось, что он барахтается в самом сердце безумия. Он дал журналисту допить кофе и спросил:

– Ну а последняя категория?

– Элита vampyres, некоторым образом. Грааль. Кровезависимые. Для них впрыскивание жидкости, которая течет в наших жилах, является жизненной необходимостью, обойтись без нее они не могут. Это как вмазка героина. Они опасны и наиболее… неуравновешенны. Я так и не смог ни встретиться с ними, ни поприсутствовать на их «трапезе». Они стоят на самой вершине иерархии, защищают себя, скрываются и подумывают о более совершенном обществе, как и о радикальных способах к нему прийти. Они неуравновешенны, но и очень умны, раз уж способны удерживать клан в повиновении и заставлять адептов доходить до предела в их убеждениях. Если они спрыгнут с обрыва, все последуют за ними…

Николя наклонился вперед, зажав ладони между колен. Vampyres из «Pray Mev», безусловно, принадлежали к третьей категории.

– Мы сейчас говорим о человеческой крови?

– Стопроцентно.

– Как они ее добывают?

– Судя по тому, что мне рассказал Айс Пик, некоторые потребляют собственную кровь: они бритвой разрезают предплечья и способны при помощи катетера выкачать у себя двести пятьдесят миллиграммов зараз. Там, где вы видите мазохизм в самом чистом его проявлении, они видят акт силы и вампирских традиций. Но хотя тут я остаюсь в области предположений, большинство используют добровольных фетишистов, которых тянет к экстремальным ощущениям, или же подчинившихся, из которых они делают сексуальных партнеров.

– Нечто вроде резервуаров…

– Можно и так сказать. Головокружение, вызванное потерей крови, погружает этих добровольных доноров в состояние абсолютного сексуального наслаждения. Разумеется, ритуалы крови всегда происходят строго внутри клана, во время особых вечеринок со специальной обстановкой: костюмы, декорации, парики… И здесь тоже используются катетеры, которые позволяют крови из артерии донора поступать в вены vampyre. Эти добровольные доноры-фетишисты, они как ассистенты мага: не будучи сами vampyres, они неизбежно имеют доступ к их тайнам. Но я так и не смог увидеть ни одного из них, они еще более редки и скрытны, чем сами vampyres. Именно поэтому их называют «черными лебедями».

Оба полицейских на мгновение окаменели. В их головах тут же сложился весь пазл. Работа на бойне, при непосредственном контакте с кровью… Слова медика про анемию после осмотра при задержании… Подчинение Рамиресу… Татуировка в форме лебедя у основания шеи…

Они встретились с «черным лебедем», держали его у себя на протяжении двадцати четырех часов, а потом выпустили.

Мелани Мейер.

Люси, едва выйдя на лестницу, прослушала отчаянное сообщение Шарко, уловила панику в его голосе. Она тоже знала, что Паскаль несколько дней назад отправил запрос на судебное дело, но успел ли он его получить?

Господи, Франк, – со вздохом подумала она. Если уж у него опустятся руки…

Люси чувствовала, как день ото дня нарастает напряжение. Неловкое слово, непродуманная реакция, неверный поступок могли в любую секунду все пустить под откос. Может, придется подумать о смене бригады или службы, а то и вовсе уйти из полиции или найти другой выход. Но какой? Быть копом – в этом вся ее жизнь, другой она никогда не знала. Как, впрочем, и Шарко.

Окружная, въезд в Берси, набережная Берси, Аустерлицкий мост, набережная Турнель, Сен-Мишель, Новый мост и, наконец, набережная Орфевр. Пятнадцать тридцать. Она торопливо припарковалась во дворе Управления и бросилась к лестнице. Судя по последним эсэмэскам от Шарко, они с Николя еще где-то болтались, но скоро вернутся. Она получит досье, как только доберется до их кабинета, и сразу в него зароется. Конечно, это будет уже после того, как Франк ляпнул, не подумав, но главное – Николя увидит дело у нее на столе, едва зайдет, а значит, не станет задаваться вопросами.

Робийяр был один, сидел на своем месте, уткнув нос в бумаги. Он приподнял бровь:

– Ты вся в поту. Что, стометровку бежала?

Она и впрямь задыхалась, а ей следовало во что бы то ни стало выглядеть спокойной. Она сняла куртку и пристроила ее на вешалку. Кинула быстрый взгляд на стол Паскаля. Слишком много папок, невозможно ничего различить. Люси устроилась за своим столом, включила компьютер, вытерла лоб скомканным бумажным платком и бросила его в корзину.

– Я бы выпила кофейку…

Коллега потянулся. Улыбка.

– Ладно, понял.

Стоило ему выйти, она метнулась к его столу и принялась рыться в бумагах. Ничего. Куда делось это чертово досье? Две минуты спустя она вернулась на свое место. Послание от Шарко: «Достала?» – «Стараюсь», – ответила она, вся на нервах. Паскаль поставил перед ней чашку и уселся на краешек своего стола.

– Ну, что в Перонне?

– Потом расскажу, но сначала мне срочно нужно глянуть на протоколы судебного заседания. Можешь мне дать?

– Все еще жду. Должны были прислать сегодня, но, судя по часам, опять мимо. Завтра последний срок.

Люси постаралась утопить свою ярость в кофе. Она не видела способа заполучить досье. Отправиться прямиком в окружной суд? И думать нечего. Паскаль ответил на звонок.

– Это Николя, – бросил он, вешая трубку. – Они у Мейер, та исчезла. Дверь взломана, мебель перевернута. И все зеркала и лампочки, догадайся…

– Разбиты?

– Точно.

Шарко сидел за своим столом и мучился. Когда они с Николя час назад вернулись от Мейер, Люси движением головы подала ему знак, что судебного дела нет. Отныне их тайна зияла открытой прорехой. Стоит Николя вспомнить, сопоставить факты, и game over[58].

Прислонившись к радиатору под окном, Маньен докуривал сигарету, смакуя последние затяжки. Прикончив свою «Голуаз», он щелчком отправил ее во двор Управления, тремя этажами ниже, прямо к ногам какого-то бригадира. Потом повернулся к команде, собравшейся в полном составе. Было около девяти вечера.

– Ладно… У меня голова гудит, так что давайте кратко, но емко. Начнем с Мелани Мейер. Паскаль, прошу.

Робийяр положил леденцовую палочку, которую перекатывал во рту, на разостланный бумажный платок.

– Я успел связаться с начальством бойни. Она исчезла или в тот же день, как ее задержали, или на следующий, потому что на работу больше не вернулась. Мы отправили запрос на отслеживание ее мобильника. Бюро по розыску помогает нам с опросом соседей.

Маньен написал: «Мелани Мейер исчезновение» – и не стал задерживаться на этой теме. Снизу приписал: «13 трупов».

– Надеюсь, что на этом и закончится. Перейдем к нашим тринадцати трупам. Сведения по ДНК понемногу поступают, одно за другим. Но то, которое считалось приоритетным, подтверждает, что одно из тринадцати тел принадлежит Летиции Шарлан, девушке с Реюньона, исчезнувшей из города Атис-Мон в мае этого года.

Он добавил строку: «Многие жертвы реюньонского происхождения?»

– Возможно, это связующее звено. Мы должны понять, почему Рамирес и его банда целенаправленно охотились именно на реюньонцев.

Он указал на папку, которую только что положил на стол Николя:

– Копия дела Шарлан из Бюро по розыску в вашем распоряжении. Ознакомьтесь с ним, и побыстрее. Исчезновение стало убийством, теперь это дело и наше объединены в одно. Я хочу, чтобы завтра кто-нибудь отправился в приемную семью Верже и сообщил им о Летиции. Заодно пусть проверит, не была ли связана девчонка с сатанистами или с экстремистскими кругами. И расспросите-ка мне того копа, который когда-то первым почуял неладное и начал расследование о Рамиресе. Может, у него есть новые данные.

Николя притянул папку к себе:

– Я этим займусь.

Франк глянул на него краем глаза и постарался не встретиться взглядом с Люси. Маньен взялся за черный маркер и написал «Vampyre»:

– Белланже, Шарко. Это за вами. Все с самого начала. Я хочу, чтобы в этом бардаке были установлены связи и внесена ясность. Факты здесь, вокруг нас, только вразброд, как малышня на прогулке. От нас требуется привести их в систему.

Николя встал и примостился на краешке своего стола.

– Pray Mev является анаграммой Vampyre. Мы полагаем, что речь идет о клане человек в пятнадцать, у истоков которого стояли Рамирес и тип лет пятидесяти, а создан он был года три назад. Мы также полагаем, что клан подчиняется гуру, судя по фреске, найденной у Рамиреса: большой красный дьявол, который «собирает» жертв похищений. Время от времени два отца-основателя принимают в клан новых членов. О тех, кто входит в клан, мы не знаем ничего: почему они существуют, к чему стремятся, какова их связь с тринадцатью трупами. По всей видимости и судя по той предварительной рекогносцировке, которую провел Жак в сатанистской среде, никто в их кругах не знает про «Pray Mev».

– Вилли Кулом сумел проникнуть в группу, – вмешался Шарко. – Он заинтересовался сатанизмом, но, очевидно, обнаружил более высокий уровень, а именно vampyres, через игрек. Чтобы добраться до них, он использует тот же метод, что и Петер Фурмантель, журналист, который изучал vampyres в Соединенных Штатах: он начинает с круга тех, кто делает татуировки и пирсинг, потом переходит к садомазо-вечеринкам в клубах и наконец нащупывает контакт с Рамиресом… И постепенно проникает в клан… Проходит все этапы. Ищет тайну крови.

– Потише, – умерил его пыл Маньен, проводя горизонтальную черту. – Мы можем набросать хронологию действий Кулома с самого начала?

– Да, если сведем воедино все источники. Кулом начинает свое расследование со студий тату около полутора лет назад. Несколькими месяцами позже он бросает свою подружку: якобы должен всецело погрузиться в свои поиски, а потому желает остаться в одиночестве. Кулом обнаруживает существование vampyres, вступает в клан, проходит все этапы, больше не подает признаков жизни, не выходит на связь ни с родителями, ни с кем бы то ни было еще. Так длится несколько месяцев… никаких его следов до самого конца июля, когда он видится с Мев Дюрюэль. Он ищет тайну крови… Потом его бывшая подружка оказывается у него дома, в Фронтено, четвертого августа этого года. С пирсингом, скарификациями, в жутком состоянии, он прячется и пишет, а ей рассказывает, что почти закончил свое расследование и осталось только провести «проверки»…

– …Он едет в Брест восьмого августа, – вмешалась Люси, – чтобы расследовать несчастный случай с аквалангистом, когда жертва вдруг перестала испытывать страх, как и две другие жертвы несчастных случаев, дата и место которых были написаны внизу фотографии.

Маньер проставлял палочки вдоль оси, а внизу вписывал основные данные. Николя принял участие в подведении итогов:

– Его пытают, убивают и увечат тридцать первого августа. Превращают в анонима. Первого сентября его обворовывают, все результаты расследования исчезают. Вилли Кулома больше нет, и все его связи с vampyres стерты.

Маньен кончил писать и оглядел получившуюся композицию:

– А эти vampyres, как к ним подобраться?

– У нас ни одной серьезной ниточки, – ответил Шарко. – Флоран Леяни, татуировщик с Клиньянкура, может послужить входной дверью, но мало шансов, что vampyres рискнут снова к нему обратиться теперь, когда Рамирес мертв и они знают, что ведется расследование.

– А что касается «B & D бара», там тоже непросто, – добавил Жак. – Отвязное местечко, но никаких проблем с законом. Нам нечего им предъявить. Те парни, если и бывают в таких заведениях, наверняка проходят как тени.

Шеф бросил взгляд в свои заметки и добавил: «Кровь?»

– Расскажите, что у них там с кровью…

– Кровь, по всей видимости, остается важнейшим двигателем всей деятельности клана, – начал объяснять Николя. – С ней связаны тайна, секс, удовольствие, боль. Кровь объединяет их, служит своего рода договором. Нам известно, что «Pray Mev» прибегает к кровавым ритуалам благодаря присутствию рядом с Рамиресом Мелани Мейер, «черного лебедя», добровольного жертвователя крови, подчиненного группе. Я проверил у врача из судебно-медицинской службы: группа крови Мейер та же, что у Рамиреса, – А, резус положительный. Может, потому он ее и выбрал. У Мейер анемия, в последнее время ей несколько раз делалось дурно на работе. Эта сволочь Рамирес и, возможно, другие регулярно ее обескровливали. Она постепенно умирала.

Шарко снова увидел клетку с бритой кошкой в подвале Рамиреса. И пиявок, которые высасывали ее до смерти.

– А вдруг все жертвы, которых мы нашли в лесу, тоже были «черными лебедями»?

Вопрос вызвал долгое молчание: каждый на свой манер пытался сложить кусочки пазла. Маньен наклонил голову:

– Уточни.

– Может, это звучит нелепо, но что, если этих жертв использовали для «питания» членов группы?

Жак со вздохом откинулся в кресле и скрестил руки:

– Жертв вроде Летиции Шарлан, ты хочешь сказать?

– Например.

– А почему они в большинстве своем реюньонцы? И зачем их убивать, если достаточно найти добровольных «черных лебедей», как сделал Рамирес с Мейер? Всегда найдутся чокнутые, готовые отдать свою кровь.

– Это всего лишь предположение. Возможно, они уже на таком уровне извращения, когда получают особое удовольствие, если жертвы не добровольные. Или когда они реюньонцы… поди узнай.

– А Рамирес был чистильщиком в клане? – спросила Люси. – Выбрасывал использованное?

Шарко встал и ткнул пальцем в одну из фотографий, развешенных на стене:

– Неизвестно. Но давайте вспомним эту фреску, нарисованную на втором этаже. Два дьявола, которые тащат своих жертв третьему, прожорливому, в глубине. Маленькие фигурки, исчезающие в его пасти. Если хорошенько подумать, в этой картине все сказано.

Маньен уже возился с новой сигаретой. Он засунул ее в рот, не прикурив, потом написал «Мев Дюрюэль» на новой строчке:

– Пока ты в боевой форме, Шарко, просвети нас на ее счет.

– У Мев Дюрюэль параноидальная шизофрения, причем очень сильная, ее преследуют галлюцинации, в основе которых кровь. Есть вероятность, что более пятидесяти лет назад ее нашел в джунглях, а потом привез во Францию один специалист по паукам. Предположительно она родом из Папуа – Новой Гвинеи. После смерти приемного отца помещена в психиатрическую клинику в Виль-д’Аврэ. С нашим делом ее связывают три пункта. Во-первых, ее имя. Во-вторых, картины. И в третьих, кровь. Очевидный и неоспоримый факт: vampyres знают ее и сделали все возможное, чтобы уничтожить любую связь между ней и Куломом, украв картины, которыми он владел. Другими словами, они не желали, чтобы наше следствие вышло на нее, они хотели, чтобы она так и оставалась в изоляции, запертая в своей лечебнице, несомненно потому, что она знает тайну крови.

Маньен записывал наиболее существенные данные:

– И сдается мне, нет ни малейшего представления, что это за тайна?

Он вгляделся каждому в лицо. Робийяр снова пожевывал свой леденец и только покачал головой.

– А из нее можно вытянуть эту информацию?

– Учитывая ее состояние, довольно трудно. Можно расспросить персонал, попробовать получить медицинскую карту, но и это будет сложно, как всегда с такого рода заведениями.

– Посмотрю, что можно сделать, – буркнул Маньен. – Ладно… Отдельная проблема – история с несчастными случаями. Давай, Энебель. Ясно и емко.

– Все начинается с фотографии, найденной в мусорной корзине Вилли Кулома. Она приводит к списку из трех трагедий, фигурирующих в хронике происшествий: авария автобуса в Арьеже, отрезанная рука на фабрике в Сен-Маритим, черепица, упавшая на голову в Сомме. Вследствие этих совершенно случайных событий жертвы несколько месяцев спустя начали терять чувство опасности и, соответственно, чувство страха, что толкнуло их на безрассудные поступки. Первый порезал себе ладонь, находясь в аквариуме с акулами в… – она сверилась со своим блокнотом, – марте две тысячи пятнадцатого. Второй упал со скалы в ноябре две тысячи четырнадцатого, и третья оказалась в инвалидном кресле, проехав на автостраде по встречной в июне две тысячи четырнадцатого.

– Дай мне хоть время записать.

Маньен так быстро, как только мог, вносил нужную информацию. Места, даты, имена…

– Сегодня я съездила повидаться с той женщиной. Она направила меня к специалисту по страху, который заинтересовался ее случаем. Завтра я съезжу в университет Кюри, чтобы…

Личный мобильник Шарко зазвонил. Он посмотрел на высветившийся номер и нахмурился: он такого не знал. Извинившись, он отошел в сторону и ответил на вызов.

Вопль вонзился в его барабанные перепонки. Крик женщины, орущей изо всех сил. Такой оглушительный, что коллеги услышали и взглянули в его сторону.

Он включил громкую связь. На другом конце – пронзительные мольбы, слезное хлюпанье, звуки страдания в его чистом виде. Люси прижала обе ладони ко рту, ее коллеги, в том числе Маньен, застыли неподвижно.

– Это она, – выдохнул Николя. – Это Мелани Мейер. Они ее взяли.

Наверно, ей удалось включить свой мобильник в надежде на помощь. У Николя первого сработал рефлекс полицейского: он включил запись на собственном телефоне. Робийяр спешно дозванивался до коллеги, который занимался отслеживанием мобильников. Шарко держал аппарат кончиками пальцев с ощущением, что на том конце линии испускает дух животное, – такая мука билась в криках молодой женщины. Они различили также звуки сосания, рычание. Кто-то был с ней. Какой-то зверь.

Или несколько.

Потом все внезапно прекратилось.

Рука с худыми пальцами, покрытая черными волосами, нажала отбой. На грани беспамятства Мелани Мейер из последних сил открыла глаза. В чередовании тьмы и ярких вспышек на сетчатке ее расширенных глаз отпечатался лик самого ужаса. Морда с длинными, наполовину обнажившимися зубами и грибовидным черепом с кроваво-красными радужками глаз приблизилась и коснулась ее затылка. Молодая женщина почувствовала холодную ласку смерти и среди возобновившегося рычания, отражающегося от стен прямо позади нее, взмолилась, чтобы последние секунды ее жизни были как можно короче.

Они действовали с максимально возможной быстротой. Благодаря информации, снятой с мобильника Мейер во время ее задержания, – марка, модель, номер линии – техники без труда вышли на приложение, позволяющее локализовать аппарат. По всей вероятности, система отслеживания была сознательно активирована за четверть часа до того, как Шарко получил звонок.

Клан vampyres использовал телефон Мейер, чтобы приманить их.

Им назначили встречу.

С бригадой быстрого реагирования во главе, четыре полицейские машины летели во весь дух к городку Карьер-сюр-Сен, расположенному всего в нескольких километрах от Центрального управления полиции Нантера. Источник постоянного сигнала находился северо-западнее города, на границе полей, где в прошлом располагались грибные плантации. Сегодня там оставались многокилометровые заброшенные подземные галереи.

Николя смотрел на дорогу с заднего сиденья машины, за рулем которой сидел Шарко. Вопли, подземелья, куда они направлялись, страдание, звучащее из телефона… Словно все снова пошло по кругу – такое ощущение, будто пытаешься сохранить равновесие на ленте Мёбиуса, чтобы постоянно возвращаться в исходную точку. Двумя годами раньше Николя мчался в таком кортеже, и целью было такое же мрачное место. И в конце туннеля – любовь его жизни, распятая, со вскрытой грудью…

В темноте салона он выставил перед собой ладони и молча их разглядывал. Эти руки схватят тех психов, помешают снова причинять зло. Николя наизнанку вывернется. Он поднял глаза и посмотрел на Шарко в зеркало заднего вида:

– Откуда у них номер твоего личного мобильника?

В зеркале черные глаза Франка встретились с его глазами.

– Откуда мне знать?

Ответ холодный, соответствующий обстоятельствам. Николя предпочел не углубляться в тему, в последние дни Шарко был на нервах, Белланже безошибочно это чувствовал. Он прислонился лбом к стеклу, повернув лицо к белым полосам, исчезающим в ночной тьме. Люси в свою очередь краем глаза глянула на своего мужчину: она тоже не поняла. Но Шарко уставился на дорогу, не повернув к ней головы, только пальцы крепче вцепились в руль. Его мучило нечто совершенно не связанное с предстоящей им находкой.

Машины затормозили метрах в двухстах от места, откуда исходил сигнал, за фасадом заброшенного склада с жестяной крышей. С полей прилетал свежий ветер, который леденил лица и заставлял вибрировать железные листы. Люси застегнула молнию куртки до самого горла.

Открыв багажники, раздали фонари, проверили защитное снаряжение и получили последние инструкции. Колонна вооруженных до зубов людей двинулась между зданиями в сторону неразработанного карьера, откуда шел сигнал. Команда Маньена замыкала движение.

Отработанные жесты, взмахи рук, скрежет подошв по мелу. Черная масса группы перемещалась в тишине, пока не наткнулась на телефон, лежащий на самом виду, на кирпиче, у края темной горловины, заваленной мусором: вход на грибные плантации.

– Пошли…

Множество расходящихся галерей вынудили людей рассыпаться. Они поддерживали контакт по радио. Люси, Франк и Николя остались вместе, с пистолетами в руках. С потолка капала вода. В лучах фонарей было видно, как скатывались капли, серые и темные, насыщенные органикой. Большие каменные арки, казалось, готовы рухнуть в любой момент.

Они прошли дальше, друг за другом, превозмогая запах мочи и отбросов. Повсюду громоздились шприцы, пустые бутылки из-под алкоголя, старые газеты; граффити на стенах изображали свастики, морды чудовищ, туземные символы. Несмотря на запретительные знаки, каждый сантиметр туннелей нес следы чьего-то присутствия, ночевок. Стремление к покою, к жути, желание принять наркотик или просто оказаться в убежище. Люси знала, что они не на территории vampyres, а просто на нейтральной земле, где им назначили свидание. Место встречи со смертью.

И смерть пришла криками людей из бригады быстрого реагирования. Франк, Люси и Николя пошли на звук, потом на свет, который просачивался через черный зрачок провала на полукруглом потолке, дальше по галереям. Люди из ББР шли навстречу с оружием в руках и непроницаемыми лицами.

– То, что там, – это для вас, – заявил командир отделения ББР. – А мы пока проверим соседние коридоры на всякий случай.

Взгляды, которыми они обменялись со своими сверхтренированными коллегами, говорили о многом. Подходя ближе, Люси почувствовала, как у нее защипало в носу:

– Похоже…

– На жавель, – отозвался Шарко.

Они прошли под арку и застыли от ужаса.

Мелани Мейер висела на веревке, голая, с кляпом во рту, со связанными за спиной руками, и медленно вращалась вокруг собственной оси. Поднеся ладонь к носу, Шарко медленно повел фонарем. Икры, бедра, живот, предплечья, груди… Не было ни одного места на теле Мейер, к которому можно было бы прикоснуться пальцем, не попав в рану от укуса. Повсюду ряды зубов глубоко изрезали плоть.

Ее закусали до смерти. И до последней капли крови.

Луч опустился ниже и уперся в лужу на полу: смесь гемоглобина и прозрачной жидкости. У Шарко возникло ощущение, что он находится во влажной глотке дьявола. Он подошел к телу. Под ярким светом, если приглядеться, Мелани блестела. Ее облили жавелевой водой.

Пока подтягивались остальные члены команды, Николя смотрел на тело, не шевелясь, приоткрыв рот. Маньен оглядел печальную картину и подошел ближе, беспокоясь о том, чтобы сцена преступления осталась нетронутой. Его фонарь высветил на левой стене надпись прописными буквами, сделанную, очевидно, кровью:

РЕКИ ТЕКУТ И ЗАРАЖАЮТ МИР.

Шарко глянул в сторону Николя, который с трудом выпрямился, – казалось, у него ломит все тело. Маньен неподвижно постоял перед трупом, который продолжал вращаться, все медленней, только слегка поскрипывала веревка. Он остановил тело и осветил окровавленные губы:

– Кажется, у нее что-то во рту.

Он прищурился, чтобы лучше видеть, порылся в карманах и повернулся к своей команде:

– У кого-нибудь есть пара перчаток?

Жак дал ему. Натянув их, Маньен вернулся к трупу, раздвинул губы и запустил два пальца в рот. Указательным и большим достал маленький картонный прямоугольник, сложенный вдвое. Внимательно осмотрел его и повернулся к Шарко:

– Это твоя визитка.

Горбатая луна цеплялась за небо, бросая медовые отблески на меловые и глинистые участки рельефа. В отдалении, за заброшенными складами, ровная поверхность полей шла волнами до темной линии горизонта. Полное ощущение, что это сельская глушь, ветреное местечко где-то в Шере или Берри, а на самом деле вы всего в десяти километрах к северо-западу от Парижа, зажаты в излучине Сены.

Коллеги из ББР отбыли получасом раньше, труповозка с телом Мелани Мейер уже катила в сторону набережной Рапе. Франк на прощание пожал руку Шене и вернулся к Николя и Люси, державшимся в десяти метрах друг от друга и немым как рыбы. Капитан не мог устоять на месте и смолил одну сигарету за другой, в то время как Люси застыла, прислонившись к их машине, со скрещенными руками и непроницаемым лицом. Ее трясло от холода, не имевшего ничего общего с погодой. Этот холод был внутренним, сотканным из страха и демонов.

– На ней около пятидесяти укусов, – сообщил Франк усталым голосом. – Учитывая…

Он потер виски, прикрыв глаза, словно потерял ход мысли.

– …Учитывая их размер и форму, Шене думает, что ее кусали и пили кровь человек десять. Он замерит раны и проведет необходимые анализы, чтобы установить точное число этих диких зверей.

Николя бросил сигарету на листовую крышу. Коснувшись металла, она рассыпалась мириадами искр.

– Настоящее полчище ублюдков.

Шарко не хотелось излагать детали, но пришлось себя заставить. Его мутило от собственных слов:

– Затем Мейер облили жавелевой водой, чтобы уничтожить ДНК, оставленную в слюне. Мы не найдем биологических следов нападавших.

Николя представил себе этих ненормальных, которых оповестили тем или иным способом: вот они тайком пробираются сюда, заходят один за другим, чтобы вонзить зубы в подвешенное тело. Разорванные артерии и вены, кровь в их ртах, языки, облизывающие губы, словно собирающие сахар с лакомства. Потом, насытившись кровью, они уходят во тьму вслед за вожаком стаи, будто их и не было.

– Эти мрази вручили нам объявление войны. Вовсе не случайно мы недалеко от Центрального управления полиции. Они хотят показать, что не боятся. И что они на шаг впереди. Что здесь, во мраке и под землей, они у себя дома.

Николя побежал за своим окурком, который покатился с крыши под порывом ветра, и раздавил его, словно насекомое. Он все давил и давил, раз за разом, словно кусочек пепла мог разгореться. Ссутулившись, будто смирившись с подобной жестокостью, Франк подошел к Люси. У него болели бока, суставы – все, что только было в нем живого. Он обнял ее, похлопал по спине:

– Как ты?

Она обмякла, прижимаясь к его надежному телу:

– У меня больше нет сил, Франк. Я хочу домой.

Франк повернулся к Николя:

– Мы поехали. Тебя подбросить?

Капитан кивнул на бывшую грибную плантацию:

– Там еще Маньен и Жак внутри. Я подожду, пока Жак опечатает улики, и вернусь с ним.

– Тогда до завтра.

Люси рухнула на пассажирское место, чувствуя, как начинается мигрень. Пока Франк забирался в машину, Николя положил руку на дверцу, не давая ее закрыть:

– Погоди, две секунды…

– Это не может подождать до завтра?

Николя просунулся внутрь:

– У меня из головы не идет эта история с твоей визиткой.

– Послушай, Николя, мы…

– Когда Маньен вытащил ее изо рта Мейер, ты сказал, что дал ей ее во время задержания, за два-три часа до того, как ее отпустили. Но зачем на самом-то деле тебе это понадобилось? Ты же прекрасно знал, что у нее уже была моя визитка, верно?

– Нет, не знал, она мне ничего не сказала.

– Но я-то тебе сказал. Мы говорили о телефонном звонке, и я точно тебе сказал, что дал ей свою визитку на случай, если у нее что-нибудь всплывет в памяти.

– Я не помню. И даже если у нее уже была твоя визитка, в чем проблема? Хочешь быть первым и единственным?

– Не надо так к этому относиться. Твоя визитка или моя – в конечном счете плевать. Но вот чего я не понимаю: почему ты зачеркнул рабочий номер и вписал вместо него свой личный?

Шарко выскочил из машины, а Люси застыла внутри; ее лицо скрывала темнота, зажатые между колен руки дрожали.

– Мне не нравится, как ты в последнее время со мной разговариваешь.

– Я просто задал вопрос.

– Черт, ты хоть посмотрел на девчонку внимательно, как я? Ты хоть заметил, в каком она психологическом состоянии? Ты что, никогда так не делал, не давал свой личный номер осведомителю, свидетелю или фигуранту дела, чтобы успокоить его и разговорить?

– На самом деле нет. И кстати, никогда не видел, чтобы ты так делал, это не в твоих привычках. Скорей уж ты склонен всячески оберегать свою личную жизнь.

– Скажем так: я изменил свои привычки.

– В любом случае нельзя сказать, что твой метод в данном случае сработал.

Шарко ощутил выплеск адреналина и впал в ярость. Он ухватил Николя за воротник и прижал его к машине:

– Тебе чего надо?

– Я только хочу понять.

– А мы? Мы что здесь, бабочек ловим?

Люси вышла из машины:

– Хватит, Франк, прошу тебя.

Но Шарко больше ничего не слышал, все напряжение последних дней разрядилось взрывом. Он выплевывал слова, как ядовитая змея:

– Ты думаешь, мы оставляем детей спать под присмотром какой-то посторонней бабы ради удовольствия быть здесь и месить дерьмо?

– Ладно тебе, Франк. Я только хотел…

Шарко притянул коллегу к себе, потом оттолкнул подальше от машины:

– Ничего не ладно, ты считаешь, что я позволю тебе нести любую хрень и глазом не моргну? Я таких вещей не спускаю. Я вытащил тебя из дерьма, говнюк несчастный, когда ты был в полной заднице. И так ты меня благодаришь? Со своим медовым тоном чувака, который что-то заподозрил? И что ты этакое заподозрил, а, можешь мне сказать? Каким же мерзавцем ты стал, а? Может, хватит забивать себе в нюхальник всякую дрянь, тебе это явно не на пользу.

Франк забрался в машину, захлопнул дверцу, включил мотор. Люси посмотрела на Николя, поджав губы, потом тоже села в машину. Десять секунд спустя их «рено», взвизгнув шинами, исчез, оставив капитана посреди дороги.

Белланже больше не чувствовал ног и просто осел, получив прямо в морду выплеск гнева Шарко и даже не заметив тени, лежавшей вдоль крыши склада, всего в десяти метрах от него. Маньен так и не прикурил сигарету, до которой так мечтал дорваться. Без малейшего шума шеф группы удалился и вернулся на грибные плантации.

Черными расширившимися зрачками Николя смотрел в зеркало в туалете, потирая ноздри:

– Пошел бы ты, Шарко! Какое у тебя право меня судить?

Он вернулся в подземелье, походившее на готический собор. Каменные своды, ложные витражи, толстые колонны, вокруг которых вились тонкие длинные тела – грозные змеи Эдемского сада. Пот, блестящие лица, карминно-красные или черные губы, огонь и мрак. Молодой капитан представил себе клыки, оберегающие эти чувственные рты. Он медленно прошел сквозь толпу и рухнул в кресло, со стаканом виски со льдом в руке, в мокрой, вылезшей из брюк рубашке. Он тоже танцевал, разбрызгивая по полу пот и укоры совести, а в голове его вспыхивали мрачные картины. Мейер, болтающаяся на веревке. Пергаментные тела из лесов, лужи плоти, извлеченные из озер. Внутренности и кровь. Все эти смерти – днем, ночью, постоянно, даже в искусственном раю[59].

Дерьмовая жизнь.

Он посмотрел на танцевальный пол. Крошечная частичка ночного Парижа здесь, в «B & D баре», в поисках экстаза и запретных радостей. Сборище неудовлетворенных типов, готов, непонятно кого и, без сомнения, кучка дегенератов и поклонников Сатаны. В этих стенах Рамирес встретил Мейер и Кулома. Был ли он единственным завсегдатаем? Другие члены «Pray Mev» еще появлялись здесь или же избегали этого места, как чумы, после смерти одного из них?

Николя оглядел лица, обнаженные телеса, прошелся по бьющимся в трансе фигурам. Сегодня вечером он оставался копом, но и не был им. Часть его по-прежнему бдела, другая затерялась в тумане.

Женщина пристроилась рядом с ним, чокнулась своим стаканом:

– Чин!

У нее были пьянящие духи. Обтягивающие кожаные брюки, высокие каблуки, золотые волосы, как в волшебных сказках. На лице – маска волка изящных очертаний из черной тисненой кожи. Она могла быть секретаршей днем и барменшей ночью. Николя послал ей безоглядную улыбку. Он пришел еще и для того, чтобы отключиться. И забыть, хоть на несколько часов, тот мир, в котором жил.

– Кто прячется за волком?

– Волк.

Смех. Гул музыки… Стробоскопы… Николя угостил ее выпивкой. Они выпили, не разговаривая, – слишком шумно, оглушительный перестук барабанов. Взгляды и улыбки заменяли слова. Потом она отошла к бару и принесла еще виски. Алкоголь и кокс. Она тоже. Николя без всякого удержу окунулся в ночь.

Она взяла его за руку. Дивные изгибы, безупречные ноги – пантера. Направились вглубь. Преимущество этого места: можно перепихнуться быстро и без разговоров. Николя только того и надо было.

Они спустились по лестнице. Все ниже и ниже. Темные, узкие коридоры, альковы с занавесями, которые казались прозрачными. Донжоны и драконы. Белые фигуры на черном латексе. Одинокие, парами, квартетами. Наркотик изгнал любую стыдливость. Шевелящиеся рты, сплетенные, вжатые друг в друга тела. В комнатах – мощные обнаженные спины, члены, мускулы, испещренные татуировками и пирсингом. Со стаканом в руке, коп всматривался в груды плоти, как изучают манускрипт. Несмотря ни на что, он вел следствие, искал признаки – знак лебедя. Реально ли поймать других «черных лебедей»? Мужчин или женщин, которые из фетишизма добровольно покорились vampyres, а ему откроют дорогу к клану? Это был бы нежданно короткий путь, и Николя не мог отказаться от попыток.

Все дальше и дальше, под землю. Ролевые игры, подчинение, порки. Непонятно откуда появилась голая женщина, подставившая зад хлыстам компании мужчин в масках. Николя всматривался в выставленные на обозрение тела, периодически поднося стакан к губам, в то время как его «волк» прижимался к нему сзади. Он не возражал – прекрасный способ не выглядеть подозрительно, а быть одной из рыбок в стайке.

– Что тебе больше нравится? – прошептала она ему в самое ухо.

– Я сначала осмотрюсь.

Он не спешил задавать ей вопросы. Часто ли она здесь бывает? Может ли что-то рассказать о Рамиресе или его сообщниках? Встречались ли ей уже татуировки в виде черного лебедя? Не будем ни торопить события, ни будить подозрения, все можно сделать и позже. Он оставил пустой стакан в какой-то каменной нише.

Еще дальше: подчинение, доминирование, стреноженные мужчины на четвереньках, связанные женщины, укротители, укрощенные и даже укротители, укрощенные другими укротителями. Голая кожа, крики, смесь удовольствия и боли. Иногда – пентаграмма на спине, лицо дьявола, скарификации. Сатанисты, которые пришли сюда осуществить свои фантазмы: причинить боль, почувствовать боль – здесь, в другом месте, лишь бы где.

Николя провел тыльной стороной ладони по лбу. Весь в поту, и ощущение, что совсем поплыл. Он повернулся, нашел жадные губы, поцеловал без раздумий, запустив руки в длинные светлые волосы. Выброс накопленных за два года гормонов, переполнявших его до кончиков пальцев. Животные инстинкты, вырвавшиеся из древнего рептильного[60] мозга. Николя горел желанием взять ее здесь, немедленно, кем бы она ни была.

Пик его возбуждения был уже близок, в голове раскручивался водоворот, как если бы ее взял в руки ребенок и вертел все быстрее и быстрее. Окружающее превратилось в сплошной калейдоскоп, искривление перспективы, искажение звуков. В мгновение ока он оказался снаружи – Париж метнулся ему в лицо. Неизвестная тянула его за руку на улицу, смеялась, их шаги гулко отдавались от асфальта.

Позже – когда, как? – ему показалась, что на него надвинулись оранжевые вспышки – мелькали фонари… А он лежал на заднем сиденье своей машины, на третьем уровне паркинга.

– Мы немного погорячились с порошком?

Голос волка… Николя не отключался, пульсация глубоко в голове держала его в минимальном сознании – возможно, благодаря кокаину. На нем расстегивают рубашку, спускают брюки. Запах духов. Влажность и жар вокруг члена. Он зарычал от наслаждения, попытался достать презерватив, но тот выпал из рук и затерялся между сидений.

– Нет…

Не было сил оттолкнуть ее. Обнаженное тело, которое оседлало его, – и бесконечно длинные волосы щекочут грудь. В глазах плыло, Николя был не способен думать. Настоящий сон наяву, в глубине которого он вдруг почуял опасность.

В вихре противоречивых эмоций, в химическом коктейле, искажающем его чувства, он смутно увидел у основания спины, которая была у него перед глазами и двигалась вверх и вниз, вперед и назад, маленького черного лебедя.

Он попытался протянуть руки, ухватить бедра, которые сводили его с ума, но все его тело словно налилось свинцом. Она что-то говорила, но звуки мгновенно распадались, доходя до его ушей бесформенным шумом, и он ничего не понимал. Потом все начало раскачиваться еще сильнее, пока задняя правая дверца не распахнулась. Николя с неимоверным трудом попытался воспринять то, что видели его глаза. Нечто чудовищное. Может, он бредит?

Видение смутное, уродливое. Над ним плыла морда с черепом в форме электрической лампочки и несоразмерно огромными челюстями, которые потянулись к его горлу, будто хотели разорвать его одним движением.

Отключка.

Когда он пришел в себя, в шесть часов сорок девять минут, скорчившись на сиденье, с гудящей головой, он поднес руки к горлу, словно после бесконечного удушья. Дверцы были закрыты. Лампочка на потолке, как и зеркало заднего вида, разбита. От незнакомки остался только запах духов и блондинистая шевелюра, положенная на подголовник пассажирского сиденья.

Парик и записка внутри: «Паленый крот».

– Там…

Николя, со вздыбленными волосами, с мятной конфетой во рту и лицом, наводящим страх, стоял перед экраном на посту наблюдения за паркингом. В ушах по-прежнему не утихал звон. На мониторе он увидел со спины себя с незнакомкой, выходящим, шатаясь, из лифта и исчезающим в углу паркинга. Сторож переключился на другую камеру, но разглядеть лица так и не удалось.

– Ничего получше не найдем.

Дверцы открываются, две фигуры исчезают на заднем сиденье машины. Коп оставил свое удостоверение с триколором на видном месте, чтобы избежать неприятных комментариев дежурного:

– Ускорьте.

Шли минуты. Пятнадцать, двадцать…

– Стоп!

Другой силуэт появился в поле зрения камеры, со спины и слева. Длинный черный плащ доходил до середины икр и, казалось, летел – так быстро двигалась фигура. Над головой у нее был наклоненный зонтик, так что она оставалась в тени.

– Раскрытый зонтик в паркинге, никогда такого не видел, – заметил сторож. – И дождя вчера не было, если память мне не изменяет.

Значит, Николя ничего не привиделось: было и второе существо, которое пряталось от камер.

– Можете остановить и дать крупный план?

Сторож попытался, но безуспешно: черный зонтик оставался непреодолимым препятствием. Он снова включил прокрутку, и две секунды спустя тип тоже залез в салон.

Коп смутно помнил склонившееся над ним ужасное лицо. Кроваво-красная радужка, деформированный череп и ряд зубов, похожий на частокол зубочисток. Кем был этот монстр? Что он делал в его машине? Невозможно вспомнить.

Три минуты спустя девушка и мужчина вылезли из машины, каждый со своей стороны, уставив лица в пол, и раскрытый зонтик снова возник над черепом. Как сторож ни манипулировал с камерами под разными углами, лицо так и не показалось.

Николя поимели, причем во всех смыслах.

Он не попросил копию записи: не могло быть и речи о том, чтобы представить ее на всеобщее обсуждение. Он здорово лажанулся, и лучше просто закрыть скобки. Ничего не поделать, его ночная эпопея останется за рамками расследования.

Он вернулся к себе, долго стоял под обжигающими струями душа, словно пытаясь очиститься. Осмотрел в зеркале каждый миллиметр кожи. Он чувствовал себя грязным, осмеянным, попавшимся, как зеленый новобранец в лапы часового, в ловушку привратнице храма, которая, возможно, видела его лицо в какой-нибудь газете или где-то на втором плане в телевизоре. Или просто почувствовала запах копа. Наверно, она и позвонила второму силуэту, той неуловимой тени с лицом монстра. Николя задавался вопросом, не обязан ли он этим бредом наркотику, или же нечеловеческое лицо было реальным.

След, ведущий в «B & D бар», окончательно исчерпал себя, ни один член «Pray Mev» или «черный лебедь» туда больше и носа не покажет. Зачем его туда понесло? Что он надеялся обнаружить такого, чего мог не заметить Жак?

Конечно, он рисковал засветиться, но на самом деле ставка была еще выше: его здоровье. Эти «черные лебеди», которые трахались по первому слову и заигрались с переливанием крови, наверняка были разносчиками заразы.

Он взял маленький пакет кокаина и засунул в карман – чтобы было чем взбодриться на случай внезапного упадка духа, – а остальной запас просто убрал в аптечку, не заморачиваясь лишними предосторожностями. В любом случае дома у него больше никто не бывает. Он наткнулся на свое отражение в зеркале. Конечно, он внушал себе отвращение и каждый день давал зарок завязать. Но разве все алкоголики и наркоманы мира не думают так же, как он?

На кухне он промыл рот ментолом, проглотил кофе, запив им таблетку болеутоляющего, которая заменила сахар, и поставил стакан в раковину, где уже скопилась гора посуды. Легкая головная боль, которая исчезнет минут через десять, как и вся эта кошмарная ночь.

Он приехал в Управление в одиннадцать с чем-то. В их «опен спейс» сидели только Робийяр и Шарко, уткнувшись носом каждый в свой монитор. У Шарко были черные круги под глазами – лишнее доказательство, что годы берут свое. Скверная ночь у него тоже, по всей видимости. И что он здесь делает, приклеившись задницей к стулу? Он должен бы, по своему обыкновению, метаться между прозекторской, квартирой Мелани Мейер и прочими местами, имеющими отношение к преступлению. Как настоящий бешеный пес. А что с ним сегодня? Совсем на него не похоже, возраст его не красит.

Мужчины обменялись взглядами, но без единого слова и впервые за долгие годы не пожали рук. Официальный разрыв.

Попивая кофе, Николя погрузился в дело, присланное Бюро, касательно исчезновения Летиции Шарлан. Одни пустышки, не за что зацепиться: сообщение об исчезновении поступило двенадцатого мая, расследование поручено комиссариату Атис-Мона, четыре дня спустя передано в Бюро. Ни одного следа, пока не объявился некий Анатоль Кодрон. Полицейский, недавно вышедший в отставку, по всей видимости, продолжил расследование по собственной инициативе, сверившись, с помощью коллеги из комиссариата Атиса по имени Симон Кордюаль, с базой регистраций, а затем с базой правонарушений. STIC содержал данные о том, что Рамирес сидел в тюрьме за попытку изнасилования.

Дальнейшее Николя уже знал: Кодрон отправляет сообщение в Бюро, обращая внимание на то, что грузовичок субъекта по имени Жюльен Рамирес, ранее уже осужденного за попытку изнасилования, был замечен двадцать третьего апреля и второго мая, в первой раз – на улице недалеко от дома Верже, а второй – недалеко от молодежного центра, где девушка проводила свободное время. После чего Рамиреса допрашивают как простого свидетеля, и он предъявляет железобетонное алиби на ту половину дня, когда девушка пропала.

Капитан закрыл досье, наметив в голове две задачи. Для начала – нанести визит семейству Верже и попытаться выяснить, что собой представляла Летиция. Почему Рамирес или его сообщник выбрал именно ее? Было ли что-то особенное в ее отношении к крови? Имела ли она сатанистские склонности? Посещала группу? Могла ли она быть, как предполагал Шарко, «черным лебедем», или же ее исчезновение объясняется простым фактом, что она с Реюньона?

И во-вторых, надо будет допросить того отставного копа, у которого может оказаться важная для расследования информация.

Позвонив по первому номеру, он договорился о встрече с Кристель Верже. Шарко за своим компьютером весь обратился в слух, он подмечал каждое движение коллеги, то, как он прищуривал глаза, читая дело… Он услышал, как тот звонит на мобильник Анатоля Кодрона, чей номер значился в досье Бюро. Увидел, как тот повесил трубку, полез в Интернет, позвонил в комиссариат Атиса в поисках связи с бывшим копом.

– Вот черт! Сердечный приступ… в июле… ладно, спасибо…

Шарко увидел, как тот вздохнул, вешая трубку, и это согрело ему сердце после ужасной ночи. Теперь, узнав о смерти Анатоля, Белланже, возможно, оставит этот след? Не поедет к тете Люси?

Маньен ворвался вихрем, прижимая мобильник плечом, и, не прерывая разговор, положил пухлую пачку листов на стол Робийяра. Он едва заметил присутствие трех копов. У Шарко сердце подступило к горлу, когда он увидел, как его мускулистый сослуживец пододвинул к себе досье. Шарко встал и краем глаза глянул на пачку: на первой странице большими черными буквами было написано «Окружной суд Бобиньи».

Он заперся в туалете и саданул кулаком по стене.

Когда он вернулся в кабинет, Николя уже надел куртку и, конечно же, пролистывал досье, стоя у стола Робийяра. Франк вернулся на свое место с горячим желанием всадить ему пулю между глаз. Судя по тому, как Белланже вглядывался в страницы, нахмурив брови, и косил в его сторону, не поворачивая головы, все могло взлететь на воздух в любую секунду.

Николя закрыл досье окружного суда, постоял немного, потом глянул в упор на Паскаля:

– Отвезешь меня? Едем в приемную семью Летиции Шарлан…

Робийяр, удивленный просьбой – обычно его коллега предпочитал одинокое плавание на такого рода заданиях, – в результате кивнул и поднялся. Прежде чем выйти в коридор, Белланже взял под мышку всю стопку бумаг, одарил Шарко взглядом, раскаленным, как уголь, после чего оба копа испарились.

Николя подождал, пока они не проехали бульвар Распай и не свернули на автостраду А6b в направлении Атис-Мона, прежде чем заговорить с Паскалем о том, что не давало ему покоя последние минуты.

– Ты в курсе, что Рамирес страдал самовампиризмом, когда был помоложе? Он пил собственную кровь.

– Да? А ты откуда знаешь?

– Откуда я знаю… В том-то и вопрос, и я думал, что ты уже в курсе.

– Ни сном ни духом.

Николя двинул подбородком в сторону пачки, лежащей на приборной доске:

– Я просмотрел досье, там все написано. Говоря откровенно, с Шарко происходит что-то странное. Вчера он упомянул об этом самовампиризме, но утверждал, что информация от тебя или от Люси, а вы, наверно, прочитали в досье. И выглядел смущенным. Откуда он мог знать, если документы пришли только сегодня?

Робийяр распечатал клубничный леденец без сахара и засунул в рот.

– Ну, увидел где-нибудь, уж не знаю… когда рылся у Рамиреса?

– И ты, и я об этом бы знали. И потом, это ж из области психиатрии, то есть конфиденциально, да и прошло лет пятнадцать. Нет, нет… Думаю, он соврал.

– С какой стати ему тебе врать?

– Не знаю. Можешь позвонить в окружной суд Бобиньи и узнать, не запрашивал ли кто-нибудь раньше это дело?

Робийяр позвонил, повесил трубку:

– Мужик из архивного отдела перезвонит мне после полудня. Не стоит на них слишком давить.

Николя не мог избавиться от мысли, что одна из деталей не стыкуется: не исключено, что Шарко был знаком с историей Рамиреса, причем еще до начала расследования. Паскаль ткнул пальцем в его затылок:

– Слушай, у тебя тут какая-то фиолетовая отметина. Похоже на след от шприца.

Николя провел пальцами по коже, но ничего не почувствовал. Он протянул коллеге свой мобильник:

– Сделай мне фото.

Паскаль удивился, но послушался. Белланже с ужасом вгляделся в отметину, которая не могла быть случайной царапиной: ему сделали укол в шею этой ночью в его машине, когда он был в почти бессознательном состоянии. Забрали кровь? Или что-то ввели? Всю оставшуюся дорогу коп был молчалив и нервничал.

Через полчаса полицейские прибыли по месту назначения. Николя постучал в дверь и сделал приличествующее лицо.

Кристель Верже была симпатичной женщиной ростом не больше метра пятидесяти, но то, чего она не добрала в длину, с успехом переплавилось в добавочную энергию. Она говорила быстро, сновала туда-сюда, принесла пирог, чай, кофе. Николя понимал, что она мучилась из-за исчезновения Летиции – достаточно было глянуть на десяток фотографий юной девушки, развешенных по стенам, – но держалась она прямо и достойно, принимая их как можно лучше, насколько позволяли обстоятельства. Полицейские попросили рассказать историю девушки и о том, как она оказалась в их семье.

– В раннем детстве ее бросила мать, которая была ребенком из Креза.

– Ребенок из Креза? – переспросил Николя, добавляя сахар в кофе.

– Один из ужасных и малоизвестных эпизодов истории нашей страны. Скандал, который разразился только в две тысячи пятом году благодаря ассоциации, решившейся подать жалобу на государство Франция, ни много ни мало. Вы хотите, чтобы я…

– Продолжайте, объясните нам.

– Все началось году в шестидесятом и длилось до восьмидесятых. За двадцать лет Франция привезла в метрополию, иногда силой, более тысячи шестисот реюньонских детей, с тем чтобы заселить департаменты, пострадавшие от исхода людей в города, такие как Крез, Жер, Лозер. Для некоторых наших благонамеренных политиков речь шла о простой миграции, целью которой было интегрировать малышей из неблагополучных семей в лучшие условия, где у них было бы будущее. Идите расскажите это жертвам, потому что они действительно жертвы. Все это было самой откровенной депортацией.

Слово было тяжким, но Кристель Верже хорошо знала, сколько оно весит. Николя почувствовал, какой огонь ненависти она сдерживает у себя внутри. Из ящика она достала старые фотографии:

– Конечно, некоторые из этих детей были сиротами, ими занимался Департамент санитарии и социальных дел, но разве это давало право политикам отрывать их от родных корней и лишать собственной истории, чтобы запихать в какую-то глухомань на земле, которая была им чужой? Дальше, в силу нехватки «исходного материала», начали забирать детей из их родных семей. Морочили голову родителям, заставляя тех приложить большой палец, «подписав» тем самым бумаги, в которых они ничего не понимали. Документы, которые просто-напросто означали, что они отказываются от своих детей.

Она протянула Николя черно-белый снимок. На нем была малолитражка-универсал, остановившаяся посреди дороги. Оттуда выскакивали мужчины с угрожающими лицами. Бегущие дети, залезающие на пальмы или спасающиеся в полях сахарного тростника. Николя передал снимок коллеге.

– Беда приходила в виде этого серого фургончика, – пояснила Верже. – Он был кошмаром всего острова, чем-то вроде чудовища, большим злым волком, о котором были наслышаны все обитатели. Когда он появлялся в деревне, все знали, что он охотится за детьми. Оттуда вылезали чиновники из департамента вместе с сельскими полицейскими и приступали к облаве. Стоило ребенку попасть в фургончик, и все было кончено. Никто его больше не видел.

Оба полицейских были поражены, больше всего их потрясало ощущение, что самые чудовищные события в истории постоянно повторялись, конечно в других формах, но на тех же основаниях. Кристель взяла одну из последних фотографий Летиции и грустно посмотрела на нее.

– «Интеграция» матери Летиции во Франции или, вернее, в метрополии прошла плохо, как, впрочем, и у большинства малышей. Дети – как растения, их нельзя оторвать от корней, не причинив непоправимого вреда. В конечном счете эта мать повторила то, что случилось с ней самой, – она не смогла вырастить своего ребенка и отказалась от него. Помотавшись между социальными приютами, маленькая Летиция в конце концов оказалась у нас, ей было десять лет. Мы являемся приемной семьей уже двадцать пять лет. Ей было здесь хорошо, несмотря на ее вспышки гнева и нелегкий характер.

Николя дал женщине время прийти в себя. Он отпил глоток кофе, заметив по фотографиям, что у семьи Верже своих детей, очевидно, не было. Потом попросил рассказать о тех, с кем общалась Летиция.

– Она была обычной молодой девушкой, как все прочие, я уже говорила вашим коллегам, которые ее искали. Готовилась получить диплом парикмахера, у нее была голубая мечта – делать прически звездам. Но это была ее мечта, и она ее лелеяла. А общалась она со сверстниками, в школе или в молодежном клубе. Она там слушала музыку, смотрела фильмы, играла в пинг-понг. Почему именно ее у нас отняли, а не другую? Почему этот ненормальный накинулся еще на двенадцать человек? Может, у вас есть ответы?

Николя поджал губы. Мадам Верже вела себя так же, как и другие близкие жертв, она ожидала, что копы заполнят гигантские пустоты ее разбившейся жизни.

– Мы работаем над этим не покладая рук. Вы не знаете, у Летиции были татуировки или другие пирсинги, кроме кольца в носу?

– Нет, только кольцо. Мы часто вместе ходили в бассейн. Я бы заметила.

– Она с вами никогда не говорила о… черном лебеде?

– Черном лебеде? Я… Нет, а с какой стати?

– Вы не против, если мы осмотрим ее комнату?

– Не думаю, что вам это даст больше, чем вашим коллегам, но с чего мне возражать?

Она повела их на второй этаж. Комната в мансарде оставалась в том же виде, заваленная безделушками, одеждой, коробочками с дешевыми украшениями. На стенах как попало прилеплены постеры с певцами, актерами, старлетками из реалити-шоу. Мир двадцатилетней девушки. Кристель Верже осталась на пороге, как будто мощная невидимая сила не давала ей проникнуть в это пространство. Попирать территорию мертвых, прикасаться к их вещам… Николя помнил это чувство после жестокого исчезновения Камиллы. Что делать с вещами исчезнувших? С их одеждой, памятными вещицами? Где их хранить и в каком виде?

Паскаль просматривал диски и украшения, пока Николя занимался стоящими на стеллаже книгами. Ничего имеющего отношения к сатанизму. Николя пришел к убеждению, что девчонка в этой бредятине не участвовала.

Вдруг его сердце подпрыгнуло, когда между двумя книгами попался журнал, изданный EFS – Французской федерацией доноров крови. Там излагалась история переливания крови, от самых истоков и до наших дней. Капитан достал журнал с полки, быстро пролистал и повернулся к своей собеседнице:

– Вы в курсе, почему Летиция хранила такого рода литературу?

– Да, конечно. Она сдавала кровь минимум два раза в год.

Кровь вновь возникла из самого неожиданного места – с книжной полки мертвой девушки. Николя выжидательно посмотрел на Верже, приглашая продолжить.

– Я не очень в этом разбираюсь, но знаю, что у нее очень редкая кровь, группы, которую называют бомбейской. Во Франции людей с такой группой меньше тысячи. Летиция осознавала всю редкость своей крови и хотела сделать доброе дело, отдавая ее тем, кто в этом нуждался.

Бомбейская группа крови… Николя вспомнил, что психиатр Мев Дюрюэль упоминал эту группу, только у него это вылетело из головы. Разумеется, о случайности и речи не было. Коп не понимал, как это связано с шизофренией, но одна из сторон расследования вдруг предстала в новом свете: а что, если Летиция была выбрана из-за своей редкой крови? А вдруг и у других пропавших то же алое золото в венах? Были ли эти похищенные сейфами, которые следует вскрыть, чтобы добраться до бесценного сокровища?

Мозг Робийяра тоже работал на полную мощность, кусочки складывались в единую картину и так явно, что он спросил:

– А есть какая-то связь между тем фактом, что человек родом с Реюньона, и этой группой крови?

– Летиция мне это уже рассказывала, да. Насколько я поняла, сама группа была открыта в Индии в середине девятисотых годов, а конкретно – в Бомбее, где она имеется у части населения из-за многих генетических смешений. Некоторые ее носители мигрировали на остров Реюньон и благодаря метизации распространили эту особенность среди его населения. Они там более многочисленны, чем где-либо еще.

Она нахмурилась:

– Вы думаете, что Летицию похитили и убили из-за ее крови?

– Мы отрабатываем все следы.

Николя скрывал свое возбуждение, но в руках у него был один из ключей. За этими людьми охотились из-за их столь специфической крови. Возник новый вопрос: если у других пропавших тоже была бомбейская группа, как vampyres могли узнать о такой редкости, ведь донорство считается анонимным? Как они могли вычислить их и найти в целой Франции?

Полицейский прикинул, как действовал бы он сам с его профессиональной подготовкой: копы располагали базой регистрационных номеров. По номеру машины они могли найти владельца, где бы он ни находился. С кровью дело должно обстоять так же. По группе крови наверняка можно добраться до различных доноров.

А доступ к базам обязательно должен контролироваться по всем правилам безопасности.

С этого момента Николя был убежден: один из этих сволочных любителей крови проник в сеть донорства, как скрытый вирус в вены. Но вирус всегда оставляет за собой след, а Николя теперь знал, куда целить.

Последний вопрос, просто чтобы сэкономить время:

– Вы знаете, где Летиция сдавала кровь?

– В центре Анри-Мондор, в Кретее, я сама ее туда возила. И там расположен единственный банк редкой крови во Франции.

Она поднесла им ответ на блюдечке.

Оба копа поблагодарили и умчались вихрем.

Французская федерация доноров крови, отделение Иль-де-Франс, расположенное в университетском больничном центре Анри-Мондор в Кретее, было одним из тридцати двух центров, разбросанных по всей стране, но с одной особенностью: именно там находился BNSPR, национальный банк крови редких фенотипов.

Внутри здания кто-то останавливался у регистрационной стойки заполнить бланки, другие исчезали в медицинских кабинетах. Чуть подальше находился буфет – чтобы можно было восполнить сахар после сдачи крови. За стеклом – лежащие доноры с зажатой в кулаке пластиковой грушей, подсоединенные к гигантским машинам, которые перемешивали многие литры компонентов крови. Старшее поколение, желающее принести пользу, но Николя был удивлен обилием молодежи, с наушниками на голове или книжкой в руках. Он понаблюдал за снующими медсестрами, врачами, лаборантами… Возможно, один из монстров, которых они искали, скрывался среди них.

Их с Паскалем принял секретарь по связям, но капитан в двух словах разъяснил, что они пришли не туризма ради, причем так доходчиво, что пять минут спустя они уже входили в кабинет директора Федерации.

Жофруа Валковяк, лет пятидесяти, а то и чуть больше, был не слишком любезен и, казалось, раздражен тем, что ему пришлось скомкать телефонный разговор. Он указал им на два стула и устроился напротив, поглядывая с явным недоверием. Кровь – дело деликатное и не терпит грязи.

– Слушаю вас.

Николя пошел напрямик, для начала сведя подробности к минимуму:

– Нас привели сюда несколько причин. Первое: нам необходимо срочно узнать, кто имел доступ к информации об одном из ваших постоянных доноров, Летиции Шарлан. У нас есть все основания полагать, что тот же сотрудник имел также доступ к данным и других доноров одинаковой с Летицией группы крови, то есть бомбейской. И мы должны как можно быстрее этого сотрудника вычислить.

Валковяк откинулся в кресле, подчеркивая разделяющую их дистанцию. У него было худое лицо с выступающими костями и седоватые усы, подстриженные в стиле «диктатор».

– Вы прекрасно понимаете, что я не могу отвечать на такого рода запросы. Как и у вас, у нас есть законы, ограничивающие зону нашей компетенции. Биоэтика и защита личных данных запрещают нам…

Николя не слушал его болтовню. Резким движением он выложил на стол свой мобильник:

– Знаете, эти законы… Даже мы, копы, по большей части ими пренебрегаем. Гляньте на эти фотографии. Их штук пятьдесят, но вы не обязаны смотреть их все.

Чиновник взял мобильник. Указательным пальцем он прокрутил снимки и сморщил нос:

– Зачем вы показываете мне такие вещи?

– Тринадцать тел, найденные в Ивелине… Это мы нашли те трупы, один за другим. Среди них была Летиция Шарлан, всего двадцати лет от роду и донор в вашей организации. Все несчастные жертвы были обескровлены до последней капли.

Молчание. Директор оценил серьезность ситуации:

– И вы думаете, что эти смерти связаны с их группой крови? Поэтому вы здесь?

– Такое более чем вероятно. По мнению нашего антрополога, который исследовал скелеты, тела принадлежат представителям разных этнических групп – китайцы, индусы, африканцы. Что полностью соответствует реюньонским корням. И потенциально…

– …группе крови бомбейского фенотипа. Господи!

Николя и Паскаль обменялись довольными взглядами: мужик проникся.

– Ни один полицейский или жандарм не мог связать эти факты, – добавил Робийяр. – Они были разделены во времени – протяженностью в два года, по нашим данным, – а также территориально, иначе следователи в конце концов сумели бы их сгруппировать. Среди них и женщины и мужчины всех возрастов. Не удавалось выделить общий профиль, кроме пресловутой этнической принадлежности некоторых. Тот, кто выслеживал их, знал об особенности их крови, а значит, с неизбежностью имел доступ к данным, собранным в вашей системе.

Валковяк вернул телефон Николя и задвигал мышью своего компьютера:

– Почему, по-вашему, они творили все эти ужасы?

– Мы рассчитывали, что как раз вы нам и объясните. У этой группы крови есть какие-нибудь особенности, за исключением ее редкости?

– Я не буду вдаваться в детали, вы все равно их не поймете. Простоты ради скажу, что кровь состоит из красных кровяных телец, или эритроцитов, кровяных пластинок, или тромбоцитов, и белых кровяных телец, или лейкоцитов, и все они переносятся в жидкости, богатой минеральными солями и протеинами, называемой плазмой. На поверхности красных кровяных телец находятся антигены, а в плазме – антитела. Если вы введете красные тельца от человека А в плазму человека Б – как в случае переливания – то антитела человека Б начнут атаковать чужеродные тельца, если группы крови несовместимы. Это вызовет то, что называется гемотрансфузионным шоком, а он может привести к смерти.

Он бросил взгляд на свой вибрирующий мобильник и отклонил вызов.

– Вам в основном знакомы две системы классификации групп крови – группа по АВО и группа по резусу, – но должен сказать, что существует еще тридцать одна система, и внутри каждой из них свои тонкости, что иногда делает переливание крови и пересадку органов крайне затруднительными. Что касается бомбейской крови, правила просты: ее носитель может дать свою кровь любому, это одна из самых универсальных разновидностей крови в мире, но перелить ему можно только бомбейскую группу. Отсюда вся важность донорства редкой крови, которое позволяет нам создать запас и обеспечить нужным количеством пластиковых контейнеров с такой кровью другого носителя совместимой группы в случае необходимости: аварии, генетической болезни, родов, серьезных хирургических операций.

Николя задумался. Он вспомнил о пустых контейнерах в подвале у Рамиреса, о гирудине пиявок, позволяющем хранить запасы крови, о тех литрах алого золота, которые покинули тела их несчастных хозяев. Возможно, «Pray Mev» создавала собственный банк бомбейской крови? Зачем? Чтобы можно было делать переливание любому человеку, какая бы группа у него ни была? И где место Мев Дюрюэль с ее столь редкой кровью в этом уравнении с неизвестными?

Директор принялся стучать по клавиатуре, вырвав Николя из его размышлений.

– Все отслеживается, от донора до реципиента, от любого, кто проводит поиск в системе, до того, кто просто просматривает файлы, в каком бы учреждении он изначально ни находился. Даже мое подсоединение в данный момент уже ушло в архив.

Полицейские хранили молчание, минуты текли, и они уже начали подумывать, что след ведет в никуда, когда лицо директора вдруг посерьезнело. Кликнув еще несколько раз, он откинулся в кресле с ошеломленным видом.

– Вы что-то нашли? – спросил Паскаль.

– Кажется, да… Судя по учетной карточке, речь идет об одном из лаборантов, который занимается биологической классификацией донорской крови в лаборатории Ренжис… Вернее, занимался. Уже почти два года, как он ушел.

Он поднял глаза на полицейских:

– Я работал там до того, как пришел сюда на место старого директора, и знал этого лаборанта. Мне кажется, он уже тогда все время был на больничном.

Он помолчал, смиряясь со случившимся, потом снова повернулся к компьютеру:

– Судя по тому, что я здесь вижу, за несколько недель до своего ухода он запустил целую кучу поисков, и всякий раз поздно вечером. И только касательно бомбейской крови. Обычно такого рода вещи делаются для статистики, но никогда не запрашивается столько деталей. А он сделал распечатки с указанием возраста, имени и адреса каждого донора. В результате получилось более трехсот восьмидесяти человек…

Он выдержал новый удар, не отводя глаз от экрана. Николя больше не мог усидеть на месте: имена тринадцати жертв наверняка были там, затерянные в длинном списке доноров бомбейской крови. Директор вздохнул и объявил:

– Арно Летьен. Вот у меня его адрес перед глазами.

Кампус университета Пьера и Мари Кюри у станции метро «Жюссье», в двух шагах от Сены и Ботанического сада, был городом в городе, целиком отданным наукам. Более двадцати тысяч студентов, муравейник преподавателей-исследователей, улей научных лабораторий, работающих по всем вообразимым направлениям, от генной инженерии до молекулярной химии, не говоря о науках о Земле[61]. Взвар серого вещества, который пророс в этих стенах Нобелевскими премиями по физике, медалями Филдса[62] и директорами по науке Национального центра научных исследований…

Люси бродила по аллеям. Ей не удалось получить классическое университетское образование – ошибки молодости, школьные неудачи, – но она очень надеялась, что Жюль и Адриен продвинутся как можно дальше. Она уже представляла, как они сидят на этих ступенях в возрасте девятнадцати-двадцати лет, с их белой прядью, падающей на лоб, и переделывают мир своими формулами и теориями. И она надеялась быть там, чтобы рукоплескать им на церемонии вручения дипломов.

Эти мысли сделали ее еще несчастней. Их дети тоже могли все потерять. Возможность спокойно расти, обоих родителей, будущее. Люси казалось, что она похожа на Сизифа с его камнем: стоило оступиться, и она в своем падении увлечет всех за собой.

Наконец пришел Франк:

– Мне надо было выбраться из Управления, иначе я бы слетел с катушек. Нам куда?

Они принялись за поиски строения А, где находилась лаборатория нейронаук, варварски обозначенная как «CNRS UMR8246/Inserm U1130/UMPC UMCR18». Люси бросила на своего мужчину серьезный взгляд:

– Николя знает, верно?

– В последнее время нам с тобой не везет. Досье из суда свалилось в самый неподходящий момент. Николя просек и решил взять Паскаля с собой, чего никогда раньше не делал. Я уверен, что только для того, чтобы расспросить об этом пресловутом досье.

– И что мы будем делать?

– Представления не имею. Николя в напряге, он зол на весь свет и может сделать что угодно, лишь бы отравить нам жизнь. Хорошая новость – он теперь в курсе, что твой дядя умер, и, без сомнения, не сочтет нужным ехать к твоей тете. Даже если у него и появятся вопросы, он не найдет и тени доказательств.

Они зашли в здание, Люси представилась секретарше. Джереми Гарит, лет пятидесяти, вышел их встретить и провел в свой кабинет. Закрыл за ними дверь, предложил садиться и сложил ладони пирамидой под седеющей бородкой. Прямо перед ним стоял пластиковый мозг, рядом с фигуркой Дарта Вейдера. Смотрел он в основном на Люси.

– По телефону вы мне ничего конкретного не сказали. Чем я могу вам помочь?

– Мы расследуем жестокое убийство. Коротко говоря, установлено, что убитый вел собственное расследование трех несчастных случаев, после которых поведение пострадавших изменилось: они больше не чувствовали страха и потеряли представление об опасности, причем до такой степени, что это толкало их на безрассудные поступки, которые в результате закончились новыми несчастными случаями. Кароль Муртье из этого списка. Я встретилась с ней, что и привело нас к вам.

Джереми Гарит казался ошеломленным. Его веки опустились.

– Безрассудное поведение… Значит, будут и другие подобные случаи здесь, во Франции.

– И у нас такое ощущение.

Судя по тому, как он сменил позу, Люси сообщила информацию, в высшей степени его заинтересовавшую.

– Кто они?

– Единственная выжившая – Кароль.

– А вы мне оставите данные двух других?

Шарко наклонился вперед:

– Если это сможет послужить интересам следствия. Но сначала мы должны послушать, что вы нам расскажете о Кароль Муртье.

Ученый, кажется, оценил прямоту полицейских. Он достал из длинного ящика папку, но открывать ее не стал, а положил слева от себя.

– В сотрудничестве со швейцарскими и немецкими коллегами я уже много лет изучаю нейробиологические механизмы, задействованные в процессах страха и тревоги. Почему человек боится темноты, когда он один, и не боится, когда он в группе? Каковы пороги включения страха? Что происходит в мозгу, когда мы сталкиваемся с источником опасности? Честно говоря, я заинтересовался Кароль Муртье по чистой случайности: старый школьный приятель, с которым я продолжал общаться, занимался с ней кинезитерапией. Он связался со мной месяц назад и рассказал об абсолютном отсутствии у нее реакции на стрессовую или опасную ситуацию.

Он указал на горы бумаг и документов, накопившиеся на стеллажах рядом с другими фигурками – Бэтмена, Супермена, которые не очень вписывались в общее впечатление строгости, исходившее от ученого. Даже погрузившись в свои теории и науку, этот тип сохранил душу ребенка.

– Здесь я веду ряд фундаментальных исследований, мои товарищи по играм – крысы и мыши, я пишу статьи и почти не вылезаю из лаборатории. Но эта история меня заинтриговала. И потом, были прецеденты.

– Когда? Где?

– Маркус Мальмезон, слышали о таком?

Люси покачала головой, но Шарко заколебался: это имя что-то ему говорило.

– Ему на сегодняшний день должно быть около восьмидесяти. В свое время он был журналистом-хроникером и работал вместе с Джимми Гие в еженедельной радиопередаче, специализирующейся на уфологии. Это было в семидесятых-восьмидесятых годах, и называлась она «Вторжение начинается».

– Да, теперь я вспомнил, – бросил Франк. – «Вторжение начинается»… Совсем из головы вылетело. Мальмезон ездил по миру в поисках странных феноменов, которые могли быть связаны с чем-то паранормальным, с зелеными человечками или полтергейстом.

– Именно так. Парень с закидонами, сегодня он крутился в окрестностях зоны 51[63], а назавтра оказывался в дебрях Сибири, там, где упал метеорит. Я был подростком и не пропустил ни одной его передачи. Уже тогда речь шла о страхе и меня это захватывало.

Люси нетерпеливо пошевелилась на стуле. Гарит заметил и вернулся к теме, которая их привела:

– Короче, благодаря моей встрече с Кароль Муртье я вспомнил об одной из старых передач «Вторжение начинается», где Мальмезон рассказывает о жителях, которые тоже совершают странные поступки из-за отсутствия чувства страха. Это происходило в самом начале восьмидесятых годов в Сьюдад-Хуаресе, на мексиканской границе. Я достал запись. Предупреждаю, пояснения Мальмезона до крайности маловразумительны, я не смог сделать из них никаких выводов, но некоторые совпадения присутствуют. У меня пока не было времени глубоко изучить сюжет, но, если хотите, я вам скину аудиофайл, он у меня в компьютере.

Франк протянул свою визитку. Гарит посмотрел на адрес электронной почты, указанный внизу:

– Отправлю вам сразу после вашего ухода.

– Мы не подумали об инопланетном следе, – шепнула Люси Франку.

Она пожала плечами и повернулась к их собеседнику:

– Что ж, вернемся к Кароль Муртье.

– Я поехал к ней как-то в субботу. Мы поговорили, потом я предложил ее вниманию несколько картинок, которые должны вызывать стресс: насекомые, змеи, пауки, привидения, ужасные лица. Отсутствие у нее реакции было скорее удивительным, тем более что, по ее воспоминаниям, она всегда испытывала глубокое отвращение к змеям. Тогда я решил расширить тестирование. Я привез ее к коллегам, в лабораторию экспериментальной психологии в Булонь-Бийанкур, они там располагают очень продвинутыми программами измерения эмоций.

Он раскрыл папку и показал полицейским фотографии. Кароль Муртье сидела посреди комнаты в большом кресле, напичканном электроникой, лицом к экрану и в наушниках. На краю левого подлокотника три разноцветные кнопки: красная, зеленая, белая.

– Я сделал эти снимки в день тестирования. Мы прокрутили сотни фотографий, включали различные звуковые спецэффекты; ее попросили нажимать на кнопки в зависимости от испытываемых чувств. Зеленую – если приятно, красную – если неприятно, и белую – если безразлично. На протяжении более чем двух часов у нее замеряли дыхательный и сердечный ритмы, проводимость кожи, температуру тела, объем крови в артериях… Вердикт был однозначным: с физиологической точки зрения у Кароль не было ни малейшей реакции, связанной с тревогой или страхом, даже в ситуациях стрессовой неожиданности. Как если бы страх, и только он, был стерт из каталога ее эмоций.

Люси вспомнила рассказ вдовы аквалангиста и отсутствие данных об учащении сердечного ритма на его часах. Точно такие же симптомы. Она зацепилась за это:

– Как такое возможно?

– Вы знаете, что такое страх для ученого вроде меня? Набор физиологических проявлений, вызванных выделением гормонов и адреналина в ответ на возникновение опасности. Такие физиологические изменения, как мгновенный скачок сердечного ритма и температуры, позволяют организму переключиться на сверхреакции и тем самым обеспечивают выживание. Что до понятия опасности, у него два источника: или оно связано с генетической памятью (мы убегаем от змеи, потому что наши предки от нее убегали, – скажем для простоты, что это заложено в нашей ДНК), или же это результат благоприобретенного опыта (во Франции левостороннее вождение опасно).

Он взял пластиковый мозг, раскрыл его, как разрезанный пополам фрукт, и указал на две зоны миндалевидной формы:

– Если Кароль лишилась обоих понятий, значит проблема связана с этими зонами… Несколько лет назад выяснилось, что нейронные цепи страха располагаются главным образом в области мозга, называемой миндалевидным телом, которое, в свою очередь, находится в базолатеральной части височной доли. Это довольно сложно, но простоты ради скажем, что мозговые миндалины, а в особенности срединная часть центрального ядра, являются конечными звеньями реакции страха: получив нервный стимул, они вызывают поведенческие реакции организма перед лицом опасности путем выработки адреналина. И если организм Кароль больше не производит адреналина…

– …то проблема на уровне этих… центральных ядер.

– Именно.

Из специального конверта он извлек рентгеновские снимки мозгового сканирования – большие прозрачные черно-белые изображения, на которых можно было увидеть различные срезы органа. Два из них он положил перед собой и указал на крошечные зоны миндалин:

– Эти сканы мозга были сделаны в разное время. Первый – когда Кароль Муртье получила удар черепицей по голове, восьмого марта две тысячи тринадцатого. Самый что ни на есть нормальный скан. Второй – меньше двух недель назад. Это не так очевидно на первый взгляд, надо знать, где искать, но на втором центральные ядра менее темные, как если бы потеря вещества проявлялась только в этой части.

У Люси вдруг всплыли в памяти слова Поля Шене: мозг Рамиреса тоже, казалось, был чем-то поражен. Имелся ли в виду тот же участок мозга? Та же патология? Означало ли это, что Рамирес больше не испытывал страха, и он тоже? Перед ней отчетливо всплыло его лицо, когда он на нее набросился. Ожесточенность во взгляде, агрессивность, но главное – никакого страха…

– Ваши выводы?

– Нейрохирург, который будет ею заниматься, подумал о редкой патологии генетического происхождения, болезни Урбаха – Вите. Она вызывает такого рода изменения в миндалевидном комплексе, но всегда сопровождается дерматологическими проявлениями – утолщением кожи и слизистых. А в случае Кароль Муртье ничего подобного не наблюдается. Может, новая разновидность? Или воспаление этой части мозга? Но, учитывая то, что вы мне рассказали сегодня о других пострадавших в результате несчастного случая… это изначально невозможно.

– А это не может быть… вирус? – спросил Шарко. – Или бактерия? Какая-нибудь гадость, которую можно подцепить на природе и которая нападает на мозг?

Ученый подумал и поджал губы.

– Такую гипотезу исключить нельзя. Я не специалист, но знаю, что на сегодняшний день существуют подробно описанные болезни, которые поражают центральную нервную систему и строго локализованные участки, в частности энцефалиты. Но, не вскрыв голову Кароль Муртье и не взяв образцы, трудно сказать что-то большее. Миндалины расположены в глубине мозга, это тонкая операция.

– Когда ее будут оперировать?

– Через три недели. Тогда мы сможем сказать больше. Но я настаиваю: я смогу помочь и вам, и Кароль, если вы дадите мне больше информации. Если то, что вы говорите, подтвердится, если у нескольких человек проявились такого рода симптомы, значит существует нечто общее, связующее звено. Место, где все они бывали, пища, которую они съели, медикамент, раз уж речь идет о несчастном случае… Возможно даже, есть какая-то связь с поведением людей в Мексике в восьмидесятые годы. Дайте мне их имена.

Люси и Франк поняли друг друга с одного взгляда: Джереми Гарит мог стать ценным союзником. У него были связи в медицинских кругах, и, конечно же, он вложит в поиски всю свою энергию, – возможно, ему светило открытие его жизни. Франк встал:

– Отлично. Я перешлю вам все, как только вернусь на работу. И как только получу файл с передачей Мальмезона.

Он с улыбкой протянул ему руку:

– «Вторжение начинается»… Господи, это была чертовски хорошая передача!

Николя и Паскаль оставили машину в нескольких кварталах от дома, куда направлялись, на подъезде к Ренжису. Робийяр отключил мобильник, захлопывая дверцу.

– Это был парень из архива окружного суда. Ты оказался прав, судебное дело уже выдавалось в июле этого года, только не Управлению. Его запросил некий лейтенант Симон Кордюаль из комиссариата Атис-Мона.

– Симон Кордюаль? Я видел это имя в досье Бюро по розыску. Разве не он помогал тому копу, Анатолю Кодрону, вести поиск в STIC по поводу Рамиреса?

– Я еще не читал отчет.

– Да, да, я помню его имя. В июле, говоришь… Кодрон предупредил Бюро о Рамиресе в мае… Теоретически он должен был прекратить свои поиски и мирно наслаждаться пенсией. А получается, они с коллегой продолжили собственное параллельное расследование и никому ничего не сказали. Очень интересно.

И при чем тут Шарко? Каким образом он вдруг оказался в курсе? Николя чувствовал, как этот клубок постепенно распутывается, но отложил возникшие вопросы на отдельную полочку в голове, потому что они уже подошли к нужному дому.

Перед ними был обычный дом с грязными стенами и покрытыми пылью окнами. Пройдя по дорожке с лежачими полицейскими, они заметили толстого мужика, выносящего на помойку ящики со стеклотарой – в основном бутылками из-под спиртного. Сальные волосы, старые бежевые бермуды, майка мятая, как алюминиевая фольга, на ногах сандалии. Он глянул в их сторону, застыл, а потом быстрым шагом двинулся к входной двери, оставшейся открытой.

– Мсье Арно Летьен?

Тот сделал вид, что не услышал. Паскаль наддал и помешал ему закрыть дверь.

– Я не подаю, – бросил мужик. – Убирайтесь.

От него несло водкой так, что коп едва не отвернулся. По-прежнему придерживая створку, Робийяр достал свою карточку с триколором:

– Мы что, похожи на «свидетелей Иеговы»? Поговорить надо.

Его лицо так опухло, а кожа так натянулась на жирных щеках, что черты расплывались, лишенные всякого выражения.

– Чего вы хотите?

– Зайдем внутрь.

Они вошли, и Николя прикрыл дверь. В доме больше не было ни души. Грязные занавески, повсюду бумажный хлам, на полу еще валялись трупики бутылок, – очевидно, Летьен решил провести осеннюю уборку. И легкий запах прогорклой еды…

Хозяин казался и смущенным, и подавленным. Стоя посреди гостиной, он бросал на них вопросительные взгляды. Николя осмотрел соседние комнаты, просто чтобы убедиться, что Летьен здесь один, и протянул ему свернутую в трубочку распечатку, которую держал в руке. Паскаль оставался начеку, готовый ко всему, пусть даже их собеседник выглядел не опаснее слизняка. Толстяк развернул бесконечный список имен, и его правая рука сильно затряслась. Он вернул бумагу Николя и пошел налить себе стаканчик.

– И на каком основании вы ко мне лезете с этим списком два года спустя?

– Тринадцать трупов – достаточное основание?

Летьен замедлил движение, потом сильнее наклонил бутылку, пока стакан не наполнился на три четверти. Он наливал левой рукой – правую, дрожащую, он засунул поглубже в карман, – и горлышко звякало о край.

– Господи, тринадцать трупов, вы говорите… Где это? И что с ними случилось?

По всей видимости, радио он не слушал.

– Купите газету, – сухо посоветовал Паскаль.

Летьен рухнул на диван. Словно по нему прошлась настоящая ударная волна.

– Я уже все потерял. Мою жену, моих… малыша, работу. Чем я еще рискую? Тюрьмой?

– Зависит от того, что вы можете нам предложить.

Кивком он дал понять копам, что те тоже могут присесть. Николя бросил взгляд на фотографию, висящую прямо напротив. Старый снимок, на котором Летьен обнимал своих детей – когда он был еще стройным и улыбающимся.

– Это случилось… около двух лет назад, думаю… Я выходил с работы, когда встретил его в самый первый раз. Я… я работал в лаборатории биологической классификации, там… там проводят серию анализов проб крови доноров, чтобы… избежать риска передачи инфекционных болезней. Моей задачей было выявлять редкие виды крови, те, у которых особые характеристики иммуногемат… иммуно-что-то, уже даже этого не помню. Совсем мозги набекрень, блин.

Стакан ко рту как последнее прибежище. Спасительный глоток.

– Он меня ждал в моей… моей машине на больничном паркинге. Ну да, внутри, представляете? Сказал, что хочет попросить меня… об одной услуге. Я этого типа знать не знал.

Робийяр достал свой блокнот. Еще один спасительный глоток.

– Как его звали?

– Не знаю. Я даже не могу сказать… как он действительно выглядел. Без солнечных очков я его ни разу не видел… Но… на лбу у него были глубокие морщины… И довольно высокий, крупный, всегда хорошо одет. Вот это меня больше всего пугало… что на нем дорогие тряпки. Не какое-нибудь отребье, которое только и думает, как наложить лапу на ваши денежки, наоборот. Да, наоборот…

Его глаза уставились в пустоту. Он снова поднес ко рту стакан, отхлебывая водку, как воду. По всей видимости, он говорил о соучастнике Рамиреса, втором дьяволе, который похитил Летицию.

– Чего он конкретно хотел?

– То… то, что вы держите в руках. Список всех людей в стране… с бомбейской группой крови. Ну, тех, про которых известно в EFS, конечно, ведь не все же сдают кровь… Я велел ему убираться и… и пригрозил вызвать копов. Он не запаниковал, достал пачку денег из… из кармана. Пять тысяч налом за простой список имен с… с адресами. Обычный поиск в компьютере… Когда я сказал, что меня это не интересует, он просто ушел, предупредив, что не стоит… обращаться в полицию. Было ясно, что такого, как он… имеет смысл послушать… Что он из совсем плохих парней. Я так испугался, что… никому ничего не сказал, даже жене. Думал, все закончилось, как дурной сон, но…

Он втянул воздух с тыльной стороны ладони, будто занюхивал невидимую дорожку кокса, потом подбородком указал на пустую корзину в углу:

– Я так и не смог ее выбросить, корзину эту… У нас была собака, Джаспер, маленький английский спаниель. Три дня… спустя я нашел его мертвым в саду, когда встал с утра, и записка… у него в морде. «В следующий раз это будет твой ребенок. Приготовь список. А если хоть близко подойдешь к копам…»

Записка в морде. Николя вспомнил о визитке Шарко, найденной во рту Мейер. Тот же почерк.

– …Я сжег бумажку, соврал жене и дочери, сказал, что Джаспера сбила машина, у него была голова в крови. Мы… мы похоронили его за домом. Я… я распечатал этот проклятый список с именами и адресами, как он и просил… Конечно, меня вполне могли за это уволить… Даже под суд отдать, потому что… на нашей работе не шутят с охраной личных данных пациентов, но… но разве у меня был выбор? Я был всего лишь рядовым лаборантом, обычным… обычным парнем с семьей, на которого никто не обращает внимания…

– Думаете, из этих соображений он вас и выбрал? За вашу… незаметность?

– Скорее всего. А еще он знал, что у меня есть доступ в систему.

Он допил стакан, не поморщившись и бровью не поведя.

– Значит, вы встретились еще раз, – подтолкнул его Николя.

– Неделю спустя, опять… опять на больничной парковке. Он забрался ко мне в машину в тот момент… когда я садился. Я… тронулся с места. Отдал ему список, он протянул мне… деньги. Я сказал, что мне их не надо, а он положил их… в бардачок, велел остановиться и вышел, прямо посреди Кретея. Я… я больше никогда его не видел… После этого все пошло кувырком, я чувствовал себя… грязным. Я все забросил, отношения с женой испортились – все равно эта дрянь… давным-давно наставляла мне рога. Я так никогда и не прикоснулся к деньгам этого типа, хотя сейчас… они были бы сильно не лишними. Но я не могу.

– Вы видели его машину? Хоть какую-нибудь мелочь, которая помогла бы нам его найти? Место, след?

– Да сказал же вам… Ничего я о нем не знаю. Призрак.

Николя постарался скрыть свое разочарование. Пока что у них не было ни одной ниточки, позволяющей добраться до второго дьявола.

– На ваш взгляд, зачем ему был так нужен этот список? И почему именно бомбейская кровь? Существует ли хоть одна весомая причина, чтобы охотиться на людей с такой редкой группой? И красть их кровь?

– Красть их кровь? У них… крадут кровь?

– Их обескровили досуха, да, – вмешался Робийяр. – До самой последней капли. Как если бы те, кто это сделал, собирали собственные запасы, собственный банк бомбейской крови… Может, речь идет о незаконной торговле?

Тот покачал головой:

– Торговля бомбейской кровью? Зачем? Я… я не понимаю.

У него слишком мутилось в голове, чтобы он мог думать, и копы знали, что на данный момент они больше ничего из него не вытянут. Он встал пошатываясь, полез под диван и достал прямоугольный сверток, завернутый в газету. С трудом поднялся – на него и впрямь было жалко глядеть – и положил сверток на стол:

– Мне давно уже… надо было от него избавиться. Но это деньги, я не мог… просто выбросить. Деньги ведь не выбрасывают… Я даже не пересчитывал. Думаю… там все те пять тысяч евро. Возьмите, вы же копы, вы… знаете, что с ними делать. Уберите эти проклятые бабки из моего дома…

Полицейские встали, не прикоснувшись к деньгам, предупредили, что он должен оставаться в распоряжении полиции, его в самом скором времени вызовут, и лучше бы ему в тот день быть трезвым, потом распрощались и оставили его наедине с бутылкой.

Сидя за рабочим столом, Шарко надел на голову наушники. Джереми Гарит уже прислал ему ссылку, чтобы загрузить «Вторжение начинается» от четырнадцатого мая восьмидесятого года. Передача длилась сорок минут. Когда он услышал довольно простенькую заставку – мешанину из неудобоваримых психоделических звуков – и голоса ведущих, на него нахлынули старые воспоминания. В то время ему двадцати не было. Горячий молодой парень, влюбленный, способный пробежать стометровку меньше чем за четырнадцать секунд и уверенный в том, что ему удастся изменить мир. В конечном счете мир изменил его самого.

Передача начиналась бредом про «серых человечков» – особом виде инопланетян, которые на протяжении многих веков жили, спрятавшись глубоко под землей. Мальмезон даже описал их: ни гортани, ни голосовых связок, хрящевой скелет, изъясняются телепатически. По словам журналиста, последнее появление «серых человечков» имело место в Сьюдад-Хуаресе, очаге насилия на границе с Соединенными Штатами.

Ссылаясь на местные газеты, ведущий металлическим голосом – Шарко всегда задавался вопросом, настоящий ли это его тембр, – рассказывал, что между семьдесят восьмым и восьмидесятым годом город стал свидетелем ненормального поведения людей. За два года человек сорок его обитателей умерли при обстоятельствах, вызывающих, как минимум, беспокойство. Некоторые спрыгнули с крыши дома или с обрыва – отдаленная часть района была гористой, идеальное место для укрытия подземных секретных баз «серых человечков», по словам уфолога Гие, который тоже внес свою лепту; другие без всякой опаски приближались к гремучим змеям, известным своим смертельно опасным ядом, тонули в Рио-Гранде или умирали от удара током на высоковольтных линиях.

Шарко в замешательстве откинулся в кресле. Поведение, сходное с теми случаями, которые обнаружил Вилли Кулом: полное отсутствие чувства опасности, которое приводит к смерти. Конечно же, он подумал и о картинах Мев Дюрюэль. Воспоминания ее детства, в конце пятидесятых? Но джунгли вроде никак не связаны со жгучим мексиканским солнцем.

В передаче Мальмезон рассказывал, как отправился туда провести расследование, как расспрашивал жителей, родственников, соседей или друзей жертв. Все они утверждали, что заметили постепенные изменения в их поведении по отношению к опасности. Вызов, отсутствие страха смерти… Когда Мальмезон спрашивал у свидетелей, не видели ли они, случайно, каких-нибудь необычных явлений – огней в небе, быстрого перемещения летающих объектов, которые приземлялись в горах, – жители начинали плести байки: «Да, да, конечно, мне кажется, я заметила что-то в форме треугольника, оно летело супербыстро, вот так, почти зигзагом, а потом исчезло в направлении пустыни». Ну и прочая хрень в этом роде.

Передача заканчивалась другим бредовым сюжетом, как часто бывает. Мальмезон гнул свою линию: человеческий разум контролировался «серыми человечками», которые укрывались на секретной базе неподалеку оттуда, в пустыне. По словам псевдожурналиста, большая часть «зараженных паразитами» была из бедных рабочих, причем не имевших семьи, и выбраны они были наугад. Когда «серые человечки» заканчивали с ними, они толкали подопытных на смерть, а сами принимались за других.

Шарко с горечью снял наушники. Передача устарела самым жалким образом и теперь воспринималась как куча дебильных измышлений. И все равно само явление вроде бы имело место…

Он попробовал поискать в Интернете, но ничего не нашел. Реальность или чистая выдумка? Он вывел на монитор карту той части Мексики и увеличил. Город Сьюдад-Хуарес действительно вплотную примыкал к границе, прямо напротив буйного Эль-Пасо с американской стороны. Коп чувствовал, что тридцать пять лет назад Мальмезон нащупал сюжет куда более мощный, чем инопланетяне и их дурацкий контроль над разумом.

Какое-то зло, возможно, поразило тех людей, и это зло сегодня было здесь, во Франции, и тщательно скрывалось. Вилли Кулому удалось его отследить, что и привело его к смерти.

Шарко нужно было поговорить с Мальмезоном. После недолгих поисков и нескольких звонков он сумел оставить ему сообщение на домашнем телефоне.

Возвращение Николя и Паскаля положило конец его размышлениям.

Команда Маньена без своего шефа собралась в «опен спейс». У каждого перед глазами список из трехсот восьмидесяти четырех человек с бомбейской группой крови. В очередной раз попудрив себе нос в туалете, Николя стоял сейчас перед белой доской и излагал последние полученные сведения: жертвы, предположительно обладающие крайне редкой кровью, как и Мев Дюрюэль, результаты допроса Арно Летьена, его встреча с человеком в черных очках…

Он посмотрел на часы:

– Ладно, прошло семнадцать часов. Прежде чем мы начнем разбирать этот список по косточкам: я говорил с Шене по поводу укусов. Одонтолог выделил семнадцать различных челюстей. На тело Мейер накинулось целое полчище.

Шарко поджал губы. Он представил себе орду безумцев, быстрых и бесшумных, как ветер, возникших из глубин земли, чтобы растерзать свою жертву… Их рты, впившиеся в плоть, крики, кровь. Потом они вернулись к себе, растаяли в городской ночи, вдали от повешенного на веревке тела.

– Но это еще не все: одно из повреждений, на уровне горла, намного больше остальных. Одонтолог никогда не видел ничего подобного. «Размеры за пределами нормы», по его собственным словам. Прободения очень глубокие по всей ширине раны, доходят до кости. Как если бы у того, кто в нее вгрызся, были одни только клыки, причем крайне длинные. Нечто вроде огромной мощной челюсти с заостренными зубами. Наподобие пасти животного.

Все молча смотрели на него. Николя, разумеется, думал о размытом лице в салоне его машины, но оставил эту картинку при себе.

– Вожак стаи, – бросил Жак. – Может, он нарастил себе искусственные клыки, как у гиены или волка, и вцепился ими в плоть, чтобы впечатлить нас или пустить по ложному следу…

– Трудно сказать. Жавелевая вода уничтожила все биологические следы.

Николя потряс своей копией списка:

– Теперь перейдем к этому. Список, изначально включавший триста восемьдесят четыре личности, сократился до трехсот двенадцати, поскольку мы исключили тех, кто сдавал кровь недавно и не может оказаться в числе жертв. Получилось приблизительно по шестьдесят звонков на брата. Скорее всего, большая часть наших жертв в списке. Отложите в сторонку тех, кто не отвечает или чьи номера больше недействительны, – это потенциальные жертвы. Если на том конце никто не подходит, оставляйте сообщения на автоответчиках… Это будет первый отсев.

Распределив имена из списка, все приступили к работе. Шарко в своем углу почувствовал некоторое облегчение: последние находки так будоражили, что перевесили все остальное. Может, Николя забыл – или, по крайней мере, отложил в сторону – эту историю с делом из окружного суда? Со своей стороны, он связался с Шене, чтобы проверить, исследовали ли после вскрытия пораженные зоны мозга Рамиреса: ему хотелось понять, существует ли связь между Кароль Муртье и страхом. К его большому разочарованию, патологоанатом был так загружен, что еще не делал анализы, но обещал взяться немедленно.

Телефоны раскалялись, и как в доброе старое время – пусть даже Николя и Франк игнорировали друг друга – в команде царило возбуждение. Первое «туше» досталось Жаку, и случилось оно через полчаса после начала обзвона. Он встал и подошел записать информацию на доску:

– Думаю, одна у нас есть: Сесиль Киде, сорок пять лет, проживавшая недалеко от Авиньона. К телефону подошел ее приемный отец, он забрал мобильник дочери из ее квартиры. Пропавшая была с Реюньона. Она не подавала признаков жизни с февраля две тысячи четырнадцатого. Жила одна, на тот момент была безработной. Дело по поводу подозрительного исчезновения заведено в марте две тысячи четырнадцатого. Я свяжусь с ними. Отец, кажется, в возрасте и был страшно взволнован.

Он вернулся на свое место. Все смотрели, как под строкой, где значилась Летиция Шарлан, возникло новое имя, написанное фломастером на доске, которая вскоре покроется информацией об анонимах. Ни в чем не повинные люди, чья печальная участь была связана с тем, что они обладали редкой кровью и благородно хотели поделиться ею, чтобы спасти чью-то жизнь. Тем самым они, сами того не ведая, подписали себе приговор.

Белланже не успел внести свою лепту в список. На пороге появился застегнутый на все пуговицы Маньен, с замкнутым лицом, и попросил подчиненного пройти в его кабинет, после чего развернулся и вышел. В воздухе повеяло холодком тревоги, все переглянулись, не говоря ни слова: Маньен обратился к Николя на «вы».

Капитан повесил трубку рабочего телефона, собрал бумаги в стопку и вышел, не глядя на коллег, прямой как палка. В коридоре он быстрым жестом протер ноздри, охваченный недобрым предчувствием.

И он не ошибся. Два типа в темных костюмах, вроде «Людей в черном», ожидали его в кабинете шефа: IGS, Генеральная инспекция полицейских служб. Один из них закрыл за Николя дверь. Грегори Маньен сидел за своим письменным столом, подперев кулаками подбородок.

– Вы знаете, почему вы здесь?

Николя, сбитый с толку, с трудом подбирал слова. Он попытался выпутаться, как рыба, пойманная в сеть:

– Послушай, Грегори, мы составляем список пропавших и…

– Это не займет много времени, – перебил его один из типов. – Всех дел на несколько минут.

Он натянул пару латексных перчаток и вытащил упаковку, которую Николя мгновенно распознал: набор для слюнного мультитеста на наркотики, позволяющий выявить все типы наркотических средств и определить их происхождение: опийные, ТГК, амфетаминные, кокаин… Коп с презрением посмотрел на шефа:

– Что ты творишь?

– Что я творю? Я желаю удостовериться в компетентности своих сотрудников, задействованных в крайне деликатном расследовании, в ходе которого вы, на мой взгляд, неоднократно позволяли себе вольности, не ставя меня в известность. Судья не единожды делал мне замечания за ваши необоснованные эскапады. Вы считаете, что закон не для вас писан?

– Ну и что? Разве это не продвинуло расследование? Ты прекрасно знаешь, что у нас иногда не хватает времени, чтобы дождаться бумаг, и мы всегда так делаем! И ты первый, черт!

– Не стоит так к этому относиться. Пройдите тест, и, если он окажется отрицательным, вы вернетесь к работе. В чем проблема?

Николя прижал кулаки к бокам. Огненная волна поднималась в нем изнутри, накачивая кровь в мускулы.

– Тебе осталось всего-то полгода до пенсии, а ты все пытаешься мне нагадить. В чем твоя проблема?

Николя развернулся и уткнулся в грудь одного из мужиков. Он посмотрел инспектору IGS в глаза:

– И что вы будете делать? Засадите меня за решетку?

– Вы знаете, что означает отказ. Признание вины. Тогда дело будем вести мы, и это может скверно для вас обернуться, если вы не подчинитесь и не пройдете тест.

– А сейчас, как вам кажется, у меня все хорошо? Не буду я делать ваш паршивый тест!

Видя, что Николя упорствует, инспектор отодвинулся в сторону. Белланже знал, что ему грозит: психолог, курс лечения в центре для полицейских, дисциплинарные санкции с выговором, возможно, даже перевод на другую, не такую серьезную работу, где его лишат права на оружие. И это приводило его в неистовство: и речи не могло быть, чтобы он бросил это расследование, – для него стало делом чести довести его до конца.

И его выгоняют как последнюю шваль? Как полное ничтожество?

Он хлопнул дверью, заходясь от стыда и, главное, от гнева: лесной пожар бушевал в нем, разгораясь с каждым шагом. Он забежал за курткой и сорвал ее со спинки кресла. Единственные слова, которые он произнес, обернувшись на пороге, были адресованы Шарко:

– Это было мое расследование. Я хотел довести его до конца, ради Камиллы, а ты стараешься мне помешать.

– Что ты несешь?

– Стукач.

Он ринулся вниз по лестнице, перемахивая через ступени, услышал, как за ним кинулся Шарко, окликая его с площадки четвертого этажа, но выскочил во двор, метнулся к своей машине и рванул с места. Не стал брать названивающий мобильник – эта сволочь Шарко пытался с ним связаться.

– А пошел ты!..

У него мелькнуло желание выбросить отчет окружного суда, лежащий на приборной доске, но он сдержался. Оказавшись дома, он избавился от наркотиков, спустив их в унитаз, и рухнул в кресло с ощущением воцарившейся вокруг гулкой пустоты кафедрального собора. Что он будет делать в этих четырех стенах, от которых его тянет блевать?

Он схватился за стакан, наполнил его на треть виски. Отпил глоток, который вызвал у него отвращение. Со всей силы метнул стакан в стену. Осколки долетели до окна на кухне.

Он заплакал, сжимая в руках фотографию Камиллы. Когда у него разболелась голова, он вытер слезы рукавом рубашки и кончиками пальцев погладил лицо на глянцевой бумаге. Почему это лицо и улыбка продолжали преследовать его ночь за ночью? Почему он никак не мог вырваться из водоворота, затягивающего его на дно?

Отпечаток его большого пальца проступил на стекле рамки и мало-помалу исчез с черт Камиллы как старое воспоминание. Николя застыл, глядя на это явление, и внезапно кинулся за ключами от машины.

Это мог быть только знак судьбы.

Возможно, Камилла только что помогла ему найти человека в солнечных очках.

– Вообще-то, хорошо получается с верхней банкнотой и с нижней. И потом, эти совсем новые, незагнутые. Прямо из банкомата.

Рукой в перчатке Леопольд Жорден, специалист по дактилоскопии лабораторий на набережной Орлож, аккуратно вытащил две купюры по пятьдесят евро из завернутого в газету свертка, который только что принес ему Николя. Коп заехал к Арно Летьену с одной мыслью: отдать на экспертизу банкноты в надежде, что человек в солнечных очках оставил на них свои отпечатки.

– Сейчас восьмой час вечера, и ты один, – заметил эксперт. – Это внеплановое или мне ждать, что придут все запросы на исследование?

– Вряд ли дождешься.

Жорден поджал губы. Он был худой рыжей жердью с усыпанными веснушками руками и щеками.

– Ладно, понял. Но только отпечатки, никаких ДНК. Потому что иначе мне придется использовать…

– Расслабься, только отпечатки пальцев.

– В таком случае попробуем нингидриновую ванночку, это идеально для пористых носителей, вроде купюр, и стоит недорого.

– Отпечаткам два года, с этим не будет сложностей?

– Нингидрин вступает в реакцию с аминокислотами, а они неплохо сопротивляются воздействию времени. При условии, что купюры хранились в сухости, проблем не будет. Если получится, это займет часа два-три вместе с просушкой. Я останусь, у меня все равно полно работы, а ты можешь отправляться домой, я позвоню и сообщу результат.

– Я буду снаружи, но поблизости. Спасибо, Леопольд.

Выйдя на улицу, Николя позвонил Жилю Легану, старому знакомому в Экюлли, где находился сервер FAED – автоматизированной дактилоскопической картотеки, – чтобы узнать, можно ли связаться с ним позже вечером по поводу одного расследования. Он попросил, чтобы тот задержался на работе, пообещал, что позвонит не позже десяти часов, и сослался на срочность: официальные бумаги прибудут потом. Леган, который был на дежурстве, не стал ворчать.

Он отправился перекусить в ближайшее бистро на бульваре Сен-Мишель и прошелся вдоль набережной, мимо барж, гуляющей публики и мостов. На другом берегу Сены внушительное здание Орфевр, 36, выделялось на сером небе, как каменный гигант, который наелся до отвала и улегся на бок. Николя присел на ступеньки и смотрел на окна их «опен спейс», на четвертом этаже, пока медленно спускалась ночь. Его настоящий дом, откуда его выгнали, как отпетого преступника… За этими стенами Шарко и другие, наверно, еще продолжали работать, прилепившись к телефонам и пытаясь пополнить список жертв. Он должен бы быть с ними.

Николя никак не мог прийти в себя. Возможно ли, чтобы человек, которого он знал столько лет, мог его заложить? Наверно, все знали, что он баловался снежком, в том числе коллеги и этот говнюк Маньен. Наверно, он стал невыносим и даже не отдавал себе в этом отчета.

В кармане оставалась последняя доза кокса. Отравленный спасательный круг. Он вытащил пакетик, мучась желанием занюхать дорожку. Всего одну, еще одну. Последнюю.

Он выбросил эту пакость в воду, без нее ему легче обойтись, чем без работы.

Вздохнув, достал из кобуры свой «зиг-зауэр», повертел его, с сухим щелчком раз за разом выбрасывая и обратно вставляя магазин. Мысли приходили одна мрачнее другой. Самоубийство среди копов. На набережной Сены капитан с набережной Орфевр, 36, покончил с собой из табельного оружия. Николя вгляделся в зеркало серой воды перед собой. Пуля в висок. Все было бы так просто. Зачем бороться и пытаться плыть против течения?

Большим пальцем он вылущил пули, собрал все девять в горсть, что заставило его вспомнить: он так и не зашел на стрелковый стенд, чтобы восполнить заряды, использованные в подвале Рамиреса. Одна только эта деталь будет стоить ему серьезных неприятностей, когда в недалеком будущем у него заберут оружие и пересчитают пули. Лишний аргумент, чтобы утопить его.

Придется пойти в тир завтра с самого утра, когда там будет мало народа, попытаться стащить патроны и…

В голове у него странным образом щелкнуло, как бывает, когда кусочек пазла встает на свое место. В ушах зазвучали слова, две безобидные фразы, брошенные Маньеном Шарко: «Мне сказали, что ты занялся стрельбой ни свет ни заря? Ты – и вдруг в тире?»

Николя нахмурился и постарался припомнить контекст. Когда он это слышал? Он сделал болезненное усилие, и все всплыло: наутро после ареста Дюлака, совершившего двойное убийство. За несколько часов до того, как позвонили полицейские из Лонжюмо и обнаружилось тело Рамиреса.

Николя встал и принялся расхаживать, прижав кулак к губам. Маньен был прав: Шарко никогда не ходил тренироваться на стенд и вдруг, словно случайно, оказался там в то утро, да еще в самую рань.

В потолке пуля с полой головкой, как в оружии копов…

Может, это кто-то из наших…

Убийца знает полицейские приемы, он не запаниковал…

Надо быть чертовски хладнокровным, чтобы так расположить тело…

Вторая картинка вспыхнула в мозгу сама – другая странность, отметившая тот же день: Жак, их процессуалист, внезапно плохо себя почувствовал, что позволило Шарко заменить его на сборе улик.

Шарко здесь совершенно ни при чем, это же чистый бред. И потом, PéBaCaSi была женщиной и…

Он запретил себе додумать мысль до конца и воспринял звонок мобильника как избавление. Это был Жорден, из лаборатории:

– Сработало, Николя. Несколько различных отпечатков, очевидно оставленных до того, как купюры попали в банкомат, но на многих один и тот же дактилоскопический рисунок, как если бы их пересчитывали. Великолепный отпечаток большого пальца, с ним не должно быть проблем при поиске в картотеке.

Николя возвел глаза к небу: некая звезда явно велела ему продолжить расследование. Он двинулся к Новому мосту и дальше в сторону набережной Орлож. Полчаса спустя с компьютера в лаборатории он отправил знакомому в Экюлли скан отпечатка большого пальца, извлеченного из ванночки с нингидрином. И снова ожидание, которое он скоротал на террасе кафе на улице Юшетт, кутаясь в куртку и положив мобильник перед носом.

Звонок. Жиль Леган.

– Скажи, что у тебя что-то есть.

– Ты уверен, что все законно, в смысле твой запрос? У тебя босс по-прежнему Маньен, верно? Он в курсе? Все официально зафиксировано, и мне не нужны неприятности. Теперь не до шуток, с такими-то данными, и…

– Говорю же, будут у тебя скоро все бумаги. Рассказывай лучше, что ты там нашел.

Николя почувствовал, что на том конце трубки собеседник мучился глубокими сомнениями.

– У тебя клиент серьезней некуда… Северный Мясник из Бордо, слышал?

Зажав мобильник между плечом и ухом, Николя порылся в куртке и вытащил блокнот с карандашом. Он дрожал от возбуждения.

– Нет.

– Его так прозвали когда-то. Наши работали над делом пару лет назад, история просто из ряда вон. Венсан Дюпир, ему сейчас года пятьдесят два. Слушай внимательно, такое не часто встретишь. В начале девяностых годов мужик работает медбратом на дому по вызову, разъезжает по улицам Бордо, в основном в северной части, от клиента к клиенту. Самый обычный парень. Славный, приятный, работу свою делает хорошо, клиенты его ценят. Живет в старом домишке километрах в тридцати от города. В то же время он публикует небольшие объявления в Минителе[64] на розовых страницах под псевдонимом Шалим Кашеварим, приглашая партнеров мужского пола разделить с ним, цитирую, «оригинальные сексуальные эксперименты»…

Николя бросил несколько монет на стол и вышел на улицу, где было потише.

– Заинтересовавшиеся приезжали к нему, и тем, кто соглашался, Дюпир предлагал этакий небольшой кулинарный мастер-класс: домашняя кровяная колбаса. Свежеприготовленная. Лук, отварной картофель, каштаны, свиные кишки. Одна маленькая особенность: кровь предполагалось брать у партнера. Дюпир выкачивал у него почти пол-литра зараз, вскрыв вену на запястье, прежде чем со своей профессиональной сноровкой и оборудованием оказать ему медицинскую помощь.

Николя перестал записывать. Он медленно пошел в тени домов.

– Затем они вдвоем дегустировали блюдо, чтобы тот восполнил силы, насыщаясь собственной кровью. Чудовищная чернуха. Дальше они трахались, и парень возвращался к себе, словно ничего и не было. Дюпир проделывал это на протяжении лет, и в результате дело кончилось плохо: он вскрыл вены гемофилу, который был еще более чокнутым, чем он сам, и даже не предупредил о своей болезни. Можешь представить себе кровавую баню. Из того вытекла вся кровь. Он умер в доме Дюпира. Но самое лучшее я приберег на закуску. Ты еще там или уже сбежал от греха?

– Я тебя слушаю.

– За несколько дней Дюпир съел часть трупа, а остатки растворил в кислоте на заброшенной сортировочной станции. Копы вычислили его благодаря объявлениям, найденным у гемофила. Когда они заявились к убийце, то нашли в подвале сотни образцов крови. Маленькие стеклянные пробирки, аккуратно расставленные на стеллажах, заполненные во время забора крови у пациентов, на каждой дата, время изъятия и данные носителя, и все это за восемь лет. Оказалось, Дюпир при каждом вызове к пациенту всегда брал в два раза больше крови, чем требовалось для анализов. Одну часть отправлял в лабораторию, а другую оставлял для своей маленькой личной коллекции. Что-то вроде винного погреба в духе Дракулы.

У Николя было ощущение, что он еще на один шаг углубился во мрак.

– Больной или вменяемый?

– Вменяемый на все сто. Дюпир был настоящим фетишистом крови, он ни о чем другом думать не мог, но сумасшедшим он не был. Двинулся на оккультизме и вампирах – он сам принадлежал к всемирно известной вампирской группе Sabretooth[65]. Человек холодный, расчетливый, очень умный – иначе как бы ему удалось завербовать добычу и убедить участвовать в своих милых забавах. Он огреб двадцать лет тюрьмы, из них семь провел в Флери, вышел через двенадцать, в две тысячи десятом.

Флери… Там сидел Рамирес с две тысячи восьмого по две тысячи двенадцатый. Никаких сомнений, что оба они, фанаты сатанизма, поделились друг с другом своими секретами. Холодный убийца рядом с парнем, у которого серьезные проблемы с психикой, обоих обуревают те же страсти и влечет к себе тот же цвет: цвет крови. Идеальная парочка хищников, которая воссоединилась после тюрьмы, как два камня, легшие в основу чудовищного клана.

– Имеешь представление, где он обосновался?

– Николя, не знаю, могу ли я…

– Пожалуйста, это сэкономит мне время.

– Надеюсь, ты не втравишь меня в дерьмо. Данные поступили после протокола за превышение скорости, составленного три года назад. Адрес у меня есть, но я не знаю, действителен он еще или нет: шоссе Ле-Шен, ферма Пиманкон, Диксмон. Никакого номера дома, наверняка это медвежий угол. Где-то в Йонне.

Николя мчался по шоссе среди глухих лесов Йонны. Фары вгрызались в асфальт, выбеливая лучами черные стволы деревьев на тряских поворотах. Им владела жгучая потребность дойти до конца пути, вопреки всему завершить расследование. Доказать, что он не просто никчемный наркоман.

Разумеется, он не настолько сошел с ума, чтобы полезть туда в одиночку и все испортить. Всего лишь неодолимое желание продвигаться вперед, покрывать километр за километром, до упора, засечь нужное место и удостовериться, что там по-прежнему живет Венсан Дюпир, записав номер машины и пробив его по базе. Затем он поднесет убийцу на блюдечке своему козлу-шефу, которому останется только закончить работу и собрать лавры.

Он рассматривал на экране мобильника фотографию убийцы, которую прислал ему коллега из Экюлли. Глаза не больше монетки в десять сантимов, светло-голубые, почти белые, потому он и носил постоянно темные очки. Впалые щеки. И пресловутые морщины, избороздившие лоб, возможно, шрамы или врожденный дефект, потому что Дюпиру было всего тридцать два, когда делали снимок. Николя представлял себе муки жертв, на которых падал этот взгляд викинга. Дюпир, безусловно, участвовал в похищениях – они точно действовали на пару, когда исчезла Летиция. Был ли он замешан и в убийствах?

Вот уже четверть часа он катил по извилистой дороге, так и не встретив ни одной живой души, с комом в животе, дрожащими руками и каплями пота на лбу – так ему не хватало дозы. Не надо было выбрасывать наркотик. Бешеный хоровод лиц крутился в голове: Камилла, Шарко, Люси, Рамирес, Дюпир, и все тонуло в кровавой бане и взрыве белого порошка. Задыхаясь, он опустил стекла и сделал несколько глубоких вдохов. Почувствовав себя чуть лучше, он глянул на навигатор: оставалось чуть больше двух километров.

Он проехал деревушку. Неяркий свет в тихих домах, обитатели у телевизора… Судя по навигатору, он приближался к шоссе Ле-Шен, асфальтовой полосе с кюветами по бокам, в окружении полей. Глухая дыра в заднице мира. Так он ехал километра три, пока навигатор не велел ему развернуться. Или он что-то пропустил? Но Николя был уверен, что никакого дома не видел.

Он развернулся, чуть ослабив давление на педаль газа, и различил справа грунтовую дорогу, уходящую в глушь. Присмотревшись, он вроде бы разглядел среди полей черную массу, которая могла быть фермой. Он доехал до деревушки и припарковался позади других машин: хотел избежать любого риска, а главное, не желал, чтобы его заметили.

Достал фонарик из бардачка и отключил звук в мобильнике. Маньен, Жак, Паскаль – все пытались дозвониться. Может, думали, что он готов совершить какую-нибудь глупость, но ему было плевать. Быстрым шагом прошел вдоль шоссе, пока не выбрался на грунтовую дорогу. Дул сухой, теплый ветер, насыщенный запахами лета. Чуть дальше, под кусочком луны, вырисовывалась ферма в форме буквы «П», ведущие к ней ворота были заперты на цепь с висящим замком.

Николя прижался к решетке и всмотрелся: мрачные старинные облупившиеся постройки, прилепившиеся друг к другу, большой центральный двор, покосившийся амбар, пристройки с прохудившимися жестяными крышами и торчащими досками. Но ни машины, ни света. Он заколебался, потом пошел вдоль стены, ограждавшей участок, пока не нашел место, где он мог без труда перелезть. Десять секунд спустя он бежал уже с другой стороны, сжимая в руке оружие, на всякий случай.

Золотистый свет смягчал все очертания. Спокойное дыхание природы. Николя старался держаться в тени стен. Вот за это он и любил свою работу. Адреналин, возбуждение и страх тоже. В такие моменты он забывал все остальное и чувствовал себя живым.

Резкое ржание чуть не взорвало ему сердце. Он увидел в стойле абрис лошадиной головы, как в театре теней. Животное повело мордой, пару раз ударило копытом в деревянную дверь своего загона и снова успокоилось.

Полицейский устремился к зданию самой фермы с прикрытыми, но полностью не запертыми ставнями: их едва придерживала щеколда. Быстрый взгляд в каждую щель: комнаты казались пустыми. Никого и никакого шума. Все входы-выходы на замке. Николя запретил себе вламываться в дом – нельзя было все пустить на ветер из-за нарушения процессуальных норм. В крайнем случае он мог подождать в своей машине, пока хозяин рано или поздно не вернется, а потом пробить через картотеку номер его машины. Хоть всю ночь, если потребуется, – свободного времени ему теперь было не занимать.

И все же он обошел некоторые пристройки, и сердце подпрыгнуло, когда снова дала о себе знать лошадь. Животное словно явилось из ночного кошмара: белый сухой глаз, сизая морда, покрытая шрамами, словно оно прорывалось сквозь колючую проволоку. Обитатель тени, по образу и подобию этого затхлого места, отданного на откуп зарослям плюща, мху и старым призракам. Дюпир наверняка приобрел его за понюшку табака, с лошадью в придачу. Николя не решился представить себе такого садиста, как он, рядом с животным. Северный Мясник из Бордо…

В глубине он заметил сарайчик с грязными окнами, затянутыми паутиной. Он обошел вокруг, включил фонарик и посветил внутрь. На стенах теснились самые разные инструменты, развешенные на гвоздях: клещи, молотки, пилы. На верстаке – шлифовальный станок, дрель, сверла и прочий скобяной инвентарь. Если забыть тот факт, что все это находилось в возможном логове убийцы, который однажды частично съел человека и похитил тринадцать других, то ничего особенного. Просто инструменты в подходящем месте.

Николя осмотрел другие строения, и его внимание привлекла приоткрытая дверь амбара. Наваленные снопы соломы, вилы, а главное – машина, стоящая внутри. Он зашел и направил фонарик на автомобиль. Пустые надежды: давно вышедший в тираж старый «форд» с проржавевшей крышей, без капота и номерных знаков, с битыми стеклами, брошенный здесь в углу. У него даже мотора не было.

Он уже вышел было из амбара, как услышал позади странный шум. Слабый, отдаленный, почти заглушенный. Голос? Он засунул свой «зиг-зауэр» обратно в кобуру и в замешательстве оглянулся через плечо. Вернулся внутрь, посветил на деревянные переборки, перекрещивающиеся балки, второй этаж, на который можно подняться по лестнице. Оказавшись наверху, прошелся по настилу, на котором еще валялись остатки соломы. Ничего. Показалось? Или это был ветер?

Он слезал по лестнице, когда звук раздался снова. Коп не понимал: голос, казалось, шел из заброшенной машины. Водя фонариком, он внимательно осмотрел салон, открыл покореженный багажник. Ничего. Встал на колени у шасси и даже тщательно оглядел машину снизу, не пропуская ни одного сантиметра пыли. Рехнуться можно.

– Есть тут кто?

Никакого ответа. Он разогнулся, обошел вокруг, по-прежнему настороже. Фонарик высветил толстую доску, на которой стояло переднее правое колесо машины. Почему только одно колесо, а не все остальные? Страшная мысль мелькнула в голове.

О господи, нет…

Он всем сердцем надеялся, что ошибся. Залез внутрь машины, снял с ручного тормоза и толкнул ее, чтобы освободить доску. Когда доска сдвинулась, порыв ледяного воздуха ударил ему в лицо.

Металлическая лестница, вделанная в каменный колодец, уходила в темноту.

Он глянул на вход в амбар и заколебался: может, вернуть все на место и вызвать остальных? Или сначала спуститься? А если там, в глубине, кого-то держат пленником? Еще одну жертву вдобавок к тем тринадцати? Но на этот раз живую?

Он еще мог ее спасти. Против воли его пальцы вцепились в холодные перекладины, и он молча начал спускаться, зажав фонарик зубами, с пистолетом в руке.

Пятью или шестью метрами ниже его встретил бетонный сухой пол. Напротив – сводчатый проход, тоже бетонный. Он позволил этой жадной пасти поглотить себя и оказался в герметичной комнате, заваленной едой: горы консервных банок, наваленные мешки с рисом, десятки упаковок с макаронами, бесчисленные бутыли с водой. Даже раскладушка и рукомойник. Преддверие атомного убежища.

Луч остановился на двух больших картонных коробках с красным крестом. В одной из них, открытой, виднелись стопки новых пластиковых контейнеров для крови, здесь их было куда больше, чем в подвале Рамиреса. Рядом – пустая морозильная камера и включенный через удлинитель холодильник, который он открыл. Внутри – четыре контейнера с кровью, уложенные друг на друга, и два сосуда с густой прозрачной жидкостью, на них надпись: «Гирудин».

Он направился к металлической двери, запертой на большую защелку. Отодвинул ее и открыл, держа курок пистолета на линии правого глаза.

То, что он увидел, парализовало его.

Два скорченных силуэта были прикованы цепями на щиколотках в противоположных углах комнаты, выложенной белым кафелем от пола до потолка, кроме места для справления нужды – дыры, ведущей в глубину. Николя подумал о призраках: их лица были тонкими и прозрачными, словно из кальки, скулы выдавались острыми углами, кожа рук и ног покрыта фиолетовыми или желтоватыми разводами и испещрена следами уколов вдоль вен.

А на стеллаже, недоступном для пленниц, красовалось чистое извращение: косметические товары. На другом – тензиометры[66], упаковки одноразовых шприцев, антибиотики, пищевые добавки и куча ампул: витамины С и А, масло из тресковой печени, железо…

Обе женщины начали кричать и забились в свои углы, зажмурив глаза, как будто готовясь, что сейчас их будут бить. Как давно их тут держат? Недели? Месяцы?

– Я из полиции. Я помогу вам.

Они словно не слышали. Он подошел и удивился запаху их кожи: они хорошо пахли. Несмотря на условия их заточения, за ними ухаживали. Он осмотрел замки, удерживающие кандалы на их лодыжках:

– Ключ? Где ключ?

Он освободился от рук, которые теперь цеплялись за него, и порылся на стеллажах, но впустую. Невозможно использовать пистолет, не рискуя поранить их рикошетом. Следовало выбраться отсюда, все привести в прежний вид и вызвать команду. Одна из женщин снова бросилась к нему и ухватилась за щиколотку. Она изо всех сил умоляла не бросать их. Николя наклонился, чтобы высвободить ногу.

– Я вернусь, обещаю. Но я должен вызвать подмогу.

Обе орали, чтобы он вернулся. Николя сломя голову взлетел по лестнице, высунулся из колодца, и вдруг перед его носом возникла пара грубых башмаков с металлическими нашлепками на мысках. Мощная рука ухватила его за куртку и пригнула к земле. Металлический носок башмака ударил в левую скулу.

И все потемнело.

Николя с трудом разлепил глаза, особенно левый, – его веки, казалось, были привинчены друг к другу. Вся левая часть лица то невыносимо болела, то немела. Хоровод ощущений, единственной положительной стороной которого было доказательство, что он еще живой, хотя его руки крепко связаны над головой веревкой, перекинутой через огромную балку, поддерживающую часть амбара. Другие веревки, оплетающие торс и ноги, плотно прижимали его к вертикальному бревну.

Так до конца и не придя в себя, он огляделся вокруг. Чуть дальше по диагонали – голая лампочка, висящая на длинном электрическом шнуре, ее оранжевый свет превращал огромный амбар в подобие подземного туннеля. В глубине – остов старой машины, водруженный на прежнее место, как и доска. В метре от него – стол на козлах, которого не было при его первом появлении, а на нем целая коллекция инструментов: клещи, отвертки, степлер, пистолет для забивания гвоздей, его собственный пистолет, а также все необходимое для переливания крови – пустые контейнеры, иглы, катетеры. Под столом лежал его мобильник, а рядом канистра с надписью «Серная кислота».

Он попытался высвободиться, но впустую: слишком туго затянутые веревки впились в тело. Мало ему не покажется. Дюпир не даст ему умереть, не заплатив свою долю страданий. Он начал звать на помощь сквозь свернутую комом тряпку у себя во рту, выплюнуть которую он не мог из-за клейкой ленты, прилепленной к губам.

Сколько времени он оставался в этом положении, стараясь распутать веревки, пока его члены наливались тяжестью, а голубоватые вены вздувались на предплечьях из-за пут? Внезапно его окутал запах бензина, донесшийся сзади. Рука, затянутая в латексную перчатку, погладила его шею.

– Ну что, играем с огнем и гуляем в одиночку?

Голос был низким, монотонным. Ледяное дыхание в воздухе, насыщенном запахом соломы и пыли.

– Мне рассказали, что ты неплохо развлекся в ту ночь на паркинге, в своей машине. И что было решено не убивать тебя, чтобы ты смог…

Два пальца прогулялись по его затылку, там, куда был сделан укол.

– …воспользоваться нашим маленьким подарком. Какая жалость, что теперь тебя придется убрать. Ты слишком далеко зашел.

Венсан Дюпир встал прямо перед ним, лицом к лицу. Морда изрыта морщинами, словно вырублена долотом. Голубые глаза цвета айсберга впились в глаза Николя. От его одежды несло горючим, – по всей видимости, этот псих облился бензином. Дюпир взял его за подбородок, приблизив лицо на расстояние десяти сантиметров. Потом заставил его взглянуть куда-то над дверью амбара. Камера…

– Мой телефон запикал, как только ты сюда влез. А ты думал, что можешь ввалиться ко мне, как в кабак, а, шпик хренов? Ты поставил нас в скверное положение. Придется тебе рассказать, и подробненько, как ты добрался до меня, до нас и что ты знаешь.

Резким движением он отодрал липкий скотч. Николя вытолкнул тряпку языком и закашлялся.

– Шел бы ты… куда подальше.

Коп плюнул ему в лицо. И, бровью не поведя, Дюпир утер губы тыльной стороной ладони и выдал улыбку, в которой не было ничего человеческого. Он не носил искусственных клыков, но его собственные были обточены, словно над ними поработали напильником. Он подошел к столу и взял контейнер для крови, к которому уже был подсоединен катетер с иглой.

– Для начала я выкачаю у тебя пятьсот миллилитров. Увидишь, это делает людей куда послушнее. Будто внутри рушатся барьеры, и ты чувствуешь, как уже паришь где-то, мозгу начинает не хватать кислорода. В тебе вроде как нарушается равновесие, куча всего идет вразнос. Потом займемся вещами посерьезнее.

Как Николя ни бился, он не смог помешать игле войти в роскошно вздувшуюся вену на левом предплечье. Дюпир подвесил пластиковый контейнер на крючок, вбитый в бревно, катетер наполнился алым, первые капли побежали по пластиковому желобу и начали скапливаться в глубине. Палач посмотрел на жидкость с истинным безумием в глазах:

– Знаешь, что в крови так завораживает? Пламенеющий цвет, его ни с чем не сравнить. Он притягивает взгляд, как магнит, не находишь? Это окисление железа, которое содержится в красных тельцах, придает ему такой особый оттенок. Железо, ты его всегда почувствуешь на вкус, даже когда кровь уже свернулась.

Дюпир снял с крючка зеленый прорезиненный фартук, обернул пояс вокруг талии и завязал на спине.

– Жюльен был бы рад оказаться здесь и вдоволь натешиться. Он был большой аккуратист, прямо помешан на мелочах. Ты знаешь, что он драил свою камеру дважды в неделю зубной щеткой, ну не псих? Во Флери его прозвали Чистильщиком. Ни одной бумажки рядом с мусорной корзиной, ни одного волоска на унитазе. А ведь ты видел его подвал, вот ведь парадокс в парне. Он мне не очень нравился, но толк от него был. И в отличие от него, у меня никогда не было такого таланта избавляться от тел, не оставляя следов. А еще, убивать для меня не проблема, но, вообще-то, не мое это дело. Оно не доставляет мне удовольствия.

Он говорил с ошеломляющим спокойствием, перейдя к столу с разложенным арсеналом инструментов.

– Видел бы ты, как он разделал Вилли Кулома, как он за это взялся, чтобы заставить того говорить. Мы там были вместе. В нем сидело что-то… глубоко зловредное. Ни у кого больше я такого не видел.

– А что, те женщины, которых вы держите внизу… вы думаете, это не зло?

– Тут дело не в добре или зле, просто сопутствующий ущерб. Это необходимо для нашего плана.

– Какого плана?

Дюпир вернулся к Николя и влепил ему мощную пощечину по раненой щеке:

– Здесь я задаю вопросы.

У копа снова все поплыло в глазах, потом сознание постепенно вернулось. Он чувствовал, как под черепом словно всплывают легкие пузырьки. Уже сказывалась потеря крови. Дюпир ладонью прижал его голову к столбу:

– Кто убрал Рамиреса?

– Мы думали, это кто-то из ваших.

Человек в переднике внимательно всмотрелся в него, желая удостовериться, что он говорит правду. Потом тяжелым шагом вернулся к столу. Николя снова налег на веревки, обдирая себе кожу. Никогда ему не высвободиться. Он сдохнет в логове зла, один, как Камилла. Теперь он мог прочувствовать тот страх, который владел его подругой в ту ночь. Чудовищное чувство, что ее покинули, бросили в одиночестве.

Когда палач повернулся к нему, в руках у него был степлер. Приблизился с лицом холодным, как могильный камень.

– Нет, нет… – взмолился Николя, мотая головой.

Дюпир вдавил инструмент в его левое бедро и дважды нажал на спуск. Мозг копа словно током пронзило, он закричал.

– Как ты оказался здесь, у меня? Кто еще в курсе? Что вы знаете о нас?

Белланже напряг каждый мускул лица:

– Давай… давай, иди до конца, чертов псих. Ты… все равно убьешь меня. Но ни слова не вырвешь. Пошел ты.

Дюпир преувеличенно тяжело вздохнул:

– Твердый орешек… Придется ускорить темпы.

Еще несколько ходок к столу и обратно. С извращенной медлительностью Дюпир прикрутил новые крючки к столбу, потом вернулся с тремя контейнерами, иглами, катетерами. Ввел иглы в правую руку и в обе ноги на щиколотках, а контейнеры уложил в таз. Прозрачные трубки покраснели за считаные секунды. Жизнь потихоньку покидала Николя; падая в стерильный пластик, эти теплые капли всякий раз уносили с собой часть его воспоминаний, самого его существования. Его убивала собственная кровь.

– Через пять минут твое сердце станет биться все быстрее, чтобы скомпенсировать потерю крови, и тебе будет больно, как будто ломаются ребра. Стенки твоих артерий начнут сближаться друг с другом из-за недостатка крови. Через четверть часа ты потеряешь литр. Ты будешь почти мертв, но я заново перекачаю тебе достаточно крови, чтобы ты продержался подольше, еще и еще, пока ты не сдохнешь. Часть я буду выпивать перед каждым вливанием. И всякий раз я буду забирать понемногу твою жизнь. Это будет хорошо.

У Николя больше не осталось сил бороться. Он предоставил тело своей участи, раз уж все должно было закончиться вот так. Прикрыл глаза, затуманенные слезами, и приказал себе ни о чем не думать. Постарался сосредоточиться на приятной картине – они с Камиллой на террасе в тот вечер, когда она рассказывала ему о звездах. Он не обращал внимания на удары, которые наносил ему палач, пытаясь привести его в чувство, ему казалось, что он летит над морем и ветер дует в лицо.

Оглушительный хлопок двери, шквал мощных криков и мужских голосов вырвали его из видений. Он снова приоткрыл глаза и обнаружил множество лучей, которые обшаривали амбар, как светящиеся глаза.

Там, у входа, куча фонарей.

– Полиция! Не двигаться!

Ребята из ББР на передней линии, со штурмовыми винтовками, направленными на Дюпира, который казался лишь слегка удивленным. Не делая резких движений, он, пятясь, отошел от Николя и стола. В руке он держал свой мобильник. Не реагируя на приказы, он медленно провел пальцем по экрану. Потом достал коробку спичек, которая лежала в кармане его фартука.

– Просто спички, – бросил он монотонным голосом.

Он открыл коробок, хотя команды продолжали звучать, а люди приближались, угрожая действительно открыть огонь. Все так же медленно он чиркнул серной головкой:

– Думаете, мы вас боимся? Думаете, вы можете что-то поделать? Да пошли вы все!

Он улыбнулся и бросил спичку на свой пропитанный фартук, который мгновенно полыхнул. Две секунды спустя человек-факел метнулся прямо на Николя, но свернул со своей траектории под ударами десятка пуль.

Последнее, что увидел Николя, были черные чуть кудрявые волосы его палача, скручивающиеся, как крошечные пружины, на пылающем черепе.

Синие мигалки играли с ночью, их жадный свет уходил далеко в поля и вспышками вырывал из тьмы мрачный амбар. Из его широких распахнутых ворот выходила группа людей в форме, поддерживая два хрупких силуэта, укутанные в майларовые[67] спасательные покрывала. Скрюченные женщины едва держались на ногах. Лица их были в слезах. Жак Леваллуа замыкал шествие. Он поедет с ними в больницу.

Николя сидел в машине «скорой помощи», врач заканчивал накладывать повязки на его бедра, после того как извлек из них две скрепки. Дюпир выкачал из него только около ста пятидесяти миллилитров крови, что не требовало госпитализации.

Пришлось расплачиваться за все чохом: Маньен метал молнии и тут же конфисковал и его оружие, и карточку с триколором. Шефа предупредил офицер из Экюлли, который, выдав Николя всю информацию о Венсане Дюпире, засомневался и решил удостовериться, что за его телефонным звонком стоит реальное, процедурно оформленное судебное дело. Бригады немедленно двинулись по указанному адресу.

В полиции судят по поступкам, а не по намерениям. Николя действовал в одиночку, в обход всех инструкций, и на этот раз Маньен располагал всеми необходимыми фактами, чтобы его укатать. Но это не имело значения: коп до конца следовал своим убеждениям.

Он сжал зубы, когда ему накладывали швы на левую надбровную дугу. Потом вспомнил о следе от укола у себя на затылке и словах Дюпира: «…было решено не убивать тебя, чтобы ты смог воспользоваться нашим маленьким подарком».

– Мне бы хотелось, чтобы вы сделали полный анализ крови, в том числе проверили следы всех известных вам заражений. Это возможно?

– Само собой, учитывая, что вам вкалывали иглы в вены. Мы не станем брать у вас кровь, образцов у нас и так хватает.

Он закончил возиться с ним, дал заполнить бумаги и отошел поговорить с коллегой. В проеме распахнутых дверей «скорой помощи» нарисовалась широкоплечая фигура. Синий пиджак, светлая рубашка, застегнутая до самого горла и мятая у петлиц. Франк Шарко присел на борт машины и коротким кивком указал на повязку, закрывающую бровь коллеги:

– Как себя чувствуешь?

– Оклемаюсь.

Николя махнул в сторону другой машины «скорой помощи», которая в этот момент трогалась с места:

– Во всяком случае быстрее, чем они.

Франк примостил голову на металлическую переборку и вздохнул:

– Что касается всего, что произошло в кабинете у Маньена, я здесь ни при чем, Николя. Клянусь своими малышами, это не я рассказал…

– Не важно, ничего уже не поправить.

Николя попытался выпрямиться, но скривился, поднеся руку к голове. И все же ему удалось выбраться наружу.

– У них какой-то план. По словам Дюпира, эти похищения – просто сопутствующий ущерб. Дело в чем-то другом.

Он втянул глоток воздуха, наслаждаясь вечерней прохладой, потом прикурил сигарету.

– Прежде чем покончить с собой, он послал сообщение, безусловно заранее вбитое в его телефон. Там было одно слово: «Кровотечение». Они знают, что вся их организация вот-вот сорвется в штопор. Что мы уже подобрались совсем близко. И мужик без колебаний спалил себя, лишь бы не попасть нам в руки.

Люси стояла у входа на ферму и разговаривала с Паскалем. Николя молча посмотрел на нее, потом снова повернулся к Шарко:

– Что там со списком?

– Тебе надо вернуться домой и отдохнуть.

– У меня еще будет полно времени, не находишь? Кончено, я больше не в деле, а значит, и допуск к материалам мне перекрыт, так?

Шарко вздохнул:

– У нас точно пять из тринадцати, считая Летицию Шарлан. А тех, кому оставили сообщения, попробуем еще раз обзвонить завтра, если не будет новостей. Мы неплохо продвигаемся, и все благодаря тебе. Они должны будут это учесть. Может, ты и лажанулся, приехав сюда, но кто из копов готов утверждать, что за всю жизнь не совершил ни одной лажи?

Они обменялись долгим взглядом, из тех, которые так крепко связывали их в прошлом. У Николя возникло впечатление, что в последнюю фразу Шарко вложил особый смысл.

– Мне психиатр не нужен.

– Тебе никогда ничего не нужно.

Франк тоже поднялся и засунул руки в карманы брюк.

– Дело громкое, они не захотят, чтобы его запятнал скандал с копом-наркоманом. Может, отделаешься простым курсом по лечению от зависимости и переводом в другую службу. Ты…

– Никто из них не убивал Рамиреса. Это не было ни сведением счетов, ни какой-нибудь местью внутри клана. PéBaCaSi из другой серии.

– Откуда ты знаешь?

– Дюпир дал понять. Искать надо в другом месте. Может, ближе, чем нам кажется… Кстати, ты ничего не хочешь мне сказать по этому поводу?

Они снова уставились друг на друга, на это раз с нескрываемой злобой. Шарко покачал головой:

– Нет.

Николя кивнул:

– Отлично. Тебе решать.

И ушел в ночь. Шарко в нерешительности побрел к подруге. Николя намекнул на выход. Но что делать? Рассказать ему все? И жить с надеждой, что тот никогда не выдаст их тайну?

Как раз перед тем, как они зашли в дом, мобильник Люси завибрировал. Она нахмурила брови, показала экран Франку и ответила:

– Николя?

Но там уже повесили трубку. Шарко развернулся к воротам, вглядываясь в ночь. Тень его коллеги замерла, словно вписавшись в пейзаж, потом исчезла. Он положил руку на спину Люси:

– Наверняка случайное соединение. Пошли…

Но сам Шарко остался стоять на месте, по-прежнему не отводя глаз от ворот. Не в силах успокоиться, он в конце концов присоединился к Люси и Паскалю в гостиной. Комната была холодной, пустой – настоящая могила. Без телевизора, со старой мебелью и выцветшим диваном. Держа руки в перчатках на весу, Паскаль подбородком ткнул в сторону открытой двери:

– Николя поехал домой?

Конечно, между собой они все обсудили. Присутствие людей из Генеральной инспекции будоражило умы, и весь этаж уголовной полиции был уже в курсе.

– Представления не имею, – ответил Франк.

– Этот придурок Маньен лишил нас члена команды. Никакой коп не должен так себя вести, так вообще не делается. Меня от него с души воротит.

– Рано или поздно эта свара между ними все равно плохо бы кончилась, придется приспособиться. Итак?

– Мы успели только оглядеться по-быстрому. В этой халупе ничего нет. Ни телевизора, ни компьютера, только холодильник с какой-то почти просроченной фигней. Второй этаж вообще в полном запустении, его никогда не ремонтировали: штукатурка облупилась, кафель разбит. Два-три почтовых отправления на его имя. И еще это…

Он протянул два фальшивых удостоверения личности. Одно на имя Самуэля Бюрло, другое – на Франсуа Жайяра.

– Фальшивые документы, как у Рамиреса.

– Н-да…

– Для чего им эта липа понадобилась, черт их подери?

– У лошади хроническое недоедание. Или этот тип вел спартанский образ жизни, или он не часто здесь бывал. Может, это только перевалочный пункт, где он держал своих жертв.

Они вернулись в амбар. Обугленное тело Дюпира уже увезли, но остался смрадный запах горелой плоти и бензина. Цепляясь за ступени, они спустились в подземное убежище. Шарко оглядел горы еды, раскладушку. Может, палач спал здесь, рядом с жертвами?

Он открыл холодильник, взял один из пакетов с кровью и внимательно его осмотрел. Все похищения, все пытки, все смерти – ради этого… Почему? Он перешел в соседнее помещение. Желатиновые капсулы, ампулы, пищевые добавки… Он взял коробку с таблетками тардиферона. Повышает содержание железа, применяется для лечения анемий и при кровопотерях. Он показал ее Люси:

– Помнишь? Ты их принимала, когда носила близнецов.

Люси кивнула.

– Зачем все эти лекарства? – спросила она.

– Они заботятся о людях, которых похищают, а не убивают сразу же. Именно поэтому между похищениями проходит несколько месяцев. Они поддерживают в них жизнь и выкачивают кровь. Думаю, они превращают их в живые резервуары, в регулярных поставщиков контейнеров с кровью. Это куда рентабельней, чем убить на месте и опустошить их вены в один прием. А когда жертвы больше не выдерживают, они от них избавляются.

– Когда ты говоришь «они», ты имеешь в виду Дюпира и Рамиреса? – спросил Паскаль.

– Да, но именно Рамирес брал на себя заключительный этап. Прежде чем предать их смерти, он некоторое время держал их у себя, в комнате, посвященной дьяволу. Приковывал их к батарее отопления, чтобы пытать, собирать слезы и вообще отвести душу… А когда наступало время, он их опорожнял досуха, чтобы не пропало ни одной капли крови. Вот поэтому мы и находили иссушенные тела. Потом он их закапывал или бросал в воду.

Шарко вернулся в соседнюю комнату, опустился на колени перед морозильником:

– Рамирес и Дюпир были, можно сказать, командой материально-технического обеспечения. Их использовали всего лишь как поставщиков бомбейской крови.

– С какой целью?

Франк выпрямился и потер руки:

– Я очень рассчитываю на выживших, чтобы получить ответ на этот вопрос.

Жак сидел в комнате отдыха рядом с автоматом с напитками, на четвертом этаже госпиталя города Санс, расположенном километрах в двадцати от фермы. После полуночи он перешел на очень сладкую колу, чтобы пополнить запасы энергии. Заметив Шарко и Люси, он вяло махнул им рукой.

– Когда нескончаемые ночи идут друг за другом, да еще и все похожи… Иногда я себя спрашиваю, чего я здесь торчу. Счастье еще, что у меня ни малышни, ни жены, которая ждет дома. Ума не приложу, как вы оба крутитесь.

– Мы тоже, если честно, – ответил Франк. – И лучше нам не задаваться этим вопросом.

Жак кивнул на длинный пустой коридор, туннель, залитый неоновым светом, от которого в этот поздний час начиналась резь в глазах.

– Через час или два нам разрешат увидеть одну из них. Ее зовут Виктуар Пайе, и, по словам медиков, она психически довольно устойчива. Вторую поместили в блок интенсивной терапии.

Франк бросил монетку в щель автомата и достал две банки сока тропических фруктов. Одну он протянул Люси, потом опустился на стул рядом с коллегой:

– Ну что за дерьмо. Сил больше нет.

Люси последовала их примеру. Так они и сидели, все трое, в молчании, присосавшись каждый к своей банке, и смотрели, как мимо снуют медсестры, словно привидения. Шарко размышлял, каким образом он еще умудряется держаться, ходя столько лет по краю пропасти. Жак прав: в чем действительно их рецепт, его и Люси, позволяющий выносить и безумный график работы, и все эти ужасы?

Их глаза смыкались, головы покачивались. Не единожды они спохватывались, что заснули, как сидели, – плечом к плечу, просыпались и задремывали снова… В конце концов явился врач и вырвал их из полудремы – около двух часов ночи. Чудная картина бурной деятельности французской полиции. Франк, еще сонный, поздоровался и спросил, как дела у пациенток.

– Элен Уэтт очень ослаблена и в таком психологическом состоянии, которое исключает любое общение. Низкое давление, анемия, истощение по множеству параметров. С Виктуар Пайе немного лучше, но, конечно же, все относительно. Ее держали под землей три недели. Я предупрежу ее близких.

– Они подвергались сексуальному насилию? – спросила Люси.

– Нет.

Они прошли по коридору. Врач приложил руку к двери и приоткрыл ее:

– Я в курсе вашего ужасного расследования и того, насколько это срочно. Психолог уже приходил и решил, что я могу оставить вас на несколько минут наедине с мадам Пайе. Но втроем – это слишком много и…

– Идите, – сказал Жак и вернулся на стул. – Может, лучше, чтобы ее расспросила Люси. Вы мне расскажете.

Шарко кивнул.

– Если возникнут какие-то сложности, мы рядом в случае чего, – добавил медик. – И держитесь в границах, ладно?

Копы поблагодарили его и зашли. Виктуар Пайе лежала на простынях в синем халате. Лет сорока, миндалевидные глаза, высокие скулы, выдающие ее дальние азиатские корни. Капельница была подключена к ее правому предплечью, игла входила в кожу, ставшую фиолетовой от следов других шприцев. Она повернула к ним голову и приподнялась, скривившись. Люси кинулась к ней, чтобы подсунуть подушку под голову:

– Не двигайтесь. Мы из полиции.

– Я знаю, доктор мне сказал.

Ее голос был сиплым, оттого что она долго звала на помощь.

– А полицейский, который нас спас, он где? Я хотела его поблагодарить.

– Он уехал отдохнуть. Но мы передадим ему вашу благодарность.

– Да, пожалуйста. Это важно.

Стул был только один, Франк пододвинул его Люси, а сам прислонился к стене, сложив руки на груди. Он предпочитал держаться в стороне. Его подруга устроилась рядом с пациенткой:

– Человека, который держал вас пленницей, звали Венсан Дюпир, и он мертв…

Та прикрыла глаза от облегчения, – казалось, все ее тело расслабилось.

– Но расследование, которое мы ведем, еще не закончено. Нам известно, что он действовал не один, и мы должны узнать как можно больше, чтобы продвинуться в поисках. Нам будет полезно все, что вы можете рассказать. Об обстоятельствах вашего похищения, для начала.

Та испустила болезненный вздох:

– Я живу одна в маленьком городке недалеко от Тулузы, я… я работаю в коммерческом отделе на предприятии, которое производит духовые шкафы. В тот вечер я возвращалась из моего спортклуба…

– Вы помните точную дату?

– Да, да, это было девятого сентября. Не знаю, следили за мной или ждали в саду. Я только помню, как вставила ключ в замок входной двери, потом… потом ничего. Только как пришла в себя в жутком месте, под землей. Я была привязана за щиколотку, я…

Люси попыталась прервать молчание, в которое та погружалась:

– Элен Уэтт была уже там?

– С Четырнадцатого июля, с той ночи, когда пускают фейерверки. Бедняжка, прошло уже два месяца, как она сидела там, когда я появилась.

Ее губы дрожали.

– Не торопитесь, – медленно произнес Шарко.

– Элен сказала, что меня привезли на место кого-то другого. Той, кто еще три дня назад была там, прикована, как и она сама. Ее звали Летиция. Девушка, которой едва исполнилось двадцать, и тоже с Реюньона, как и мы. Ее похитили в мае…

Для Люси это стало ударом. Значит, Летиция действительно была последней убитой жертвой. Тринадцатой. Как сотрудник полиции, она не могла избавиться от мысли, что ее дядя верно взял след еще тогда. И если бы Бюро по розыску чуть внимательнее отнеслось к его словам, если бы тамошние следователи как следует пригляделись к Рамиресу, что и должны были сделать, молодая женщина сегодня, возможно, была бы жива. И не произошло бы ничего из того, что случилось с ней и Франком.

– Когда сама Элен там оказалась, Летиция рассказала, что до нее был еще один человек, мужчина по имени Саломе Гербер. И другие до него… Мы образовали… как бы цепочку, и каждый переживший рассказывал следующему все, что ему до этого говорили. Элен сумела назвать мне имена шести человек, которых держали там до нее. Летиция, Саломе, Коринн, Димитрий, Франс и Алиса. Что до остальных, они стерлись из общей памяти, я так думаю… Сколько их всего было с самого начала? Скажите, сколько звеньев насчитывала цепь.

– Как минимум пятнадцать человек, включая вас обеих, – проговорила Люси, – на протяжении двух лет.

– О господи…

Ее глаза уставились в потолок, зрачки расширились. На какое-то мгновение она вернулась в свою тюрьму.

– Я поняла их систему: нас всегда держали по двое. Когда кто-то совсем слабел, когда у него забирали слишком много крови, тогда за ним приходил один тип, а потом появлялся новенький. Мы были всего лишь одноразовыми предметами, взаимозаменяемыми.

Шарко подошел ближе и показал ей фотографию Рамиреса:

– Этот тип?

– Да, это он, гробовщик. Иногда он заходил посмотреть на нас и разглядывал, как извращенец. Элен его боялась до ужаса, даже больше, чем другого. У него было что-то дьявольское во взгляде. И потом, она знала, что он скоро придет за ней: он уже приходил за Летицией, когда та не могла больше двигаться. Иногда он ждал, пока останется один, чтобы рассказать нам, как заставит нас страдать, как вдоволь развлечется с нами. Он был как гиена, ожидающая своей трапезы.

Она покрылась гусиной кожей и поджала ноги, обхватив их руками.

– А человек, который вас там удерживал, Венсан Дюпир?

– Он никогда с нами не разговаривал, был словно змея, которая смотрит на вас, прежде чем напасть. Однажды Элен, на беду свою, отказалась от еды. После того, что он с ней сделал, она больше никогда такого не повторяла.

Она отвела взгляд. Люси предпочла не заставлять ее вдаваться в подробности и не прерывать паузы, когда той они были необходимы. Виктуар сама продолжила разговор:

– Иногда он оставался с нами часами, прижигая себе ладонь зажигалкой, чтобы нас устрашить. И он улыбался… Улыбался, как психопат, когда на его месте любой бы плакал.

Шарко вспомнил: он был в амбаре, прямо позади людей из ББР, и у него в ушах еще звучали последние слова Дюпира, он видел вызов в его взгляде и то, как он поджег себя, без колебаний. Без страха. Как аквалангист с раненой рукой в бассейне с акулами. Или Кароль Муртье, которая выехала на автостраду по встречной полосе.

Все было связано, Франк знал это, но ему не хватало путеводной нити, общего звена.

– Он жил здесь, на ферме? – спросила Люси.

– Не знаю. Он спускался не каждый день. Оставлял нам еду, воду, иногда мы вообще не видели его между двумя заборами крови. Он был как медбрат, который приходит, измеряет давление и сердечный ритм, заставляет проглотить все эти таблетки…

– Витамины и пищевые добавки. Он следил за вашим здоровьем?

Та посмотрела на свое предплечье и иглу капельницы, которая была в него воткнута.

– На самом деле плевать ему было на нас. Его интересовала только наша кровь. Мы были всего лишь оболочками, производителями, которым требовался уход. Тот факт, что нас было двое, позволял, как бы сказать, распределять риски.

– Не могли бы вы уточнить?

– Я донор. Когда… когда вы сдаете двести пятьдесят миллилитров крови в специализированном учреждении, то не можете это делать чаще чем раз в шесть недель. Столько времени требуется костному мозгу, чтобы выработать достаточно гемоглобина, не истощив организм, не вызвав дисбаланса, например нехватки железа. А Дюпир систематически наполнял четыре контейнера каждые пятнадцать дней. Литр крови уходил из наших вен раз в две недели, можете себе представить? Мы жили… как в кошмаре. Этот ненормальный появлялся со своими контейнерами, иглами и всаживал их нам в руки. Элен все время стонала, она уже была на пределе. Еще одного забора крови она бы не выдержала.

Слезы покатились, как она ни пыталась сдержаться. Она достала бумажный платок из коробки:

– Простите.

– Совершенно не за что. Хотите чего-нибудь? Воды?

– Нет-нет, все в порядке… В одиночку никто в той камере не смог бы отдать столько крови. Когда тот тип видел, что одна из нас чувствует себя лучше, он брал у нее больше, это позволяло другой, более слабой, немного прийти в себя. Но… такое нельзя выдерживать до бесконечности. После двух месяцев организм Элен окончательно выдохся. Если бы вы не пришли, тот, второй тип в конце концов забрал бы ее. А потом они бы привели кого-то другого ей на замену, пока не пришел бы мой черед…

Она не закончила фразу.

– Почему он это делал? Куда отправлялась кровь? Вы имеете представление?

Ее пальцы вцепились в простыню. Зрачки заливал темный ужас, словно из опрокинутой чернильницы.

– Это чтобы… питать то существо.

Шарко снова отклеился от стены и, нахмурившись, подошел к кровати:

– О чем вы говорите?

– Я его видела… Один-единственный раз… Элен говорила мне о нем, потому что ей тоже рассказывали. Что-то вроде мифа, который передается из уст в уста. Я не хотела верить, но… она оказалась права. В тот день, когда он пришел, она была слишком слаба, почти без сознания, и ничего не видела… Но… но это был не ночной кошмар и не галлюцинация, связанная… со всей кровью, которую у нас забирали. Я действительно видела его, как вижу вас.

Франк чувствовал, что она на грани срыва, замечал по физиологическим реакциям ее кожи: вздыбившиеся волоски, проступившие капли пота. Она поднесла руку ко рту, прижав пальцами нижнюю губу:

– Нет таких слов, чтобы описать его, это был монстр.

– И все же попробуйте.

– Я… никогда не видела подобного лица, только один раз в старом черно-белом фильме про вампиров. Череп у него был вытянутый, как яйцо, а уши очень большие… Глаза… налиты кровью и обведены черным, как в глубине колодца, и кожа невероятной белизны, почти прозрачная. Я помню, что он… что он не переносил света, пришлось его погасить, и наш тюремщик спустился с подсвечником.

При других обстоятельствах Франк и Люси решили бы, что это дурная шутка, но не сейчас.

– …Самым ужасным был его кривой рот, слишком большой для лица, и зубы. Они были обточенные, желтые, чудовищные. Их было видно до самых корней. Вы мне не поверите, но это был вампир… Настоящий вампир, жуткий, отвратительный, пришедший за кровью. Он… он смотрел на нас не как на человеческие существа, а как… как на простое пропитание. Я никогда не видела таких холодных глаз, в них не было ничего человеческого.

– Что произошло потом?

– В тот день вампир забрал с собой четыре контейнера с кровью. Больше я его никогда не видела. Но он существует. Я не сумасшедшая.

– Мы вам верим на все сто процентов.

Она послала Люси слабую улыбку и снова застыла, уставившись в окно.

– Почему именно бомбейская кровь? – спросил Франк.

– Не знаю.

Ответ был искренним и мгновенным. Полицейские задали ей еще несколько вопросов, которые не принесли им ничего нового. Она ничего не знала ни о «Pray Mev», ни о клане вампиров. Она была всего лишь сырьем. Куском мяса в морозильнике.

Виктуар выглядела по-настоящему усталой, так что они поблагодарили ее, вышли из палаты и забрали Жака, прежде чем отправиться в обратный путь.

– Тот факт, что монстр, о котором она говорила, не переносит света, плюс разбитые зеркала, которые мы обнаружили у Кулома и Мейер… это же все вампирские штучки, я говорю о настоящих вампирах, – сказала Люси. – Как в фильмах или книгах.

– Я знаю.

– Думаешь, пустой блеф? И тот чокнутый, который стоит за всем этим, просто играет роль? Я хочу сказать, ведь он мог и прикинуться. Немного грима, и его принимают за воплощение Дракулы. Один из приемов гуру или уж не знаю кого, чтобы произвести впечатление на последователей.

– Послушать ее, так не похоже на грим. Она говорила про большой рот, обнажившиеся зубы. Вспомни укусы на шее Мейер, они-то были вполне реальными. Судмедэксперт сказал, что плоть была прокушена до кости. Может, какое-то физическое уродство? Или он чем-то переболел? В любом случае вампир он или нет, но этот тип существует, и то, что он сделал, – тоже. И мы должны схватить его как можно быстрее, пока в нем снова не проснется жажда крови.

На следующее утро Шарко заехал в Сен-Мор-де-Фоссе, прежде чем отправиться в Управление. Специалист по уфологии Маркус Мальмезон согласился с ним встретиться, но только до восьми утра, потому что не позднее обеда он должен был оказаться в аэропорту Орли.

Ночь была короткой и неспокойной. Слова Виктуар Пайе постоянно крутились у него в голове. В темноте спальни его неотступно преследовало склонившееся над ним лицо монстра. Шарко представлял себе, как длинные заостренные зубы вгрызаются в плоть, скребут по костям, разрывают связки, стараясь быстрее добраться до горла и наглотаться крови. Жуткие картины, от которых ему так и не удалось избавиться. Что до Люси, та встала в шесть, чтобы засесть за компьютер: одна деталь не давала ей покоя всю ночь.

Он быстро припарковался и почувствовал, что хорошо бы подышать свежим воздухом.

Бывший журналист жил в красивом доме из белого камня. Судя по «порше-кайенн» у входа, «серые человечки» неплохо набили ему карманы и обеспечили вполне комфортабельную жизнь на заслуженном отдыхе. Лишнее доказательство, что басни соловьев отлично кормят.

Мальмезон не был ни дряхлым, ни выжившим из ума. В свои восемьдесят он сохранил класс: белые волосы, зачесанные назад, дорогой костюм с красным платочком в кармашке. Его овальное, как мяч для регби, лицо было усеяно коричневыми пятнышками до самых век.

– Оказывается, вы могли приехать и попозже: мне спозаранку сообщили, что моя поездка отменяется.

– Не важно. Я ранняя пташка.

Мальмезон принимал копа в гостиной, по площади равной всему их с Люси первому этажу в Со. Хозяин оставил его на пять минут, выйдя поговорить с только что появившимися двумя рабочими: на террасе шел ремонт. Шарко воспользовался случаем осмотреть помещение. В углу вместо статуи сидела скорчившаяся фигура «серого человечка» и пялилась черными шарообразными глазами. Различные фотографии летающих тарелок, которые казались настоящими, висели по стенам. Книжные полки были забиты самыми разными изданиями. Розуэлл, внеземное происхождение египетских пирамид, странные феномены… Были там и собственные книги Мальмезона, он их продал сотни тысяч.

– В моих книгах вы найдете изложение архивных данных, касающихся внеземной жизни, за более чем сорокалетний период, – заметил вернувшийся Мальмезон. – От Розуэлла до инцидента в Варжинье, в Бразилии, в девяносто шестом, дате, на которой закончилась передача.

– Настоящая легенда эта передача, – заметил Шарко.

Мальмезон дал понять, что оценил замечание, блеснув белоснежной улыбкой рекламного манекена, и пригласил гостя присесть в одно из комфортабельных кресел.

– На ней и вправду выросло целое поколение. Больше двадцати пяти лет в эфире, не шутка. Доброе старое время, когда Интернет еще не загадил все дома и люди любили проводить вечера, прильнув ухом к радио.

Горничная принесла им кофе и выпечку.

– После вашего звонка я еще раз прослушал передачу от четырнадцатого мая восьмидесятого. Потрясающе! Могу ли я узнать, почему она вас заинтересовала после стольких лет? Мексиканские «серые человечки» захватили набережную Орфевр, 36?

Шарко был впечатлен: металлический голос, звучавший по радио, оказался настоящим, а не трюком.

– Там такого насмотришься, что начинаешь задаваться таким вопросом.

Мальмезон пил свой кофе кошачьими глоточками, держа чашку за ручку кончиками пальцев. Но вместо того чтобы на английский манер отставить мизинец, он выпрямлял средний палец.

– Шутки в сторону, похоже, что явление, которое наблюдалось тогда в Мексике, сегодня происходит во Франции, – объяснил Франк. – Субъекты, которых мы обнаружили, совершают безрассудные поступки, по большей части приводящие к смерти.

Глаза Мальмезона блестели. Несмотря на возраст, огонь еще горел. Он поставил чашку и поглубже уместился в кресле, положив обе ладони плашмя на подлокотники. На его тонких пальцах красовались крупные перстни, одним из которых была печатка с головой «серого человечка».

– Одна и та же географическая зона?

– Нет. Разброс выглядит случайным. Мы не знаем, сколько человек подверглись воздействию и что их связывает. Вы же сами понимаете, что если мы явимся к министру внутренних дел или здравоохранения и заговорим о «серых человечках», это вызовет некоторые проблемы.

– И тем не менее вы видите иное объяснение?

Шарко не раз задумывался: а верил ли в это сам Мальмезон, проводя поиски на протяжении полувека, или же его персонаж был чистым розыгрышем? И не продолжает ли он разыгрывать свой спектакль и сегодня, прямо перед ним? Может, поддерживает свою легенду? Этот тип был мировым авторитетом во всем, что касалось НЛО и инопланетной жизни, и копу придется взвешивать каждое слово, если он не хочет, чтобы разговор на этом и закончился.

– Объясните мне, как вам удалось провести там расследование, нашли ли вы что-то общее у этих мексиканцев, что вам рассказали их близкие…

Мальмезон побарабанил по подлокотнику, умело играя паузой. Шарко был поражен глубиной его серо-зеленого взгляда – настоящие рентгеновские лучи. Помолчав, тот начал говорить:

– Я был еще молод… В то время у меня имелись глаза и уши повсюду. Знакомства, которые я завел за долгие годы во всех странах мира. Приятели, которые просматривали для меня статьи, слушали радио, передавали мне отчеты. Я много времени провел в южных штатах Америки – в Неваде, Нью-Мексико, Техасе. Некоторое время прожил в Эль-Пасо вместе с моим товарищем Гарольдом. Он был журналистом-исследователем и тоже мотался по миру. Мы с ним все время где-то пересекались.

Его глаза затуманились.

– Короче, это он сообщил мне о странных случаях в Сьюдад-Хуаресе. Он делал репортаж о легальных мексиканских рабочих, которые каждый день пересекали границу, и обратил внимание на пять странных смертей, бессмысленных, о которых рассказывали люди или упоминали в хронике происшествий местные газеты. Конечно, ничего особенного, но он знал, что это может меня заинтересовать.

Его голос и впрямь завораживал, словно гипнотическая музыка, и вызывал желание слушать его ad vitam aeternam[68], как Пьера Бельмара[69], когда тот рассказывал свои истории про убийства. Шарко теперь лучше понимал, почему Мальмезон увлек сотни тысяч слушателей своими измышлениями.

– Я думал провести там два-три месяца, с передачами мы к тому моменту уже закончили сезон, и у меня было немного времени, чтобы подготовить сюжеты на следующий год. Мы с Гарольдом сняли квартиру. Он со своей стороны продолжал работать над репортажем, а я начал расследование на основе тех данных, которыми он меня снабдил. Стал расспрашивать семьи по другую сторону границы, в Сьюдад-Хуаресе. Все свидетели утверждали одно и то же: поведение жертв по отношению к опасности изменилось за несколько месяцев до их смерти. Тогда я начал копать, сначала порылся в архивах, поговорил с журналистами, которые писали статьи. И обнаружил, что такие происшествия случались на протяжении последних двух лет во всех концах города. В итоге получилось около сорока человек, которые находились под контролем инопланетян и умерли при очень странных обстоятельствах. Причины их смерти были, как минимум… иррациональны.

Шарко приходилось действовать осторожно: не задеть его, но и не включаться в межпланетный бред, иначе он не выпутается.

– А вы не знаете, с этими людьми не происходили несчастные случаи до того, как их поведение стало странным? Ранения? Или они проходили какой-то курс лечения?

– Нет-нет, не думаю. Я бы заметил.

– В передаче вы говорите, что речь идет только о мужчинах в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет… И ни одной женщины?

– Нет, и я говорил об этом в передаче «Вторжение начинается», объектом изучения «серых человечков» этой базы были только представители мужского пола. Все зараженные паразитами были честными тружениками. Я не стал упоминать об этом в передаче, чтобы не усложнять, но у всех них были американские рабочие визы. Они каждый день пересекали границу, чтобы работать в Техасе.

– Все?

– Без исключения.

Вот и общее звено, и Шарко в него вцепился. Он чувствовал, что Мальмезон докопался до части истины, сам того не зная.

– Как вы догадываетесь, у нас, со своей стороны, возникла другая теория, не включающая «серых человечков».

– Любопытно было бы услышать, какая именно.

– Мы полагаем, что некая болезнь поразила тех, кто на сегодняшний день пострадал во Франции. Возможно, паразит, который изменяет их поведение по отношению к опасности, вот только этот паразит не «серый человечек». Я не ставлю под сомнение ваши исследования, но, возможно, и тогда те люди подхватили какую-то заразу на американской стороне? Они работали в одном и том же месте? Не знаю, может, на поле, напичканном пестицидами? В химической промышленности? Вы говорите, что ваш товарищ делал об этом репортаж. Мы ищем возможный источник инфицирования. Некий элемент, с которым они все столкнулись в тот или иной момент.

Мальмезон взял чашку и отхлебнул глоток, роясь в закоулках памяти.

– Нет… Они жили в разных кварталах Сьюдад-Хуареса, работали все в районе Эль-Пасо. Но у них были разные специальности. Они не были знакомы друг с другом. Единственный общий элемент, который я могу назвать, и то не уверен, что это касается абсолютно всех, – кровь.

Кровь. Опять. Шарко почувствовал прилив адреналина:

– Объясните мне.

– Вы, конечно же, не в курсе, но мексиканская граница – это вотчина тех, кто пьет кровь.

Мальмезон направил свои рентгеновские лучи в зрачки Шарко. Его губы изогнулись, как горящий пластик.

– Настоящее логово вампиров.

Николя с трудом выплывал из сна на заднем сиденье своей машины. Спину ломило. Пахло пивом, потертой кожей и потом. Звякали две пустые банки, перекатываясь под сиденьем и стукаясь друг о друга. Он поспешил открыть дверцу и вывалился наружу. Встав на колени и упершись ладонями в землю, он глубоко вздохнул, на грани рвоты.

Выкинул из багажника картонную упаковку от пива и выпил бутылку воды, которая там валялась. Прохладные глотки будто очистили его. Чуть подальше, метрах в десяти, прямо по направлению его взгляда, – жилище Рамиреса, ставшее для него настоящим наваждением, вросшее в его жизнь незатягивающейся раной. Именно в саду этого монстра, среди ям, оставленных экскаватором, он провел остаток ночи, накачавшись без меры.

Особых сомнений у Николя не оставалось: Франк и Люси были причастны к смерти Рамиреса. Женский голос, который слышала Мелани Мейер в ту ночь, был голосом Энебель.

Конечно, до конца он еще не разобрался, но ему хватало набора деталей, которые при правильном соединении однозначно вели к чете копов. История с визиткой, найденной во рту Мелани Мейер, подожгла фитиль в его голове.

Во время задержания Шарко дал молодой женщине свой личный, а не рабочий номер, так как он что-то скрывал. Он боялся, что она вспомнит мелодию звонка, установленную на телефоне Люси. Николя окончательно уверился в этом накануне, когда, стоя у ворот фермы, набрал номер коллеги. Аппарат завибрировал, вместо того чтобы заиграть «Полет валькирий».

Меняющиеся привычки… Сущие мелочи, которые указывают, что камешек попал в идеально смазанный механизм существования пары. Фотография близнецов, принесенная и поставленная на рабочий стол. Собака, которую берут в самый разгар расследования. Утренние упражнения в стрельбе за несколько часов до обнаружения тела. То, что во время совещаний они держатся рядом, хотя раньше всегда устраивались друг напротив друга…

Но, помимо привычек, были и изменения в поведении. Постоянные отлучки Люси под предлогом проблем с близнецами. Молчаливые и странные взгляды, которыми обменивалась пара, – сначала Николя подумал, что у них разлад в семье. И не надо забывать, в каком состоянии был Шарко во время допроса Мейер. Николя помнил, как плохо было коллеге. Весь в поту, он даже вынужден был прерваться.

Люси и была той PéBaCaSi, которую он искал. А Шарко так или иначе помог ей закамуфлировать преступление. Последующие его действия объяснялись именно этим: Франк сделал все, чтобы участвовать в следствии, – так он мог контролировать его изнутри. Учитывая характер преступления, дело передали Управлению. В то утро Жак разболелся – настолько же неожиданно, насколько и странно. Шарко занял его место процессуалиста. И трюк удался.

Разумеется, речь шла только о гипотезе. Ни одного отпечатка, и анализ ДНК невозможен. А в довершение единственный свидетель, Мейер, была мертва, что наверняка очень устраивало Шарко. И пока не доказано обратное, перевести мобильник на вибрацию или поставить фотографию своих малышей на рабочий стол никоим образом не является преступлением.

К тому же оставались невыясненными важные моменты. Почему Люси проникла в дом к Рамиресу в ту ночь? Как она раздобыла ключ? Что она искала в том проклятом подвале? Она и Шарко так или иначе знали о Рамиресе, это точно. Доказательство – коп был в курсе его самовампиризма, а значит, получил информацию о судебном процессе две тысячи восьмого года задолго до начала расследования. Николя ударил кулаком по крыше машины: что-то от него ускользало.

Он почти довел до конца свое расследование и теперь не отступится.

Франк заскрипел кожей своего кресла, наклонившись к собеседнику:

– Логово вампиров? Что вы хотите сказать?

Мальмезон встал и пошел за старым альбомом с фотографиями, стоящим на полке.

– Нищета, лейтенант. Нищета всегда лежит в основе худших девиаций[70]. Я никогда не говорил об этом в своих передачах. Слушатели должны уноситься в другой мир, забывать повседневность, чувствовать себя где-то вовне, в световых годах от их монотонной жизни, пусть всего лишь на протяжении сорока минут. Поэтому передача имела такой успех.

Он погладил обложку альбома.

– Но нищета была главной темой моего товарища Гарольда. Он долго изучал этот сюжет, а на мексиканской границе материала ему хватало. Третий мир с одной стороны, американская мечта – с другой, разделенные колючей проволокой. Эти люди жизнь бы отдали, чтобы перебраться на другой берег Рио-Гранде. Гарольд объяснил мне, в чем проблема с кровью в приграничном районе, а потом я и сам увидел, когда долго прожил в Эль-Пасо. В те времена богатые страны обескровливали страны бедные, в прямом смысле слова. Это было всего за несколько лет до СПИДа и скандала с зараженной кровью.

Снова появилась горничная с кофейником, чтобы наполнить чашки, но Мальмезон жестом отправил ее вон. И подождал, пока та вышла, прежде чем продолжить:

– В семидесятых-восьмидесятых годах американская фармацевтическая промышленность в массовом масштабе импортировала кровь из Центральной Америки, организовав центры по ее сбору, не слишком бросающиеся в глаза и расположенные неподалеку от самых бедных районов, в основном трущоб. Гондурас, Никарагуа и многие другие… Они вербовали даже в тюрьмах. Дешевая донорская клиентура, легкоуправляемая: пленники собственной нищеты, которые безропотно соглашались, чтобы у них выкачивали кровь в обмен на несколько монет, но с большими шансами могли оказаться источниками заражения. Представьте себе, сколько микробов содержит кровь людей, не знающих гигиены, беззащитных перед эпидемиями и живущих практически среди отбросов… Учитывая обстоятельства, чтобы обеспечить безопасность сети распространения крови, а также, разумеется, исходя из стремления сделать хоть немного человечнее эту эксплуатацию нищеты, условия импорта подверглись строгой регламентации.

Шарко представил себе картину: заостренные клыки большого капиталистического вампира, впившиеся в вены Центральной Америки, чтобы выкачать оттуда красное золото. То, что ненасытный дьявол требовал от своих жертв, оказывается, страны проделывали это до него при полной безнаказанности и на глазах у всех.

– …Но, как нетрудно догадаться, Соединенные Штаты нашли выход: официально они отныне не закупали кровь в Латинской Америке, зато делали это через свои центры сбора, расположенные в Техасе. Они больше не ходили за кровью: кровь сама приходила к ним. Посмотрите на фотографии, сделанные в то время моим товарищем. Они отражают весьма неприглядную реальность.

Он протянул альбом Шарко, тот его пролистал. Нищета сочилась с глянцевых страниц. Мексиканцы, сгрудившиеся на зарешеченном мосту над рекой. Проходы, окруженные колючей проволокой. Заболоченные берега, фары патрулирующих внедорожников, шоссе, забитое допотопными машинами. А потом лица. Бедняки, охотники за головами, копы, таможенники – все в одном и том же грязном вареве.

– Они тысячами ежедневно пересекали Рио-Гранде, причем вполне легально, с визой на один день, на неделю или даже на месяц, если повезло. Им приходилось выкладывать двадцать пять центов за проход по мосту. Платить за то, чтобы пойти на работу, вы не ослышались. Рабы, которыми полновластно распоряжались: кого в мастерские, кого в забегаловки, кого на фабрики, а платили поденно, всем без разбора. Но ими владело свирепое желание вырваться. А между границей и их рабочим местом цепью стояли центры сбора крови, как вторая граница. Двадцать пять долларов за двести пятьдесят миллилитров – чертовски крупная награда для бедного мексиканца. А потому, чтобы больше заработать и чуть приблизиться к американской мечте, они продавали свое самое ценное достояние – собственную кровь.

Теперь Шарко перелистывал уже пустые страницы альбома.

– Фотографий этого вы здесь не найдете. С одним из коллег мой товарищ начал впрямую заниматься темой крови. Он собрал немало свидетельств, фактов, непосредственно указывающих на систематические нарушения в этой отрасли, но погиб в автомобильной катастрофе в Аргентине. С ним это должно было рано или поздно случиться. Он слишком лихо водил. Его записки и собранные материалы оказались в руках его собрата, Александра Валласа, но с того времени я ничего больше о нем не слышал. Не знаю, довел ли он расследование до конца.

Он вдавил указательный палец в висок:

– Но кое-что из рассказов Гарольда еще осталось здесь, в моей старой черепной коробке. Бизнес на крови, о котором никто не говорит, но который дает миллиардные прибыли, существовал испокон века. Возьмите один баррель нефти и все отрасли индустрии, которые его перерабатывают. Сырая нефть превращается в бензин, керосин, мазут, пластик, химические продукты, ни одной капли не пропадает, все конвертируется в банкноты. С индустрией крови все то же. Чтобы извлечь из нее максимум, кровь, собранная в центре, разделяется на тромбоциты, плазму, красные и белые тельца. Каждая составляющая используется до последней молекулы. Плазма, например, позволяет производить альбумин, антигемофилические факторы VIII и IX, гамма-глобулин. Все это продается на вес золота маклерами по крови на всех мировых торгах.

Шарко впервые услышал это выражение. Он представил себе людей в строгих костюмах, сидящих за экранами компьютеров и торгующих тысячами литров красного золота, как торгуют акциями.

– …Но в основе – нищие мексиканцы, которым за гроши опустошают вены. Эти рабочие никогда ничего не скажут: та малость, которую им выдают, куда больше того, что они получают за работу. Так что некоторые из них продают свою кровь по несколько раз за неделю, чтобы прокормить семьи. Они истощают себя, превращаясь в ходячие трупы, которые в конце концов остаются валяться в пыли. И становятся зависимыми от сдачи крови, как от наркотика.

Вампиры наоборот, – подумал Шарко, – вынужденные обескровливать себя, чтобы выжить. А вдруг эту штуку, которая привела их к смерти, они подцепили в одном из центров сдачи крови? Он вспомнил картины Мев Дюрюэль. Джунгли ее детства, пятидесятых-шестидесятых годов… А теперь Мексика начала восьмидесятых… Шарко представил себе шествие невидимого микроба, явившегося из глубин тропического леса, чтобы добраться до Американского континента. Каким образом? И как он попал во Францию через столько времени?

– Возможно ли, чтобы доноры подхватили какие-нибудь болезни в этих центрах? – спросил он.

– Болезни? Ну разумеется, эти места, где выкачивали кровь, как на конвейере, были рассадником инфекций. Кто туда обращался? Нищие мексиканцы, бродяги, проститутки, наркоманы. Я ничего не выдумываю, ни один средний американец туда и носа не сунул бы. Несмотря на все предосторожности, зараза там циркулировала. И представьте, эти контейнеры потом расходились по медицинским учреждениям во всем мире. Вспомните скандал с зараженной кровью. Гемофилы, которые умирали в середине восьмидесятых в больницах во Франции, – они вообще долгое время оставались лежачими, так что нигде не бывали, но подхватили вирус СПИДа. А откуда взялись запасы крови, по-вашему?

– А как вы думаете, можно ли найти тот центр, где эти люди могли заразиться? У вас есть имена рабочих, их адреса, вы разговаривали с их близкими…

– Центр? Но… их там сотни вдоль границы! Только в Эль-Пасо, в километре от колючей проволоки, их не меньше десятка. Десятка, лейтенант, и это на территории всего в несколько сот метров! И потом, прошло тридцать пять лет. Некоторые из этих центров, может, еще существуют, другие наверняка исчезли.

– Прошу вас… Вы расспрашивали семьи, – возможно, у вас остались какие-то документы? Я знаю, что прошло много времени, но все пострадавшие должны были пройти через один конкретный центр, где их и заразили. Мне необходимо название этого центра.

Мальмезон колебался довольно долго. Шарко чувствовал, как того снедает желание узнать, а не идет ли речь действительно о «серых человечках». В конце концов бывший журналист согласился:

– Хорошо. Все мои архивы там, наверху. Газетные статьи того времени о несчастных случаях, зафиксированные и подписанные свидетельства близких жертвы, аудиозаписи моих интервью. Я их заново просмотрю, сделаю несколько звонков и постараюсь связаться Александром Валласом. Дайте мне один день. Но после стольких лет я ничего не гарантирую.

Шарко горячо его поблагодарил, в конечном счете мужик оказался на редкость приятным, а его помощь была просто бесценна. Он оставил свои координаты и вышел.

Уже на улице он почувствовал, как у него в висках пульсирует вопрос, который Вилли Кулом задал Мев Дюрюэль: «В чем тайна крови?» Теперь он был уверен: именно кровь связывала Кароль Муртье, рабочего с отрезанной рукой и аквалангиста из бассейна с акулами. Звонок Люси отвлек его от размышлений.

– Я еще дома, приезжай скорее, я кое-что нашла. Думаю, я поняла, почему у них воруют их кровь.

Он обнаружил Люси за компьютером. Янус весело лаял и рвался поиграть. Шарко кинул ему теннисный мячик, чтобы отвязаться, но мысль оказалась неудачной: пес все время возвращался с мячиком в зубах. Он сделал вид, что бросает его в коридор, а сам спрятал в карман. В результате пес отвлекся и успокоился.

Когда Шарко сосредоточился, но до того, как заговорить о главном, Люси спросила, как прошла встреча с Мальмезоном. Он изложил все новости. Большая страна-вампир, деклассированные элементы, сдающие кровь ради выживания, возможное заражение каким-то микробом, который все они подхватили в одном конкретном центре. Люси переварила информацию, потом указала на экран, на котором красовался мужчина с пронзительным взглядом и бледным лицом, элегантно одетый, в смокинге и черном плаще.

– После твоего путешествия в Мексику я предлагаю путешествие во времени.

– Ты заставила меня вернуться, чтобы продемонстрировать Дракулу?

– Что ты знаешь о вампирах? Я хочу сказать, о вымышленных.

– То же, что и все. Но мы-то в реальности и…

– Большинство поклонников вампиров считают, что этот миф пришел в Западную Европу с Балкан около трехсот лет назад и основывался на истории Влада Цепеша, прозванного Колосажателем или Дракулой, то есть «сыном дьявола» по-румынски. Этакий симпатичный кровавый князь Румынии, рядом с которым Тед Банди[71] выглядит мальчиком из церковного хора. Приведу маленький пример его жестокости: однажды, чтобы наказать турецких послов за то, что они не сняли головных уборов в его присутствии, он приказал прибить им тюрбаны к черепу.

Она вывела на экран немецкую гравюру тысяча четыреста девяносто девятого года, на которой князь Влад Цепеш сидел за пиршественным столом среди тридцати тысяч трупов, посаженных на кол и уходящих за горизонт.

– Так он поступал с врагами, которых победил. Настоящее помешательство на жестокости и крови, которой он любил питаться. В некотором смысле способ поглотить своих жертв и внушить страх и уважение. Говорят, именно он вдохновил Брэма Стокера на создание романтического персонажа, графа Дракулы.

Она вернулась к предыдущей фотографии:

– Дракула… Красивый мужчина, аристократ по рождению, высший класс утонченности и изысканности, впоследствии он послужил источником вдохновения для многих кинорежиссеров и романистов. Образ элегантного вампира вошел в массовую культуру, но не стоит забывать, что за его элегантностью скрывается чудовище. Вампир – это нежить, отвергнутый Богом монстр, который никогда не найдет покоя, он обречен жить в одиночестве, никогда не видеть дневного света и пить кровь своих жертв. Настоящий пария на самом-то деле, и им движет великая ненависть ко всему человеческому роду.

Она щелкнула по другой клавише и открыла новую страницу, на которой было зеркало, распятие, головка чеснока… Франк испустил глубокий вздох.

– Погоди вздыхать. Согласно мифологии, вампир не может увидеть свое отражение в зеркале. Помнишь разбитые зеркала? У Рамиреса? У Мейер? В доме Вилли Кулома?

– Люси… это просто бред больного, который воображает себя вампиром, но вовсе им не является.

– Вот тут ошибаешься, ну, отчасти. Я думаю, что наш прожорливый дьявол, тот монстр, которого описала Виктуар, разбивает все зеркала, которые ему попадаются, потому что не выносит своего вида. Он не желает признавать свой физический облик. Может быть, он и сам чувствует себя чудовищем, считает, что отвергнут Богом, и в свою очередь отвергает Его, откуда и символ клана: перевернутый христианский крест. Отход к Сатане. Что до разбитых лампочек, думаю, это не наигрыш. Возможно, наш клиент сверхчувствителен к свету, до такой патологической степени, которая опасна для его здоровья. Болезнь, Франк, болезнь – вот причина.

Еще один щелчок. На этот раз Интернет выложил галерею вымышленных ужасных вампиров с деформированными, мертвенно-бледными лицами. Распахнутые гигантские рты, из некоторых торчат зубы, похожие на акульи. Люси нажала на одну из картинок, увеличив знаменитые черно-белые фото Носферату, вампира из немецкого немого фильма двадцать второго года. Монстр Фридриха Вильгельма Мурнау[72] склонился над спящим телом и готовился укусить его.

– Носферату больше всего соответствует описанию, которое дала Виктуар Пайе. Кстати, она о нем и думала, описывая нашего монстра, только не назвала. Деформированный череп, большие уши, обведенные черным глаза и отвратительные зубы. Это куда ближе к типу, который ни разу в жизни не был у дантиста, чем к Дракуле с его идеальной челюстью… Итак, почему эта категория монстров существует в отличие от элегантного Дракулы?

– У мифа другие корни?

– Точно.

Люси открыла последнюю страницу. Цветная фотография заставила Франка поджать губы. Перед ним был современный Носферату, одетый в белоснежные джинсы и шерстяной свитер. Волосатые руки с тощими фалангами, раздвинутые сухие губы, огромные зубы, которые, казалось, росли не в ту сторону. Впечатление, что на обычное лицо надели маску ужаса. Человек был сфотографирован в больничной палате.

– Вот это уже не из кино, а вполне реально. Хуберт Тайлефер, умер в две тысячи пятом. Страдал болезнью, называемой врожденная эритропоэтическая порфирия, или болезнь Гюнтера. Речь идет о тяжелой генетической патологии. Насколько я поняла, она вызывается избыточным количеством молекул… порфирина, который задействован в производстве гемоглобина.

– Кровь…

– Кровь, да, вот и добрались. Существует множество форм болезни, как и различные по степени тяжести стадии; она недостаточно описана, потому что очень редкая. Судя по тому, что мне удалось найти, часто она внезапно проявляется в детстве, но не всегда; известен пример мужчины, у которого она проявилась в пятьдесят пять лет. Во всех случаях болезнь вызывает крайнюю чувствительность к свету, вплоть до аллергии с ожогами на тех частях тела, на которые воздействовали источники освещения. Это вынуждает больных выходить на улицу только по ночам.

Люси показала другие снимки. Обожженная, изувеченная плоть, изъеденная солнечными лучами. Страдающие, перекрученные тела, исковерканные болезнью.

– Что до чеснока… в нем есть химическая составляющая – аллицин, который вступает в реакцию с энзимами печени и заставляет больных порфирией претерпевать настоящую пытку. Поэтому вымышленные вампиры боятся чеснока.

Новые фотографии, новые реальные монстры со всех концов света. Даже детей не щадил этот ужасный недуг.

– Порфирия вызывает и физические изменения: развитие волосяного покрова, деформация носа и пальцев, неподвижность губ, обнажение зубов, красная моча…

– Характерные признаки чудовищных вампиров.

– Именно. Канадский биохимик и историк уверен, что исходный миф о вампирах был вдохновлен именно этой болезнью, а вовсе не аристократом Владом Цепешем. Впервые о порфирии заговорили в Трансильвании, где она могла распространиться вследствие единокровных браков. Ученый утверждает, что некоторые авторы конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века слышали о ней, что и подвигло их на создание своих вампиров.

– Другими словами, эти больные с их чудовищной внешностью послужили основой мифа и реально существовали. И существуют до сих пор.

– Все так. И слушай хорошенько: согласно медицинским сайтам, в наиболее тяжелых случаях этой болезни, помимо вызываемых ею болей, возникает необходимость выкачивать у пациента от одного до двух литров крови каждые две недели, чтобы избежать переизбытка порфирина в организме. А кто говорит о выкачивании, тот говорит о восполнении. Иными словами, о переливании крови подходящей группы.

Шарко поднес большой и указательный пальцы к глазным яблокам и помассировал их. Глаза жгло.

– Погоди. Ты хочешь сказать, что вожак секты «Pray Mev» страдает этой болезнью и похищал всех тех людей, чтобы изымать у них кровь и переливать ее себе?

– Такое у меня впечатление. И что у него, возможно, тоже бомбейская группа или другая суперредкая, совместимая с бомбейской.

– Но в этом нет смысла. Банк редкой крови для того и создан, чтобы отвечать запросам тех, кто в нем нуждается. Зачем же похищать и убивать?

– Не уверена, что этот банк смог бы длительное время обеспечивать потребности человека с такой болезнью и со столь редкой группой крови: учитывая ограниченное количество доноров, тот, возможно, извел бы все запасы бомбейской крови на одного себя. Но я думаю, что настоящая, глубинная причина в другом: наш дьявол не просто чудовище по виду, он и есть чудовище. Хищник на вершине пищевой лестницы, vampyre через букву «у», который считает, что ему все позволено, в том числе и решать, кому жить, а кому умереть, и который вовлек стадо полоумных в свой маразм. В этой чудовищности его сила, она превращает его в абсолютного вожака. Ему нужна кровь, и он берет ее. Все проще простого.

Франк никак не мог в это поверить. Он вспомнил повешенную Мейер и легко воссоздал сценарий того, что происходило на грибной плантации: орда дикарей вокруг голой молодой женщины, все в татуировках, пирсингах и скарификациях… Лицо монстра, который является, словно выползший из кошмара. Орда расступается, освобождая ему место, чтобы он мог вонзить свои длинные обнажившиеся зубы в нежную плоть шеи, все глубже и глубже, пока не перекусит артерию. Алая кровь, которая течет по подбородку алебастровой белизны. Потом он отступает в сторону, и его псы с рычанием бросаются на кусок мяса, чтобы растерзать его.

– Значит, эта мерзкая болезнь проявилась около трех лет назад? – спросил он. – И стала причиной создания «Pray Mev»?

– Нет, у «Pray Mev» другое назначение, своя строго определенная задача, независимая от болезни. Одно дело – «Pray Mev» и его последователи, другое – похищения с целью обеспечить пропитанием гуру. Думаю, его план создания секты зародился не вчера, он подразумевал кучу подготовительной работы, но порфирия развивалась, делалась все тяжелее, и потребовались переливания крови, чтобы обеспечить его выживание. Не забудь, татуировщик начал наносить им первые знаки три года назад, а первым похищениям года два. Сначала vampyre попросил Рамиреса и Дюпира помочь ему создать секту, потом уже, когда болезнь прогрессировала, приказал добывать для него бомбейскую кровь. И тогда начались похищения.

Мало-помалу у Франка складывалась картина событий. Все, что говорила Люси, имело смысл. Он представлял себе чудовищного vampyre, который жил затворником, прятался вдали от людей и укрывался от дневного света. Уродливое существо, приговоренное к жизни в темноте, в повседневном ритме кровопусканий, избавляющих его от больной крови, прежде чем он введет себе новую. Монстр, не признающий ни веры, ни закона, без колебаний отбирающий жизни, убивающий, использующий…

– Но не надеялся же он бесконечно похищать людей, это невозможно.

– И тем не менее он так и поступал на протяжении двух лет, а если бы я не влезла к Рамиресу в тот вечер, это продолжалось бы еще некоторое время. Хотя ты прав: он сознавал, что в один прекрасный день этому придет конец, что Рамирес и Дюпир не могут так действовать постоянно, рано или поздно их схватят, и в любом случае болезнь обрекает его на неминуемую смерть. Его существование держалось на волоске с самого начала. И он это знает. А потому для него нет пределов в том ужасе, который он готов творить.

Она наклонила свою чашку с кофе. Выцедила последние капли на язык.

– Этот мерзавец в конце концов что-то сделал. Вспомни фразу на стене в подземелье: «Реки текут и заражают мир». Можешь быть уверен, это «что-то» уже распространяется, и прежде, чем отправиться на встречу с Люцифером в иной мир, vampyre сделает все, чтобы увлечь в своем падении как можно больше людей.

К середине дня тринадцать фамилий со всеми данными были выписаны в столбик на доске, установленной в центре рабочего кабинета. Благодаря телефонным звонкам, компьютерной распечатке и пяти именам, которые сообщила Виктуар Пайе, полицейские сумели за одно утро установить личности всех жертв и таким образом воссоздать зловещую эпопею Рамиреса и Дюпира.

Все началось шестого июля тринадцатого года, около двух лет назад. Сиприен Кайар, сорока двух лет, житель Экс-ан-Прованса, усыновленный в семилетнем возрасте фермерской семьей из Креза, больше не давал о себе знать. Он стал первым из длинной вереницы исчезновений, разделенных между собой двумя-тремя месяцами – временем, которое требовалось, чтобы истощить организм выкачиванием наиболее ценной жидкости – крови. Действовали по накатанному сценарию. Два дьявола располагали списком, содержащим почти четыреста имен с указанием адреса и возраста. У них был выбор. Большинство из списка были по происхождению реюньонцами, но не все: существовали редкие доноры бомбейской крови европеоидной расы, которые, возможно, несли в своих генах способность производить столь исключительную кровь.

Дьявольская парочка, наученная годами тюрьмы обманывать, обходить, обводить вокруг пальца систему, умела наносить удар достаточно умно, чтобы не вызвать сигнала тревоги в полицейских картотеках: различные регионы, несовпадающие особенности жертв, разное время исчезновения. Затем жертв перевозили на затерянную ферму в глухом уголке Йонны, где благодаря системе дублеров они позволяли этому vampyre, гуру секты «Pray Mev», питаться кровью в самом прямом смысле слова.

Дюпир содержал пленников, ухаживал за ними, чтобы максимально продлить им жизнь и обеспечить наилучшее качество крови, а Рамирес приканчивал их и избавлялся от тел, как только они становились не способны давать красное золото. Но предварительно он их опустошал до последней капли. Человеческое тело содержит около пяти-шести литров крови, позволяя тем самым наполнить штук двадцать контейнеров. Достаточно, чтобы гарантировать ненасытному дьяволу страховой запас и возможность продержаться много месяцев, если похищения прекратятся.

Параллельно эта парочка, тонкие знатоки сатанинских и вампирических кругов, содействовала расширению клана, созданного за год до первых похищений. Они регулярно приводили завербованных представителей мужского пола в «Magic Tatoo» на Клиньянкуре, чтобы пометить их различными символами, обозначавшими постепенное приобщение к группе vampyres под названием «Pray Mev». Банда приблизительно из пятнадцати извергов, подобранных на сатанинских сборищах или вырванных из нищеты предместий. Они позволяли вырезать у себя на спине Blood, Death или Evil, играли в кровавые игры благодаря «черным лебедям» и загрызли Мелани Мейер. Молодой сценарист-режиссер Вилли Кулом сумел проникнуть в группу, но был разоблачен.

Что до гуру…

– Он наверняка воспринял свою болезнь как знак судьбы, – добавил Шарко.

Лейтенант заканчивал излагать свои соображения собравшейся в полном составе группе. Маньен взгромоздился на свободный стол Николя и крутил в пожелтевших пальцах потухшую сигарету.

– А теперь представьте на секунду, – продолжил Франк, – vampyre-сатанист, поклоняющийся дьяволу и уже год как раскручивающий зловещий план, вдруг обнаруживает, что болезнь превращает его в настоящего vampyre, для которого вливания крови становятся вопросом жизни и смерти. Представьте, что происходит у него в голове. Разве эта физическая мутация не является доказательством существования Сатаны? Как можно не увидеть в этом знак одобрения, приказ продолжать и дойти до конца в своем безумии?

– Догадываюсь, в каком психологическом состоянии пребывали подчинившиеся ему ученики, – добавил Жак. – До мозга костей пропитанные оккультными верованиями, охочие до любых ритуалов. И они тоже видят, как он перерождается прямо у них на глазах. Зубы растут, кожа белеет… Ну как тут не клюнуть?

Шарко кивнул:

– Этим также объясняется поведение Рамиреса, когда он обмазывался кровью во время общения с Мейер, и его скарификации с упоминанием Сатаны, и то, что он разбрызгивал кошачью кровь по дому и впрыскивал себе кровь своих жертв дедовским способом. Возможно, таким образом он хотел идти по стопам своего гуру. Он тоже желал «милостей» Сатаны. Психопат действительно в это верил. Да они все верили, в том-то и проблема.

Со своего места Паскаль указал клубничным леденцом на верхнюю часть доски:

– А Мев Дюрюэль? Ее картины? А аквалангист в «Океанополисе»? И пострадавшие в аварии? А еще эта история в Мексике, о которой ты говорил? И как это вписывается в твое уравнение?

– К сожалению, многое еще не ясно, но я думаю, что кровь является связующим звеном между джунглями, Мексикой и сегодняшней Францией. Маркус Мальмезон сейчас наводит справки, чтобы попытаться определить, какой именно из центров сбора крови мог заразить мексиканских рабочих в начале восьмидесятых годов.

Он потряс своим мобильником:

– Я также позвонил исследователю крови, чтобы узнать, насколько он продвинулся, выясняя, что общего связывает тех троих пострадавших при несчастных случаях. Когда я попросил узнать, не являются ли эти трое тоже донорами, как мексиканцы, он меня перебил: кое-что обнаружилось, но он не желает говорить об этом по телефону. Как только закончим собрание, я поеду к нему.

Маньен указал на Робийяра:

– Отлично. Что у нас есть на Венсана Дюпира?

Здоровяк сжал челюсти, глядя на шефа так, будто готовился его укусить. После ухода Николя атмосфера в команде была напряженной. Сотрудники ненавидели свое непосредственное начальство, но тот легко к этому приспособился.

– Ты что, оглох от постоянного сосания своих клубничных леденцов?

Легким движением головы Шарко послал Паскалю знак не обращать внимания. Дух мятежа витал в помещении. Люси отмалчивалась. Робийяр решительно засунул леденец в рот и заговорил:

– Пока что немного. Его почта действительно приходила на ферму, значит там его официальный адрес, но, как и у Рамиреса, нет никакого компьютера, и GPS-навигатор в машине пустой. Мобильник у него самой простой модели, по нему можно только звонить и отправлять сообщения. Сим-карта предоплаченная. Мы нашли всего одну эсэмэску, которую он отправил перед тем, как умереть: «Кровотечение». Я отправил запрос операторам относительно номера получателя, но боюсь, что и там предоплаченная карта и мы ни черта не получим.

– Судя по счетам, которые я нашел, он был разнорабочим в больнице Санса, – добавил Жак. – Уборка, вынос мусора и прочее в таком роде. Они ничего не заподозрили, судимость не проверяли. Можно предположить, что оттуда он и таскал медицинское оборудование для переливаний крови.

Шеф слез со стола и подошел к доске, встав рядом с Шарко. Он ткнул пальцем в слово «гуру-vampyre», от которого вниз отходили стрелки, образуя иерархическое дерево: на следующем уровне Дюпир и Рамирес, еще ниже анонимные члены «Pray Mev», помеченные крестами.

– «Кровотечение», потому что была отломана самая толстая ветвь дерева. Монстр ослаблен и поневоле выйдет из леса.

– Вот этого я и боюсь, – заметил Франк. – Он ощущает свою уязвимость. Мы должны ожидать мощной реакции с его стороны. В прошлом уже были примеры: когда секты чувствуют, что их прижали, это всегда плохо кончается.

– Но, по крайней мере, это ставит точку. – Он хлопнул в ладоши. – Ну, за дело!

Шарко взял пиджак и подал знак Люси легким движением подбородка. В тот момент, когда шеф заходил в кабинет, Франк твердой рукой придержал дверь и вошел вслед за ним. Подруга должна была ждать его внизу.

Он прикрыл за собой дверь. Начальник устроился в кресле и прикурил свой бычок. Молча выпустил клуб дыма, сделавший его лицо еще более серым и суровым. Прищурил глаза за дымовой завесой:

– Шарко спешит на выручку товарищам… Знаешь, о тебе стоило бы написать книгу. Я так и вижу название: «Как комиссар однажды стал лейтенантом». Миленько, не находишь? Шарко, вернувшийся на тротуары, лишь бы соскрести грязь с наших улиц. Защитник вдов и сирот. Кстати, я так и не понял, почему ты всегда отказывался вступать в профсоюз. Ты же подходишь по всем статьям.

– Политика меня не интересует.

– А должна бы. Именно политика превращает назначение на высшие полицейские должности в игру «кому не хватит стула». Белланже был бешеным псом, его следовало остановить, пока он не вляпался по-крупному. Я не хочу бесславно закончить карьеру из-за выходок героя-любовника.

Шарко подошел ближе и уставил указательный палец в стол:

– Существуют и другие методы. Мы и так задыхаемся от работы, а ты на всем скаку выбиваешь члена команды. Напряжение в группе растет. Мы все тянем из последних сил.

– Что и делает вас лучше как копов.

– В первую очередь это делает нас копами на грани срыва.

– Нас поддержат бригады Жубера и Карлье. Я сам прослежу, чтобы вместо Белланже взяли другого, если ты именно этого хочешь. Кандидатов полно. Например, молодой Мишо, он работает в комиссариате Первого округа.

Он подтолкнул папку к Шарко:

– Взгляни. Служебные характеристики безупречные. Немалые заслуги.

Шарко не удостоил бумаги и взглядом:

– Он кто тебе? Племянник?

Маньен изобразил усталую улыбку:

– Не стоит так к этому относиться. Особенно тебе. Не забудь, за тобой водится пара старых грешков. И не так уж вокруг тебя все чисто, достаточно дать ход кое-каким закрытым делам. А поэтому выметайся из моего кабинета и ступай работать.

Шарко испытывал жуткое желание заехать ему кулаком в морду, но сохранял самообладание: Маньен только того и ждал. И речи не могло быть, чтобы накликать стервятников из инспекции на свою голову, особенно сейчас. Он развернулся и хлопнул дверью с такой силой, что едва не сорвал ее с петель.

Стены задрожали по всему этажу.

Джереми Гарит расхаживал по первому этажу здания А университета Кюри, уставившись в пол и зажав в руке банку с колой, настолько погруженный в свои мысли, что увидел полицейских только в последний момент, чуть на них не наткнувшись.

– А, вот и вы. Идите за мной.

Не добавив ни слова, он привел их в кабинет и плотно закрыл дверь. Потом уселся на свое место, предложив полицейским устраиваться.

– Я предпочел поговорить с вами лично, а не по телефону. Думаю, я нашел связь между тремя жертвами. Вы говорили о крови, о донорстве и были недалеки от истины.

Он выложил перед собой три фотографии, очевидно найденные в Интернете или в прессе:

– Подведу итог. Вот она, Кароль Муртье, получила удар черепицей по голове восьмого марта тринадцатого года. Выехала на встречную полосу автострады в июне четырнадцатого, то есть год и три месяца спустя.

Он указал на лицо в середине:

– Он, Фредерик Рубенс, отрезал себе руку на заводе, где работал, восемнадцатого января четырнадцатого года в Ивето. Упал со скалы десять месяцев спустя, в ноябре четырнадцатого. И вот он, Тома Пино, стал жертвой автобусной аварии в августе тринадцатого. Добровольно порезал себе руку в полном акул аквариуме в марте пятнадцатого, то есть через полтора года. Места, даты и обстоятельства – все различается, но результат одинаковый: безрассудный поступок, приводящий к трагедии. Я искал во всех направлениях, ничего не находя, а потом сосредоточился на исходном инциденте, вследствие которого все трое оказались в больнице. Я связался с врачами, которые их лечили в различных медицинских учреждениях. И наконец нашел нечто общее. Кровь – как вы и предположили недавно по телефону. Связующим звеном была кровь. Только эти трое были не донорами, а реципиентами.

Желудок Шарко сжался. Люси скорчилась на стуле.

– Как только ими занялись медики, сразу же было сделано переливание крови, чтобы восполнить потерю гемоглобина, вызванную несчастным случаем. Им ввели в тело чужую кровь.

– Вы хотите сказать, что… что вследствие переливания они подхватили что-то, способное изменить их поведение по отношению к опасности?

– Это единственный вывод, который я могу сделать. Болезнь, микроб, который проник в кровь во время переливания, чтобы поразить именно эту часть мозга. Есть еще одна деталь, которая подтверждает мою мысль. Я долго беседовал с врачом, который занимался Фредериком Рубенсом в медицинском центре Руана. Я рассказал, как его бывший пациент утратил чувство страха после выхода из больницы и о его трагическом конце. Тогда он вспомнил похожий случай, происшедший на год раньше. Грегуар Корбюзье, тридцати четырех лет, находился под наблюдением на протяжении многих лет, потому что был гемофилом. В один прекрасный день жена, вернувшись домой, нашла его мертвым. Он потерял всю кровь, порезавшись осколком стекла. Ранение, очевидно, было случайным – он уронил бутылку и пытался прибраться, – но он не позвал на помощь. И было еще одно обстоятельство, еще более настораживающее: за несколько недель до этого он прекратил колоть себе коагулирующие препараты, ничего никому не сказав. Опять полная потеря чувства опасности.

Люси и Франк попытались осознать все значение утверждений ученого: были и другие случаи. Сколько? Где?

– Ему тоже делали переливания крови из-за гемофилии? – спросила Люси.

– Нет, но препараты, которые он регулярно себе колол, – факторы VIII и IX – изготавливаются из крови.

Джереми Гарит сделал паузу, чтобы удостовериться, что полицейские сумели оценить масштаб его открытий. Конечно же, Шарко понимал. Мальмезон говорил ему о продуктах переработки крови, в том числе об этих факторах VIII и IX. Странная болезнь, возможно неизвестная, скрывалась среди компонентов крови, гнездилась в мозгу и, пробудившись, начинала пожирать мозговые миндалины. Он подумал о Мексике, об умерших рабочих. Они тоже заразились, получив больную кровь. Возможно, через иглы в центре сбора? Или им тоже делали переливание?

– Вы никому не говорили? – напряженным голосом спросил Шарко.

– Нет; разумеется, нет. Но только представьте себе: что, если новая болезнь распространяется через кровь уже много месяцев или лет? Это же все равно что бросить алый краситель в исток Сены, а потом смотреть, как постепенно краснеют все ее притоки, вплоть до маленьких ручейков. Это же… Ла-Манш тоже становится красным. Потом океаны. Приблизительно так СПИД распространился по всей планете. Через кровь.

Шарко обмяк на стуле. Фраза, написанная на стене в подземелье грибной плантации, вдруг налилась очевидным смыслом: «Реки текут и заражают мир». И по лицу Люси он понял, что она думает о том же.

– А та кровь, которую перелили Тома Пино, Фредерику Рубенсу и Кароль Муртье, – можно узнать, откуда она?

– Допустим, что изначальные доноры тоже больны или заражены, уж не знаю, какой термин следует использовать. Это хороший след. Я вам дам имена врачей, которые лечили тех трех пациентов, названия больниц, даты и время переливаний. Я уже все записал. С этой информацией и нужными бумагами обращайтесь в любое отделение Французской федерации доноров крови. Они сумеют определить контейнер, вычислить цепочку и раскрыть анонимность.

– Мы знаем, куда обращаться, – в центр Анри-Мондор. Мои коллеги там уже были.

– Отлично. Так вы сможете идентифицировать доноров. И далее выяснить, больны ли они сами и делали ли им переливание. Надеюсь, что путь к первоисточнику будет гораздо короче.

Он протянул листок бумаги и очень серьезно на них посмотрел:

– Я еще не знаю, что за этим стоит, но полагаю, что вы должны как можно скорее ввести в курс дела профессионалов из служб охраны здоровья. Необходимо разобраться, что скрывается в венах этих людей и что пожирает их мозг.

Как Николя и ожидал, дверь дома в Со ему открыла няня. Он знал, что Шарко и Энебель редко возвращаются домой раньше семи вечера.

– Здравствуйте, Джая. Вы меня помните? Николя Белланже. Мы давно с вами не виделись.

Молодая женщина кивнула:

– Да, да, конечно я помню.

Она робко его разглядывала, придерживая одной рукой дверь, другой держась за косяк и загораживая дорогу.

– Я могу зайти на пару минут? Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Мне очень жаль, но мсье Шарко предупредил, что вы можете прийти. И велел не разговаривать с вами.

Николя почувствовал, как внутри вскипает лава:

– Почему вы не должны со мной разговаривать?

Она пожала плечами:

– Мсье Шарко ничего мне не объяснил. Мне очень жаль, но…

– Вы предпочитаете, чтобы мы беседовали официально в моем кабинете?

– Не надо настаивать. Я знаю, что вы не можете этого сделать, потому что вас отстранили от работы. А сейчас… у меня много дел, простите.

Она захлопнула дверь у него перед носом. Коп рассвирепел и забарабанил в створку:

– Расскажите, что произошло в ночь на двадцать первое сентября! Вы были здесь, сидели с детьми! А они, ваши работодатели, где были они?

Никакого ответа. Ему пришлось вернуться в машину, и он рванул с места, сгорая от ярости.

Он гнал слишком быстро и включил радио, чтобы успокоиться. Об их расследовании говорили на всех волнах. Личность Рамиреса была установлена несколькими днями раньше, и теперь журналисты старались раскопать все, что можно, о могильщике, захоронившем тринадцать тел в Ивелине. А еще они задавались вопросами о его смерти: кто убил этого монстра? По какой причине? Слухи и предположения множились – от сведения счетов между убийцами до кого-то вроде праведного мстителя.

А вот коп знал ответ на первый вопрос, но не на второй, хотя твердо рассчитывал получить его, несмотря на все препятствия, чинимые Шарко. У любого преступления есть мотив. Даже если смерть Рамиреса была случайной, что и предполагал Николя, должна быть причина, по которой Люси оказалась у него в ту ночь. Вот когда он эту причину найдет, тогда его расследование и будет доведено до конца.

Полчаса спустя он припарковался у комиссариата города Атис, красивого здания с широкими затемненными окнами, окруженного приятными улочками с раскидистыми деревьями. Действовать следовало напрямик. С кипой бумаг под мышкой, Николя уверенным шагом двинулся вперед. Оказавшись внутри, он обратился к дежурному в справочной, молодому парню лет двадцати:

– Капитан Белланже, из Главного управления. Мне нужно поговорить с лейтенантом Симоном Кордюалем.

Мальчишка вежливо ответил: «Сию секунду, капитан» – и взялся за телефон. По взгляду дежурного Николя понял, что на том конце трубки выразили недоумение, тем не менее коп был направлен в нужный кабинет.

Симону Кордюалю наверняка недолго оставалось до пенсии. Облысевший, с двойным подбородком и брюшком бонвивана, картину довершали усы, подстриженные на манер половой щетки. Вид у него был не слишком занятой, а рабочий кабинет он обустроил по своему вкусу: кофемашина, микроволновка, самые разнородные предметы… Повсюду развешены фотографии всей семьи, даже собаки. Мужчины пожали друг другу руки, и Николя уселся на стул, не дожидаясь, пока Кордюаль ему это предложит. Он выложил перед собой досье и перешел прямо к сути:

– Я пришел к вам в связи с делом Рамиреса.

Кордюаль опустил глаза на синюю папку, в которой лежала куча бумаг, потом недоверчиво уставился на Николя:

– То самое, о котором столько говорят. Тринадцать тел… Но это же вы его ведете, разве нет? Не очень понимаю, чем могу вам помочь.

– Я хотел бы вернуться к самому началу, к моменту исчезновения Летиции Шарлан в мае. Осталось несколько деталей касательно того периода, которые следует прояснить. Для начала мне хотелось бы, чтобы вы рассказали, что именно вас связывает с Анатолем Кодроном.

Лейтенант встал и направился к кофемашине:

– Кофе?

– Да, пожалуйста.

Тот нажал на кнопку, чтобы подогреть уже готовый напиток. И ткнул подбородком в фотографию, на которой двое мужчин улыбались, стоя рука об руку:

– Анатоль был в другой команде, но мы тридцать лет проработали рядом. Он был сослуживцем, а главное – отличным другом. Мы почти каждый день вместе обедали, ходили в гости друг к другу. Это он с самого начала занимался тем делом, пока его не передали в Бюро по розыску. С тех пор прошло четыре месяца, что я могу еще добавить?

– Расскажите о частном расследовании, которое он продолжал вести. Нам известно: даже уйдя в отставку и уже после того, как дело передали в Бюро, Анатоль Кодрон перерыл весь Атис, собрал свидетельские показания, которые ясно указывали на присутствие строительного грузовичка. Он обратился к вам, чтобы получить данные из картотеки номерных знаков, поскольку сам уже не имел доступа.

– Я просто оказал маленькую услугу старому товарищу.

– Именно так всплыла личность Жюльена Рамиреса. Затем вы запросили данные из базы правонарушителей и поняли, что у парня темное прошлое: бывший заключенный, преступник, отсидевший за попытку изнасилования. Тогда Кодрон связался с коллегами из Бюро, чтобы сунуть им под нос результаты ваших изысканий…

Кордюаль разливал кофе по чашкам, стоя в пол-оборота. Он слушал, вроде бы никак не реагируя, и Николя продолжил:

– Коллеги заинтересовались Рамиресом, но быстро оставили этот след, потому что на момент исчезновения сам он работал в тридцати километрах от предполагаемого места. Если только он не обладал даром раздваиваться, похитить Летицию он не мог. Мы сейчас говорим о конце мая.

– Похоже, вы в курсе всей истории, – заметил лейтенант, протягивая ему чашку.

Николя подтолкнул папку к собеседнику, который снова уселся за стол:

– Не вполне. Посмотрите сами.

Кордюаль откинул обложку, пролистал первые страницы, и его взгляд мгновенно помрачнел.

– Что вы ищете?

– Я хочу понять. Спустя месяц, в начале июля, вы связались с окружным судом Бобиньи и отослали запрос на предоставление этого досье, в котором содержится стенограмма судебного процесса Рамиреса. Итак, вы с Кодроном по-прежнему были в деле. Вы так и не отступились, только сделали вид и продолжили расследование своими силами.

Его собеседник медленно закрыл папку:

– Нет. Я всего лишь просмотрел копию дела в личном порядке, а потом уничтожил ее.

– Не рассказывайте мне сказки, лейтенант. Рамирес был настоящей мразью, вы не ошиблись, и если бы Бюро действительно поверило тому, что говорил Анатоль Кодрон, удалось бы спасти несколько жизней. Раз вы несколько недель спустя запросили это досье, тому была другая причина, а не удовлетворение личного любопытства. Кто-то подтолкнул вас. Кто-то, не желающий сдаваться.

Кордюаль подобрался в кресле, смирившись:

– Анатоль хорошо знал малышку. Видели бы вы, в каком он был состоянии, когда она исчезла! Прямо бешеный пес. В последнее время он просто на дух не выносил преступлений, ему действительно пора было на пенсию. Но это исчезновение стало для него личным делом. Вы не знаете, что такое убеждения, которые накапливает старый коп к концу карьеры. И ощущение, что он уходит побежденным… Анатоль не мог заставить себя жить спокойно, когда малышка, возможно, попала в сети какого-то маньяка и ее держали пленницей.

Он отхлебнул кофе, Николя последовал его примеру.

– Анатоль был убежден, что Рамирес в этом замешан тем или иным образом. А раз уж Бюро плюнуло на этот след, он начал вести слежку самостоятельно. В бильярдном клубе его больше не видели, хотя он говорил жене, что ходил туда. Я думаю, он засел в засаде где-то рядом с тем домом и наблюдал за передвижениями мерзавца.

– Вы думаете? Вам он ничего не рассказывал?

– Нет, он не хотел меня втягивать больше необходимого, чтобы я не влип в неприятности. Кроме того случая, когда ему пришлось ко мне обратиться, чтобы заполучить то самое судебное дело, – он знал, что у меня там хорошие связи. Он решил покопаться в личности Рамиреса. И я ему помог в последний раз. Я отправил запрос в окружной суд, слегка растянув сроки расследования, которое мы открыли в мае, получил копию и отдал ее Анатолю. Он ее унес. Несколько дней спустя бедняга скончался от сердечного приступа.

Николя переварил информацию, запив ее несколькими глотками кофе. Эта копия должна была где-то остаться. В доме Анатоля? Потом он спросил:

– Никто другой к этому досье не прикасался?

– Насколько я знаю, нет.

– Имя Франка Шарко вам что-либо говорит?

Кордюаль покачал головой:

– А должно?

– Два человека извлекли копию дела из архива суда: вы и один из наших лейтенантов, но он получил ее только вчера. А Франк Шарко, который работает у нас, был в курсе некоторых содержащихся в нем деталей до нашего запроса в суд. Значит, он точно знаком с вашей копией.

– Ну что я могу сказать? Может, он знал Анатоля?

Николя допил последний глоток и поднялся:

– А Люси Энебель… может, это имя скажет вам больше?

На этот раз пожилой лейтенант кивнул:

– Люси Энебель? Да, да, конечно. Анатоль столько о ней рассказывал. Ну еще бы, племянница в уголовной полиции, он так ею гордился.

– Как… Племянница, вы говорите?

Николя почувствовал ком в желудке. Он ушам своим не верил.

Итак, Анатоль Кодрон был дядей Люси Энебель.

– Лейтенант Шарко? Маркус Мальмезон.

Сидя за рабочим столом, Шарко прижал трубку к уху:

– Маркус… слушаю вас.

– Мои сегодняшние поиски оказались успешными, а прошедшие годы, к счастью, не все стерли из людской памяти. Мне удалось связаться с тремя мексиканскими семьями, родственники которых умерли в то время, и этого оказалось достаточно, поскольку все их воспоминания сводятся к одному и тому же названию: «Plasma Inc.». Речь идет о центре сбора крови, расположенном менее чем в километре от границы, на Техас-авеню в Эль-Пасо…

Шарко записал и обвел запись на листке в кружок. Он сделал знак Люси, с которой собирался уехать, чтобы та села на место. Был девятый час вечера.

– …Мне также удалось добраться, не без сложных перипетий, о чем я умолчу, до Александра Валласа, который последние пять лет мирно живет на пенсии в Техасе. До восьмидесятых годов он продолжал дело Гарольда, связанное с кровью, но так и не снял репортаж. Я почувствовал, что он смутился, когда я спросил, почему он отказался от их проекта. Думаю, на него оказывали серьезное давление и многие двери захлопнулись, когда разразился скандал с зараженной кровью… Но даже издалека, даже после стольких лет он по-прежнему в теме.

– Он знал про «Plasma Inc.»?

– Вы хотите сказать, знает ли он сейчас, потому что «Plasma Inc.» продолжает существовать, и в свое время он подобрался к ним очень близко. Он мгновенно отреагировал и рассказал мне следующее. Слушайте хорошенько. Этот центр на самом деле является частью сети «Plasma Link», отделения которой расположены в крупных городах вдоль мексиканской границы. Число этих пунктов с годами растет. Вампиров всегда мучит жажда, и сегодня, в две тысячи пятнадцатом году, они эксплуатируют, как никогда, человеческую нищету. В конечном счете это не легенда, и они действительно бессмертны.

Шарко услышал перестук столовых приборов. Мальмезон наверняка сидел за ужином.

– …По словам Валласа, сама «Plasma Link» принадлежит «White Heaven Capital», крупной инвестиционной компании, расположенной на Уолл-стрит. WHC владеет многочисленными и самыми различными компаниями, от автомобильных до производства электробытовых приборов, но теснее всего она связана с индустрией крови. Помимо «Plasma Inc.», ей принадлежит лаборатория по фракционированию «Blood Med», а также исследовательская лаборатория «Cerberius», занимающаяся разработкой оборудования, предназначенного для обеспечения безопасности сети поставок крови. Они производят контейнеры, фильтры и прочее в этом роде.

Шарко записывал и ставил стрелки по мере необходимости, чтобы как-то ориентироваться в этом тумане.

– …Чтобы дать вам представление о потрясающей этике WHC, расскажу вам то, что Валлас сообщил по этому поводу, причем его информации не больше двух лет: через свои донорские пункты «Plasma Link» получает кровь, взамен предлагая нищим донорам купон на питание или на покупку. Раз закон теперь запрещает оплату деньгами, приходится искать обходные пути. Эти центры очень хорошо организованы, в их распоряжении даже специально оборудованные для сбора крови автобусы, которые паркуются недалеко от пунктов перехода границы. Зазывалы вербуют клиентов прямо в очередях. Попавшихся на крючок доноров ведут в центры, они под честное слово заполняют заявления, что пребывают в добром здравии, без всякого медицинского контроля, и из них выкачивают кровь на совершенно законных основаниях…

Робийяр сделал знак Люси и Шарко, что отправляется домой. Бумага от судебного следователя, позволяющая нарушить анонимность доноров, придет только завтра утром. Шарко попрощался с ним взмахом руки и сосредоточился на голосе Мальмезона.

– …Контейнеры с кровью из каждого центра отправляются в «Plasma Link», оттуда в обработку в «Blood Med», где кровь разделяют на фракции, превращая в новый продукт. Полученные таким образом препараты продаются больным, страдающим серьезными патологиями, такими как гемофилия, обширные ожоги, рассеянный склероз, или же иммунными заболеваниями… Вы следите за моей мыслью?

– Да, я делаю записи.

– Очень хорошо. Благодаря посредничеству маклеров, которые опять-таки работают на WHC, цены искусственно поддерживаются на высоком уровне из-за умело организованного дефицита. Один из препаратов, изготавливаемых в «Blood Med», внутривенный иммуноглобулин, стоит на рынке в два раза дороже золота. В два раза, лейтенант! Цена этих препаратов настолько заоблачная, что медицинские страховые компании в Соединенных Штатах все чаще отказываются возмещать их стоимость. Как вы можете легко представить, WHC не слишком озабочена положением сотен тысяч больных, которых она подвергает опасности своими малопривлекательными махинациями. Мы находимся в самом центре лоббирования и погони за прибылью, можно сказать, в сердце капиталистической экономики. И вот вам шутка на закуску: несколько месяцев назад WHC объявила об итоговой прибыли в два миллиарда долларов только в подразделении «Plasma Link». Акционеры визжат от восторга. WHC купила предприятие четыре года назад за сто миллионов долларов, прибыль соответственно выросла в двадцать раз, и именно благодаря спекуляциям вокруг крови. Вы помните, я вам говорил о барреле сырой нефти? Замените баррель нефти на баррель крови, все сработает…

Шарко посмотрел на схему, которую он набросал:

У Николя было ощущение, что он держит в ладони горсть песка. Чем сильнее он сжимал кулак, тем больше песчинок высыпалось и улетало по воле ветра. Он, без сомнения, приближался к истине, но у него по-прежнему не было и тени доказательств.

Что конкретного у него в конечном счете имелось? Что Анатоль Кодрон был дядей Люси, что он заполучил судебные протоколы дела Рамиреса и следил за ним. И что, согласно зафиксированному в записи заявлению Мелани Мейер, сделанному во время ее задержания, какая-то женщина проникла в жилище Рамиреса в ночь на двадцать первое сентября, возможно со своим ключом, чтобы убить его в подвале пулей в горло. Что мрачная сцена преступления была, возможно, инсценирована, чтобы скрыть первый след от пули, на потолке. Что Шарко, возможно, нарочно вызвал недомогание Жака – использовав слабительное или другое подобное вещество, – чтобы самому распоряжаться на месте преступления.

Именно все эти возможно его и смущали. Мейер гнила в аду, Жак больше не болен, в пистолете Люси все пули на месте, а гильза, указанная в протоколе описания, была марки «Люгер» и никоим образом не могла указывать на Шарко или Энебель. Шарко ничего не оставил на волю случая, он даже запретил няне с ним разговаривать.

И это сводило Николя с ума. Он хотел побить Шарко на его же территории и искал любое доказательство: ключ с отпечатком, свидетеля, который даст слабину, бумаги или изобличающий факт, который подкрепит его находки.

И этот изобличающий факт – он знал, где его можно добыть. Режина Кодрон, жена Анатоля. Тетя Люси. Без сомнения, слабое звено всего дела. Смерть Рамиреса имела место через два месяца после кончины полицейского на пенсии. А значит, некое событие дало толчок к возобновлению расследования. Тетя обнаружила новую информацию, какую-то улику в вещах мужа? Или ей попалась пресловутая копия протоколов судебного заседания? И тогда она связалась с племянницей, чтобы та продолжила расследование, начатое в конце весны? Более чем вероятный сценарий.

Николя припарковался, заехав колесами на тротуар, и прошел по обрамленной цветами дорожке к дому. Вечер только начинался, и квартал дышал спокойствием и чистотой – прекрасное место, чтобы жить мирной жизнью, заниматься садом или готовить барбекю на террасе в окружении детей и внуков. Коп знал, что не может надеяться на такую жизнь. Слишком уж шатким было само его существование.

Он одернул пиджак и позвонил. Десять секунд спустя дверь отворилась, и показалось лицо – скорее цветущее. Николя представлял ее себе маленькой и толстой, а перед ним была женщина высокая и элегантная. Сжимая в руке набалдашник своей палки, она неподвижно стояла в дверном проеме.

– Я Николя Белланже, капитан полиции из Главного управления. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

– В связи с чем?

– В связи с серьезным расследованием, о котором все говорят. Жюльен Рамирес, Летиция Шарлан, тринадцать тел, найденные в Ивелине.

Ее лицо застыло, она чуть прикрыла дверь:

– Я могу увидеть ваше удостоверение?

– Я оставил его на работе. Послушайте, это совсем ненадолго. Мы многим обязаны настойчивости вашего мужа в его расследовании, и я хотел бы с вами это обсудить.

– Мой муж умер, оставьте меня в покое. Возвращайтесь с удостоверением и с бумагами, которые дают право на такого рода действия. Без этого я не буду отвечать ни на один вопрос.

Она попыталась закрыть дверь, но Николя удалось просунуть в щель ногу.

– Ну конечно, чего и следовало ожидать. Ведь это они попросили так говорить и не дать мне зайти, верно?

– Если вы немедленно не уберете ногу, я вызову полицию.

– Давайте. Позвоните племяннице.

Голубые глаза на мгновение блеснули, прежде чем Режина Кодрон взяла себя в руки. Она направилась к телефону и принялась набирать номер:

– Я вызываю полицию.

Николя отступил, подняв руки:

– Не стоит, я уже ухожу. Но я знаю, что произошло.

Он ожидал какой-нибудь реакции, бреши, в которую он мог бы проникнуть, но она вернулась, прихрамывая, и захлопнула дверь. Коп услышал, как запирается замок, и увидел, как шевельнулась занавеска на окне. Она наблюдала за ним изнутри, чтобы удостовериться, что он убрался. Старая грымза хорошо знала законы. Шарко и Энебель ей по буквам расписали, что делать: не паниковать, не отвечать ни на какие вопросы и выставить его вон. Те же инструкции, что и у няни.

Он сел в машину и подождал, пока не увидел, как исчезла тень за занавесками. Конечно же, она предупреждала их о его приезде. Тогда он рванул с места так, что завизжали шины: у него больше не было ни следа, ни хода. Эта женщина никогда не заговорит.

На шахматной доске Шарко был явно сильнее. Грозный игрок, но Николя и так всегда это знал. Любой вменяемый противник за два шага до мата отказался бы от дальнейшей борьбы. Однако Николя владело безумие Бобби Фишера, а вменяемым он давно уже не был. Он знал, что его визит выведет Шарко из себя и тот вполне может заявиться к нему и напомнить, что не стоит трогать его семью.

Но пока он ехал обратно, ему в голову пришла новая идея, наверно самая блистательная из всех.

Франк попрощался с Джаей и со вздохом закрыл за ней дверь. Он провожал филиппинку взглядом из окна гостиной, пока та не села в машину. Скрытая угроза витала над ним, над его семьей, могла затаиться на улице или в глубине сада. И у этой угрозы имелось лицо: Белланже. Он мог прятаться где угодно и выскочить, когда ему заблагорассудится. Коп обернулся к Люси, которая выходила из коридора с мобильником у уха. Она тоже выглядела более чем встревоженной.

– Николя приезжал сюда, – сказал он, когда она закончила разговор. – Но не для того, чтобы поговорить с нами, он знал, что нас нет дома. Нет, он искал Джаю. Он попытался задать ей вопросы, но, к счастью, она сделала, как я ей велел, и не впустила его.

Люси серьезно на него посмотрела:

– И не только Джаю. Это тетя звонила, Николя приехал к ней после восьми вечера, хотел расспросить о расследовании Анатоля. Она не дала ему войти и не стала разговаривать, но… он знает, Франк.

– Что? Что он знает?

– Что Анатоль мой дядя.

– Как он это узнал, черт?

– Представления не имею, я просто не понимаю. Мы об этом никогда не говорили, а тетя совершенно уверена: он все знал до того, как приехать к ней.

Их секрет трещал по швам. Франк посмотрел на близнецов в пижамах, сидящих на ковре. Как далеко Николя собирался зайти? Люси постаралась успокоить его, как могла, но ее слова звучали неубедительно.

– Будем держать удар, да? Пока никто ничего не говорит, Николя в тупике.

– Ты его не знаешь. Он не отступится. Только не он. Теперь, когда он в курсе, он начнет искать слабое место, а когда найдет, никто не знает, как он поступит. Придя сюда, он создал угрозу для моих сыновей. Я не могу позволить ему продолжать.

При виде лица своего почти мужа, его дрожащих рук, вздувшейся вены, перечеркнувшей лоб, Люси поняла, что он дошел до критической точки. Он балансировал на краю вулканического кратера и мог в любое мгновение качнуться не в ту сторону.

– Иди посмотри.

Она потянула его в спальню, и Шарко ощутил новый удар в живот. Его паровозик ждал на рельсах. Он весь сверкал. Лицо Франка просияло. Он присел на корточки, как ребенок, и своими толстыми неуклюжими пальцами зажег искорку, которая запустила крошечную форсунку.

Пупет прокашлялся, затрясся и, словно в первый раз, пошел на приступ дороги. Он был так счастлив бежать по рельсам между двумя тощими коровами, въезжать в туннель, снова торжественно появляться по другую сторону готовым пуститься на новый круг. Сердце Шарко раздалось от переполнявшего его волнения, он чувствовал, как подгибаются руки, которыми он упирался в пол, а его душа отца, ребенка, любовника разлетается на тысячу осколков.

– Это ты отдала его в ремонт? А когда…

Но Люси уже исчезла, и дверь спальни оказалась закрытой. Шарко спросил себя, не переместился ли он вдруг в иное измерение, более чистое, светлое, – истинное возвращение к истокам и простым радостям жизни. Оставшись один со своим паровозом, он чувствовал себя необыкновенно хорошо. Он лег на кровать, закинув руки за голову, и, убаюканный гипнотическим посвистыванием Пупета, заснул меньше чем за пять минут.

Расследование пошло дальше. Напряженное, жестокое, чудовищное, кровавое. Серым наэлектризованным утром – днем обещали грозу – Франк и Паскаль терпеливо дожидались у регистрационной стойки центра Анри-Мондор EFS с бумагой от судебного следователя в руках. Магистрат ставил в известность Жофруа Валковяка, что в подведомственное ему заведение прибудут двое полицейских, и предписывал оказать им всяческое содействие в расследовании.

Пока они ждали директора, Шарко заканчивал свой рассказ Жаку. Мальмезон сумел раздобыть старый список сотрудников компании «Plasma Inc.» в Эль-Пасо, датированный восьмидесятым годом. Около тридцати имен с указанием должностей. Список теперь предстояло проработать Леваллуа в попытке извлечь хоть что-то. Франк попросил в первую очередь обратить внимание на тогдашнее начальство: может, с ними удастся связаться?

Новый звонок телефона, короткий разговор, ошеломленный вид Шарко, когда он повесил трубку.

– Это Люси. Шене сделал срезы мозга Дюпира. Ты не поверишь. Он обнаружил такую же аномалию, как у Рамиреса: небольшую пористую зону в том же месте.

– Бред какой-то. Что это за штука?

– Не знаю, но все очевидно связано: кровь, болезнь, повреждения мозга. Я сейчас думаю: может, эти два мерзавца тоже были заражены этой штукой?

– Как наши пострадавшие при несчастных случаях?

– Ну да, – ответил Шарко. – Со всеми их обменами кровью, укусами и «черными лебедями», которые трахаются направо и налево. Скажем, один подхватил болезнь и передал ее всем по кругу. Я… – Он взялся руками за голову. – Я не знаю, все так сложно и жутко. Во всяком случае, Шене связался с патологоанатомом, тот сказал, что биологические анализы мозга Рамиреса сделаны и что… это не к добру.

– Не к добру? Что это значит – не к добру?

Жофруа Валковяк появился, торопливо шагая. Он встретил их с замкнутым лицом и протянул руку:

– Это ужасно, то, что произошло с Арно Летьеном и списком доноров бомбейской крови. Можете быть уверены: мы предпримем все необходимые меры, чтобы больше не допустить подобного. Летьену предъявят обвинение?

– Пусть суд решает.

Шарко вручил ему составленное по всей форме предписание судебного следователя, как и листок, полученный от Джереми Гарита:

– Нам снова потребуется ваше содействие. У нас имеются даты, точное время, имена врачей и адреса больниц, где осуществлялось переливание крови пациентам, попавшим в аварию. Нам нужно узнать происхождение контейнеров, которые были использованы в тех случаях.

Валковяк взял бумаги, и они отошли в коридор.

– Следователь не вдавался в подробности. Могу ли я узнать, что именно вы ищете?

– У нас есть веские основания полагать, что та кровь была заражена.

Заражена… Слово, запрещенное в EFS. Валковяк вытаращил глаза и огляделся по сторонам, проверяя, не услышал ли кто:

– Заражена? Как это? Чем?

– Мы еще не знаем. Но, учитывая, какое направление принимает расследование, вполне вероятно, что мы вас подключим прямо с сегодняшнего дня. Тогда мы все и объясним.

Руководитель центра был сражен:

– Зараженная кровь в нашей сети… Нет, это невообразимо. А вы уверены, что фактор заражения именно в крови, а не в контейнерах?

– А что, контейнеры могут быть заражены?

– Источником инфицирования может быть все, что угодно. Контейнеры, хирургические инструменты, предметы… Достаточно любого недосмотра или промаха. Несколько лет назад один грибок начал убивать иммунодепрессивных пациентов в отделениях гематологии в различных больницах. Потребовались месяцы, чтобы понять, откуда исходит инфекция. Подозрение падало на питание, на стиральные средства, используемые в больнице, даже на пластиковые стаканчики, но ничего не могли найти. Так вот, оказалось, что дело было в одной серии зараженных контейнеров… Короче, я к тому, что не следует делать поспешных выводов.

– Мы еще не знаем точно, что происходит, – сказал Франк, – ждем результатов анализа мозговой ткани, и все же мы почти уверены, что все сходится на крови. Я задам вам один глупый вопрос: возможно ли в наши дни, чтобы серьезные болезни проникли в сеть снабжения кровью?

– Если вы говорите о бактериях или вирусах, это практически исключено. Сейчас эта сеть находится под строгим наблюдением с применением самых суровых мер безопасности, причем на всех уровнях.

– Нам нужно знать, как все это действует. Прежде чем мы приступим к поиску в ваших базах данных, расскажите нам в двух словах, как перемещается конкретный контейнер.

Валковяк привел их обратно в приемную. Доноры терпеливо ждали, сидя на стульях в большом зале, с пронумерованными талончиками в руках. Напротив них, слева, располагался ряд закрытых дверей.

– Сдать кровь может кто угодно, лишь бы ему было больше семнадцати лет и меньше семидесяти. Потенциальные доноры сообщают у стойки регистрации свое имя и предъявляют удостоверение личности. Затем они заполняют анкету, которая является подготовительным документом перед беседой с врачом, предваряющей сдачу крови. Дальше они встречаются с одним из наших медиков, который расспрашивает их о состоянии здоровья и о событиях, которые могут иметь значение с медицинской точки зрения. При малейшем риске – болезнь, инфекция или недавние стоматологические процедуры, госпитализация, поездка в некоторые страны, переливание крови – донорство не допускается… Прошу за мной.

Они зашли в зал, где непосредственно производился забор донорской крови. Люди лежали в комфортабельных креслах, подключенные к агрегатам ультрасовременного вида. Медицинский персонал сновал туда-сюда, отцеплял контейнеры, наносил маркировку. Шарко подумал о том, что рассказывал Мальмезон о центрах сбора крови на границе, и представил себе, в каких условиях изымали кровь сорок лет назад: контейнер, игла – и дело сделано. Здесь все ушло на световые годы вперед, с автоматическим обслуживанием и больничной обстановкой безупречной чистоты.

– В любом отделении EFS производится только изъятие крови, и никаких переливаний. Пациенты могут сдавать кровь целиком, или только плазму, или тромбоциты, или красные кровяные тельца. Даже белые тельца, но это редкость. Машины вводят им обратно оставшееся – например, если они сдают только плазму, то все остальное будет в режиме реального времени влито в организм благодаря автоматизации. Мы проявляем максимальную заботу о наших донорах.

Шарко смотрел на алые реки в трубках, красные или желтоватые – цвет плазмы – пакеты, которыми заполняли синие ящики, снабженные пломбами.

– Посмотрите, пробирки с образцами наполняются одновременно с контейнерами, и специальный транспортер переносит их в одну из наших семнадцати лабораторий биологического тестирования, где проводятся два типа анализов: по характеристикам крови, позволяющим обеспечить совместимость донора и реципиента, а значит, избежать любой ошибки при переливании, и, главное, по отслеживанию многочисленных болезней, которые могут передаваться через кровь: гепатит В, С, сифилис, ВИЧ… Ни один из анализов не может дать результат «не исключено». При малейшем сомнении контейнер, соответствующий образцам, уничтожается.

Он подвел их к ящикам и взял в руки один из пакетов. Полицейские обратили внимание на обилие штрих-кодов: группа крови, дата, время…

– И только потом контейнер поступает в предварительную сеть, где также пройдет ряд обработок с целью устранения любого риска. Эти контейнеры изначально оснащены фильтрами, которые практически полностью задерживают белые тельца – основные носители вирусов. Содержимое контейнеров с цельной кровью затем разделяется на три категории путем центрифугирования: красные тельца, плазма и тромбоциты. И опять-таки, для каждой из составляющих крови предусмотрен целый ряд процедур: физико-химическая обработка, карантин, замораживание, вирусоподавление. Никакой микроб не выдержит подобной серии обработок. И вы должны знать, что никогда не переливают контейнер цельной крови, а только красные тельца. Никакой путаницы, все строго регламентировано.

Он указал на компьютер:

– Что касается информационного обеспечения: комплексный набор блокираторов предотвращает любую ошибку в нашей системе. Содержимое контейнера не может быть использовано, пока сам он не получит добро от множества квалифицированных специалистов за время своего тестирования. Когда все проверено, блокировка снимается и контейнер поступает в больничные структуры.

Теперь для Шарко ситуация немного прояснилась. Путь контейнера обозначался штрих-кодами, с начала и до конца, причем сам путь был очень сложным. На сколько километров он растягивался? Через сколько лабораторий проходил один контейнер, прежде чем его содержимое переливалось в вены реципиента?

– Кровь, получаемая пациентом, может поступить из-за границы?

Разумеется, Шарко думал о больной мексиканской крови, о «Plasma Inc.».

– Раньше – да, но уже несколько лет, как мы прекратили импорт. На сегодняшний день Франция самодостаточна, сеть остается внутренней. Если речь идет о переливаниях, то можно сказать, что реципиенты получают стопроцентно французскую кровь.

Итак, похоже, что никакой связи с Мексикой нет. Когда они зашли в кабинет Валковяка, Шарко решил проверить еще одну возможность:

– Информационное обеспечение без изъянов, а человеческое? Есть ведь перевозчики, младший медперсонал, техники, лаборанты, масса другого народа. Контейнеры проходят через множество рук. Что может помешать кому-то, на определенном отрезке цепочки, впрыснуть заразу в препараты крови?

Коп подумал о других членах «Pray Mev», просочившихся в сеть. Усевшись за свой стол, Валковяк внимательно ознакомился с датами, временем и местами, указанными на листке бумаги, и его пальцы забегали по клавиатуре.

– Контейнеры запаяны, герметично запечатаны после забора крови. Все виды транспорта пломбируются. Наблюдение ведется на самом высоком уровне, независимыми командами, делается все для максимальной безопасности. Но, как и в случае с Арно Летьеном, никогда не удастся помешать одному отдельно взятому индивидууму, желающему нанести вред, довести свой план до конца.

Он застыл, уткнувшись в экран.

– Все отслеживается нашей программой «Inlog». Донор, реципиент, точное происхождение контейнера, лечащий врач… Вот, я вывел на экран данные больницы в Фуа, третье августа две тысячи тринадцатого, шестнадцать ноль пять. Два контейнера, В положительные, были использованы для пациента по имени Тома Пино, тоже группа В положительная. Имя вам что-то говорит?

– Да, это он, наш пострадавший в автобусной аварии. Аквалангист из «Океанополиса».

– Контейнеры, которые ему достались, исходят от двух различных доноров, один из Анмаса, другой из Марселя. Назвать вам их данные?

Робийяр достал блокнот:

– Давайте.

– Оставьте свой блокнот, я вам все распечатаю. Вероник Жолибер…

Он покрутил колесико мыши:

– …Девятнадцать лет, живет в Бонвиле. Сдавала кровь в первый раз, судя по ее учетной карточке. И второй донор… Феликс Маньес, тридцать два года, проживает в Марселе. Он постоянный донор Марсельского отделения EFS вот уже больше двух лет. Цельная кровь, плазма, тромбоциты… насколько я вижу, очень хороший клиент, тем более что речь идет о довольно ценной крови – только один человек из десяти имеет группу В положительную.

Он ввел новые данные в компьютер, на этот раз – рабочего с отрезанной рукой.

– Больница Руана. Тут тоже пациент с группой В положительной. В отделении скорой помощи использовали четыре контейнера в связи с ампутацией руки. И…

Пауза. Копы заметили, до какой степени он казался потрясенным. Снова забарабанил по клавишам, быстро щелкая мышью. Его глаза перебегали с листка на экран.

– Пару секунд, пару секунд. Третий несчастный случай… Еще один пострадавший с группой В положительной, и… Вот черт!

Он откинулся в кресле, одной рукой перебирая волоски усов.

– Что там? – нетерпеливо спросил Шарко.

– Не знаю, но это странно. Вот послушайте: Феликс Маньес, проживающий в Марселе, дал свою кровь Тома Пино. Тьерри Лопес, проживающий в По, дал кровь Фредерику Рубенсу. И Седрик Лассуи, проживает в Кретее, дал кровь Кароль Муртье. Все три донора имеют группу В положительную, с равной частотой – исключительной! – посещают EFS и сдают одинаковый набор – плазму, красные кровяные тельца, тромбоциты, – у них идентичные медицинские характеристики, а главное, все трое родились восьмого января восемьдесят девятого года.

Он поднял округлившиеся глаза на копов и добавил:

– Похоже, речь идет об одном и том же человеке.

Матье Шелид – его называли просто М, – патологоанатом в Питье-Сальпетриер[73], регулярно сотрудничал с медэкспертами из Института с набережной Рапе. Известный специалист в области патологических изменений органов и тканей, с кучей дипломов, ходячая энциклопедия медицины, он всецело предавался своей страсти – року, когда покидал стены больницы. Пальцы в перстнях, кожаная косуха с заклепками, майки с изображениями Курта Кобейна или Долорес О’Риордан.

В тот день в прозекторской он занимался своей работой и был в маске, перчатках, шапочке, как и Шене с Люси. Чуть в стороне на металлическом столе Венсан Дюпир со вскрытым черепом напоминал скелет, брошенный насытившимся львом и обожженный африканским солнцем.

– Не подходите близко без защитных костюмов, – велел он Маньену, указывая на вешалку слева от двери.

Маньен, который только что появился, пошел одеваться. Он переглянулся с Люси и двинулся к химическому столу, за которым работали Шелид и Шене. У медэксперта, обычно такого жизнерадостного, было серьезное лицо – он настоял, чтобы руководитель группы срочно приехал, через два часа после прихода Люси. Тонкие срезы мозга были замочены в прозрачной жидкости на дне двух металлических резервуаров. На одном висела этикетка «Венсан Дюпир», на другом – «Жюльен Рамирес».

– Главное, я вас попрошу ни к чему не прикасаться, – с ходу огорошил Шелид, – мы пока не знаем, как передается болезнь.

Маньен вытаращил глаза:

– Болезнь?

– Вы уже слышали о прионовых заболеваниях?

Маньен и Люси отрицательно покачали головой, не отводя глаз от беловатых кусочков, содержащих память, чувства и психические отклонения двух ужасных убийц. Всегда было странно сознавать, что все, чем они являлись как человеческие существа – хорошие или плохие, веселые или грустные… – сводилось к скопищу нейронов, передающих друг другу сигналы электрическими импульсами.

– Я постараюсь попроще. Это редкие болезни, характеризующиеся дегенерацией центральной нервной системы и образованием скоплений специфического протеина – приона – в четко локализированных зонах мозга. Их также называют «подострые трансмиссивные губчатые энцефалопатии». Знаю, звучит диковато, но, если бы я сказал «болезнь Крейтцфельдта – Якоба», вряд ли вам стало бы понятнее.

– Коровье бешенство, – отозвалась Люси.

– Именно, эта болезнь является прионовым заболеванием. Такие болезни возникают из-за скопления в мозгу неправильно сформированного протеина, пресловутого приона. Быстрое течение, часто со смертельным исходом, отсутствие лечения: не существует никакого способа затормозить развитие недуга. Как правило, такие болезни проявляются у взрослых и обычно характеризуются прогрессирующей деменцией, на которую накладываются неврологические симптомы: нарушение координации движений, проблемы со зрением, приступы эпилепсии…

Люси вспомнила картинки, разошедшиеся по всему миру: дрожащие коровы, неспособные держаться на ногах. Она также вспомнила, как в восьмидесятых или девяностых годах в Англии уничтожали целые фермы, а некоторые люди, после того как появились случаи заболевания у человека, полностью прекратили потребление красного мяса. Настоящий санитарный кризис.

– …На сегодняшний день известно три типа человеческих энцефалопатий: разновидность болезни Крейтцфельдта – Якоба, синдром Герстмана – Штраусслера – Шейнкера, при котором в мозгу образуются амилоидные бляшки, и фатальная семейная бессонница, которая лишает больных сна и в конце концов убивает.

Кончиком скальпеля специалист указал на крошечные пораженные зоны в лабиринте головного мозга Рамиреса:

– Под микроскопом видно лучше, так как пораженная поверхность очень мала, но вид губчатый, испещренный крошечными дырочками, что является характерным проявлением энцефалопатии по типу разновидности болезни Крейтцфельдта – Якоба. Первые лабораторные результаты показывают наличие патологического протеина – приона. Учитывая затронутую зону мозга, как бы фантастически это ни звучало, похоже, здесь мы имеем дело с еще неизвестной формой прионовой болезни.

Он придвинул два резервуара друг к другу:

– Посмотрите на образцы. Два разных человека, но поражена одна и та же область, на уровне центральных ядер, расположенных в височной доле. Она…

– А где это – на уровне центральных ядер? – перебила его Люси. – Срединная часть? Мозговые миндалины?

Шелид удивленно на нее воззрился:

– Именно там, на самом деле. А откуда вы знаете?

– Несколько дней назад я разговаривала с женщиной, которую должны оперировать через две-три недели, чтобы изучить именно эту зону. У нее исчезли все симптомы, связанные со страхом. МРТ показало, что центральные ядра поражены… каким-то пока неизвестным недугом. И она, очевидно, не одна такая.

Люси вспомнила лицо Рамиреса, нависшее над ее собственным. И лицо Дюпира перед тем, как тот поджег себя без тени колебаний. «Думаете, мы вас боимся?» – бросил он перед тем, как умереть. Означало ли это, что Рамирес и Дюпир не испытывали страха, и они тоже?

Матье Шелид казался выбитым из колеи словами Люси. Никогда не встречавшаяся ранее болезнь, тайком развивавшаяся в анонимных черепных коробках. И если бы не полицейское расследование, строгие требования вскрытия и настойчивость Шене, он прошел бы мимо.

– Сколько случаев? – спросил он севшим голосом.

– По крайней мере три, без всякой системы разбросанные по территории, не считая этих двух, – ответила Люси. – Но я очень боюсь, что это только видимая часть айсберга, а на самом деле их намного больше. Кроме того, как мы выяснили, проявления этой болезни наблюдались в конце семидесятых – начале восьмидесятых в Мексике.

– Я должен срочно осмотреть зараженных во Франции.

– Насколько мы знаем, выжила только одна, и она в инвалидном кресле.

Люси чувствовала напряжение в зале и крайнюю серьезность ситуации. Монстры и жертвы, пораженные одним и тем же недугом. Как они подхватили эту заразу? Откуда та взялась? Она указала на срезы мозга:

– А что это такое, точнее? Вирус?

– Куда сложнее, мы и сегодня плохо знаем все детали возникновения и протекания прионовых заболеваний. Скажем, что прион не является ни вирусом, ни бактерией, ни паразитом. Он не живой организм, но может передаваться. Это возбудитель инфекции, не содержащий нуклеиновой кислоты, в тысячу раз меньший, чем классический вирус, его не распознает иммунная система, что и делает его столь опасным. В норме он присутствует в организме всех млекопитающих – он участвует в жизнедеятельности клеток, – но внезапное изменение структуры превращает его в патоген…

Он опустил маску, провел отяжелевшей рукой по лицу. Наверняка и он не слишком много спал после всего, что обнаружил.

– …Прионы с аномальной структурой сцепляются друг с другом и образуют скопления, которые множатся как внутри, так и вне мозговых клеток, нарушая их структуру и жизнедеятельность. В своей измененной форме прион может передавать свою аномальность: при контакте с ним нормальный прион в свою очередь приобретает аномальную форму.

– Эффект домино.

– Да, который способствует постепенному распространению аномалии, сначала внутри одного нейрона, потом от нейрона к нейрону. Формируется армия убийц мозговых клеток, которая начинает пожирать мозг.

– А… те прионы, с которыми мы имеем дело здесь, могли разрушить только крошечную зону мозговых миндалин, не затронув остальные?

– В области болезней правил не существует. Например, прионы фатальной семейной бессонницы поражают исключительно дорсомедиальные ядра и переднюю часть таламуса, нарушая тем самым функцию сна. По какой причине они сосредоточиваются именно в этой зоне, никто не знает, но это так. А значит, почему бы и не в миндалинах центральных ядер, дегенерация которых приводит к изменению поведения, связанного со страхом?

В голове у Люси все перемешалось – серьезнейшая патология у vampyre-гуру, похищения, секта «Pray Mev», – но она постаралась сосредоточиться на принципиально важных объяснениях Шелида. В срезах больных мозгов скрывался один из ключей к их расследованию.

– Два сообщника страдали одним и тем же заболеванием, – продолжила она. – Между ними точно был контакт, передача. И как это можно подцепить?

У нее были кое-какие соображения, но она предпочитала послушать Шелида.

– И здесь тоже все по-разному. Фатальная семейная бессонница имеет чисто генетическую природу, мутация одного из генов вызывает появление плохих прионов. Это же относится и к синдрому Герстмана – Штраусслера – Шейнкера. Другими словами, оба заболевания незаразны. Но похоже, данный случай от них отличается. Если отнести нашу новую болезнь к типу разновидности болезни Крейтцфельдта – Якоба, тут все по-другому, и паника тогда разразилась не только потому, что болезнь распространялась от парнокопытного к парнокопытному, но и потому, что она могла передаться от скота к человеку, а потом от человека к человеку. Но что делает эту болезнь особенно страшной, так это неопределенность ее инкубационного периода, который может растянуться от нескольких месяцев до десятков лет. Поэтому не исключено, что лица, заразившиеся коровьим бешенством в конце девяностых, реально заболеют сегодня.

Он отошел от железных резервуаров и пригласил собеседников за собой. Сняв перчатки, он тщательно вымыл руки, густо их намылив.

– Наиболее подверженные риску ткани, способные распространять аномальный прион разновидности коровьего бешенства, – это в основном те, которые образуют нервную систему. Вспомните, откуда изначально взялась болезнь: в восьмидесятых годах эпидемия губчатой энцефалопатии среди коров свирепствовала на фермах Великобритании уже многие месяцы. Способ передачи сразу не определили, но в конце концов выяснили, что распространение этой прионовой болезни, поражавшей десятки тысяч поголовья каждый год, без всякого сомнения, вызывалось использованием животной муки, которая изготавливалась на основе костей и не проходила достаточного обеззараживания. В этой муке содержалась мозговая ткань, носитель аномальных прионов. Вот самая простая схема, тем не менее точно описывающая ситуацию: здоровые коровы поедают в некотором смысле мозг больных коров и сами заболевают.

В голове у Люси вдруг возникла яркая картина: Мев Дюрюэль, поедающая органы животных, когда ее нашел специалист по паукам… Ее каннибальские наклонности… И ее картины с персонажами, безразличными к смерти. Туземцы тоже были поражены этой болезнью? Здоровые каннибалы, которые съели мозг больных и тоже стали заразными?

У нее не хватило времени продолжить рассуждения, потому что ее прервал Шелид:

– Но нервная система не единственный источник заражения. Желчь, внутренности, лимфатическая система также являются носителями, не говоря уже о передаче через кровь. Например, именно из этих соображений всем лицам, которые находились в Англии в период эпидемии коровьего бешенства, во Франции запретили сдавать кровь. Целью было свести к минимуму риск передачи болезни через переливание крови и…

В этот момент дверь тамбура распахнулась, пропустив массивную фигуру Шарко, чей голос прозвучал в зале, как сигнал горна:

– Все члены «Pray Mev», возможно, больны чем-то влияющим на мозг. И я думаю, что последние три года они вполне сознательно распространяют болезнь, рассылая по больницам свою зараженную кровь.

После полудня они всемером собрались в одном из конференц-залов Управления. Франк, Люси, Маньен, Шелид, Жофруа Валковяк, специалист по крови, Джереми Гарит и Бруно Буа, директор Всемирной организации здравоохранения, приписанной к министерству со сходным названием. Четверых мужчин, не входящих в состав команды, в срочном порядке ввели в курс дела, изложив основные пункты расследования. Паскаль и Жак не явились, они вели розыск и периодически позванивали.

Стоя, как велел Маньен, Шарко излагал последние обнаруженные факты. Он рассказал о болезни, которой вроде бы страдал гуру, – порфирии, – о бомбейской крови, о двух женщинах, найденных живыми в подземном убежище, и выложил перед собой три удостоверения. На них – одно и то же лицо, Рамиреса.

– Мы обнаружили два фальшивых удостоверения у Рамиреса и до сих пор не знали, для чего они ему понадобились. Зато теперь знаем. Мы думаем, что все члены секты «Pray Mev» располагают подложными документами, которые дают им возможность записываться в различные центры и сдавать больше крови, чем позволяет закон. Мсье Валковяк, вы можете объяснить?

Валковяк помедлил с ответом, столкнувшись, как и сидящие рядом с ним, с делом, о котором он еще несколько часов назад не имел никакого представления. Потом тоже встал.

– Я сделал несколько запросов в наших поисковых программах. Этот Жюльен Рамирес был записан под тремя именами – одним настоящим и двумя фиктивными – в центрах EFS в Лилле, Кане и Лионе. Он регулярно сдавал кровь, умело лавируя между тремя учреждениями, чтобы оставаться в рамках существующих правил. Он сдавал тромбоциты в Лилле, плазму в Кане и цельную кровь в Лионе. Плазму можно сдавать каждые пятнадцать дней, цельную кровь раз в восемь недель и тромбоциты каждый месяц. Всякий раз он соблюдал сроки.

– И у вас не было никакой возможности его вычислить? – спросил Буа.

– Удостоверение личности – единственный документ, который мы проверяем, и еще проводим небольшое тестирование, опрашивая людей прямо в кабинете врача, чтобы удостовериться, что донор не страдает анемией. Как вы сами понимаете, детекторов лжи у нас нет. Наши профессионалы обучены определять добровольность донорства, но обнаружить тех, кто сознательно лжет, практически невозможно.

– Венсан Дюпир действовал тем же образом, – вмешался Шарко. – Он также использовал имена Самуэля Бюрло и Франсуа Жайяра в других отделениях EFS и в других районах. И он тоже регулярно сдавал большие объемы, превышающие положенные нормы. Лейтенанты Паскаль Робийяр и Жак Леваллуа сейчас разыскивают третьего донора, чья кровь была перелита аквалангисту из «Океанополиса», рабочему с отрезанной рукой и женщине, раненной черепицей. Именно те контейнеры отследил Вилли Кулом.

– Кто такой Вилли Кулом? – спросил Буа.

Шарко навел порядок в своих записях:

– Да, извините, мы вам все рассказываем немного беспорядочно… Вилли Кулом – сценарист, который расследовал деятельность секты «Pray Mev» и был убит тридцать первого августа этого года. Вот что на сегодняшний день наше собственное расследование позволило установить: тридцатого или тридцать первого июля он появляется в психиатрической больнице, где содержится Мев Дюрюэль, пациентка, страдающая шизофренией и связанная с нашим делом, – она пишет картины, две из которых находятся в нашем кабинете; я их вам потом покажу. Кулом ищет тайну крови, потому что знает, что вокруг этой тайны образовалась секта «Pray Mev». Затем, четвертого августа, его бывшая подружка едет к нему. Кулом на грани срыва, он прячется, боится, – возможно, Рамирес и Дюпир ищут его или же узнали, что он не тот, за кого себя выдает. Кулом отслеживает зараженные контейнеры с кровью и по ним добирается до секты.

– Как? – спросил Маньен.

– Я бы сказал, довольно просто. Он выясняет имя одного из членов «Pray Mev», с которым общался много месяцев, потом, возможно, отправляется в какое-то из отделений Федерации доноров и умудряется узнать, куда были отправлены контейнеры с кровью этого человека, или придумывает еще что-то в том же роде. Таким образом, он вычисляет путь некоторых контейнеров, начав с «Океанополиса». Он обнаруживает их тайну: кровь содержит «какую-то штуку», которая несколько месяцев спустя поражает мозг зараженного и вынуждает совершать опасные поступки. Без сомнения, в этот момент он осознает, чем именно занимается секта: она специально распространяет болезнь, носителем которой сама же и является.

Собравшиеся онемели.

– Вы хотите сказать, что ее члены сами больны и прекрасно об этом знают? – спросил Джереми Гарит.

– Да. Мы столкнулись с сектой, преследующей разрушительную цель, с апокалиптической сектой. Как и в большинстве ей подобных, ее адепты готовы пожертвовать собой, лишь бы следовать за безумным гуру. Вспомните орден Храма Солнца[74] или секту «Храм Народов»[75]. Они хорошо организованы и в своих убеждениях готовы идти до конца. «Черные лебеди» – добровольные доноры крови и фетишисты – дают им возможность подзаряжать батареи: члены секты, с одной стороны, распространяют свою зараженную кровь, а с другой – подпитываются здоровой кровью других. Это позволяет им сдавать в центры EFS куда больше крови, чем позволено, причем в разные, по своему выбору. И никакой возможности их засечь.

– Что касается этой загадочной болезни, на данный момент известно, что она поражает центр страха, – добавила Люси. – Возможно, со временем она распространяется и на другие области мозга. Рамирес и Дюпир были, по всей видимости, инфицированы несколько лет назад. Болезнь не помешала им действовать и развивать свое смертоносное предприятие.

Она бросила взгляд на Гарита:

– Может, члены секты приспособились к жизни без страха. Может, осознав это, они решили, что стали еще сильнее. Высшая раса, какой провозглашают себя вампиры. Не зная страха, они сумели, несмотря ни на что, контролировать свое существование и, пользуясь именно отсутствием этого чувства, доходить до пределов кошмара.

– Если дело обстоит так, то кто-то изначально был носителем этой болезни, – заключил Шарко, – чтобы передать ее Рамиресу и Дюпиру. Мы думаем, что речь идет о гуру… Типе, который, возможно, был в Мексике в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов. Заражен ли он сам или хранит эту… прионовую болезнь в пробирках?

Маньен теперь обращался к директору Федерации доноров крови EFS:

– Мы полагаем, что первые члены секты начали сдавать кровь три года назад. И что секта разрослась со временем и на сегодняшний день насчитывает около пятнадцати человек. Каков будет ущерб, на ваш взгляд?

Валковяк покачал головой, поджав губы:

– Простите, но я не понимаю. Вы говорите о новой прионовой болезни, которая, возможно… вышла из джунглей, если я правильно уловил, и могла быть передана через кровь здесь, во Франции. Прионы крепятся к белым кровяным тельцам, которые при современной технологии задерживаются высокоэффективными фильтрами благодаря методу делейкоцитации. Кстати, именно из-за случаев заражения человека разновидностью болезни Крейтцфельдта – Якоба этот метод стал применяться с тысяча девятьсот девяносто восьмого года. На сегодняшний день фракции крови, получаемые в лабораториях, содержат едва ли одно белое тельце на миллион красных. И как же эти прионы смогли обойти фильтры?

Матье Шелид наклонился над столом, выставив локти вперед:

– Кровь Венсана Дюпира подверглась тщательному анализу, как и пораженная зона его мозга. Были задействованы многочисленные эксперты. Но, судя по последним цитологическим исследованиям, которые я получил всего час назад, складывается впечатление, что существенное число этих белых телец имеют диаметр намного меньше среднего. Мы задаемся вопросом, не влияет ли патогенный прион на размер белых телец, которые его переносят, что и позволяет им пройти через ваши фильтры.

Валковяк дрогнул:

– О господи…

Люси скорчилась на стуле, зажав в губах кончик ручки. Она смотрела на Шарко, который не отрывался от схемы в своем блокноте. Она видела, какое зло приносит этот недуг, помнила застывшее лицо Кароль Муртье, до конца жизни прикованной к инвалидному креслу.

– Если предположить, что болезнь проникает сквозь ваши фильтры белых телец, каковы будут последствия? – спросил директор ВОЗ. – Один контейнер может заразить только одного человека?

– Нет, система куда более разветвленная, вот в чем проблема, – ответил Валковяк. – Один контейнер цельной крови даст три различные фракции: тромбоциты, красные кровяные тельца и плазму. А значит, три возможных источника заражения, потому что белые тельца, если они не были отфильтрованы, находятся повсюду. К тому же плазма одного донора поступает в общий пул, то есть ее смешивают с плазмой еще девяноста девяти других доноров, прежде чем разделить весь пул на элементы, которые послужат основой медикаментов, используемых при множестве болезней: иммунодефиците, аутоиммунных заболеваниях, профилактике таких инфекций, как столбняк, при обширных ожогах, тяжелых ранениях, гемофилии…

– То есть вы хотите сейчас сказать, что одна-единственная порция донорской крови может заразить сотни человек и через переливание, и через медикаменты, изготовленные на ее основе?

– Именно это я и говорю, да. И другая плохая новость: если Франция находится на самообеспечении в том, что касается красных кровяных телец, то плазма и медикаменты, являющиеся ее производными, поступают на международный рынок. Мы экспортируем их во многие страны.

Итак, болезнь могла выйти за пределы Франции. Препараты на основе крови могли заразить других ни в чем не повинных людей где угодно в мире. А те, ни в чем не повинные, могли в свою очередь распространить болезнь, о которой ничего не известно.

На них навалилась мертвая тишина, вскоре прерванная мобильниками, которые либо звонили, либо вибрировали. По предложению Маньена, который бросил: «Сделаем паузу», каждый начал отвечать на звонки, расхаживая туда-сюда. Атмосфера серьезного санитарного кризиса. Франк и Люси уже сталкивались с таким два года назад: микробы, болезни, новые виды оружия современных убийц. Неуловимые. Разрушительные. Смертоносные. Если дело получит огласку, если пресса узнает, что какая-то зараза циркулирует в сети крови, все может обернуться катастрофой.

Люси подошла к Франку, который сидел, не двинувшись с места и по-прежнему уткнувшись носом в блокнот.

– Что происходит?

– Вот схема, которую я набросал, пока слушал объяснения Маркуса Мальмезона. Компания «Cerberius», принадлежащая группе WHC, проводила исследования по обеспечению безопасности сети поставок крови. Посмотри… Там шла речь о фильтрах.

– Ну и?

– Не знаю. Вроде никакой связи, но это совпадение сразу бросилось мне в глаза. Не будем забывать, что как раз с центра компании «Plasma Inc.» в Эль-Пасо, по всей видимости, и началась волна заражений в Мексике. С одной стороны, «Plasma Inc.», которая инфицирует, а с другой – «Cerberius», которая разрабатывает новейшие меры безопасности, и обе компании принадлежат одной и той же туманной группе…

Продолжая задаваться вопросами, Франк направился к Жаку, чтобы выяснить, как тот продвинулся в розыске бывших сотрудников «Plasma Inc.».

– Я сделал кучу звонков, – отозвался тот. – Теперь жду, пока мне перезвонят, и продолжаю копать.

Позади них Шелид склонился к картинам Мев Дюрюэль, стоящим под подоконником. Он поднял ту, что с крокодилом:

– Те самые картины… Объясните.

Все собрались в «опен спейс». Шелид повернулся к Маньену, который, в свою очередь, повернулся к Шарко.

– Я вам только что говорил о Мев Дюрюэль, – начал Франк. – Это она пишет такого рода сцены. Джунгли, головы, развешенные по ветвям, а главное – люди, которые тоже, похоже, не испытывают страха перед лицом опасности. Вероятно, их поразил тот же недуг. Есть предположение, что Дюрюэль раннее детство провела в джунглях. В конце пятидесятых годов. Возможно, в Папуа – Новой Гвинее. В районе каннибализма, как полагают, потому что ее приемный отец тогда как раз исследовал те места, а Мев Дюрюэль питалась сырыми органами животных, когда ее подобрали.

Патологоанатом разогнулся, потирая подбородок.

– Прионовая болезнь… Папуа – Новая Гвинея… Пятидесятые годы… Я уверен, что где-то об этом читал. В статье, старом научном журнале или когда рылся в архивах. Может, еще когда учился на факультете. Постараюсь отыскать для вас источник.

Валковяк протянул ему свою визитку:

– Если найдете, позвоните мне, чтобы я тоже был в курсе.

Шелид кивнул и убрал визитку в карман. Паскаль встал из-за стола и подошел к группе:

– Извините, что прерываю. Готово, мы запустили поиск личностей доноров крови для Пино, Рубенса и Муртье. Согласно данным социального страхования, не существует ни Феликса Маньеса, ни Тьери Лопеса, родившихся восьмого января восемьдесят девятого года. Зато Седрик Лассуи, чью кровь перелили Кароль Муртье, вполне реален и проживает в одном из злачных кварталов Обервилье. Довольно богатое полицейское досье, классические правонарушения средней тяжести: ограбления, нападения, наркотики…

Глаза Маньена заблестели.

– А значит, у нас появилась возможность взять одного из членов секты, который сбагривает свою больную кровь. Я звоню судебному следователю. Завтра с утра пораньше обложим Лассуи. Я снова вызову бригаду быстрого реагирования, никаких рисков. Если у этого гада тоже мозги не в порядке, он не побоится поджечь себя или выпрыгнуть в окно, едва почует опасность. Мы должны любой ценой взять его живым и вытрясти из него все, что он знает.

Вечер только начинался, за столом сидели четверо. Двое взрослых, двое детей. Дружная семья среднего класса, знававшая и светлые и темные дни – правда, по большей части темные. Шарко смотрел на сыновей, удобно устроившихся на складных стульчиках и уткнувшихся носом в пюре. Он всегда старался, чтобы они ни в чем не испытывали недостатка, даже если приходилось потуже затягивать пояс. Он уже видел, как они идут в начальную школу – для больших детей, а потом в коллеж, где их ждут и первые любовные волнения, и первые неудачи тоже. Позже один из них выберет для себя медицину, а другой архитектуру или авиацию. Но профессия не имеет значения: каждый на свой лад, они помогут миру двигаться вперед, осуществят прекрасные планы, создадут себе жизнь, которой он, их отец, будет гордиться, а потом появятся внуки, и чем больше их будет, тем лучше, чтобы в доме было веселее. А у них с Люси поседеют волосы, заноют усталые кости, но они будут счастливы. Ничего больше Шарко и не просил. Только простое, доступное счастье, на которое каждый на земле должен иметь право.

Он покачал головой, услышав, как завибрировал телефон Люси. Возвращение в реальный мир, где мерзавцы, помешанные на дебильных идеях, инфицируют кровь и заражают невинных людей.

Люси ответила на звонок, пока Янус слизывал пюре с протянутых ему пальцев Жюля. Шарко понял, что на том конце была Джая и что Николя, приезжавший сюда накануне, только что позвонил в дверь их няни. Она его не впустила, но потом запаниковала: как он заполучил ее адрес? Проследил за ней? Был уже девятый час вечера! Люси успокоила ее как могла: Николя полицейский и ничего плохого ей не сделает. Но ее собственные пальцы дрожали, когда она нажала на кнопку отбоя.

Шарко вскочил, так сильно отшвырнув стул, что близнецы подскочили. Он даже не прикоснулся к своей тарелке.

– Я убью его. Клянусь, я убью его.

Он схватил ключи от машины и бросился к выходу. Люси метнулась ему наперерез, заметила, как вздулись вены у него на лбу, и ужаснулась, увидев ту же внезапную черноту в глазах, что и в подвале у Рамиреса.

– Нет, Франк!

– Думаешь, я позволю ему продолжать? Отойди!

– Я и с места не сдвинусь. Останься дома, прошу тебя. У него ничего нет, никаких доказательств, он просто хочет довести нас до крайности.

– Уже довел!

Шарко расчистил себе путь. Он отодвинул ее резким движением и исчез в ночи. Люси выскочила, попыталась открыть дверцу машины, но Шарко уже сдал назад. Гравий брызнул из-под шин. Десять секунд спустя мотор уже ревел в конце улицы. Люси бросилась к запертому на ключ ящику, куда они убирали оружие. Ее сердце сжалось.

Там лежал только один пистолет – ее собственный.

Франк проскочил на красный и выехал на окружную, перестраиваясь с одной полосы на другую. Он не желал, чтобы за время дороги его злость утихла, ему нужно было одно: добраться туда раскаленным добела и задать королевскую взбучку этому говнюку. Люси звонила ему без передышки, и он отключил телефон.

Предместья Шатийон, Малакофф, Ванв, Булонь. Авеню Пьер-Гренье. Шарко криво пристроился между двумя машинами, засунул ствол за ремень и бегом пересек улицу. У входа в дом он нажал на все кнопки домофона, кроме той, против которой было написано «Белланже». Кто-нибудь да откроет.

Вихрем взлетел на пятый этаж, одной рукой цепляясь за перила. Волна дурных воспоминаний. Последний раз он был здесь, когда погибла Камилла. Уже тогда Николя покатился вниз.

Номер 43. Два резких удара по дереву. Ожидание. Ни звука. Коп повернул ручку, готовый взломать дверь, но она оказалась не заперта.

Он позволил себе зайти, прикрыл за собой дверь – на случай, если придется устроить хозяину торжественную встречу. Свет. Квартира постарела, пропитавшись запахом курева и виски. На одной из стен в гостиной он заметил большое пятно и осколки стакана на полу. Горы окурков во всех пепельницах. Повсюду валяются бумаги. Шарко понимал отчаяние Николя: в этих стенах не таилось ничего хорошего. И зачем все эти фотографии Камиллы – на комоде, на низком столике? Как он мог так жить, когда отовсюду на него смотрела покойница?

В спальню. Еще хуже. Те же фотографии, то же лицо в рамках, размноженное до бесконечности. И посредине храма портретов – кровать. Калейдоскоп безумия.

Франк вернулся в гостиную и начал рыться в бумагах. Попалась копия протокола судебного заседания. Пролистал. Абзацы, касающиеся психиатрических экспертиз Рамиреса, были отчеркнуты маркером. Рядом блокнот с записями. Шарко глянул.

Господи боже мой…

Там было все. Детали расследования «Pray Mev», но также и другого расследования. Выводы, план подвала с траекториями пуль, улики, выписанные в столбик: «Шарко безусловно взял пулю в тире… Пуля в потолке из пистолета копа… Почему вдруг заболел Жак? Шарко, возможно, подделал протокол осмотра из-за путаницы с гильзами…»

Ошеломленный Шарко листал страницы. Николя тщательно записал факты от начала до конца, и он знал почти все. Что в ту ночь Люси открыла дверь своим ключом, что она сцепилась с Рамиресом и случайно убила его. Он понял, что они закамуфлировали место преступления, а потом устроили так, чтобы их подключили к расследованию. Он восстановил истинную картину с точностью до деталей.

Страницы дрожали в руках Шарко. Он стал читать дальше… Николя упомянул Симона Кордюаля, сослуживца Анатоля. Ну конечно… Именно таким путем Белланже и узнал про родственную связь между Люси и Анатолем, просто поехав в комиссариат Атиса и расспросив там людей. Он двинулся по столбовой дороге, которая ни на секунду не пришла в голову Шарко.

Коп чувствовал, как стягивается вокруг него паутина, которую тщательно сплел Белланже. Час за часом, даже лишенный полицейских полномочий, тот продолжал пополнять новыми деталями досье «Шарко & Энебель».

Франк перевернул последнюю страницу. На ней Николя записал список дел. На сегодня, второе октября: «Зайти в тир. Еще раз осмотреть дом Рамиреса… К няне…»

А вот и на завтра, субботу третье октября: «Снова к тете… Няня… Проследить за ними… К Мелани Мейер, чтобы найти телефонный звонок».

Шарко, нахмурившись, задержался на последней строчке. Найти телефонный звонок у Мейер? Что это значит?

Он погасил везде свет, поглубже забился в кресло и стал ждать, положив пистолет на низкий столик. Посмотрел на свои открытые ладони: они дрожали намного меньше. Независимо от его воли, адреналин спадал, ярость мало-помалу улетучивалась. А Белланже все не возвращался. Где его носит?

На глаза опять попался блокнот. «К Мелани Мейер, чтобы найти телефонный звонок». В голове всплыли слова молодой женщины во время допроса: она говорила, что не может вспомнить мелодию звонка, но кажется, она слышала ее в каком-то фильме. И тут Франк припомнил, что, когда они вломились к ней и обнаружили ее исчезновение, в углу лежала целая коллекция видеодисков с фильмами. А вдруг среди них был и «Апокалипсис сегодня»? Конечно, это не реальная улика, но еще один обвинительный довод, который Белланже сможет добавить в свое досье.

Прошел час. Франк больше не мог ждать, мучаясь этой историей с фильмом. Следовало хоть тут обставить Белланже. И потом, Ванв был по дороге домой. Он положил блокнот на место, забрал пистолет и вышел. Он не знал, когда вернется, – завтра в шесть утра вся команда собиралась нагрянуть к члену «Pray Mev», – но он сведет счеты, когда представится случай.

Выехав на окружную, он отправил эсэмэску Люси, чтобы успокоить ее: «Его не было дома, все в порядке. Скоро вернусь».

Ванв. Шлагбаум перед домами. Он кинулся в холл, промчался по лестнице. Внутри все горело: и мышцы, и кости. Голова кружилась, тело начинало отказывать. Скорей бы все кончилось: еще неделю он не продержится.

Как он и ожидал, никому не пришло в голову вызвать слесаря, чтобы починить взломанный замок. После того как тело Мейер было обнаружено в грибном подземелье, ни одному из них не пришло в голову вернуться сюда, хотя бы наклеить на дверь ленту «Национальная полиция». Не хватало людей, и все шло слишком быстро. Это расследование оставило за собой три зияющие процедурные дыры.

На всякий случай он натянул кожаные перчатки. Бесшумно зашел, закрыл за собой дверь, предпочел воспользоваться фонариком – лишь бы не привлечь внимание соседей. Все оставалось по-прежнему, то есть мебель была перевернута. Vampyres пришли похитить Мейер и не боялись, что им помешают.

Он повел лучом вокруг. Стойка с видеодисками ожидала его в глубине комнаты, рядом с телевизором. Шарко устремился к ней, опустился на колени, вглядываясь в ряд пластиковых футляров. Десятки фильмов ужасов, один другого кровавей, выстроились на верхней полке. Помогая себе указательным пальцем, он стал перебирать их по одному, чтобы не проскочить нужный. Зомби, вампиры, оборотни. Чуть ниже война. «Охотник на оленей», «Взвод», «Пёрл-Харбор». Никакого «Апокалипсиса сегодня». Он прошелся еще раз, чтобы проверить, не пропустил ли чего.

Вдруг по комнате прокатился рокот вертолета. Шарко подскочил. Телевизор включился на крупном плане лица в каске. На экране Франк узнал подполковника Килгора, которого играл Роберт Дюваль. Актер нажал кнопку проигрывателя, расположенного в кабине вертолета, который он вел. Внизу – джунгли. Звуковые вибрации. Литавры, тромбоны, рожки с нарастающей мощью звучали в громкоговорителях, установленных с внешней стороны машины. Инструментальные волны и Мартин Шин, который с заднего сиденья смотрел на коллег, не веря глазам своим.

«Апокалипсис сегодня»… Вертолетный рейд, сопровождаемый «Полетом валькирий», теперь во всю мощь гремел во вьетнамском аду.

Франк заметил тень, которая выступила из коридора позади экрана. Николя.

– Психологическая война, Франк… В «Апокалипсисе сегодня» вьеты слышали «Полет валькирий», доносящийся с неба, еще до того, как различали шум вертолетов. Они знали, что сейчас умрут, даже не увидев никакого боевого оружия.

Николя держал в руке пульт от телевизора. Его глаза блестели в полутьме квартиры.

– Как и в фильме, очень похоже, что мы оба тоже оказались на берегу реки, у врат ада.

Он направился к бутылке рома, стоящей на декоративном бочонке, взял два стакана, поставил их на низкий столик и устроился в кресле.

– Выпьешь? Не стоило бы это делать в доме покойницы, но, учитывая обстоятельства… Никто нас особо не осудит.

В телевизоре началась вертолетная атака. Снаряды неслись, женщины с детьми на руках метались во все стороны. Школьный двор разлетелся вихрем осколков. Варварство и жестокость.

Пока Николя выключал телевизор, Франк поднялся и подошел за своей выпивкой. И этот жест показался ему вполне естественным, настолько он был не в себе. Потом присел на краешек кресла напротив Николя, сжимая стакан в ладонях.

– Похоже, ты застукал меня как мальчишку, который наделал глупостей.

– Люси позвонила мне час назад, но я не стал отвечать. Она оставила мне сообщение, предупреждая, что ты можешь нагрянуть ко мне домой, и, вероятно, не с самыми добрыми намерениями… Но я и так знал, Франк, что ты приедешь ко мне, потому что ты не мог позволить мне продолжать. Поэтому я ждал тебя тут. И вот мы оба здесь, как в финальной сцене «Схватки». Видел этот фильм, помнишь, как Аль Пачино и Де Ниро смотрят друг на друга? Двое мужчин, которые в высшей степени уважают друг друга, но оба знают, чем это закончится.

Франк отпил глоток.

– Мы их почти уже взяли, ты в курсе? «Pray Mev»… И мы знаем, почему они так действовали…

– Просвети меня.

– Они заражали сеть крови через донорство в EFS. Какой-то хренов неправильный протеин, который они уже носят в себе, теперь прячется в препаратах крови, поступающих к пациентам. Попав к новому хозяину, болезнь развивается и разрушает нейроны, связанные с центром страха…

Николя побледнел и поднес руку к затылку. Значит, именно эту пакость гуру ему и вколол? Болезнь, которая разрушит его изнутри?

– Завтра утром мы возьмем одного из членов. Надеемся на цепную реакцию, которая приведет нас к гуру. Мы остановим их. Иначе они продолжат, пусть и не впрямую, убивать сотни, а то и тысячи людей. Сейчас еще трудно оценить, но последствия будут очень серьезные.

Белланже, не говоря ни слова, разглядывал содержимое своего стакана. Франк взял свой и отпил глоток.

– Люси думала, что Рамиреса в ту ночь не было дома… Он накинулся на нее, и ей просто ничего иного не оставалось…

– Несчастный случай, я знаю. Чтобы прикрыть ее, ты изувечил Рамиреса, чего эта мразь, на мой взгляд, вполне заслуживала. Но ты подстроил болезнь Жака, фальсифицировал официальные бумаги, ты смотрел, как мы ломаем себе голову, хотя знал часть правды. Все твое вранье…

– Думаешь, у меня был выбор?

– Выбор всегда есть…

– И теперь он за тобой.

Шарко выбрался из кресла – он, кто столько боролся, всю свою жизнь, ценой бессонных ночей, жертв, ран моральных и физических, отчаяния и обманчивых радостей, он, кто завтра в шесть утра будет на своем посту, перед дверью мерзавца, потому что это его работа и он доведет ее до конца, что бы ни случилось. Его мощная фигура, словно осевшая, чуть сутулая, двинулась к выходу.

– И последнее, пока ты здесь, – окликнул его Белланже. – Ты знаешь, что у меня есть доказательство?

Шарко обернулся. Белланже поднял свой телефон:

– Один мой хороший знакомый сможет отследить для меня телефон Люси, если я его попрошу. Ты же позвонил ей в ночь смерти Рамиреса. Мелани Мейер вспомнила точное время звонка с «Валькириями», она посмотрела на радиобудильник, не забыл? Двадцать два пятьдесят семь, это четко записано в протоколе допроса. А что мы найдем в двухстах метрах от жилья Рамиреса?

Шарко молчал, потеряв дар речи.

– Вышку с передаточной антенной. Достаточно проверить, что именно через нее прошел звонок на мобильник Люси ровно в двадцать два пятьдесят семь вечером двадцатого сентября две тысячи пятнадцатого года. Этот звонок является доказательством, что Люси находилась в этой соте, когда был убит Рамирес. Все в Управлении знают, что звонок Люси – это «Полет валькирий». И что слышит Мейер в тот вечер, в двадцать два пятьдесят семь? «Полет валькирий».

Франк посмотрел на своего бывшего напарника, который склонил голову, двумя руками массируя затылок. Он догадывался, какие демоны терзают того и днем и ночью.

– Теперь я получил все ответы, – вздохнул Белланже. – Я только этого и хотел, ответов – ничего больше. А ты что думал? Что несчастный наркоша отправится стучать Маньену и пустит под откос всю вашу семью? А сейчас катись отсюда, Франк. Оставь меня одного.

Вернувшись, Франк пересказал Люси свой разговор с Николя. Она крепко обняла его. Возможно ли, что кошмар закончился? И что их ждет более спокойное будущее?

– Ты совершенно уверен, что он ничего не скажет?

– Во всяком случае, именно это он дал понять.

С чувством облегчения оба устроились на диване. Через несколько минут мысли Люси снова вернулись к расследованию.

– Я не поеду завтра с вами допрашивать Лассуи. Рано утром я уезжаю в Бельгию, в район Спа.

– Спа? А что ты там собираешься делать?

– Матье Шелид перерыл что мог, нашел кое-какие данные о прионовых болезнях в старой статье медицинского факультета и вывел нас на некоего Арно ван Боксома.

Она протянула ему черно-белую фотографию, скачанную из Интернета. Шарко увидел открытое, волевое лицо мужчины, сидящего в окружении целого племени туземцев. Они были невысокими, почти голыми и гордо потрясали своими копьями.

– Ван Боксом – врач, который в пятидесятых годах больше десяти лет прожил среди сороваев, примитивного каннибальского племени в Новой Гвинее. Там он изучал неизвестную болезнь, которая поражала членов племени. Он назвал ее «короба́». Речь шла об одной из самых первых прионовых болезней, встречающейся в этой изолированной популяции. Болезнь поражала центральную нервную систему и вызывала непреодолимую дрожь, потерю равновесия, общую дегенерацию, затем смерть.

– Это больше похоже на коровье бешенство, чем на нашу болезнь.

– Да, но само место, время, прионы, картины Мев Дюрюэль – все совпадает. И судя по рассказу Шелида, Арно ван Боксом вернулся из джунглей почти сумасшедшим, результаты его исследования стали всего лишь предметом нескольких статей, но, по всей видимости, его работа никогда не была признана медицинским миром из-за отсутствия доказательств. Сейчас он живет в самой глубине Арденнского леса, в Бельгии, отрезанный от мира. Имеет смысл с ним встретиться.

– Ты едешь одна?

– Валковяк составит мне компанию для технической поддержки.

Шарко кивнул, потом заявил, что отправляется спать. Заглянув предварительно в комнату детей, он растянулся на кровати совершенно без сил. Стоило ему закрыть глаза, как в голове засвистели вертолетные лопасти и зазвучали крики вьетов, на которых сыпались снаряды. На грани сна он увидел лицо полковника Курца, разрисованное зеленым и коричневым, с холодными глазами змеи, готовой уничтожить все живое.

Франк не знал, чем закончится фильм, но одно было несомненно: конец приближался.

Обервилье, в Сен-Дени, пять тридцать утра. Кварталы Робеспьер, Кошене, Пери, словно засунутые в черную глотку. Серый частокол выстраивался в ряд, уходя за горизонт ночи. Их называли «оживленными кварталами» города, а на деле они были средоточием нищеты и жестокости. Во Франции тоже была своя мексиканская граница: Париж с его прекрасными кварталами, с одной стороны, и его обод, ощерившийся гнилыми зубами, – с другой.

На заднем сиденье машины, которую вел Паскаль, Шарко прислонился головой к стеклу. Всего пара часов сна, промелькнувших за сомкнутыми веками. Запах прижавшихся к нему сыновей… Воспоминание о встрече с Николя…

И возврат в настоящее. Ощущение сна наяву, вызванное мелким серым дождиком, колыханием домов в мороси, черно-оранжевым небом с грязными призрачными отблесками огней столицы, рельсами скоростного метро, блестящими, как лезвие ножа в тумане. Наконец они добрались до спящего квартала – между тремя и семью часами утра наступал единственный мирный момент для его обитателей, краткая передышка, прежде чем нищета снова выползет наружу. Шарко представил себе местную молодежь, которая целыми днями жгла резину своих скутеров, гоняя по парковке, этих часовых, вечно стоящих на стреме, которые исчезали в домах, стоило появиться любой незнакомой машине, и трепещущую в них надежду, которой предстояло разбиться вдребезги в одной из камер окрестных комиссариатов, где больше не знали, что делать с растущей преступностью.

Пока кавалькада двигалась к дому, коп вспомнил, что говорил Петер Фурмантель, журналист с сожженным лицом, по поводу vampyres. Молодые ребята, порвавшие с обществом, легковнушаемые, которые крутятся вокруг демона и открыты для любой идеологии, лишь бы она была направлена против тех, кто диктует правила. Благодатная почва для любых сект – этих разрушителей человечности, способных разбудить в каждом его самые примитивные и жестокие инстинкты. Этот молодняк был всего лишь пушечным мясом, готовым заразить себя любой болезнью, гореть на медленном смертельном огне, пока тело не взорвется, и они даже не отдавали себе в этом отчета.

Пять пятьдесят. Две на вид самые обычные машины бригады быстрого реагирования и машина с командой Маньена припарковались в ста метрах от своей цели, на прилегающей улице. Выстроившись в колонну, бегом и молча, тени заскользили вдоль фасадов. Удар следовало нанести быстро, точно, без промаха, пока не проснется местный люд, изначально кипящий от злости.

Башня Пери была перед ними. Они нырнули в вонючую пасть подъезда, лестница была вся изрисована и пропахла коноплей до самого каменного нутра. Тихий согласованный звук шагов по ступенькам, шорох спецкостюмов, поскрипывание тяжелых касок на голове. Сцена, которую Шарко проживал столько раз за время своей работы. Ощущение фильма, которому нет конца.

Седьмой этаж, дверь в глубине слева, настоящая крысиная нора. Мужчины заняли позиции. Портативный таран в два удара снес входную дверь. Боевые псы рванулись в однокомнатную квартирку, как рой ос, взметнувшихся из гнезда.

Никого. Шарко, Маньен и Робийяр осмотрели помещение. Скомканные простыни валялись в углу гостиной, которая заодно служила и спальней. На кафельном полу лежала куча золы: сожженные бумаги. Было ясно, что Лассуи сбежал.

Копам оставалось только смириться с поражением. На этаже уже хлопали двери. Паскаль пошел опросить соседей по лестничной площадке, Шарко все еще оставался в квартире. Предвидел ли Лассуи их появление?

Обыск продлился не более десяти минут, искать здесь было нечего. Он нагнулся над грудой сожженных бумаг. Обугленный кусок блокнота, телефонные карты с предоплатой. Один листок сгорел наполовину, еще можно было различить наспех сделанную шариковой ручкой запись:

Нозе… городок в южном предместье, недалеко от Лонжюмо. Шарко забрал листок и вышел. Первый опрос соседей ничего не дал. Они ничего не знали, да и в любом случае люди в таких многоэтажках никогда ничего не знают. Страх, что за любое слово придется отвечать. Атмосфера накалялась, голоса в коридоре звучали все громче, открывались новые двери, кричали дети, кое-где уже начали собираться группы. Сейчас лучше было не задерживаться.

Копы исчезли, как и ворвались: вихрем и с пустыми руками.

Бойни в Нозе, расположенные на окружной за чертой города, стояли заброшенными с пятидесятых годов. Добравшись до своего рабочего стола и до Интернета, Шарко быстро понял, к чему относились инструкции, написанные на частично сгоревшем листке бумаги.

Он поделился своими соображениями с Маньеном, уже изнемогавшим от звонков, требований отчета и планирования совещаний. Шеф тоже был на пределе. Дело раздувалось, распространяясь на все новые организации и министерства. На самом высоком государственном уровне ответственные лица впадали в панику, предвидя размах надвигающегося скандала.

Маньен не мог снова вызвать бригаду, но получил в поддержку двух человек из команды Жубера. Спускаясь по лестнице с Робийяром и двумя коллегами, Франк столкнулся с Николя, который поднимался им навстречу. Он обернулся вслед Белланже, но тот продолжил путь на четвертый этаж, никак не отреагировав.

Две машины тронулись в путь. Робийяр за рулем одной из них, молчаливый, нервничающий Шарко – рядом. Может, Николя пришел сдать оружие или его вызвали?

Окружная, направление на Эсон, пробки, вой сирены, прокладывающий путь. Два человека из группы Жубера следовали за ними. Шарко узнавал новости от Люси по эсэмэскам: они с Валковяком добрались до города Спа, в Бельгии, и направлялись по указанному адресу. Он не стал сообщать ей о том, что видел Николя в Управлении.

Дождь бил в ветровое стекло с такой силой, будто готов был разнести его вдребезги. В салоне тишина, сжатые челюсти и замкнутые лица. Наэлектризованное напряжение, мрачное предчувствие надвигающейся беды. В любом случае копы были слишком злы, чтобы вести беседу.

Промучившись три четверти часа, они добрались до юга Парижа и выехали на Национальную 20 – в очередной раз. Честные работяги, пристроившись друг за другом, направлялись в столицу. В молчании они проскочили дорогу, ведущую к Рамиресу, туда, где начался весь этот кошмар. Сквозь завесу воды Шарко невольно глянул на вышку с передающей антенной, которая могла его выдать.

Они проехали Ла-Виль-дю-Буа и двинулись дальше по D35. Три километра через поля. Потом Нозе, сквозь который они промчались стрелой. Выехали из города на востоке, мимо последних домов, и подальше свернули на растрескавшуюся дорогу, перегороженную метров через сто двумя гигантскими бетонными плитами. Вокруг – заброшенная территория, высокие заросли и кучи земли, покрытые всякой растительностью, на машине не проехать. На заднем плане – ряд мрачных зданий, над которыми уже поработали челюсти времени: водонапорная башня, склады, гаражи, загоны и сами пресловутые бойни. В голове у Шарко вспышкой возникло зрелище: свиньи, подвешенные одна за другой, стиснутые в резиновых путах, которые не дают им дергаться.

Копы собрались вместе, укутанные в парки, куртки, водонепроницаемые подстежки. Ветер хлестал по лицам, крупные капли выбивали в земле подобие бешеных кратеров. Казалось, что снова наступала ночь, будто орда vampyres не давала солнцу взойти. Франк достал оружие, взял фонарик, но пока не стал его включать и возглавил группу.

– Пошли. Если что заметим, сразу заляжем.

Они продвигались цепочкой, согнувшись под ударами стихии. Никаких следов жизни, ни одной машины, только неподвижность мертвых предметов. Перед ними вырисовывался силуэт водонапорной башни – большая буква «Т», устремленная в небо, двойник другой, из Лооза. Старый сарай, расписанный граффити до самой крыши, ряд проржавевших цистерн на огромной бетонной подложке, расположенных вдоль длинного здания, где когда-то перерезали горло стольким животным. Для Шарко это место воплощало адский итог их расследования, пропитанный вкусом крови, нечто вроде зловещего эпилога.

Копы удвоили внимание, когда зашли внутрь бойни – скелета из металла и красных кирпичей, пропитанного влагой, запахом коры и испарениями требухи. Дождь просачивался сквозь потолок, фонари обшаривали грязные углы, скрытые тенями стены, разбитый кафельный пол – как если бы по земле разбросали кусочки пазла. От звука покатившейся банки Шарко оцепенел и тут же развернулся, держа пистолет обеими руками.

– Это я, – пробормотал промокший коллега. – Простите.

Неосторожный шаг сделал Ухо – своим прозвищем он был обязан одному подозреваемому, который зубами вырвал у него часть левой мочки. Копы разделились на две группы, одна пошла направо, другая налево. Они передвигались в застывшем, изъеденном временем мире, в логовище крови, чувствуя, что обязательно найдут здесь что-то. Символика была слишком явной. Шарко освещал фонарем темные провалы, уходя все дальше, за ним шли Паскаль и Жак, все время утирающий капли со лба. Оба пытались задержать дыхание.

Когда Шарко обернулся, чтобы посмотреть, как дела у коллег из другой группы, он увидел, что они замерли, словно увязли, нацелив фонари в пол. На их башмаках блестело что-то алое. Они приподняли ноги, и с подошв потянулась вязкая жидкость.

Кровь, конечно же.

Арденнский лес простирался на сколько хватало глаз, заглатывая дороги, растворяя деревни в неспокойном пейзаже. Люси всегда представляла себе Бельгию как череду плоских полей и допотопных фабрик, а попала в мир почти первозданный, с бьющими термальными источниками, где полновластно царили деревья и скалы, сливаясь в объятиях.

Они с Жофруа Валковяком ехали уже больше пяти часов, приближаясь к пункту назначения. Матье Шелид из кожи вон вылез, чтобы заполучить адрес из надежного источника. Скорее, не столько адрес, сколько точку на карте. Вот уже больше двадцати лет врач Арно ван Боксом жил затворником в глубинке своей родной страны, в дальнем лесном убежище.

Ей пришлось припарковать машину там, где кончалась дорога, найденная по навигатору, в посыпанном гравием тупике. Дальше им предстояло идти пешком, больше километра через густые заросли. Люси открыла багажник и достала картину Мев Дюрюэль: ей показалось, что надо взять ее с собой. Валковяк поделился своим беспокойством:

– Здесь ничего нет. Вы уверены, что нам туда?

– Через несколько минут определимся.

Не добавив больше ни слова, они углубились в папоротники, и лес поглотил их. С картиной под мышкой и навигатором в другой руке, Люси шла, как ей казалось, несколько часов. Ее уже начали одолевать сомнения, когда прямо перед ними размеренный стук нарушил долгое молчание леса. Между стволами яркие лучики отражались от лезвия топора. На краю прорубленной в зарослях просеки молодой человек лет двадцати колол поленья. Он замер без движения, заметив, как они появляются среди листвы. При виде здоровяка с топором Люси представила себе ремейк низкопробного фильма в стиле gore[76].

– Мы пришли повидаться с Арно ван Боксомом.

Тот потер лоб и встал между ними и домиком у себя за спиной:

– Он не желает принимать гостей.

– Я из французской полиции, мсье Валковяк – директор Федерации доноров крови. Мы проехали больше четырехсот километров, чтобы встретиться с ним. А кто вы, собственно?

– Его помощник, скажем так.

Люси протянула ему картину:

– В таком случае просто передайте ему это. И скажите, что у нас очень важное дело. Мы подождем здесь.

Парень исчез в домике, почти сливающемся с окружающим пейзажем. Плющ оплел все жилище, словно пытался утащить его к центру Земли. Единственная деталь, выпадающая из общей картины, – кроссовый мотоцикл[77]. Молодой дровосек появился минуту спустя. Знаком он предложил им войти и вернулся к куче поленьев.

Бывший врач сросся с креслом, вернее, само кресло, казалось, облепило его со всех сторон. На взгляд Люси, он напоминал пергамент из архивов. Одет он был просто – серая майка, бежевые брюки, босые ноги в кожаных сандалиях. Она быстро огляделась. Домик был обставлен строго по минимуму: кухонька с наперсток, санитарный уголок, но главное – книги, в таком количестве, будто из них и были сложены стены жилья.

Картина покоилась на коленях у старика.

– Кто вы? Где вы взяли эту картину?

Валковяк начал первым и сразу перешел к сути дела: есть вероятность, что новая прионовая болезнь в этот самый момент поражает людей, инфицированных через кровь, и прежде всего затрагивает центр страха. Они здесь, потому что картина представляет собой часть загадки и была написана женщиной, которая, возможно, провела свое детство в глубине джунглей Папуа – Новой Гвинеи в пятидесятых годах. Там, где сам ван Боксом работал над изучением болезни «короба́».

– Эта художница… Сколько ей сейчас лет?

– Около шестидесяти.

– Господи, – вздохнул старый врач. – Та, которую я видел совсем малышкой, до сих пор жива…

Увидев, как он говорит и гладит картину, Люси поняла, что все ответы наконец-то здесь, спят в извилинах старого мозга. Мужчина облизал губы быстрым движением языка и снова посмотрел на живописное полотно.

– Как ее зовут?

– Мев Дюрюэль.

– Дюрюэль… Это имя того французского энтомолога, который искал пауков и жил в то время среди колонистов. Девочка не была его дочерью, но после всего, что произошло, я думаю, он взял ее под свое крыло и увез во Францию.

Он попросил их принести из кухни два стула и скамеечку для ног. Они устроились напротив него.

– Всем всегда было плевать на «короба́». Настоящее фиаско. Эта болезнь, которую я открыл в самой глубине джунглей, стала предметом всего лишь нескольких журнальных статей, и то больше пятидесяти лет назад. Как вы о ней прознали?

– Мы работаем с великолепным патологоанатомом, а у него слоновья память, – объяснила Люси. – Те статьи, о которых вы говорите, он прочел много лет назад.

– И что именно вы хотите узнать?

– Все. Уловить смысл этих картин. Узнать, откуда взялась Мев Дюрюэль и верно ли, что те люди в джунглях не чувствовали страха, когда вы там были. Понять, как эта болезнь выбралась из леса, поразила людей в Мексике и оказалась во Франции.

Ван Боксом обдумал ответ Люси, – казалось, ее слова привели его в ужас.

– Поразила людей в Мексике? Оказалась во Франции? Господи боже… Сначала объясните мне. Расскажите все, что вы знаете.

Он выказал настоящую заинтересованность, задавал вопросы. Оболочка устала, но нейроны под сморщенным черепом хранили огонь. Получив некоторые ответы, старый врач набрал воздуха в грудь и выложил накопившиеся воспоминания:

– Я родился здесь, но вырос в Австралии, мои родители работали геологами на железорудных месторождениях. Я как раз заканчивал медицинский факультет в Аделаиде, когда услышал о странной болезни; это было в середине пятидесятых годов. Рассказы передавались как легенда, услышанная от путешествующих авантюристов, географов, антропологов, которые осмеливались первыми проникнуть в самые глухие уголки Папуа – Новой Гвинеи. То было время исследователей, время больших открытий. Многие источники подтверждали, что непонятная болезнь поразила маленькое примитивное племя, живущее на верхних восточных плато. Что туземцы тряслись как листья, теряли равновесие, бредили. Те же путешественники, вернувшиеся из глубин джунглей, рассказывали также, что за рекой в том диком районе царили жестокость и зло в его чистом виде.

Снаружи удары топора возобновились с размеренностью метронома. Люси слышала через окно, как шумят кроны деревьев. Она могла легко вообразить себя во враждебных джунглях Новой Гвинеи, с их горами, изъеденными растительностью, вершинами в облаках и странными племенами, их населяющими.

– Я закончил учебу. Избавлю вас от деталей, но в конце концов я обосновался в колониальном анклаве в Новой Гвинее – австралийском острове – в двух днях пути от района, где свирепствовала болезнь. Эти отдаленные области, куда едва ступала нога цивилизованного человека, были территориями каннибализма и колдовства. Колонисты считали меня сумасшедшим: что я собирался делать в опасных джунглях рядом с примитивными туземцами, которые поедали своих мертвецов? Тем более что ходили слухи, будто двумя годами раньше белые люди – некоторые даже утверждали, что одним из них был врач, француз, – исчезли в тех враждебных краях. Но мне было двадцать пять лет, меня сжигала жажда приключений, и должен признаться, я был немного чокнутый… Так вот, сначала я предпринял несколько коротких экспедиций к сороваям. И своими глазами увидел, как проявляется этот недуг.

Он с трудом поднялся, порылся в ящике и вернулся с черно-белыми снимками, которые и протянул Люси. Она увидела детей, больше похожих на скелеты, с закатившимися глазами. Женщин, которые смотрели на свои длинные кисти со скрюченными пальцами, как будто это были враждебные отростки. Лица, позы, кусочки джунглей. Мизерное окошко, открывшееся в иной мир и иное время. Она передала фотографии Валковяку.

– Через год я решился пожить в их деревне, отказавшись от связей с остальным миром. Я хотел изучить «короба́», сфотографировать, от первых симптомов до последних. Болезнь приводила в ужас, воины связывали ее с магией могущественного колдуна из вражеской деревни на другом берегу реки, где обитало племя банару. Говорили, что воины-банару не знают страха, что они с голыми руками нападают на крокодила и леопарда, что они сдирают кожу с врагов и развешивают их головы на ветвях деревьев после того, как съедят тела. Они уничтожили все деревни в округе. Ни один соровай не пересекал реку. Те, кто на это отваживался, не возвращались…

Люси и Валковяк быстро переглянулись: джунгли Мев, головы на деревьях, отсутствие страха.

– Для меня было очевидно, что «короба» не имеет ничего общего с магией. Но почему она вроде бы поражает только женщин и детей? Что ее вызывает? Передается ли она от человека к человеку? А еще в разрушительной логике болезни случались отклонения: время от времени один из сороваев, будь то взрослый или ребенок, начинал вести себя как банару. У него полностью исчезало чувство страха. Это совершенно сбивало с толку. Было ли это связано с мутацией носителя болезни или с тем способом, которым произошло заражение? Я начал вести реестр смертей, рождений, различных стадий «короба́». Уровень смертности, распространенность, частота заболеваний, пол, возраст… Шел месяц за месяцем, а вражеский колдун по-прежнему нагонял ужас. Колдовство сводило всех с ума, порождало паранойю, болезнь косила людей. Даже колонисты испугались, когда в их анклаве однажды исчезла медсестра-туземка. Говорили, что в ту ночь где-то рядом были воины-банару и их белый колдун. И в деревне я все острее чувствовал его присутствие рядом. На деревьях, ночью. Я вспомнил о тех белых, которые исчезли два года назад. Мог ли тот испарившийся врач стать этим самым белым колдуном?

Он посмотрел на свои длинные костлявые кисти, лежащие на коленях. Два куска угля, испещренные шрамами.

– Я продолжал исследования. Раз в три месяца я возвращался за документацией, которую по моей просьбе собирали в колонии. Ходить по джунглям становилось все опаснее. Банару начали переправляться через реку ниже по течению, всюду на деревьях висели головы. И однако, эти кровожадные воины нас не трогали. Почему они не нападали на нас? Благодаря моему присутствию? Белый колдун им запретил? Если он сам был врачом, может, его заинтересовали мои исследования? Факт остается фактом: я возвращался в деревню, нагруженный медицинскими препаратами, которые потом использовал на протяжении многих недель. Это было уму непостижимо: ни одна описанная человеческая болезнь не походила ни на «короба́», ни на ее разновидность. Я исчерпал все возможности исследования… Тогда, с досады, я начал копаться в ветеринарных источниках, и тут меня ожидал настоящий шок: болезнь животных, документально зафиксированная более ста лет назад, по всем пунктам была подобна «короба́». Речь шла о бараньей дрожи, или овечьей почесухе, которая опустошала европейские животноводческие комплексы и поражала мозг животных… губчатый трансмиссивный энцефалит. Но никогда в истории медицины не наблюдался человеческий энцефалит, который имел бы инфекционный характер. Неужели я столкнулся с уникальным случаем человеческого губчатого трансмиссивного энцефалита?

Его речь становилась все лихорадочней. Через шестьдесят лет он снова перенесся туда, в зеленый ад.

– Тогда я досконально изучил все, что касалось овечьей почесухи. Передавалась она в основном от овцы к ее детенышу через плаценту или молоко. А вдруг «короба» передается так же, через пищу? Я полез в свою статистику: «короба» поражала главным образом детей и женщин. Почему ею так редко заболевали мужчины? Ведь все члены племени ели абсолютно одно и то же…

– Мертвецы, – вмешался Валковяк.

– Именно. Только женщины и дети ели своих покойников, мужчины-воины – никогда. Значит, каннибализм был причиной болезни и способом ее распространения. Мне потребовалось пять лет, чтобы понять: поедая подвергшийся перерождению мозг больных, они тоже подхватывали болезнь.

Пять лет! Люси это казалось вечностью, но она представляла себе условия того времени – пятидесятые годы прошлого века в незнакомом мире, на другом конце планеты – и все сложности, культурные, географические и технические, которые пришлось преодолевать врачу.

– Теперь мне требовался мозг соровая, чтобы провести анализы и эксперименты. Я дождался, пока не умерла девочка из племени, пораженная этой болезнью. Ее звали Кижа. Родители позволили мне действовать: мое первое вскрытие на земле каннибалов. Эти люди пожирали своих покойников, так что мой поступок их не ужасал. Я вскрыл череп и увидел, в каком состоянии мозг: он был губчатым. Я поехал в Аделаиду с образцами крови и зараженного мозга в специальных контейнерах. Один из моих друзей по факультету работал в исследовательской лаборатории, я объяснил ему, что стоит на кону. Мы много дней пытались убедить руководство и ученых довериться нам: для экспериментов нужны были две обезьяны – животные, генетически наиболее близкие человеку. Мы натолкнулись на стену. Тогда мы украли двух шимпанзе в заповеднике и привезли их к моему другу. Потом мы ввели больную кровь соровая одному животному и клетки зараженного мозга другому… Оставалось только ждать. Разовьются ли симптомы «короба́» у обезьян и умрут ли они? Я все записывал в своих дневниках, все фотографировал, все отмечал. На протяжении этого времени я безвылазно жил у друга и воспользовался случаем написать несколько статей о «короба́». Я пробудил любопытство нескольких журналистов. «Белый врач, живущий с дикарями», «Загадочная болезнь из глубины джунглей» и прочие публикации в таком роде, не слишком серьезные. И я ждал, ждал. Если обезьяны заболеют, у меня будет доказательство, что «короба» – первый человеческий трансмиссивный энцефалит. Вы, наверно, не осознаете всего значения такого открытия, но оно из тех, которые тянут на Нобелевскую премию по медицине.

Его взгляд затерялся вдали, исполненный сожалений. Потом одним взмахом руки он отмел все это:

– Первые симптомы появились к концу третьего месяца. Одна из двух обезьян начала дрожать, терять равновесие, а поведение второй тоже менялось, но ее состояние не ухудшалось. Напротив. Она была меньше, но без колебаний преследовала своего сородича, нападала на него. И постоянно бросала нам вызов, плевалась…

– У нее исчез страх, – догадался Валковяк. – Значит, имеют место два разных течения болезни, в зависимости от пути заражения?

– Да. Инфицирование нервными клетками мозга влечет за собой дрожь, потерю равновесия, затем смерть. При инфицировании через кровь развивается безразличие к опасности, но не физическая деградация.

– Так вот каким образом изменилось племя банару…

– Абсолютно верно. И сороваи, и банару были каннибальскими племенами, но с различными ритуалами: в отличие от сороваев, банару не прикасались к мозгу своих покойников. Можно представить, что изначально «короба́» спонтанно проявилась у соровая, например заразившегося от какого-то животного.

– Создав таким образом нулевого пациента[78].

– Да. Потом болезнь начала распространяться от соровая к сороваю, как следствие поедания мозга. Затем можно предположить, что первый банару был заражен, получив ранение в схватке с врагом-сороваем. И что он начал заражать своих соплеменников через ритуалы, связанные с кровью, свойственные этому племени. А дальше все пошло своим ходом, разновидность «короба́» потекла по венам банару…

Люси не хотела его прерывать техническими вопросами, но сказала себе, что поедание мозга должно было сопровождаться поглощением максимума дефективных прионов, а значит, причинять более серьезный ущерб всему мозгу в целом, вызывая быструю дегенерацию – ускоренный эффект домино… А вот больная кровь содержала неизмеримо меньшее их количество: болезнь сосредоточивалась в центре страха.

Ван Боксом рассказал, что обе обезьяны умерли, причем та, которая лишилась чувства страха, не смогла перенести заточения. Теперь следовало все воспроизвести с самого начала, но действуя строго по правилам: описать «короба́» шаг за шагом, составляя на этот раз научные протоколы. С помощью зафиксированных изменений, происшедших с обезьянами, и своих записей ван Боксом сумел убедить группу исследователей и медиков сопровождать его в джунгли. Он вернулся туда, где провел шесть долгих лет своей жизни. Но, добравшись до окрестностей деревни, он обнаружил там ад.

– В мое отсутствие зло свершилось.

Кровь… Эта внутренняя жидкость, которая омывала ткани, насыщала мышцы, питая и в то же время унося отходы, носительница жизни и смерти, снадобья и болезни, сейчас растекалась по полу бойни.

Снова собравшись вместе, копы двинулись к истоку алой реки, который скрывался где-то в глубине здания. Не было другого пути, кроме как шагать по клейкой жидкости, от которой несло смешанным запахом растворенного железа и пыли. Сквозь шум дождя слышно было, как чавкают подошвы, пока лучи фонариков шарили в тенях по углам, высвечивая давнее запустение. У Шарко мелькнула абсурдная мысль: vampyres расстилали перед ними красный ковер.

Неожиданно Ухо наставил свой фонарь и оружие внутрь загона, куда когда-то помещали обезумевших животных, прежде чем их зарезать. Луч обрисовал обнаженное тело, словно скульптуру из света и тени. Мужчина с бритым черепом стоял на коленях в узком пространстве, спиной к ним, с болтающимися руками и шеей, закрепленной между двумя металлическими стержнями, расположенными сантиметрах в десяти друг от друга. Он был залит собственной кровью. На спине – скарификация Blood, Death, Evil. А на подошве левой ноги – символ «Pray Mev».

Шарко подошел ближе. Лицо представляло собой мешанину из плоти: только тяжелый предмет – камень, дубинка – мог превратить его в подобное крошево. На его горле, как улыбка, зиял разрез от уха до уха. Чистый и точный удар ножом, жертва должна была потерять всю кровь менее чем за пять секунд. Член свисал, как ванильный стручок, одно из яичек проткнуто ампаллангом с головой козла.

Сзади прозвучал голос. Франку потребовалось мгновение, чтобы оторваться от кошмарного видения.

– Тут еще один.

Шарко медленно попятился, оглушенный. Соседний загон являл собой ту же картину. Бритый череп, море крови, знаки принадлежности к клану… И следующий загон тоже, как будто один и тот же диапозитив размножили до бесконечности и стали прокручивать через проектор.

Члены клана выстроились в ряд, безымянные, зарезанные, как скотина. Их невозможно было ни различить, ни опознать.

Паскаль отступил с явным намерением грохнуться на пол, но выдержал столкновение с немыслимым. Единственное слово, которое сорвалось с его губ, было:

– Почему?

Ответ он знал, но хотел услышать его из уст напарника.

– Гуру выполнил свою миссию, – выдохнул Шарко. – Он зашел так далеко, как мог, но знал, что все имеет свой конец. На протяжении трех лет зараженная кровь растекалась по венам ни в чем не повинных людей. Теперь он знает, что мы идем за ним по пятам и что члены клана являются слабым звеном, потому что могут вывести на него. Поэтому он избавляется от своего исходного материала. Этот говнюк еще надеется выпутаться. Проскользнуть сквозь ячейки сети.

Усталым движением Франк убрал оружие в кобуру с привычным ощущением, что он просто жук-падальщик – тот, кто всегда появляется, когда конец уже наступил.

– Сейчас он наверняка уже далеко.

– Шестнадцать, – бросил один из его коллег, белый, как таблетка аспирина. – Их шестнадцать.

Франк сам обошел все загоны, стараясь представить себе сценарий: шеф вызывает жертв по одному, обездвиживает их и приканчивает, как скотину, за несколько секунд. Покорные слуги, лишенные страха, наверняка даже не сопротивлялись. Его мутило от всего этого.

– Главное, ни к чему не прикасайтесь. Эта кровь заражена, в ней страшная гадость.

Остальные сначала застыли, как статуи, потом отошли и начали тереть подошвы о стену, как будто могли таким способом уничтожить болезнь. Мобильник Шарко зазвонил, он вздрогнул, но это был всего лишь Жак. Он вышел вдохнуть свежего воздуха, укрывшись от дождя под козырьком. Дождь бичевал землю, закручивал в спираль пейзаж. Поля и черное небо сливались в объятии.

– Шарко.

– По-моему, у меня тут кое-что важное. Ты что, на улице? У нас тоже сильный дождь, но у тебя там просто апокалипсис.

Лучше не скажешь. Франк решил пока не рассказывать об их находках и перебрался в другое укрытие, потише.

– Слушаю тебя, но сначала скажи: я сегодня встретил Николя на лестнице, ты не знаешь, зачем он пришел?

– Он был здесь еще минуту назад, а потом ушел. Навел кое-какой порядок у себя в столе, забрал фотографии и свои вещи. Думаю, заодно он решил послушать, что говорят. Задал кучу вопросов о болезни, о новых ниточках. Не знаю, чем он занят, но, кажется, расследование он не бросил. Ладно, вернемся к нашим баранам, я наконец просмотрел список старших сотрудников, которые работали в центре «Plasma Inc.» в Эль-Пасо в восьмидесятом году. Я созвонился с центром, но, если не поехать туда, на место, все становится довольно сложно: они совершенно закрыты для посторонних и не желают делиться информацией.

– В этом есть своя логика.

– Тогда я решил воспользоваться подручными средствами – Интернетом. Вбил одно за другим имена сотрудников, чтобы посмотреть, куда это выведет. Некоторые еще вполне действующие, я даже смог выудить их автобиографии, адреса, фотографии, все что угодно. Потом мне попался некий Рафаэль Мерлин. В Интернете нет подробностей его связи с «Plasma Inc.», но, согласно штатному расписанию, которое ты мне дал, он был одним из сотрудников центра в восьмидесятом. Первый его след появляется в Интернете в две тысячи первом, тогда вышла его статья в онлайновом научном журнале. Этот тип француз, сейчас ему шестьдесят один год. В публикации его представляют как врача, специалиста по редким группам и заболеваниям крови. Он там рассказывает о дрепаноцитозе, лейкемии, болезни Фержоля, синдроме Ренфилда…

– Синдром Ренфилда? Это болезнь Рамиреса.

– На самом деле они наверняка таким образом и встретились. Этот тип, помимо того что является блестящим специалистом, которого приглашают в разные больницы, еще и глава предприятия, связанного с индустрией крови. В две тысячи седьмом он основал французскую компанию «Helikon», которая взяла за образец американскую «Cerberius». Исследования, развитие, куча патентов на высокотехнологичные фильтры, которые подсоединяются непосредственно к контейнерам с кровью.

За последние десять минут Шарко переходил, как капризная погода, из одного состояния в другое. Подавленность, гнев, а теперь – надежда.

– Продолжай…

– Рынок средств безопасности, связанных с кровью, сложный и конкурентный; компания с тремя десятками служащих еле барахтается вот уже четыре года и испытывает финансовые трудности. Фильтры от «Helikon» слишком дороги и считаются не слишком эффективными: дополнительное уменьшение ячеек пропускной сети признано бесполезным, поскольку уже существующие фильтры и так улавливают практически все белые тельца, и со времен коровьего бешенства пока никто не бил новой санитарной тревоги. Короче, никто их не покупает. Но ты понимаешь, к чему я веду?

Да, он понимал. План был кристально ясен: распространить новую болезнь и стать единственным на рынке, кто предлагает технологии, способные замедлить ее течение. Продукцию «Helikon» станут покупать во всем мире, компании светили золотые горы. Коп подумал о разных теориях заговора, связанных со СПИДом – создание его в американских лабораториях с целью проредить мировое население или поддержать фармацевтическую индустрию, – и об аналогичной схеме здесь, только речь шла уже не о теории. Новая болезнь сознательно распространялась с целью личного обогащения, а «Pray Mev» была лишь средством этого добиться.

Голос Жака вырвал его из раздумий:

– Я связался с их конторой, выдав себя за журналиста, и сказал, что хотел бы поговорить с Мерлином, меня перенаправили к некоему Полю Трюдо, заместителю директора. Вот уже два года, как он общается с собственным шефом только по телефону. Он сказал, что состояние здоровья Мерлина начало ухудшаться в две тысячи тринадцатом году, но не пожелал ничего добавить.

– Порфирия…

– Без сомнения. Отец-основатель предпочел держаться на расстоянии, передоверив рычаги управления предприятием своему заместителю Трюдо.

Шарко представлял себе последствия такого решения: порфирия развилась на склоне лет. Как специалист, Мерлин должен был быстро понять, чем он страдает. Вот уже год, как он начал создавать свою секту благодаря услугам Рамиреса и беспрепятственно заражать сеть снабжения кровью. Но болезнь, которая мало-помалу завладела его телом, напрочь уничтожила все мечты. Он превратился в существо с обезображенным лицом, получеловека-полувампира, пораженного скрытым смертельным недугом, таившимся в его генах, и помочь ему можно было только путем похищения невинных людей и переливания их крови. Его судьба переменилась. И речи больше не шло об обогащении или славе. Он был монстром, получившим отсрочку. Внезапный поворот событий, который не помешал ему продолжать действовать, но теперь с единственной целью – разрушительной. Нанести максимальный ущерб, словно в отместку за обрушившуюся на него несправедливость.

Голос Жака:

– В базах на Мерлина ничего нет, кроме двух адресов, значащихся в налоговой: квартира в Шестнадцатом округе и дом в Дьеппе.

Шарко вернулся внутрь здания:

– Пришли мне эсэмэску с адресами, мы туда заглянем. Предупреди Маньена, чтобы судебный следователь был наготове, если понадобится зайти в дом. И разошлите его данные, чтобы он не сбежал. Возможно, у него подложные документы, но с такой мордой вряд ли он останется незамеченным. А пока мы в дороге, держи нас в курсе. И скажи заодно Маньену, чтобы прислал людей сюда, в Нозе, к Уху и его коллеге. Тут настоящая резня.

Ван Боксом набрал в грудь воздуха, словно пытаясь загнать продолжение рассказа поглубже в легкие, чтобы потом выдохнуть все разом. Люси и Валковяк не отрывали глаз от его губ.

– В дне пути от деревни, которую я покинул за четыре месяца до этого, наша научная группа разделилась на две части, потому что один из исследователей совсем разболелся и его надо было сопроводить обратно в колонию, – именно эта часть группы позже и сумела поднять тревогу… Когда мы пришли в деревню, племя сороваев было уже уничтожено, хижины сожжены. Повсюду на веревках были развешены головы. Женщины, дети, которых я знал, – это было ужасно. Я и сейчас еще вижу сплетенные трупы в охряной пыли. Множество врагов-банару тоже были убиты в бою, сороваи защищались отчаянно, до последнего. Настоящая бойня.

Он опустил глаза и вздохнул. Люси снова села.

– И посреди этого хаоса – двое детей. Маленькая девочка, не старше пяти лет, бродила, как дикое животное… Имени у нее не было, но вы назвали ее Мев Дюрюэль. И мальчик того же возраста. Они были похожи как две капли воды.

– Близнецы, – едва выдавила Люси.

– Да, близнецы, родившиеся от белого колдуна и медсестры-туземки. Дети джунглей, выросшие на другом берегу реки среди племени банару. Мальчик и девочка.

Люси внезапно осенило: гуру был братом-близнецом Мев Дюрюэль, а следовательно, имел ту же группу крови, пресловутую бомбейскую.

– Дальше начался ад. Вокруг появились серые лица воинов-банару, нас взяли в кольцо. Членов моей команды прикончили ударами каменных лезвий и били, пока их лица не превратились в кровавое месиво. Меня пощадили, но на много дней заперли в бамбуковой клетке, куда просовывали немного еды, только чтобы поддерживать жизнь. Сколько прошло времени? До сих пор представления не имею. Я подхватил какие-то болезни, начал бредить. Видел, как к моим ногам катится голова медсестры. Белый колдун убил мать собственных детей. В нем поселилось зло.

Он поднес руки к голове:

– Начиная с этого момента у меня остались только обрывки воспоминаний. Сжигают тела… Пытки, крики, потом выстрелы колонистов, которые пришли мне на выручку… Они перебили всех банару до последнего, тоже оказавшись во власти кровавого безумия… Не знаю, почему белый колдун оставил меня в живых. Мы оба приехали в тот район, желая понять, что это была за болезнь, но я думаю, он понял куда быстрее, чем я. Только вот в глубине тех джунглей им овладела какая-то пагубная сила. Вместо того чтобы постараться обнародовать свои исследования и вылечить племена, он создал себе армию убийц, лишенных страха. И царил в крови и безумии…

Молодой дровосек зашел проверить, все ли в порядке. Ван Боксом улыбнулся ему и жестом попросил выйти. К нему вернулась прежняя невозмутимость, и он продолжил:

– Колонисты охотились за ним много дней и в конце концов нашли малышку на берегу реки, в нескольких километрах оттуда, лежащую в грязи. Что до ее брата-близнеца, то он исчез: взял ли его отец с собой? Или они оба погибли? Именно так я и думал… До сегодняшнего дня.

Кусочки пазла складывались. Потерянная малышка-дикарка, родившаяся от изнасилования в девственных джунглях и подобранная иностранцами. Ролан Дюрюэль, живший тогда в колонии, привязался к девочке и забрал ее с собой во Францию. А вот ее брат-близнец… он не умер. Отец, без сомнения, увел его, вывез из Новой Гвинеи и вырастил бог знает как. И малыш превратился в чудовищного гуру, за которым они охотились. Достойный наследник отцовского безумия.

– А мои исследования… все пропало, все было уничтожено. Только эти фотографии да несколько статей, написанных еще до того, как я понял, что это за болезнь, и кое-что, оставшееся в памяти. Одни бумаги, но никаких доказательств, ни одного надежного образца. Когда я вернулся в деревню после того, как меня подлечили в колонии, все тела сгнили, ничего нельзя было сделать, образцов не взять ни у сороваев, ни у банару. «Короба» и ее разновидность окончательно исчезли.

Он поглядел на обоих визитеров:

– Вы говорите, что разновидность «короба́» теперь здесь и распространяется в крови невинных людей. Значит, белый колдун выбрался из джунглей и доставил ее в цивилизованные земли. Он не мог сохранить болезнь, перевозя ее в виде образцов. Я вижу только одно объяснение…

– Он заразил себя сам, – откликнулась Люси.

Ван Боксом кивнул:

– Он нес недуг в себе, чтобы спасти его.

Его зрачки расширились. Теперь он говорил сам с собой, как будто собеседников больше не существовало.

– Он наверняка продолжил исследования в цивилизованном мире, в Америке, Австралии или во Франции, на глазах у своего сына, который в конце концов и принял эстафету. Да, именно так, они обнаружили точно те же симптомы, правильно описали все характерные особенности болезни… А еще мексиканцы, заразившиеся в восьмидесятом. Ребенку из джунглей тогда и тридцати не было. Может, он работал в индустрии крови, один или с отцом… Эксперименты с «короба́» продолжились, но вместо того, чтобы проводить их на обезьянах, как это сделали мы, они использовали нищих рабочих, которые, сдав кровь, уходили с болезнью в своих венах. Люди в качестве подопытных мышей… И все шито-крыто. Он должен был подстроить так, чтобы они обращались только в его учреждение и не распространяли болезнь вместе со своей донорской кровью. Наверняка он наблюдал за каждым зараженным, вел статистику, спрашивал о состоянии здоровья и делал анализы крови…

Люси поняла все. Гуру таким образом создал точный портрет-фоторобот «короба́». Он приручил болезнь. Настоящая невидимая бомба замедленного действия, страшное оружие, которое он мог привезти во Францию в виде простых образцов крови. Люси не знала, чем он занимался между восьмидесятыми годами и сегодняшним днем, но, в конечном счете, это не имело значения: отец вытащил его из джунглей и воспитал в духе своего безумия. Позже гуру наверняка обнаружил, что его сестра-близнец еще жива, – скорее всего, благодаря картинам и статьям в прессе. Вот тогда он и нарек свою секту «Pray Mev» – мрачный привет близняшке и идеальная анаграмма слову Vampyre. Смертоносная машина пришла в действие: через тридцать пять лет после Мексики разновидность «короба́» прокладывала себе путь в новых венах. И на этот раз никаких экспериментов, только разрушение.

Положив руки на подлокотники кресла, ван Боксом поджал губы и устремил взгляд в оконце, выходящее на вершины гор. Он больше не шевелился, целиком уйдя в жуткие воспоминания.

Люси поняла, что беседа окончена.

Графитово-серое небо, яркая лазурь моря, молочная белизна мела. Нормандские скалы выступали из волн вечными бастионами, изрезанные чередой веков, изъеденные солью и бешеным прибоем. Ночные бури ушли к востоку, освободив пространство для ослепительных просветов, через которые лучи тут и там пронзали низкий слой последних туч.

Франка и Паскаля ввели в курс последних открытий Люси, и теперь в их распоряжении оказалась большая часть ответов. Оставалось только схватить вожака стаи. Одна бригада обыскивала сверху донизу его квартиру в Шестнадцатом округе, брошенную хозяином. Тревогу объявили по всем направлениям, подключили разные национальные планы перехватов, чтобы отловить монстра. С его лицом и болезнью ему не просочиться сквозь ячейки расставленной сети. Рано или поздно его поймают.

Но зло свершилось, и санитарный кризис, подобный тому, что вызвала кровь, зараженная ВИЧ-инфекцией, неизбежно разразится в ближайшие дни, хлынув по всем медийным каналам.

Машина ехала вдоль скал по асфальтовой дороге, потом за холмом показалась крыша дома, расположенного между обрывом и полем, вынырнув из складок рельефа и деревьев, которые оберегали убежище от нескромных глаз. Отсюда, с высот Дьеппа, открывался потрясающий вид на Ла-Манш. Метрах в десяти, прямо на краю сада, Алебастровый берег распахивал свою меловую пасть, словно стремясь поглотить выстроенное в англо-норманнском стиле жилище. Два копа припарковались у запертых ворот так, чтобы перекрыть выезд любому колесному средству – на всякий случай.

Как и в парижской квартире, вокруг не было ни следа человеческого присутствия: ни одной машины на подъездной аллее, все ставни на окнах закрыты. Шарко подумал, что здесь располагалась запасная резиденция. Трава на участке была невысокой, а значит, ее недавно стригли.

– Похоже, здесь все вымерло, – бросил Паскаль. – Он наверняка уже далеко.

– И все же пошли глянем.

Пройдя направо вдоль решетки, они обнаружили узкий проход, едва ли в метре от обрыва, уходящего в пустоту. Край скалы неумолимо продвигался вперед, разрушая все на своем пути, в том числе и ограды. Близок день, когда все жилище обрушится в море. Робийяр вцепился в руку коллеги, когда у него из-под ноги посыпались камни и исчезли пятидесятью метрами ниже.

Они вернулись обратно на участок, проявляя крайнюю осторожность. Франк замолотил кулаком в заднюю дверь и прижался ухом к створке. Ни звука. Тогда он решил прибегнуть к крутым мерам. Менее чем десять секунд спустя полицейские уже были внутри, с пистолетами в руках.

В доме царила мертвая тишина. Перепад температуры леденил кровь, словно они влезли в холодильник. Окна были закрыты намертво, запертые ставни упирались в кирпичные стены. Сквозь них не пробивалось ни единого лучика, плотные стыки полностью перекрывали любую щелку, способную пропустить дневной свет. Паскаль нажал на выключатель, и зажегся свет не мощнее пламени свечи.

Они осторожно осмотрели каждое помещение, проходя мимо разбитых зеркал.

– Поди сюда, – тихо позвал Паскаль из кухни.

Держась настороже, Франк подошел. На полу стоял мягкий переносной морозильник, заполненный десятками контейнеров с кровью и еще не растаявшими кубиками льда. Рядом – раскрытая спортивная сумка с пачками банкнот. Франк обернулся и увидел ключи от машины, лежавшие рядом с раковиной.

– Он здесь, в доме…

Оба копа удвоили осторожность. Они пластались по стенам, вглядывались в каждый темный провал. Вышли на лестничную площадку, Шарко прикрывал направление движения, Паскаль – тылы. Дерево поскрипывало под подошвами. Холл второго этажа. Коричневое ковровое покрытие, однотонные обои. Распахивая очередную дверь, они разворачивались по оси, прикрывая друг друга, стремительные, с обострившимися до кончиков ногтей чувствами. Они заходили в спальни со смятыми простынями, где еще недавно кто-то жил. Шарко видел только одно объяснение: члены секты скрывались здесь, все вместе.

Чуть дальше располагался просторный кабинет – обои красные, ковер на полу красный, огромные книжные шкафы, набитые старыми гримуарами по медицине, судебной медицине, биологии. Стоящее в центре бархатное кресло напоминало электрический стул. На подлокотниках были закреплены катетеры, со стоящего рядом штатива свисали пластиковые контейнеры с остатками гемоглобина. Здесь Мерлин вводил себе бомбейскую кровь своих жертв.

Копы направились обратно. Выстрел раздался, когда Паскаль снова вышел в коридор.

Он выпустил оружие и застыл с гримасой недоумения на лице, двумя руками схватившись за живот. Потом, едва вздохнув, рухнул на пол всем своим весом. Алое пятно расползалось на его свитере, а на другом конце коридора скользнула тень.

Шарко с воплем открыл огонь, но силуэт уже свернул на лестницу. Он устремился туда и выстрелил навскидку. Хлопнула задняя дверь. Не раздумывая, он вернулся к Паскалю, уложил его и задрал свитер. Раненый закричал от боли. Из раны, у левого края брюшной стенки, сочилась жидкость.

Он скинул куртку и попытался промокнуть ею рану, одновременно вызывая помощь по мобильнику:

– «Скорую», быстро!

Он торопливо продиктовал адрес и отсоединился. Паскаль, сжав зубы, схватил его за запястье:

– Больно, черт…

– Ты крепкий, только держись, ладно?

– Иди поймай этого ублюдка. Я разберусь.

Шарко взял обе его руки и сложил их как импровизированный жгут:

– Прижимай здесь покрепче.

Он кинулся к лестнице. Едва он переступил порог, как свистнула новая пуля, вонзившись в наличник на уровне его ушей. Откуда велась стрельба? Он ответил наугад и нашел укрытие. Его слепили лучи солнца, отражавшиеся от серых туч. Он осторожно выглянул и заметил силуэт, который двигался по грунтовой дороге, идущей по краю обрыва, а потом пропал в зарослях, вымахавших в человеческий рост.

Коп с ожесточением рванулся за ним. Скользкий спуск придал ему такую скорость, какой он сам не ожидал, и под конец он едва не улетел в пустоту. Дорога не просто шла вдоль обрыва: скала почти смяла ее, и развешенные повсюду щиты запрещали проход. Он словно балансировал на лезвии бритвы, а боковой ветер создавал эффект аэродинамической трубы: Франк чувствовал, что раскачивается, как флюгер.

Он не видел и на три метра впереди: сцепившиеся кусты хлестали по лицу, царапали руки. Перед его глазами снова возник Паскаль, лежащий на полу, и боль исчезла: его тело пронеслось сквозь колючие ветки, проламывая густое препятствие, как бульдозер. Вверху солнце выглянуло в новый просвет, затопив пейзаж невероятными красками. Полярная белизна, зелень ирландских холмов, желтизна саванны. Скалы шли волнами на сколько хватало глаз.

Ему показалось, что он ощутил лишь легкий удар в левое плечо, когда проскочил поворот, но все его тело вдруг потеряло равновесие от толчка вампира, затаившегося в зарослях. Мерлин выскочил из кустов с ловкостью лисицы.

Неустойчивость длилась лишь долю секунды, но у Франка возникло ощущение бесконечно замедленной съемки. Словно наблюдая за собственным падением, он увидел, как левая нога оторвалась от земли, руки забились в воздухе, будто пытаясь за него ухватиться, таз выгнулся в сторону моря, а из горла вырвался крик отчаяния и удивления. Шквальный порыв ветра хлестнул по нему и утянул в пустоту. Шарко ощутил свежее прикосновение мела на щеках, зов пространства, крепкую хватку гравитации. Падение вот-вот поглотит его, и раньше, чем море, он увидел небо, а между ними – его пистолет, летящий по идеальной параболе в метре над ним.

Последний всплеск инстинкта выживания заставил его правую руку вцепиться в корни, выступавшие из мела сантиметрах в тридцати ниже острого края скалы. Его ребра и колени с силой ударились о каменный откос, пока он нашаривал другой рукой чахлый кустик растительности, упрямо цепляющейся за вертикаль. Правая нога нащупала крошечную выбоину, другая болталась в пустоте. Где-то неизмеримо ниже то, что было его оружием, уже исчезло под водой. Висящий на меловом гиганте, Шарко стал просто черточкой, соединительным знаком между жизнью и смертью.

Прямо над ним возникло овальное лицо. Мощные ультрафиолетовые лучи солнца изрезали маску вампира, подобно ударам скальпеля. Белок одного из глаз залило черным, кожа щек, еще белее мела, трескалась, но больше всего поражала карминно-красная кровь, лившаяся из разорванных губ. Несмотря на боль, которая должна была раздирать его тело, он улыбался, и вид нескончаемого ряда его зубов должен был стать последним, что Шарко унесет с собой на иные берега.

Мерлин направил на него ствол. Его пальцы были узловатыми, длинные светло-желтые ногти скрежетали о рукоятку.

– Очень похоже, что наши дороги разойдутся здесь. Ты отправишься в ад прямо сейчас. Что до меня, то придется немного подождать.

Франк был не способен сделать ни малейшего движения, его мускулы уже закаменели. Он боролся с ветром, который норовил его сбросить, с затягивающей пустотой, но конец был близок, и в глубине души он это знал. Если Мерлин не выстрелит, он все равно упадет сам.

У него больше не было ни единого шанса, и он даже не взвыл о пощаде. Кровь, капающая с лица Мерлина, падала на его лицо – монстр буквально таял под солнцем. Покорно и устало Франк закрыл глаза, прижавшись лбом к скале. Вот и пришел момент окончательно повесить перчатки на гвоздь. Свои последние секунды он посвятил семье. Он так жалел, что не попрощался утром с сыновьями и не поцеловал нежнее Люси.

Завтра солнце взойдет без него, но жизнь будет продолжаться. Она должна продолжаться во что бы то ни стало.

Шарко последний раз сглотнул, и раздался выстрел.

Эхо разнеслось далеко вдоль меловых стен.

Он должен был упасть, и, однако, его тело по-прежнему вжималось в откос. Снова открыв глаза, он увидел, как тело Мерлина опрокидывается в пустоту, чуть задевает его самого, прежде чем дважды удариться о скалы и исчезнуть в морской пене. Тогда Франк поднял голову к руке, которая к нему тянулась.

– Ну же, хватайся.

Николя появился из ниоткуда. Последним усилием Франк вцепился в запястье коллеги, другой рукой в откос и оказался лежащим на дороге. Он испустил долгий вздох, еще не придя в себя.

– Как ты узнал?

– Случайно, чисто случайно. Утром я был у нас в Управлении вместе с Жаком. Ну и заглянул в его записи, когда он выяснил адрес Мерлина и пошел поговорить с Маньеном. Я тут же поехал сюда. Я хотел… убить Мерлина своими руками. Я должен был его убить.

– Почему?

Николя прикусил губу:

– Скажем, это… личное. Я думал, что доберусь раньше вас, но вы оказались шустрее. Я увидел, как ты погнался за ним по дороге и исчез… Ну и вот.

Франк поднялся:

– Ты спас мне жизнь.

Николя послал ему робкую улыбку. Франк вздернул подбородок. Вдали послышалась сирена «скорой помощи».

– А теперь тебе пора убираться.

Николя глянул на пистолет в своей руке, он вроде не спешил убегать.

– Знаешь, Франк, я готов заплатить за это. Веришь?

Франк не желал начинать все по новой. Он вдруг схватил его за ворот, но без настоящей враждебности:

– Это было бы слишком легко. Ты чертовски хороший коп, может, лучший из нас. Так что вали отсюда, или я сам сброшу тебя с обрыва.

Шарко отвернулся. Николя стоял на самом краю скалы.

– По крайней мере, у меня была бы стоящая причина отправиться за решетку.

У Белланже был вид, как будто его ударило током, и на какое-то мгновение Франк узнал взгляд человека, которого он знал и ценил в прошлом. Он понял, что Николя сдался, отодвинулся на шаг и отпустил его. Несколько секунд коллега стоял неподвижно.

– Спасибо…

Он сделал несколько шагов назад, потом исчез на дороге в ту самую секунду, когда первые капли дождя ударились о желтую землю.

Со вздохом облегчения Шарко повернулся к морю. Внизу, как ему показалось, он различил тело Мерлина, которое перекатывали волны. Он поднял голову, несколько секунд вглядывался в морской простор, потом, ковыляя, в свою очередь исчез в направлении дома.

Он должен был поддержать раненого коллегу.

Удача улыбалась им в этот субботний ноябрьский день. Осень расщедрилась на самые теплые свои цвета, от желто-коричневых листьев до нежно-зеленого мха и глубокой синевы неба. Было тепло, а компания темных туч, собравшихся на севере, не испортила ни фотографии в парке Со, ни выход новобрачных из мэрии.

Шарко сиял в своем темно-синем костюме с черным фетровым воротом и прямыми карманами, отороченными кантом. Серый шелковый галстук и белый платочек в верхнем кармашке придавали ему именно ту необходимую серьезность, какой и должен быть наделен любой хороший коп. Он уже не помнил, когда был так счастлив. Может, в тот день, когда родились его сыновья.

Он взял за руку Люси, элегантную и воздушную в ансамбле из бледно-серой длинной юбки и такого же жакета. Густые светлые локоны вились по ее плечам, а посадка головы выглядела еще элегантней благодаря высоким каблукам, которые она соблаговолила выбрать. Была некая магия в том, как она двигалась, настоящая сказка, и Шарко просто таял.

Новобрачные под руку спустились по ступеням парадного входа, осыпаемые горстями риса, под крики радости и поздравления человек пятидесяти гостей. Из родственников были мать Люси, вся в слезах, к ней прижимались близнецы, тетя Франка и его кузина, с которыми он поддерживал отношения. Остальную часть собравшихся представляли коллеги по Управлению, в основном те, кто занимал четвертый этаж, явившиеся в одиночку или в сопровождении своих половин. Маньен для проформы был приглашен, но, естественно, нашел предлог, чтобы уклониться. Что до Режины, то она отлично понимала, что лучше ей не показываться на этом сборище полицейских. Она прислала им пожелания самого большого счастья.

Шарко долго смотрел на Николя, все еще взволнованного тем, что его выбрали свидетелем – вместе с Паскалем Робийяром, который красовался чуть дальше в узковатом для него костюме. У мужчин состоялся долгий разговор за пивом через пару недель после смерти Мерлина. Шарко понял, что не все еще умерло в голове у Николя. Огонек надежды пережил кораблекрушение и только и ждал, чтобы его раздули. Конечно, путь к восстановлению будет долог, но у Николя скоро появится желание жить и бороться, Шарко это знал. Маньен через несколько месяцев уходит на пенсию, и Франку теоретически должны предложить его место. Он твердо пообещал Николя: как только начнется реорганизация, он надавит всем своим весом, чтобы тот мог вернуться. А пока что Белланже ожидал нового назначения.

Во время их разговора Николя объяснил, почему хотел убить Мерлина. Он откровенно рассказал обо всем, что произошло в ту примечательную ночь их ссоры у входа на грибные плантации. О своем походе в «B & D бар», ловушке, захлопнувшейся на заднем сиденье машины, смутном присутствии вампира и уколе с возбудителем болезни в шею.

Прионовые болезни не излечиваются после появления первых симптомов из-за эффекта домино в мозгу. Но благодаря расследованию, а главное – Робийяру, который заметил след от укола, Николя смог немедленно сориентировать медиков. Сейчас он проходит курс лечения доксициклином – антибиотиком, который в большинстве случаев замедляет развитие распознанных прионовых заболеваний. Замедляет, но не вылечивает.

Как будет обстоять дело с разновидностью «короба́»? Замеченная так рано, еще не угнездившаяся болезнь может ли полностью исчезнуть из организма Николя? Или он рискует в один прекрасный день лишиться чувства страха? Только будущее покажет.

Копы ценят традиции, и Люси с Франком открыли вечер первым танцем в зале, снятом в центре городка. Все было сделано в спешке: приготовления, приглашения, выбор даты, но праздник получился прекрасный.

Влюбленные кружились, кружились, унесенные волной радости, музыки и аплодисментов.

– Вот мы и заполучили наше счастье, – прошептал Франк на ухо своей жене.

– Оно наше. Мы посадим его под замок и больше не отпустим.

Она подарила ему поцелуй и закрыла глаза. Завтра они уедут на три дня в Венецию, только вдвоем. Кусочек мечты, миг беззаботности, вынесенный за скобки, – они затеряются в улочках, держась за руки, и будут смеяться, как пара подростков, которые впервые узнают друг друга. Потом жизнь пойдет своим чередом, со своими радостями и горестями, своими черными звездами, рассеянными на линии их судеб. Будут другие расследования, другие трудности, и им еще долго придется нести груз своих поступков в ту знаменательную ночь на двадцать первое сентября две тысячи пятнадцатого года, но они превозмогут и это, потому что теперь их двое, а вдвоем они непотопляемы.

Дело «Pray Mev» не было закончено полностью, многие моменты еще предстояло прояснить. Прежде всего это касалось убитых членов секты. Анализ ДНК позволил идентифицировать двенадцать из шестнадцати. Рамирес и Дюпир отыскивали молодых отщепенцев, которые выплескивали свою ненависть к миру в социальных сетях и предпочитали тень свету. Им обещали обновление, месть. Их также заверяли, что они больше никогда не будут знать страха. И всех их настигла зверская смерть в глубине заброшенной скотобойни. Шарко проследил, чтобы убийство Рамиреса приписали Рафаэлю Мерлину. Причина очевидна: гуру решил наказать своего адепта за полный провал с Вилли Куломом…

Жизненный путь Рафаэля Мерлина и его отца хранил множество белых пятен, и эту часть восстановить будет, конечно же, труднее всего. Согласно нотариальным документам на его квартиру в Шестнадцатом округе и дом в Дьеппе, считалось, что Рафаэль Мерлин родился в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году в больнице Сиэтла, штат Вашингтон, и был сыном Ромуальда Мерлина, французского врача и исследователя, обосновавшегося в Соединенных Штатах, и Каролин Вальтер, медсестры из Техаса. Отец, Ромуальд, и был их белым колдуном – ван Боксом подтвердил это, увидев фотографию. Одна проблема: в пятьдесят третьем году Ромуальд сеял безумие в глубине джунглей Папуа – Новой Гвинеи, и Рафаэль родился после изнасилования туземки. Что до Каролин Вальтер, она действительно существовала, по всей видимости, имела связь с Ромуальдом, но умерла в пятьдесят шестом году в Сиднее.

В шестьдесят шестом – их вампиру было тогда лет десять – имя отца всплыло в медицинском институте Хьюстона, штат Техас, где он работал над нейродегенеративными заболеваниями. Возможно, он нес разновидность «короба́» в своих венах и изучал ее, но с точностью уже никто никогда не узнает: он умер в том же городе в семьдесят седьмом году от рака поджелудочной железы.

Что до Рафаэля Мерлина, его сына… Известно о нем пока что было немного. Только имя в документах да несколько фотографий: о молодости ничего, потом учеба в медицинском университете Хьюстона в семьдесят шестом, какие-то следы в штатном расписании «Plasma Inc.» в восьмидесятом, затем в «Cerberius» в восемьдесят восьмом. Появление во Франции в две тысячи первом, покупка квартиры в Шестнадцатом округе в две тысячи втором, дома в Дьеппе в две тысячи пятом. В две тысячи седьмом он создает «Helikon».

Длительные поиски, возможно, позволят заполнить эти лакуны, описать проклятые дороги отца и сына, понять, как этим людям удалось осуществить подобные ужасы. Отец ли сознательно посеял семена зла в душе сына, или же Рафаэль Мерлин сам погрузился в сумерки после смерти своего родителя, имея в руках такую бомбу, как «короба»? И заболеет ли в конце концов Мев, его сестра-близнец, той же болезнью, что и брат? Возможно, имеет смысл однажды рассказать ей о ее происхождении. Пусть лечащие психиатры решат, что для нее лучше.

Отец и сын умерли, члены секты тоже, но не болезнь. Санитарная катастрофа распростерла черные крылья над миром. Шел поиск больных, пораженных разновидностью «короба», отзывались запасы крови и любые препараты, произведенные на основе сомнительных источников, – в первую очередь отслеживались контейнеры с кровью доноров из «Pray Mev». Франция стала всеобщей мишенью, и больше ни один продукт, изготовленный на основе крови, не покидал ее границ.

По иронии судьбы компания Мерлина «Helikon» пережила невиданный рост заказов – у нее единственной было что предложить рынку из средств борьбы с «короба́», к вящей радости ее сотрудников, ни один из которых, как показало расследование, не был ни в чем замешан. Но вот сдача донорской крови резко пошла на убыль, а больные отказывались от переливаний. И сейчас, в начале ноября две тысячи пятнадцатого, паранойя разрасталась, а этот вид микробиологической атаки, вдобавок к и без того тяжелой обстановке, сделал атмосферу удушающей. Население испытывало страх. Десять месяцев спустя «Шарли»[79] был еще у всех на уме, и воздух потрескивал, как газ, вырвавшийся из баллона с бутаном. При малейшей искре страну охватит пламя.

Песня закончилась, диджей поставил другую мелодию, более ритмичную, гости заполнили танцевальный пол. Жак разошелся как никогда, Паскаль зарылся в закуски, отыскивая тосты с семгой, хлеб от которых он незаметно складывал на краю стола, Николя курил снаружи, один.

Люси прижалась к своему мужчине:

– Люси Шарко – звучит как-то странно.

– И все же придется тебе привыкнуть.

– Не знаю, получится ли. Есть только один Шарко.

Большинство деталей этого романа являются доказанными фактами и основаны на серьезных научных работах или же получены в ходе встреч, которые я провел в процессе моих исследований. Все, что описано в связи с кровью, – история, болезни, сеть снабжения, биоарт и его странная живопись – все это действительно так. Но не ищите «короба́», сороваев или банару ни в Интернете, ни где-либо еще, все равно не найдете, это чистый вымысел.

Чистый вымысел? Вообще-то, нет, если хорошенько подумать. Мой мозг рассказчика приключений всего лишь нашел опору в поразительных свершениях тех людей с авантюрной жилкой, которые своим мужеством, упорством и любовью к открытиям заставляют человечество двигаться вперед. Жестокость моих персонажей, как и моего рассказа, естественным образом отдалила меня от них.

Позвольте изложить на двух страницах те истинные факты, которые частично вдохновляли меня.

Я благодарю:

Эрве Журдена, Карима Мааши, Лионеля Оливье за их разъяснения полицейских процедур, действий научной полиции и всех ситуаций, иногда очень сложных, связанных с пулями и гильзами.

Профессора Жиля Турнеля за те части повествования, которые касались медэкспертизы.

Сотрудников Лилльского отделения Французской федерации доноров крови за оказанный мне прием, любезность и объяснения и отдельно – Режину Бегин, доктора Пеллетье, как и доктора Делемер. Я встретил там великодушных, преданных своему делу людей, на многие световые годы отстоящих от «злых ученых», которых иногда я описываю в своих книгах.

Я также благодарю ученых, медиков, журналистов, проводящих расследования, которые пишут книги, диссертации и тем самым позволяют нам разделить их страсть, знания и открытия. Они цементируют мои истории. Ошибки, сокращения или неточности, которые, несмотря ни на что, могут обнаружиться в этом романе, целиком на моей совести.

Сотрудников издательств «Fleuve Éditions», «Pocket» и всю группу «Univers Poche», которые на протяжении всех этих лет доверяют мне и оказывают поддержку.

Мою семью, конечно же, которая знает, что написание такого романа – отнюдь не долгое спокойное плавание.

И вас, мои дорогие читатели. Вы – луч солнца, падающий на мой письменный стол, когда я устраиваюсь за ним каждое утро. И я говорю вам до свидания, до новых приключений.

И подумайте о донорстве крови. Простой поступок, но в то же время – человеческий поступок, который спасает жизни.

«Океанополис» – научно-развлекательный центр, посвященный океану, открылся в 1990 г. в городе Бресте (Франция). В каждом из пяти десятков аквариумов воссоздана экосистема, соответствующая трем климатическим зонам: умеренной, полярной и тропической. В тропическом павильоне можно наблюдать стаи акул. – Примеч. перев.

Рептильный мозг – наиболее древняя часть мозга, управляющая базовым поведением и отвечающая за выживание вида.

«Зубы моря» – другое название романа Питера Бенчли и фильма Стивена Спилберга «Челюсти».

Флери Мерожис – самая большая тюрьма Европы. Расположена в пригороде Парижа.

«Телетон» (Téléthon) – популярнейший телемарафон, цель которого – привлечь средства к исследованиям в области лечения редких видов заболеваний.

Набережная Орфевр, 36 (фр. quai d’Orfèvre, 36) – адрес Управления уголовной полиции в Париже.

Четырнадцатое июля – День взятия Бастилии в 1789 г. – национальный праздник Франции.

АТК (Orbital ATK Inc.) – американская аэрокосмическая и оборонная компания. Среди прочего производит боеприпасы среднего и крупного калибра.

Шуази-ле-Руа – город и коммуна в 10 км от Парижа.

«Опен спейс» – офис, организованный по американскому принципу «открытого пространства» (open space), то есть без стен и перегородок.

КУ – Криминалистический учет, или Служба криминалистического учета – эксперты, осматривающие место преступления. – Примеч. авт.

STIC – система обработки установленных преступлений. Объединяет информацию о людях, совершивших преступления и задержанных национальной полицией, а также данные о жертвах этих преступлений. – Примеч. авт.

«Bluestar» – реагент, выявляющий следы крови на предметах, даже застарелые.

Марианна – изображение молодой женщины во фригийском колпаке. Символ Французской Республики.

На набережной Орлож в Париже расположен Дворец правосудия.

«Фенелон» – известный ресторан в Париже, на площади Сен-Мишель.

Посмертно (лат.).

Скарификация (рубцевание, шрамирование) – нанесение на кожу лица и тела рисунка из рубцов и втирание в них воспаляющих составов.

Молиться (англ.).

«Очевидные» преступления – такие, которые совершаются в условиях, когда исходная информация содержит совершенно конкретные данные и о событии, и о виновном. При их расследовании внимание в первую очередь уделяется выяснению обстоятельств и мотива.

FNAEG – автоматизированная национальная база генетических данных. – Примеч. авт.

Йонна – департамент на востоке Франции, часть Бургундии. Административный центр – город Осер.

CAIMADES – отдел содействия и вмешательства в случаях сектантских отклонений, размещен в Центральном бюро по борьбе с жестоким обращением с человеком. – Примеч. авт.

Номер Йонны во французском реестре департаментов.

Брижит Бардо известна как активистка движения в защиту животных. Содержит на своей вилле сотни питомцев.

Эль Чапо (El Chapo – Коротышка) – знаменитый мексиканский наркобарон Хоакин Лоэра, глава наркокартеля Синалоа.

TiZiCu – титан – Ti, Titanium, цинк – Zn, Zincum, медь – Cu, Cuprum.

PéBaCaSi – свинец – Pl, Plumbum, барий – Ba, Barium, кальций – Ca, Calcium, кремний – Si, Silicium.

Эвисцерация – извлечение внутренностей.

Дворец Токио (Париж) – здание, большую часть которого занимает Музей современного искусства и где часто проводятся выставки.

Фрактал – самоподобное множество, часть целого, которая повторяется своей структурой на микроуровне. Сегодня под понятием фрактала подразумевают графическое изображение некой структуры, которая при увеличенном масштабе будет подобна сама себе.

«Апокалипсис сегодня» – фильм Фрэнсиса Копполы, премия «Оскар» за лучшую операторскую работу и лучший звук. Музыка «Полета валькирий» сопровождает вертолетную атаку.

Мэрилин Мэнсон – американский рок-певец, основатель и бессменный лидер рок-группы Marilyn Manson. Его сценический псевдоним сформирован из сложения имен двух американских знаковых фигур 1960-х гг., а именно актрисы Мэрилин Монро и осужденного серийного убийцы Чарльза Мэнсона.

Сент-Уан – антикварный блошиный рынок в Париже, крупнейший в Европе.

Сен-Сир – высшая военная школа во Франции, которая готовит офицерские кадры, в том числе для жандармерии.

Кинг Даймонд – хеви-метал-музыкант, известный своим шокирующим имиджем. Устраивал грандиозные шоу со скелетами, огнем и т. п.

Антон Ла-Вей – основатель и верховный жрец организации «Церковь Сатаны», автор «Сатанинской библии».

Люк Бессон – французский кинорежиссер, сценарист и продюсер. Создатель кинокорпорации «Europa Corp», так называемого «Европейского Голливуда».

«Ад каннибалов» – кровавый фильм ужасов режиссера Руджеро Деодато, вышедший в 1980 г. Считается одним из наиболее жестоких в истории кинематографа; был запрещен в 50 странах мира.

Мечехвосты – «живые ископаемые», иногда их называют подковообразными или королевскими крабами, хотя они ближе к паукам или скорпионам. Название получили за длинный шип, расположенный на задней части туловища.

Пантен – северо-восточный пригород Парижа.

Опаловый берег – название, данное художником и писателем Эдуаром Левэком прибрежной полосе на границе Франции и Бельгии: он сравнил особый цвет местных пейзажей с опалом.

Селахофобия – иррациональная боязнь акул.

Однозвучные слова: фуа по-французски может означать «печень» и «раз».

Джейн Гудолл – посол мира ООН, приматолог, этолог и антрополог из Великобритании. Широко известна благодаря своему более чем 45-летнему изучению социальной жизни шимпанзе в Танзании.

Фар – традиционный бретонский пирог с черносливом.

«Зловещие мертвецы – 3. Армия тьмы» – комедийный фильм ужасов 1992 г. режиссера Сэма Рэйми.

Джон Лому – новозеландский регбист, мировая суперзвезда.

Тем более, с большим основанием (лат.).

Отдел киберпреступности.

По-французски слово «вампир» пишется через «i» (vampire).

Ангажизм – кабальные договоры с бывшими рабами или эмигрантами, восполняющие недостаток рабочей силы. Существовал на французских территориях до Французской революции 1789–1792 гг., придя на смену рабовладению.

«Ля Вуа дю Нор» – газета «Голос Севера».

Брэм Стокер – автор романа «Дракула».

«Колыбель порока» – английская метал-группа, на позднем этапе – готик-метал. Их стиль находится под сильным влиянием готической литературы, поэзии, фильмов ужасов и мистики.

«Лос-Анджелес доджерс» – профессиональный бейсбольный клуб.

Фиксация – психологический термин, означающий постоянную привязанность человека к определенным объектам и целям.

Конец игры (англ.).

Искусственный рай – состояние эйфории, вызванное наркотиками (выражение введено Ш. Бодлером).

Самые древние структуры мозга человека почти идентичны строению мозга рептилий, поэтому условно называются рептильным мозгом. Они контролируют фундаментальные функции организма, такие как равновесие, дыхание, сердцебиение и т. д. Кроме того, они управляют нашими агрессивными, пищевыми и сексуальными реакциями.

Науки, занимающиеся изучением планеты Земля (литосферы, гидросферы и атмосферы), а также космического пространства вокруг Земли. После появления космических зондов, позволяющих исследовать объекты Солнечной системы, в науки о Земле была также включена планетология.

Медаль Филдса – эквивалент Нобелевской премии для математиков. – Примеч. авт.

Зона 51 – военная база, расположена в США, на юге штата Невада. Предположительно, используется для экспериментов в области воздухоплавания и систем вооружения. Секретность базы сделала ее предметом многочисленных теорий заговора, в особенности касающихся неопознанных летающих объектов.

Минитель – французский аналог локального Интернета, созданный в 1970 г.

Саблезубый (англ.).

Тензиометр – прибор для измерения поверхностного натяжения жидкостей.

Майлар – синтетическая ткань, похожая на мягкую фольгу.

Во веки вечные (лат.).

Пьер Бельмар – французский писатель, радио- и телеведущий, актер, записавший много аудиокниг.

Девиация – отклонение от принятых норм поведения.

Тед Банди – американский серийный убийца, насильник и некрофил.

Фридрих Вильгельм Мурнау – режиссер фильма «Носферату. Симфония ужаса».

Питье-Сальпетриер – старинная больница в Париже, университетский больничный центр.

Орден Храма Солнца – швейцарская секта, основанная в восьмидесятых годах. Основатели призывали к самоубийству как к переходу в иной мир и переселению на Сириус. Несколько десятков погибших.

«Храм Народов» – секта, признанная самой страшной в мире. 18 ноября 1978 г. в джунглях Гайаны около 1000 граждан США, членов секты, покончили жизнь самоубийством.

Gore – особо кровавые фильмы ужасов, в том числе и гипернатуралистичные фильмы из жизни маньяков.

Кроссовый мотоцикл – мотоцикл, приспособленный для передвижения по пересеченной местности.

Нулевой пациент – первый заразившийся каким-то образом человек, с которого начинается эпидемия.

Имеется в виду нападение террористов на редакцию журнала «Шарли эбдо».