Где начинается панк-рок? 1976? 1975? Начался ли он со Stooges или мы можем пойти дальше, до Rolling Stones, до Элвиса или еще дальше, к средним векам и еще глубже? Нет сомнений в том, что бунтарские песни были с нами всегда, от неприкаянных безумцев, распевающих антиимперские песни во времена Римской империи, до средневековых менестрелей с дикими глазами, поднимающими настроение людям на рынках своими зубастыми антиправительственными куплетами. Он всегда был с нами, этот дикий дух, этот плач аутсайдеров. И только недавно, при помощи электричества, он стал громче и безумнее.

Панк-рок, каким мы его знаем, являлся кульминацией всего, что было в поп-музыке до этого, от эклектической грязи хард-рока, дикого одиночества Stooges, массмедиа ебли Элвиса, чистой революции, обещанной хиппи, острых строк модов и глумливых бунтарских черт рокеров, до громыхающего поп-блицкрига глэм-рока и даже экспериментальности прог- и арт-рока семидесятых. Панк не просто появился из любви к Зигги Стардасту. Он пришел отовсюду: от Beatles до глэма, от Игги до Sweet, от паб-рока до Captain Beefheart. Панк потянул за все эти веревочки разом и когда они, наконец, соединились в Англии, в 1977 году, он рванул прямо к сердцу истеблишмента. Интервью в этой книге демонстрируют насколько разным было происхождение ключевых фигур панка.

Для модников это продлилось несколько месяцев, однако пока они втискивали свои жирные модные задницы в изношенные (честно говоря, дурацкие) одежды «новых романтиков», панк ушел в подполье и снова вышел второй волной, и множество других стилей, вдохновленных панком, от готов до психобилли, от анархо-панков до 2 Tone и многих других — целая куча витальных музыкальных жанров вместе с панк-роком, стали ключевыми влияниями на всю лучшую музыку нашего времени и мерой, по которой она меряется.

Пенни Рембо (Crass: ударные и идеология):

До Элвиса я слушал Билла Хейли, но он меня не вставлял настолько сильно, насколько рок-н-ролл вставил меня позднее. «Rock Around the Clock» и «See You Later Alligator» были похожи на музыку из танцзалов. Это меня не торкало физически, это было музыкой для мозгов — если, конечно, у ребенка лет двенадцати-тринадцати имелись мозги! Помню, как гнал на велике домой с пластинкой Билла Хейли «Oh When The Saints». Мой брат остановил меня у пруда и очень разозлился. Он был фанатом джаза. У нас была серьезная ссора насчет того, что я оскверняю хорошую музыку.

Я пошел и купил себе Элвиса, как только вышла его пластинка. Как ни странно, все Теды больше любили Билла Хейли, чем Элвиса. Элвис сделал рок-н-ролл сексуальным, и тогда я впервые почувствовал свою сексуальность.

Также я слушал английский джаз и кое-что из американской музыки, например, Джерри Маллигана, очень клевая, заводная такая. Кое-что из английской музыки тоже было классное, например, Хамфри Латтлтон. У Хамфри был саксофон, и это считалось очень странным, и все джазовые традиционалисты списали его со счетов.

Хью Корнуэлл (The Stranglers: лидер вокалист, гитара):

Первая любимая музыка? Думаю, это, наверное, был Клифф Ричард[1]. Это был период открытий, и эти артисты появлялись из ниоткуда. Там были и англичане, но они не повлияли на меня так, как Everly Brothers или Бадди Холли в те же времена. В общем, пока не появился Клифф с его ранними хитами, не думаю, что что-то было сравнимо с американской музыкой.

Я уже открыл для себя Чака Берри. Я подыгрывал его песням. Я обнаружил Чака через брата, у которого также была большая коллекция джаза. Он любил джаз и, уходя гулять, предупреждал меня, чтобы я не трогал его диски, однако я все равно в них рылся! Я обнаружил Арта Блейки, Моуза Эллисона — мне очень повезло, что у меня были такие родственники, которые слушали ту же самую музыку, которая нравилась мне с раннего детства.

Лемми (Motörhead: бас-гитара и вокал):

Я увидел Литтл Ричарда в ливерпульском клубе Cavern в начале пятидесятых. Это было потрясающе. В то время я жил в Энглси, так что можете представить, насколько это мне снесло крышу. Очень скоро я стал немножко Тедом.

Пенни Рембо:

Я тусовался с кое-какими ребятами из школы. Мы были сорванцами, что тусовали с плохими парнями вокруг «У Бертона» в Брентвуде, где был биллиардный стол. Был серьезный напряг между квадратами и Тедами, а мы были сопляками из школы, пытавшимися куда-нибудь вписаться. Все это было таким опасным и возбуждающим. Было что-то в Тедах такое очень классное. Они научили меня тому, что мир моего отца не единственный.

Чарли Харпер (U.K. Subs: вокал):

В детстве моей первой страстью стал ранний рок-н-ролл. Все великие: Элвис, Джерри Ли, Чак Берри, Бо Диддли. В пятидесятые случались бунты в Ноттинг Хилле, и некоторые ребята из нашей школы стали расистами, после чего решили избавиться от пластинок с черной музыкой, а так как я любил Чака Берри, мне досталось много пластинок из их коллекций за гроши. Мне стали нравиться люди вроде Ларри Уильямса, вещи, которые я никогда бы мог не услышать — Биг Боппер, Джерри Ли Льюис — такие вот имена.

Одной из самых первых пластинок, которую я купил, был альбом Клиффа Ричарда и Drifters, как раньше назывались Shadows. Когда мне исполнилось пятнадцать, я бросил школу. Я по-прежнему был увлечен музыкой. Я решил, что мне хочется быть художником и переехать в Париж. Я приехал на Монмартр, где тусовались все художники, и обнаружил, что все рисуют ножом для бумаги, вместо того, чтобы рисовать кистью. Я ошалел; у меня не было никаких способностей для чего-то подобного. Я погулял по Парижу и зашел в кафе, где были рок-н-ролльные пластинки. Рок-н-ролл был очень популярен во Франции.

Нокс (The Vibrators: гитара и вокал):

В Уотфорде я видел людей вроде Джина Винсента — я видел его дважды в каком-то из этих сборных шоу. Я увидел Эдди Кокрана, когда мне было тринадцать; это было здорово. Джонни Кидд и Pirates были очень классными[2]. Также Клифф Ричард и Shadows. Кое-что из их ранних вещей были очень даже ничего. «Move It» была отличной штукой. Жаль, что они не пошли дальше в том направлении, эти Shadows. «Apache» тоже была классная песня.

Глен Мэтлок (The Sex Pistols: бас-гитара, Rich Kids: бас, вокал):

Первой музыкой, которая мне понравилась, когда я был мальчишкой, стала куча старых рок-н-рольных пластинок на 78 оборотов у моего дяди — типа Литтл Ричарда, Джерри Ли Льюиса, такой похабный музон, покативший в раннем возрасте, а потом, пару лет спустя, наступил бум бита — The Kinks, Small Faces и Yardbirds, и все это очень пошло, такой сумасшедший нереальный звук гитары, громыхающий из приемника, по-настоящему меня зацепил.

Казалось, все вращалось вокруг Small Faces, темы модов. У меня были свои моменты, но я был слишком мал, чтобы быть модом — я играл с этим образом, наверное. Для меня моды были чем-то из шестидесятых. Они были настоящими. Когда я познакомился со Стивом и Полом, они, казалось, вышли из очень похожей среды. Они слушали группы вроде Small Faces и Who. Со Стивом, Полом и Уолли мы познакомились в 1973 году.[3]

Когда я рос в шестидесятых, все было устремлено в будущее. Я все еще жду своего реактивного ранца и летающих автомобилей! Тогда все было будто в Завтрашнем Мире. Присутствовал элемент модернизма. Поэтому эти песни не звучат состарившимися на 25–30 лет в наше время.

Кевин Хантер (Epileptics, Flux Of Pink Indians: гитара):

В школе я постоянно слушал поп. Мои родители сводили меня на концерт Beatles, но я мало что об этом помню. Я был совсем мелким. Это случилось в Маргейт Уинтер Плейс в начале 63-го — концерт проходил до того, как они стали знаменитыми. Я помню два выступления, включая одно для детей и родителей ранним вечером, когда зал еще не был слишком полон.

Мне всегда нравились чарт-синглы. Первым, который я купил, стал сингл Hollies, однако мне всегда нравилась музыка с более резким уклоном, и помню, тогда я стал слушать Kinks. Я не мог бы объяснить вам, что именно мне в них нравилось.

Лемми:

В 1964-м я оказался в Манчестере, ошивался в Стокпорте и Читэм Хилле. Я присоединился к группе с названием Rockin Vicars.[4] Мы играли по всему городу — Олдхэм, Эштон. Мы ходили в Twisted Wheel, но никогда там не играли. Мы также играли в клубе Cavern, том, что в Манчестере, который сейчас похоронен под этим сраным отвратительным торговым центром. Манчестер был отличным местом. Вроде Ливерпуля. Там было много групп. Мы были знакомы с Hollies, Herman's Hermits. Мы все тусовались в том музыкальном магазине, где продавались гитары, что на Оксфорд-стрит, в Барретс. Мы выступали с Manfred Mann. Rockin' Vicars всегда шли первыми за исключением одного случая с Hollies — это долгая история, но наш барабанщик преуспел в том, чтобы стать полным мудаком и проломил вокруг себя сцену, после чего рухнул в образовавшуюся дыру! (Смеется.) Это был урок, после которого вы бы подумали, что он чему-то научился, но я боюсь, что это не так!

Эл Хилер (Панк-фан, член группировки «Финчли Бойз»):

Beatles оказали огромное влияние на большинство людей в середине шестидесятых и определенно на меня. Моя мама фанатично тащила меня в Джоунс Брос на Холлоуэй Роуд и после быстрого прослушивания в наушниках или музыкальной будке неслась к прилавку и покупала пластинку.

Когда вышли их фильмы и в особенности Help!, Beatles стали для меня волшебными. Их шалости открыли целый новый мир для сумасбродных поп-исполнителей и без сомнений сделали возможным существование фигляров вроде Monkees. В начальной школе я придумал собственную «группу» с названием Tigers. Во мне до сих пор живо то волнующее воспоминание о том, как я бегал по игровой площадке, преследуемый всеми девчонками, потому что я был «поп-звездой».

Rolling Stones были общепринятым антидотом к Beatles, и мне они также нравились. Даже когда я был еще ребенком, мне нравился более агрессивный, рисковый, криминальный, наркоманский образ, окружавший Stones. Образы Ангелов Ада в Алтамонте только укрепили это и поместили их в моем юном сознании рядом с такими людьми, как Джими Хендрикс, который всегда выглядел абсолютно инопланетным и очень крутым. Когда он появлялся на ТВ, у него всегда был такой вид, что ему совершенно наплевать на все, аура, которую Джей Джей Бернел попытался воссоздать в некоторой степени несколькими годами позднее.

Мой интерес к Doors пришел позже, хотя я был в Париже на школьной экскурсии не более чем в нескольких сотнях ярдов от дома на рю Ботрелли, где 3 июля 1971 года умер Джим Моррисон — буквально камнем можно было добросить от нашего отеля.

Пенни Рембо:

Beatles подтвердили политический элемент в музыке. Джон Леннон заставил меня понять, что ты мог иметь право на собственный голос. До этого ты должен был получить университетское образование или изучать философию, чтобы иметь собственное мнение, а у меня всегда были собственные суждения по разным вопросам, но меня постоянно затыкали. Леннон помог мне понять, что мое собственное мнение было так же ценно, как и чье-либо другое.

Стив Диггл (Buzzcocks: гитара):

У нас было полно пластинок: «Wooden heart» Элвиса, много Чарли Дрейка и Бернарда Гриббинса![5] Я вырос вместе с Beatles, Stones, ранними Who и Бобом Диланом. Была у меня знакомая девчонка, жившая через дорогу, и у нее был первый альбом Дилана, у моего приятеля был первый альбом Beatles, и это были первые реальные пластинки, которые я услышал. Через пару домов от меня жил мой кузен, который был тедди-боем, и он слушал Литтл Ричарда и Элвиса — настоящий хороший рок-н-ролл. Когда мне было четырнадцать, я стал слушать Velvet Underground — психоделические вещи.

Я был немного модом. Помню, ходил на Бель Вью в Манчестере и видел людей с надписями «The Who» на куртках. Это было в 1965-м. Это казалось удивительным, и мне всегда хотелось иметь скутер. Тауншенд разбивал гитары, а Stones и Beatles говорили тебе такие вещи, которые не услышишь от папы с мамой — такая субкультура была тогда.

Мне казалось, что быть в группе, это слишком сложно. Мне нравилось состоять в уличных бандах и влипать в неприятности в районах типа Расхолма и Брэдфорда в Манчестере, а потом в Ардуике, и это казалось мне настоящим. Помню, как шел по улице в кожаной куртке, и люди кричали мне вслед всякое. Если ты странно одевался на тех улицах в те дни, то можно было нарваться на неприятности. Такие вещи закаляют. Что-то вроде Coronation Street: очень по-северному, где ты всех соседей знаешь и влетаешь в неприятности, разбивая стекла в окнах, — все это заставило меня по-другому отнестись к политике, собственному окружению и разочарованиям в жизни.

Чарли Харпер:

Когда я вернулся домой в Лондон из Парижа, как раз начались шестидесятые. Я ходил в клубы, и как раз Rolling Stones становились все более популярными. Я в них влюбился и стал следовать за ними повсюду — меня прозвали Чарли Стоунз. Мне довелось познакомиться с Брайаном Джонсом; ему понравились мои обувь и одежда. Я выглядел вроде как битник. У меня были такие зеленые сандалии, которые я покрасил краской для обуви, и они его прикололи.

Stones играли в клубе Кена Кольера, 51 Club. У них каждую неделю был вечер r'n'b, кажется по пятницам. По воскресеньям они играли в Richmond Railway Hotel, потом они играли по молодежным клубам по всему Лондону. Я ходил на них, когда мог — достаточно часто, раза три в неделю. Когда они прорвались на вершину, я видел их в Tooting Granada, в кинотеатре. Я и мой приятель купили билеты на передние сидения. Они вышли, а три четверти аудитории были молодые вопящие девчонки, и все вскочили, танцуя на месте. Эти девчонки настолько сходили с ума, что кувыркались через сидения, и мой приятель застрял между ними и сломал ногу.

После Stones я подсел на Pretty Things. Все эти клубы имели, по крайней мере, одну группу-резидента, вроде Джона Майалла в Marquee — тот клуб был все еще ориентирован на джаз. Никогда не забуду свой поход в 100 Club, когда там выступали в рамках тура Kinks. «You Really Got Me» прыгнула в чарты — они там были обычной группой-резидентом. Нас пришло около сотни человек и вдруг, откуда ни возьмись, там уже триста визжащих девочек, вот так вот.

Я был уличным музыкантом. Играл фолк-музыку летом. Ездил на юг Франции или в Испанию со своими гитарами и играл на круизных судах, курсирующих между Испанией и югом Франции. Я плавал в Сан-Тропе, пил испанское шампанское по четыре фунта за бутылку. Мы играли все подряд. Никогда не забуду, когда я первый раз играл в Ницце. В моей шляпе оказалось столько денег, что ее после этого можно было выбрасывать.

Хью Корнуэлл:

Это был потрясающий период. Мы постоянно что-то открывали: ощущение от первого прослушивания «Not Fade Away» Stones было невероятным. Боже, это было разнузданно электрически! Когда мне было пятнадцать, я ходил в Marquee и видел всех: Yardbirds, Who, группу Стива Уинвуда, в которой он играл до Traffic.[6] И я очень любил Graham Bond Organisation. Они были другими, немного джазовыми — у них не было гитары, в основном орган. Великолепно.

Я ходил туда сам по себе. Я стал членом клуба. Там было очень цивильно. Я не пил и не принимал наркотики. Я просто стоял и слушал музыку. Я никогда ни с кем не разговаривал. Я был очень молодой. Когда там играли Who, я надел черный свитер с горлом, сделал их лого из фетра и приклеил его к нему.

Брайан Джеймс (London SS, The Damned, Tanz Der Youth, Lords Of the New Church: гитара):

Мальчишкой я торчал от Stones и Yardbirds, потом от Who, но также я любил и блюз — Джон Майалл, Питер Грин. Это заставило меня обратить внимание на американских музыкантов и подумать: «Кто это пишет? Откуда это?»

Я побывал на живых выступлениях многих музыкантов. Я видел Джона Ли Хукера в Starlight Ballroom в начале шестидесятых. Его разогревали Savoy Blues Band, игравшие свои вещи, потом вышел Хукер и порвал зал. И как играл Би Би Кинг в Альберт-холле! У него была отличная группа на разогреве — по-моему, это даже был Fleetwood Mac Питера Грина.[7]

Мик Джонс (London SS, The Clash, Big Audio Dynamite: гитара, вокал):

Я состоял в фан-клубе Animals и фан-клубе Kinks, когда был совсем мелким. По субботам я ходил на Чейн Уок и стоял напротив домов, где жили Мик Джаггер и Кит Ричардс. Как-то мы стояли там одним субботним вечером, глядя через ограду — это был дом Мика Джаггера — и он подошел к окну, а кто-то закрыл жалюзи. Мы пошли к следующему окну, и они закрыли и его. И тогда мы шли к дому Кита. Вот чем мы занимались по субботам, а потом шли на Карнаби-стрит.

Нокс:

В школе я играл в группах. У меня была группа, назвавшаяся Knox, и Nightriders, и Renegades, когда мне было четырнадцать-пятнадцать — мы играли r'n'b каверы. В школе я был тедди-боем. У меня был начес на голове. Я видел Beatles по крайней мере однажды, пару раз видел Stones — я видел их в Гамоне, в Уотфорде. Тогда были такие сборные туры, где выступали шесть или восемь групп, и мы ходили на все эти группы — там были тысячи человек в зале.

Мы ходили посмотреть, как Скриминг Лорд Сатч вылезал из гроба. Я даже видел Джими Хендрикса, когда он играл в верхнем зале в Мэнор Хаус в Лондоне. Мы думали, что это будет не очень, и колебались, а в результате это было, типа, Боже! Было очень громко, он играл вещи вроде «Hey Joe» и дилановскую «Like A Rolling Stone».

В середине шестидесятых мы играли в молодежных клубах, на совершеннолетиях, свадьбах. Я был вокалистом и гитаристом, и мы играли в группе из четырех человек с еще одним гитаристом. Мы были всего лишь маленькими пацанами и делали всю эту работу. Мы играли кучу всего, в основном то, что было в чартах в те времена. Мы прекратили играть, чтобы сконцентрироваться на наших экзаменах, потом я пошел в арт-школу и снова начал играть в r'n'b-группах. Там было столько гитаристов, что мне пришлось переключиться на клавишные на несколько месяцев, поскольку клавишников недоставало. Затем я переехал в Бристоль в 1965 году. Мне не очень нравилась музыка в тамошних r'n'b-группах.

Потом несколько лет я жил в Эдинбурге. Некоторое время я жил за счет моих картин — денег особо не было, но картины продавались, и я жил с них. В Эдинбурге было хорошо: я работал в театре в качестве официанта и еще готовил. Там можно было кого угодно встретить. Я видел Майкла Элфика, Стивена Ри, позже я встретил Робби Колтрейна, кого-то из Скаффолд, и Майка Рэдфорда, режиссера.

Рэт Скэбис (London SS, the Damned, the White Cats: ударные):

Who на Top Of The Pops. Rolling Stones, кое-что из Beatles были музыкой, которая мне нравилась. Я родился в Кингстоне, недалеко от Лондона. Первыми пластинками, которые у меня появились, были Дэйв Кларк Файв, Сэнди Нельсон и кое-что из джаза.[8]

В те дни на радио крутили много джаза — тогда это было коммерческой нормой, крунеры и джаз. Тогда еще не было Радио Один и Радио Два. Не слишком многое происходило. Помню, мы читали о рокерах и модах в газетах. Помню, мы ходили на местную ярмарку и сотни ребят приезжали на скутерах. Это не было чем-то, что могло на меня повлиять; я был слишком молод. Я смотрел на происходящее, не понимая, что именно происходит.

Я всегда испытывал глубокую любовь к барабанам; она просто была во мне, она была врожденной. Именно потому мне и нравились Dave Clark Five и джаз — у них всегда есть барабанные соло. Помню, смотрел, как играет Эрик Делани, барабанщик из Big Band. Это было в Лондон Палладиум и у него было два басовых барабана. Он был звездным барабанщиком в те дни — у него в барабанах были лампочки. Он был невероятно изобретательным чуваком со здоровенным тимпаном. Я однажды увидел его по телевизору и выпросил у родителей детскую ударную установку. Это были игрушечные барабаны. Много позже, в конце шестидесятых, когда мне было десять или одиннадцать, я получил-таки нормальную установку.

В конце шестидесятых я слушал Who. У них был Кейт Мун, и они разбивали аппаратуру на сцене. Мне нравились группы с позицией, а таких было очень мало. Мне не нравились Stones, потому что они были странными и неряшливыми. Мне также не нравились Beatles, потому что они были чистенькими и прилизанными. Были и Kinks, но они не крушили аппаратуру на сцене. Мне нравилось все, где было много барабанов.

Джон О'Нил (The Undertones: гитара):

Мои первые воспоминания — это пластинки моего старшего брата Джима. Он был на три года старше меня, фан Beatles. Альбом Sgt Pepper был первой пластинкой, которую я послушал. У нас дома мы все были большими поклонниками Beatles, с нетерпением ждущих наступления «Коробочного Дня» из-за фильма Beatles.[9] Мы никогда такого не пропускали. Это было лучшей частью Рождества.

Баджи (Big In Japan, The Slits, Siouxie and the Banshees, The Creatures: ударные):

Я вырос в Сент-Хеленс. Я припоминаю стекольный завод Пилкингтона. Не много перспектив. Что-то вроде переизбытка населения из Ливерпуля. Теперь в городе уже нет сент-хеленского акцента — теперь там только скаузерские акценты! Это было что-то вроде синдрома старшего брата/сестры: у них были коллекции рока и проигрыватели Dansette. Сначала это были Beatles, потом моя сестра стала слушать Walker Brothers и P. J. Proby. Мой брат слушал Animals, Pretty Things. Помимо Beatles и Stones там еще присутствовали сборники Kinks. Рэй Дэвис был настоящим пионером.

Ти Ви Смит (The Adverts: лидер-вокал):

Beatles были первой поп-музыкой, которая что-то для меня значила. Stones представляли альтернативу — мне тогда было шесть лет!

Гэй Адверт (The Adverts: бас-гитара):

Monkees и Beatles были для меня сумасшедшим увлечением. Позже их место заняли Black Sabbath и Led Zeppelin. Наверное, было что-то между этим, но я не помню, что именно. Кое-кто из моих друзей постарше купили альбом Black Sabbath и посчитали его крутым, и так я на него подсела. Потом Фрэнк Заппа, Captain Beefheart и все такое подобное, типа Элиса Купера. Потом New York Dolls и Игги. В то время я училась в колледже искусств — у Ника, моего бойфренда, были эти пластинки. Мне они показались потрясающими, и я стала покупать все, что было с этой музыкой связано.

В Торкуэе был магазин пластинок, где вы могли купить такую музыку. Живя в Байдфорде, Девон, я пользовалась почтовой рассылкой Virgin, это было очень здорово — тебе могли прислать что-нибудь еще до официального релиза. И еще они часто присылали не те пластинки или больше одной копии. Я получила три копии альбома Pink Floyd Ummagumma! Я заказала альбом Can Monster Magnet, но вместо этого я получила саундтрек к фильму «Полуночный ковбой»! Было так здорово получать эти посылки. Нас было четыре-пять человек, которые этим занимались. Но у нас не было ни одного шанса на то, чтобы увидеть любую из этих групп. Я впервые увидела Dolls лишь в прошлом году на фестивале в Рединге!

Уилко Джонсон (Dr. Feelgood, Ian Dury and the Blockheads: гитара):

Я мало что понимал в музыке. Наверное, Rolling Stones, когда они появились, а потом, когда мне исполнилось шестнадцать, я увидел Beatles. Любовь к Rolling Stones заставила меня заинтересоваться американским ритм-энд-блюзом, и так я стал увлекаться музыкой. Я представлял себя с гитарой. Я имею в виду шестидесятые, r'n'b, лейблы Stax и Chess — чикагских блюзовых людей. Я никогда не пытался играть блюз. Но все играли в группах, и всегда приходилось играть те же самые ритм-энд-блюзовые вещи.

Я играл в школьной группе в середине шестидесятых, и когда я поступил в университет в 1967-м, я забрал свою гитару с собой. Однако я так и не смог найти себе группу, поэтому оставил ее дома под кроватью. Я не думал о том, чтобы начать играть снова.

Сьюзи Сью (Siouxie and the Banshees, the Creatures: вокал):

Для меня более важным была слабость к визуальным образам, чем фильмы с Дорис Дэй. Именно так. Моя мама таскала меня на фильмы с Дорис Дэй и Элвисом, и я воспринимала их такими, какими они были, но Злая Королева из «Белоснежки», когда она появляется в шторм как ведьма, была намного ближе к тому, что мне нравилось. В то же самое время я любила Басби Беркли и «42-ю улицу»[10].

Мне нравится играть на контрасте; баланс и серость меня никогда не привлекали. Так что я понимаю, почему меня привлекают определенные стили 1920-х, например, или ранний оп-арт Бриджет Райли.[11]

Думаю, это пригороды вызывали такую сильную ненависть. И мне кажется, что притягательность Лондона также присутствовала. Помню, как моя сестра отвела меня в магазин Biba на Кенсингтон-Хай-стрит; я купила пальто и ходила туда сама впоследствии. Но еще пригороды были показателем того, насколько ты не вписывался. Там, где мы жили, все было очень прилично, соседи и все такое, и наш дом выглядел не похожим на остальные. Начнем с того, что он не был из красного кирпича — он был отштукатурен белым, с плоской крышей и деревьями вокруг. У всех соседей были садики с патио и аккуратно постриженными газонами, а у нас были такие массивные буковые деревья перед домом и нереальная живая изгородь. Наш дом вообще видно не было! Другие дома словно приглашали тебя заглянуть в окна через миленькие тюлевые занавесочки — парад жизни во всей ее нормальности. Что, возможно, вовсе и не было так за закрытыми дверями, но так вот это воспринималось. Думаю, это потому что мы были такой семьей, и определенно чувствовалось, что мы не являемся частью сообщества. Я очень хорошо понимала, что мы другие. Я точно могу сказать, что наш ранний материал, по крайней мере, два первых альбома, были о пригородах — о том, где я выросла и связанных с этим обстоятельствах.

Конечно, музыка была очень важной вещью, которая делала все терпимым. Пока играла музыка, ты забывал о различиях и проблемах. Она была причиной счастья в семье, смеха и веселья. Моей первой любимой пластинкой стала «Johnny Remember Me» Джона Лейтона, которая, как я потом узнала, была спродюсирована Джо Миком, который сам по себе был тот еще персонаж.[12] Такие потрясающие, призрачные бэк-вокалы, замечательная мелодия, и в общем, песня о мертвой подруге. Я была одержима ею. Мне было три-четыре года, когда она вышла в 1961-м, и я просила кого-нибудь включить проигрыватель и поставить ее для меня.

Повзрослев, я очень полюбила Tamla Motown и r'n'b: Арету Фрэнклин, Temptations. А потом были обычные Beatles и Stones. Я сильно подсела на White Album. Мне нравились попсовые Beatles — Love Me Do и так далее — но White Album на самом деле значил для меня очень много. Наверное, поп-музыка была для меня чем-то вроде бегства, но никогда наукой. Меня никогда не привлекала идея быть суперпрофессиональной певицей или музыкантом. Наверное, мне более интересно было создание визуального образа; так же точно меня чрезвычайно привлекало напряжение в кино. Хичкок был другой моей ранней одержимостью — «Психо» и его музыка. Я любила почти невыносимое напряжение, вроде «что же произойдет?» Джо Мик, если вам угодно, использовал студию похожим образом, как лабораторию, в которой экспериментировал со звуком. Там было такое ощущение попыток создания атмосферы: то, как резонирует звук и производит эффект. И это всегда было для меня очень важным.

Стив Северин (Siouxie and the Banshees: бас-гитара):

Первой моей любимой музыкой были Beatles. Когда мои родители купили мне EP Twist and Shout, тогда поп-музыка проникла в мое сознание. После этого были Stones и плотину прорвало! С тех пор музыка стала моей страстью, и у меня было алфавитное знание пластинок. Я был полным ботаном в плане музыки! Я знал, кто играет на басу, кто на ударных, в какой студии записывалась та или иная пластинка. Первой купленной мной пластинкой стал альбом Cream Disraeli Gears. Помню, когда вышел White Album Beatles, я учился в школе, и как все мы этому радовались. Это было большим событием. Тогда в чарты стали попадать такие странные вещи, смешиваясь с дурацкими балладами и стареющими крунерами — это только добавляло радости.

Ноэл Мартин (Menace: ударные):

Когда я был молодым, я слушал Beatles и Stones. Первым альбомом, который я купил, был Abbey Road. Помню, как сидел, приставив напротив каждого уха по колонке и кайфовал от прыгающих туда-сюда звуков. Мне интересна была не столько музыка, сколько продюсирование. Как они это делали? После этого я полюбил Deep Purple. Это из-за музыкантов — Йен Пейс отлично управлялся с барабанами, затем Thin Lizzy, потому что они, как и я, были ирландцами, а потом панк.

Невилл Стейпл (The Specials, Fun Boy Three: вокал):

Первой музыкой, на которую я подсел, были реггей, ска и блюбит — Принс Бастер, Ай Рой, Дюк Рид, такие вот люди. Я родился на Ямайке, потом в 1960-м я переехал в Лондон и рос в Рагби, потом переехал в Ковентри. Я жил в Манчестере, жил в Лондоне, Шеффилде, Хаддерсфилде — повсюду.

Дон Леттс (режиссер, диджей в Roxy, Big Audio Dynamite: эффекты и вокал):

Я черный британец первого поколения: такое определение прямо скатывается с языка. Я слушал Toots and the Maytals, блюбит и ска, ту музыку, которую слушал мой отец.

Я тусовался с моими белыми друзьями и стал фанатом Beatles. Тогда первым синглом, который я купил, был «Penny Lane», а первым купленным альбомом стал альбом Марвина Гэя. Я превратился в большого фаната Beatles в худшем значении этого слова. У меня была коллекция париков, чашек, обои. В какой-то момент моей жизни я стал вторым по значимости коллекционером сувениров и прочей фигни с Beatles в этой стране! И только когда пришел панк, я посмотрел на все это дерьмо, которое у меня хранилось, по-новому.

В начальной школе я около трех лет был единственным черным ребенком. Я окунулся и утонул во всей этой другой культуре: Tyrannosaurus Rex My People Were Fair — отлично. Cream Disraeli Gears, King Crimson, Captain Beefheart — крутой музон.[13] Потом пришел глэм.

Социальный климат был нормальным, пока Энох[14] не произнес свой знаменитый спич «Реки Крови» в 1968-м — и хотя дети меня и так дразнили, под их словами не было никакого политического подтекста. Он произнес спич, и внезапно я уже «черный ублюдок». Это была огромная разница — внезапно все эти невинные шутки стали тяжелее.

Когда я был молодым, я был «толстым, четырехглазым и черным», и я мог справляться с большинством людей — то, что тебя не убивает, делает сильнее. Примерно в то же время, мы стали узнавать о движении за гражданские права в Америке. Мы видели значки с Анджелой Дэвис.[15] Я становился политически подкованным с такой позиции, а будучи с Ямайки — вскоре после того, как сюда пришел Боб Марли — все это как-то стало сходиться вместе.

Глен Мэтлок:

Там, где я жил, в Кенсал Грин, была очень сильная ямайская диаспора, и в жаркий день у всех открывались окна и отовсюду гремел блюбит, так что я знал о существовании другой музыки. Я гонял в футбол на улицах с одним из парней из Skatalites. У меня всегда был левый взгляд на музыку. Когда я стал взрослее, то стал слушать Tamla Motown и все такое, но также и Faces, за которыми я последовал от Small Faces и Mott the Hoople. Я ездил на фестиваль в Рединг в раннем возрасте и видел такие группы, как Spencer Davis Group, Alex Harvey Band и Quo, не совсем та музыка, которую исполняла Года Роджерс.[16]

Гарри Бушелл (журналист, The Gonads: вокал):

Когда я был маленьким, я слушал T. Rex, ска, Десмонда Деккера, скинхед-реггей. Я был слишком мал, чтобы стать скинхедом; скорее я был суэйдхедом. В основном я слушал черную музыку. Потом я увидел, как выступили с Paranoid Black Sabbath на Top Of The Pops и Deep Purple, исполнившие «Black Night». До этого я ничего подобного не слышал, и эта музыка звучала здорово, так что я начал слушать рок — Thin Lizzy и все такое.

Баджи:

Я тащился от реггей, что было необычно, поскольку все слушали Tamla Motown и катались на своих скутерах и «ламбреттах», но я был слишком маленьким для этого. Мне нравился мунстомпинг (танец) — все эти Reggae Chartbusters. Мне очень нравились Upsetters. Мне нравились саксофоны и духовые секции и всякое такое.[17]

Потом я углубился в мир Led Zeppelin и хеви-метал, отрастив длинные волосы. Я все больше отдалялся от других людей и намеревался потеряться в наркотической культуре или типа того.

Дон Леттс:

Люди часто связывают панк и реггей. «Это странное сочетание», — говорят они. Но давайте начистоту, у модов было полно блюбит-пластинок, первоначальный опыт знакомства с этим направлением пришел через первое движение скинхедов, которое было просто модным явлением, а не фашистской организацией, и все эти белые ребята из рабочих семей познакомились с музыкой, выходившей на Trojan. Наверное, их привлекало то, что это была единственная бунтарская музыка на тот момент. Она была абсолютным анти-истеблишментом. В ее текстах были политические заявления, и этот акцент на стиле, с брюками Sta-Prest, шляпами трилби, мохер — это все вписывается в то, что называется юностью. Я был черным скинхедом. У меня был черный «бомбер» Abercrombie, Levi's Sta-Prest, Ben Sherman, рубашка в клетку, свернутый носовой платок, «инспекторы». Я полностью погрузился в это. Если ты не мог позволить себе Ben Sherman, тогда покупал Brutus. Это было в 1970-71 годах.

Эл Хилер:

В средней школе, в конце шестидесятых, я сильно увлекся скинхед-культурой, и к 1970-71-му я слушал таких людей, как Дэйв Баркер и «Monkey Spanner» Анселя Коллинза и классические гимны скинхедов с Trojan Records, вроде сборников Tighten Up, «Liquidator», «Elizabethan Reggae», «Return of the Django» и много других потрясающих реггей номеров, которые просто снесли мне крышу. Я заваливался в подпольный клуб «Фонограф», место, где собирались скинхеды, напротив станции Голдерс Гейт в Лондоне, по воскресеньям, прося своих более взрослых приятелей устроить шухер в очереди на крутой лестнице, а потом проскальзывал мимо вышибал, воспользовавшись суматохой.

Музыка реггей была послана на эту планету, чтобы под нее танцевать, и я не представляю, как кто-то может спокойно сидеть, когда играет пластинка Принса Бастера «Al Capone».[18] Именно от этой песни у меня до сих пор мурашки бегут по спине и весь мой опыт скинхеда был полностью определен в этом потрясающем произведении. В этом для меня заключался весь смысл, мне нравилась одежда и мне нравилась вся этика скинхедов — полностью принятая, случайным образом, нашими родителями. Наши мамы и папы одобряли аккуратный, опрятный имидж, короткие прически, что было куда предпочтительнее, по их мнению, длинных волос, курения наркотиков и кафтанов, ассоциировавшихся с вонючими хиппи. Лишь по одной этой причине нам сходили с рук убийства.

Я так никогда не избавился от своего опыта скинхеда и до самого рождения панка спустя несколько лет, мой музыкальный вкус управлялся тщетными попытками найти что-то, что могло бы облегчить мне существование в серости и пережить тупой период в нашей музыкальной истории, который я считаю самым пустым и бессмысленным за все время существования музыки.

Сегс (настоящее имя Винс Сегс. The Ruts: бас-гитара):

Реггей был моей первой любовью. Моя сестра была старше меня на пять лет. Она была из Дорис, женского эквивалента скинхедов, и в середине шестидесятых, когда мне исполнилось десять, она подсадила меня на Принса Бастера. Мне нравились «Al Capone», «Ten Commandments» — великие вещи. Tighten Up Volume 2. Много Motown. Я вырос на Радио Люксембург, Who. Мне нравились трехминутные синглы.

Я рос со скинхедами. Мне никогда не нравилось насилие. Иногда мы ходили на футбол, и тогда я стоял позади всех, стараясь избежать насилия. Я убегал по улице — это было не для меня!

Я слушал музыку, ходил в клубы. Такие вещи, как «Liquidator» теперь стали футбольными гимнами.[19] Когда я пошел в школу, все слушали такую музыку, как Deep Purple, а я все еще слушал ска. Потом я стал курить траву и врубился в Deep Purple — я прошел ускоренный курс по року. Потом правда все это мне наскучило. А тогда у меня были длинные волосы и я ходил по друзьям, курил траву. Я думал: «Здорово!» — и сильно на это подсел, ел пирожные с гашишем и слушал такую музыку.

Эдриан Шервуд (продюсер):

Моя семья была с севера. Я часто переезжал от Слоу до Хай Уайкомб. В молодости я серьезно торчал от соул-музыки. Мне это нравилось, и в то же время мне стала нравиться ранняя реггей музыка и ска — вещи, которые были очень эксцентричными, вроде «Wear You To The Ball» U-Roy.[20] Когда я услышал реггей в местных черных клубах, тогда я и подсел на эту музыку по-настоящему. Когда я был мальчишкой, один из моих друзей управлял реггей-клубом, и еще я знал другого парня, управляющего клубом Nag's Head в Хай Уайкомбе, по имени Рон Уоттс.

Я начал работать в рекорд-компании Carib Gems и стал там заместителем директора. Я любил рутс-музыку, а Carib Gems издавали отличные вещи, типа «Observe Life» Майкла Роуза и «Babylon Won't Sleep Tonight\Sleepers» Уэйна Джарретта и Righteous Flames. Множество очень сильных треков.

Колин Ньюман (Wire: вокал):

Я рос в шестидесятые. Я и мой друг Деклан были абсолютными жертвами моды. Мы читали NME каждую неделю и слушали всех, кто попадал на обложку, так же и с меняющейся модой. Меня затрагивало все — все что угодно. Мне нравились как реггей с лейбла Trojan, так и прог-рок. Первый альбом Genesis был полной ерундой, но второй оказался хорошим, и в то же самое время я слушал Upsetters и все, что между ними, от Нила Янга или Traffic до Стиви Уандера. Все, что оказывалось в пределах досягаемости, я слушал, потому что сходил с ума от музыки. У меня не было никакого бэкграунда в этом деле. Мои родители не были культурными. Я не был представлен, например, джазу. Я был полным самоучкой.

Хью Корнуэлл:

Когда шло Лето Любви, я работал в оранжерее садовником — это было перед поступлением в университет, и я жил дома. Я не знал, о чем они вообще говорят и чего требуют. Я был слишком мал, чтобы понимать, что именно происходило.

Чарли Харпер:

Хиппи-движение было в самом разгаре, когда я оказался на юге Франции. Люди, с которыми я тусовался, были музыкантами, и они стали петь больше Дилана и Донована. Помню, видел Пола Саймона в Скотч Хаусе на Сент-Джайлс-Серкес в центре Сохо, в фолк-клубе над пабом. Я видел много тех людей из фолк-движения. Я даже ездил в такие места, как Стокгольм: музыка там была отличная, со скрипками и все такое, они здорово опередили свое время — что-то такое, похожее на Pogues.

Я был одним из людей, побывавших на фестивале на острове Уайт, видел Who и Джими Хендрикса. В три ночи, когда вышла Джоан Баез, я сел на автобус до Лондона.[21]

Брайан Джеймс:

Хиппи-движение пришло внезапно. Мне оно вообще не нравилось! Единственной английской группой, которая меня торкала, были более рок-н-ролльные Pink Fairies. Они носили кожаные куртки и плевали на все. Они ломали забор на фестивале на острове Уайт, пытаясь попасть туда бесплатно. Я там был и ушел с главного фестиваля, потому что знал о том, что Pink Fairies организовали собственный, альтернативный тент вниз по дороге. Я специально пришел туда, чтобы послушать Pink Fairies, Hawkwind и остальную тусу с Ноттинг Хилла.

Мик Джонс:

В Лондоне многое происходило. Было стойкое ощущение, что мы находимся в центре всего этого. Для нас все было экзотикой: мы были молодыми ребятами, и, видя, как одеваются Stones, пытались им подражать, одеваясь в «вареные» футболки и шарфы странных цветов!

Я передвигался по Лондону сам по себе с очень молодого возраста. Лет в шесть-семь я начал ходить в кино. Я покупал «Ред Ровер» и ездил по Лондону.[22] На меня никто не давил, как, например, давили на моих друзей их родители.

Я начал ходить на концерты, когда мне было двенадцать лет. Первыми концертами для меня стали бесплатные выступления в Гайд-парке: Nice и Pretty Things. Было еще несколько до того, как там сыграли Stones.[23] Я бывал повсюду, чтобы посмотреть на выступления групп — это было тогда главным в моей жизни.

Кэптен Сенсибл (The Damned: бас и лидер-гитара, также соло: вокал):

Я рос в «Коста дель Кройдон». Мне всегда хотелось стать байкером. Я считал, что у Стива Марриотта великолепный голос, однако у меня была проблема со Small Faces все мои школьные годы. Из-за того, что мне хотелось иметь мотоцикл и кожаную куртку с нашивками на спине, мне приходилось притворяться, что я слушаю Эдди Кокрана и все такое подобное, когда я разговаривал со своими приятелями-байкерами, хотя мне нравились Who и Small Faces.

Я был вполне вменяемым, пока не услышал «See Emily Play».[24] Я четко помню, как однажды шел в школу, слушая Тони Блэкберна по утреннему шоу, — у меня был маленький транзистор. Помню, я опаздывал в то утро и слушал приемник, прижав его плотно к уху. И тут эта невероятная психоделия, прекрасная мелодия, абсолютная английская песня! Я сел на чей-то забор, наплевав на то, что опаздываю и на предстоящее наказание. Я был пронзен этим звуком. Эта песня произвела на меня глубокое впечатление и навсегда изменила мою жизнь. В тот момент я понял, что математика и черчение не для меня. После этого я вернулся домой и стал доставать своих родителей, чтобы они купили мне гитару.

То, что случилось с Pink Floyd, — трагедия. Мне почти стыдно признавать, что они мне нравились, однако, когда у руля стоял Сид Барретт, это была абсолютно другая группа, в отличие от того, кем они стали потом. Никакого неуважения к агентам по продаже недвижимости — когда-нибудь, возможно, мне придется иметь с ними дело — но они стали роком для агентов по продаже недвижимости. Сид Барретт никогда не выглядел как банковский менеджер! Если бы ты зашел к Сиду на чашку чая, то это могло бы изменить твою жизнь!

Мик Джонс:

Я ходил на многие концерты. У меня не было какого-либо предубеждения вообще. Если уже выступала какая-то группа, то этого было достаточно — мы ходили в Раундхаус на большое событие под названием Implosion — Hawkwind, много других андеграундных групп. Это был 1970 год. Еще мы ходили в Марки, послушать Blodwyn Pig, такие вот вещи.

Это было потрясающе. Я помню, насколько там было громко, и когда на следующий день шел в школу, в ушах у меня звенело. Я ничего не слышал. Теперь я глухой и на голову больной!

Наверное, я был крутым пацаном, однако себя таким не считал. Был еще один парнишка, тусовавшийся там же, его звали Ник Лэйрд-Клоус, сформировавший потом группу Dream Academy. Он был дружком Джефа Декстера. Примерно моего возраста, и мы пересекались в те времена в Раундхаусе, потому что Джеф Декстер был там одним из диджеев. Другим был Энди Данкли. Они крутили андеграундные и привезенные из Штатов пластинки. В Лондоне было несколько музыкальных магазинов, особенно на Беруик-стрит, где они могли покупать импортные пластинки и можно было достать новую музыку из Америки.

Мои волосы были очень длинными, настолько, что в школе на меня постоянно наезжали: «Постригись!» Они отрастали и отрастали, и в том возрасте тебе было наплевать на все. Меня долгое время знали как Мелкого Мика. Я тусовался со старшими ребятами, и они не понимали, что этот маленький пацан здесь делает. Я был абсолютным, законченным хиппи. У меня были длинные волосы, и я танцевал, как идиот, и все такое прочее. Это было так здорово!

Тони Джеймс (London SS, Chelsea, Generation X, Sigue Sigue Sputnik: бас-гитара):

Я слегка слетел с катушек, когда присоединился к группе, исполняющей только номера Mahavishnu Orchestra.[25] Я понял, что играю 13/8. Самым большим моим увлечением того времени было прослушивание радио-шоу Джона Пила, где можно было услышать East Of Eden, Family, Blodwyn Pig — всю классику английского андеграунда того времени. Мик Джонс любил такую же музыку. Он знает все группы. Я его спрашиваю, мол, как насчет Blodwyn Pig? А он: «Отлично! Джек Ланкастер, два саксофона одновременно». Мы оба из одной и той же эры.[26]

Мне нравились Led Zeppelin и Stones, а Hot Rats Фрэнка Заппы был первым альбомом, который я купил. Мне тогда было что-то около шестнадцати, в конце шестидесятых. Первыми живыми выступлениями, на которые я попал, были Deep Purple и Taste на Ил Пай Айленд, и мне просто снесло крышу. Это был момент, через который ты проходишь, озарение, и ты смотришь на эти команды и думаешь: «Я бы хотел быть там, с группой, а не в толпе». Ты видишь свою судьбу. Я учился играть на укулеле, потому что это была единственная вещь со струнами, которую смог найти дома. Потом у меня появилась старая акустическая гитара, у которой было натянуто только четыре струны, потому что я хотел стать бас-гитаристом — мы тут же собрали в школе свою команду.

Кэптен Сенсибл:

Я искренне считаю, что все, что люди слушали, когда они были детьми, остается с ними навсегда. Я был избалован группами Move, Kinks, Who и Small Faces.[27] Это была поп-музыка, но, черт побери, они писали собственные мелодии, они были вульгарны, и они могли играть живьем. И они не были красавчиками — большинство из них были опасными психами. Откуда могли бы сейчас появиться такие люди, интересно знать, при нынешнем режиме, при этих «Х-Факторах» и рекорд-компаниях? У нас никогда не появится Crazy World Of Arthur Brown! Никто нынче не выйдет на сцену с горящими волосами, распевая «я бог адского пламени!» Это трагедия для каждого молодого меломана. Такого уже не случится.

Гитлер начал заниматься политикой, потому что никто не воспринимал его как художника. «Я — гений. Ну, бля, подождите, я вам теперь устрою…» Вот как поступают ненормальные.

Я отрастил длинные, насколько возможно, волосы, и у меня была кожаная куртка, а в конечном счете появился и мотоцикл, и мы дрались с модами время от времени. Разок, в Дримленд, в Маргейт, все было очень серьезно.[28] Я не большой фанат кулачных боев и я также не был очень хорош, когда дело доходило до снятия головки цилиндра! Масло было повсюду… На помощь!

Глен Мэтлок:

Мне было шестнадцать, когда я начал ходить на концерты. Одним из первых концертов, куда я пошел, был бесплатный концерт в Гайд-парке, когда хедлайнерами выступали Grand Funk Railroad, но я на них не остался. Я пришел посмотреть на Humble Pie, которые их поддерживали, вместе со 100 000 других зрителей. Все ушли после двух или трех песен Grand Funk Railroad. Они были слишком разрекламированы.[29]

Тони Джеймс:

Я ходил на бесплатные фестивали в Гайд-парке. Я видел такие группы, как Grand Funk Railroad, Canned Heat. Мик тоже ходил на все эти концерты, хотя в то время мы друг друга не знали. Мик и я, мы оба помним, как увидели Ника Кента на одном из этих концертов и думали о нем как об иконе, потому что мы читали Sounds и NME в то время. Вокруг этих газет возникла большая культура. Я читал статьи таких журналистов, как Ник Кент и Пит Эрскин, этих великих писателей, полностью сформировавших поколение. Культ NME многое значил в наших жизнях.

Мик Джонс:

Это были славные деньки. Когда группы приезжали в какой-нибудь ночной клуб типа «Трамп» в Уэст-Энде, мы поджидали их снаружи, а потом пытались проскочить внутрь с ними. Нас частенько выпроваживали, но однажды мы проскользнули вместе со Stones, прямо за Билли Престоном.

Когда Stones играли в Гайд-парке, есть фото, сделанное кем-то из газеты Daily Mirror или еще какой-то, на котором я могу выделить себя в толпе. Гай Стивенс был на сцене.[30] Я потратил целый день на то, чтобы протиснуться в первый ряд, пока не уперся в ограждение. Я был в двух футах от сцены, и на меня посыпалось множество бабочек, которые не смогли выжить.[31] Во время исполнения «Sympathy For the Devil» на сцену вышло множество африканских барабанщиков. Это было потрясающе.

Джин Октобер (Chelsea: вокал):

Когда мне было семнадцать, я ходил в ночные клубы в Уэст-Энде под «черными бомберами» и «синенькими».[32] В тех клубах обычно был только музыкальный автомат в углу, а в этих автоматах не было ничего, кроме Tamla Motown. Я видел Stones в Гайд-парке — мы целую ночь протанцевали в клубе, а потом кто-то сказал: «Стоунз играют бесплатно». Там собралось очень много народу. Мы пришли туда, и это было просто здорово. Они только что выпустили «Honky Tonk Woman». Помню, за несколько дней до этого мне сказали, что бедняга Брайан умер, и это было ужасно, потому что именно Брайан был настоящим Stones.

Чарли Харпер:

Мы собрали нашу первую группу где-то в 1970-м — мы играли рок и r'n'b. Мне всегда нравились вещи с Западного побережья — я знаю, что Кэптен Сенсибл в восторге от музыки типа Nuggets.[33] Я играл тогда в нескольких разных группах. Некоторые были очень странными. Я даже играл в группе с духовой секцией. Нас вроде как даже заметили на Олд Кент Роуд. Мы были бы очень популярными, но духовая секция вся ушла в университет, вокалист заключил контракт, ну вот, собственно, и все. В той группе я играл на бас-гитаре.

Еще у меня была группа под названием Charlie Harper's Free Press. Это была практически хипповая группа и немножко r'n'b. У барабанщика была подружка, игравшая на скрипке. У нас был заключительный номер, называвшийся «Willie the Pimp», а еще мы играли кое-что из Бифхарта, например, «Electricity». Вещь U.K. Subs «I Live In A Car» происходит из середины семидесятых. Когда Subs стали популярными в эру панка, кто-то из NME сказал: «Эта музыка пошла от Sex Pistols». Но на самом деле наши вещи вышли из Kinks, Заппы, и Бифхарта. Это была позиция — настоящее панковское отношение.

Несмотря на представленную критиками рок-историю, ранние семидесятые были весьма плодотворным временем для музыки, возможно, даже в большей степени, чем священные шестидесятые. Расти в те времена было действительно интересно: каждую неделю на Top Of The Pops показывали множество глэм-рокеров, с громыханием пробивающихся на верхние строчки хит-парадов. Поборники чистоты жанра с презрением наблюдали за тем, как сначала Марк Болан, затем Дэвид Боуи, за ними Slade и менее яркие имена примкнули к глиттеру. Середина семидесятых была так же благоприятна для экспериментального рока вроде Roxy Music и немцев Can (главным светочем на краут-рок-сцене), что послужило благодатным источником вдохновения для грядущего поколения. Скомбинируйте все это с паб-роком, кое-какими терпимыми актами прог-рока и поднимающейся реггей сценой, и вы легко увидите, что ранние семидесятые были далеко не настолько скучным периодом в музыке, как это пытаются изобразить эксперты.

И так же в этот период состоялось легендарное выступление New York Dolls в программе Old Grey Whistle Test, после которого ведущий программы Уисперинг Боб Харрис не смог скрыть своего потрясения в один из этих классических моментов разрыва между поколениями. Dolls, как и Stooges, продвинули границы еще дальше, сделав музыку еще громче, еще вульгарнее и грубее, чем это делал кто-либо до них. Dolls были жующими жвачку, раздолбанными нью-йоркскими супершлюхами на высоких платформах с мерзким вызывающим поведением.

Игги Поп был плохим ребенком из Детройта, который собственноручно, в конце шестидесятых, толкнул рок-н-ролл еще дальше к пропасти нигилизма, которая впоследствии выплеснула панк-рок. Без суперперформансов Игги и двухаккордного рычащего рок-н-ролла Stooges, панк никогда бы не появился. Игги Поп абсолютно точно является крестным отцом панка.

Как ни странно, в конце семидесятых, к нему относились как к потрепанному жизнью неудачнику, Stooges вообще игнорировали, и его звезда была далеко от зенита.

В Англии будущее панк-поколение торчало от глэм-роковых нео-панк-групп и приходило к согласию о смерти шестидесятых, десятилетия, бывшего столь многообещающим, но скатившегося в болото наркотиков и джинсы. Если бы панк должен был бы быть местью хиппи (получивших желаемую революцию, хотя и в извращенной форме), тогда в начале семидесятых шло постепенное нарастание звука сплачивающегося поколения, искавшего свой путь в поп-мейнстрим.

И постепенно все начало срастаться, на Кингз Роуд или в маленьких городках по всей Англии, везде, где мечтатели с сумасшедшими глазами продвигали глэм чуть дальше, приправив его Игги, и начали плавить рок-н-ролл. К 1974 году все ключевые игроки уже начали брать в руки инструменты или глядеть чуть дальше, чем просто коллекционировать пластинки или наблюдать за происходящим.

Пре-панк-андеграунд был солянкой из фестивалей, пост-хиппи и нео-прогрессива. Он был выкидышем шестидесятых — недооцененный период экспериментаторства, идеализма и ненормального рок-н-ролла. Революционные идеи витали в воздухе, пока поколение пыталось нащупать выход из похмельного состояния, оставшегося после шестидесятых, и создать собственный шум в мешанине длинных волос и расклешенных джинсов.

Рэт Скэбис:

Я любил посещать фестивали — джазовый и блюзовый фестиваль в Рединге, когда туда еще никто особо не ходил — или ходил в Lyceum на такие группы, как Family. Роджер Чепмэн — он был просто потрясным. В его исполнении было много злости. Caravan тоже были хорошей группой. Они были очень умными, играли очень странно. В те времена музыканту приходилось делать такие вещи.[35]

В 1970-м я в одиночку поехал на фестиваль на острове Уайт. Мне было четырнадцать. Я видел Ten Years After, Майлза Дэвиса, The Doors, Тайни Тима и Джими Хендрикса. Это были те еще выходные. Вудсток уже прогремел, и все просто умирали, чтобы что-то подобное произошло в Европе, дабы показать, что любовь, длинные волосы и клеши тут тоже могут прижиться. Это было очень познавательное время. Была политическая обеспокоенность ситуацией во Вьетнаме. На фестивале я помню, как французские анархисты в кожаных куртках и солнцезащитных очках ломали ограждение в знак протеста против того, что фестиваль не был бесплатным. На фоне этого играли все эти легендарные группы шестидесятых. Только недавно я понял, насколько познавательным оказалось для панка это ломание заборов!

Кэптен Сенсибл:

Я попытался доехать автостопом до острова Уайт, чтобы посмотреть на Джими Хендрикса, когда торчал на одном из этих ужасных семейных выходных в Херн Бей. Когда ты подросток, тебе меньше всего хочется быть с родителями на выходные! Как раз шел фестиваль на острове Уайт, и я добрался до Кентербери, а дождь все шел, и шел, и шел. Никто не хотел меня подбросить. Думаю, я, наверное, выглядел неопрятно, с длинными волосами и байкерскими нашивками на спине кожаной куртки. Было около девяти утра, и никто не хотел меня подбросить, так что я автостопом добрался обратно до Херн Бей, где продолжил свой дурацкий отпуск. Я так и не увидел выступление Хендрикса. Что для меня ужасная трагедия.

Когда начались семидесятые и я стал достаточно взрослым чтобы ходить на концерты, только небо было мне пределом. Я ходил на все концерты, какие происходили в то время — от Blodwyn Pig и Keef Hartley Band до Status Quo. Даже Quo были хороши в начале семидесятых.

Иногда я ходил в Фейрфилд Холлс. Там было более культурно. Там играли такие группы, как Pentangle и Nice. Однако я предпочитал Грейхаунд через дорогу. Я знал, как можно пройти через кухни, поэтому не платил за вход. Иногда я, правда, получал по морде от вышибал и меня выбрасывали на улицу с черного хода.

По-настоящему меня впечатляли группы, в которых был дух, некая порочность. В особенности мне запомнился концерт Pink Fairies. У них было два ударника — Твинк и Рассел Хантер.[36] Твинк, похоже, был в одном из своих загулов в то время, потому что он оказывался повсюду. Оба барабанщика не могли найти общий ритм и удерживать его, и Расс выскочил из-за барабанов и врезал Твинку по роже. Я подумал: «Твою мать, да я бы сам заплатил, чтобы посмотреть на такое!» (Смеется.) Я думал, это поразительно! Многие поп- или рок-группы, такие прилизанные и глянцевые, — они стараются прикрыться глянцем. Когда я увидел, что это реальные люди, у которых могут быть кризисы и нервные срывы на сцене, я подумал, что это потрясающе. Каждый раз, когда я видел группу, явно демонстрирующую признаки личностных дефектов, я следовал за ними. Мне даже нравился Элвин Стардаст — он был безумен как шляпник![37]

Прог-рок был моей темой. Трагедия в том, что ты не можешь признаться в своей любви к прог-року! Все думают, что тебе нравится Рик Уэйкмэн, Фил Коллинз, Yes и Genesis, и прочее дерьмо, раздутые динозавры, которые играли двадцатиминутные барабанные соло и пели песни о эльфах и феях, Рыцарях Круглого стола и прочем дерьме, которое не имело никакого отношения ни к одному человеку в реальном мире. В семидесятые была нереальная безработица, и слушать пластинку о феях с двадцатиминутными барабанными соло было вовсе не так уж прикольно.

Но были и потрясающие прог-роковые группы, достойные того, чтобы их открыли заново, типа Groundhogs. Они были сырыми и пели о реальных вещах. Они были пропитанными злобой! Тот самый чувак, их лидер, Тони МакФи, был очень страстным насчет всего этого. Это чувствовалось по его текстам и гитарной игре. Он был британским Хендриксом. Когда ты встречаешь своих героев, некоторые из них оказываются козлами, но только не он. Мы ходим вместе попить хорошего эля. Он чертовски отличный мужик.

Hawkwind были отличными, однако для меня Groundhogs все равно были лучше, ну и еще Egg. Они были вроде как прогрессивными, с органами и псевдо-классикой. Именно после них я полюбил 20-минутные пьесы и расширенные риффы. Они отправляли твой разум в небольшое путешествие. Они были потрясающими в том, что делали. Они не были дерьмом. Трудно определить, что дерьмо, а что нет, но они определенно им не являлись.

Роб Ллойд (The Prefects, The Nightingales: вокал):

Hawkwind? Я их просто обожаю. До сих пор. У меня и Пола была такая идея несколько лет назад, создать трибьют-бэнд Hawkwind и устроить прослушивание на место Стейсии![38]

Меня растил отец, а он был очень строгим. В начале семидесятых мне очень хотелось иметь расклешенные штаны и длинные волосы, но он не разрешал. В школе, когда я стал постарше, частью формы были белые рубашки, а у меня были постоянно серые рубашки, и оттого, что надо мной все прикалывались, я попытался прикинуться, что это был мой выбор, мол, я просто не хочу быть таким, как вы, ну типа того, и все потому что у меня не было длинных волос и прикольных шмоток. Я постоянно выглядел не в тему на концертах Hawkwind. Когда я увидел эти новые панк-группы, я подумал, что уже давно так выгляжу. Все мои подростковые годы я выглядел как один из Subway Sect, но мне хотелось выглядеть как Лемми!

Гэй Адверт:

Когда я впервые услышала «Silver Machine» Hawkwind, то подумала: «Ух ты!» До сих пор эта вещь отлично слушается.

Лемми:

Все в Hawkwind очень злились от того, что мне досталось петь «Silver Machine». Но для них она звучала не в том ключе, так что я и получил эту работу. Я только присоединился к группе и уже пел их единственный хит. Это не очень помогло нашим отношениям…

Рэт Скэбис:

Послушайте «21^st Century Schizoid Man» King Krimson — я ненавижу сам альбом, но этот трек просто фантастический! В каждой группе находился один трек с той энергией, которая мне нравилась. Иная песня и у Status Quo случалась ничего себе так. У Cream был Джинджер Бейкер, и я его слушал, а позже он организовал Ginger Baker's Air Force. Хорошее барабанное соло — вещь редкой красоты. Не много их было хорошо сконструировано. Это самовлюбленное к себе отношение в Emerson, Lake and Palmer меня оттолкнуло.

Линдер Стерлинг (художник, фотограф. Ludus: вокал):

Моя семья перебралась из Ливерпуля в Уиган, когда мне было девять. Саундтреком к моей юности стала смесь из Уиган Казино, прог-рок и фолк, очень плодородная почва для моих будущих музыкальных увлечений.[39] Мне всегда нравилось смешивать несмешиваемое, и столкновение Джоан Баез с Mistura имело свою странную прелесть. Думаю, Эдгар Броутон некоторое время был где-то на заднем фоне: «О, Афродита, в твоем просвечивающем ночном халатике…»[40]

Мик Джонс:

Я также ходил в Парламент Хилл Филдс, где проходили ночные выступления, бесплатные концерты — Soft Machine, Taste, Edgar Broughton Band — мне все это очень нравилось. И еще Yes, когда они были все еще неплохой группой, до «Tales From Topographic Oceans».[41] Они были обычной группой в начале своей карьеры. Это были представители того самого альтернативного стиля жизни и андеграундной прессы. Мы также смотрели на Америку и видели, что происходило там, и старались быть похожими на них здесь, с нашим угольным отоплением и чашкой чая в двенадцать часов, когда выключался телевизор! В те дни можно было попасть в тюрьму из-за одного косяка. Многих упекли за решетку за еще меньшие проступки. Теперь надо хорошо постараться, чтобы туда попасть — это потому, что стандарты сильно упали.

Кит Левин (The Clash, Public Image Limited: гитара):

Я всегда был меломаном. Когда мне было восемь, я торчал от ска, рокстеди и скинхедов. Когда мне было девять-десять, я слушал The White Album, начинающийся хеви-метал, Led Zeppelin и всякое такое, о чем тогда много писала пресса. Все это сложилось в мою любовь к группе Yes. Я делал много нехороших вещей, например, не ходил в школу. Вместо этого я работал на фабрике, хотя и не имел права по возрасту — это было нелегально. Надо мной постоянно прикалывались, потому что я был самый молодой. А я спорил с теми, кто торчал от Humble Pie. Я им говорил: «Yes — вот это да! Стив Хау, бля, величайший гитарист в мире». Я так сильно на них торчал, на их музыке, хотя мне было плевать на Джона Андерсона. Не то чтобы я торчал от Emerson, Lake and Palmer или любой классик-роковой группы, которую вы назовете. Я торчал от Yes! Я кайфовал от Стива и еще Рика Уэйкмана, потому что он написал Six Wives of Henry VIII.[42]

К тринадцати годам я уже неплохо играл на гитаре. Я попросил пару дружков моей сестры научить меня нескольким вещам. Я научился за день: еще утром я не мог играть, а уже вечером играл мелодию как хренов гитарист. Я упросил одного из чуваков оставить мне его акустическую гитару. Потом выжал из нее все, что мог. Я торчал от музыки, но еще и работал, будучи пацаном.

Я сходил на пять концертов Yes подряд в лондонском Rainbow. Это был их английский тур Tales From Topographic Oceans — самого худшего из их альбомов. Это был их лучший состав: Алан Уайт, Рик Уэйкман, Стив Хау, Крис Скуайр и Джон Андерсон. Я просто как на небеса попал на тех концертах!

Под конец я уже не ходил. Я просто тусовался в Rainbow и постепенно стал помогать на сцене. Потом я обнаружил, что на них работает один из ребят из моей школы. Он меня терпеть не мог, но я спросил их, не нужна ли им помощь в туре. Они сказали, что я мог бы работать с этим парнем, Нуну, который был роуди Алана, помогал ему с барабанами. Моей работой было чистить тарелки и настраивать рабочий барабан. Я сидел рядом с Аланом и смотрел, как он играет. У него имелся каждый возможный аналоговый/акустический ударный инструмент, какой только можно себе представить, включая Moog drum (он подключается к синтезатору «Минимуг» и может издавать какие угодно звуки). Это было просто невероятно наблюдать за твоей любимой группой, которая была признана лучшей группой в мире и из-за которой ты ссорился с людьми.

Роб Ллойд:

Первой группой, от которой я зафанател, были T. Rex, но я также слушал и другую музыку. Знаю, это прозвучит умно после всего, что было, но я очень подсел на краут-рок и Stooges, MC5. В общем-то, я был в правильном возрасте в начале семидесятых: T. Rex, затем Боуи, а Боуи говорил о Velvets и Игги, так что я открывал и их для себя.

Еще был прогрессив-рок и все такое подобное. Вот вам абсолютно правдивая история. В школе была одна девчонка и она мне очень нравилась. Я попробовал с ней познакомиться, но она посчитала меня ненормальным, сказав: «Вы хорошо сойдетесь с моим братом. Ему нравится такая же музыка, как и тебе. Тебе стоит прийти к нам домой как-нибудь». Я подумал: «Не вопрос — мне этого и надо!»

В общем, я пошел к ним домой. Она никогда не хотела ничего со мной мутить, зато я познакомился с ее братом, который был чуть старше меня. Он приносил все эти пластинки из Уолверхэмптон Рекорд Лайбрэри, и это было просто круто — Beefheart, Faust, Can, Amon Duul и все такое прочее.

Мы сидели как маленькие дети, думая, что мы очень крутые, потому что слушаем такую странную музыку. В подобную музыку врубалось очень мало людей. Все остальные были длинноволосыми чуваками, слушающими Grateful Dead и Doobie Brothers. Иногда мы ходили на вечеринки и выглядели там как придурки, потому что отец не разрешал мне носить длинные волосы или платформы. Мне даже это нравилось, потому что мы выглядели так, будто мы сами были из некой субкультуры. Мы с Дейвом кайфовали от этой германской музыки и от всяких странных вещей. Так просто пластинки было не достать — они в основном были импортными. Наверное, был какой-то офигенный персонаж, который закупался для Уолверхэмптон Рекорд Лайбрэри! Я всегда буду ему очень признателен. Странно, как может кто-то, кого ты в жизни не видел, быть важной частью твоего образования. Возможно, Пил тоже крутил те же вещи — я не уверен.

Стив Северин:

Мне никогда не хотелось быть меломаном и до сих пор не хочется. В результате все мои влияния черпались из различных форм искусства. Меня естественным образом притягивают все, у кого уникальное видение и кто неизменно верен себе. Уильям Берроуз, Пол Шредер, Ино, Фрэнсис Бэкон, Жан Жене, Гленн Бранка, Игги Поп, Нино Рота, Дэвид Линч и многие другие затронули меня так, что это придало очертания моим словам и музыке.

В свое время я слушал Бифхарта, Заппу и Mothers Of Invention — нам всем понравился альбом «Матерей» Hot Rats, нам понравился их юмор. До Боуи мы серьезно сидели на немецкой группе Can, кто-то принес пластинку с собой, и мы серьезно на нее подсели.[43] Это было незадолго до того, как я стал слушать Боуи. Can открыл множество возможностей. Мне очень повезло, что я увидел первое английское выступление Can в университете Брюнел в 1973 году. Они просто вышли и играли без остановок два часа без перерыва, каждая песня просто переходила в следующую. На аудиторию это производило самый гипнотизирующий эффект. Я чувствовал себя так, словно участвовал в каком-то странном, необъяснимом ритуале.

Джейк Бернс (Stiff Little Fingers: вокал):

Мой первый альбом Led Zeppelin II я купил однажды на Рождество. Мне подарили альбом Taste, группу Рори Галлахера. Вот с чего у меня все началось: ВВС Северной Ирландии решило записать финальный предновогодний концерт Taste 1970 года в Роял Ольстер Холл, и я попал туда лишь потому, что он начался сразу после окончания футбольных матчей. Я сидел там отвесив челюсть до колен: мне тогда было двенадцать, и это оказалось тем, что я хотел бы делать! Мой отец был не в восторге. Он не хотел, чтобы из меня вышел паршивый футболист, и уж точно не желал видеть меня дерьмовым гитаристом!

Рэт Скэбис:

Я играл в группе Tor, или, как я любил их называть после того, как ушел из дома, Rot. Я жил в Кэтерэме и работал в Фэйрфилд Холлс в Кройдоне. Кэптен тоже там работал, и он был первым, с кем я сошелся. Он был моего возраста, и мы могли запросто сесть и болтать о музыке и выступавших у нас группах.

Я помню знаменитую историю о том, как запретили выступать Humble Pie, потому что Стив Марриотт заблевал всю сцену, но когда Стив Марриотт ушел из Humble Pie, они разрешили выступать его All Stars, даже не понимая, что это был тот же самый чувак! Директор сцены еще ебал мозг Джерри Ли Льюису, чтобы он не ставил ноги на пианино! А когда там играл Джон Маклафлин и его Mahavishnu Orchestra, чувак, работавший там, подумал, что это настоящий оркестр, где 130 музыкантов. Официально я там работал портье, и еще в мои обязанности входило двигать пианино — и эти 130 пюпитров для Mahavishnu Orchestra!

У нас проходили шоу Роя Кастла, Майка и Берни Уинтерс и, я всегда это рассказываю, миссис Миллз! По-моему, она была охренительная. Лучшее музыкальное образование, которое только можно было получить. Она потрясающе вела себя на сцене — это было сюрреалистично. У нее было только пианино, но она всегда играла правильные мелодии, и зал заводился. После шоу она вся была мокрая. Она выкладывалась на полную катушку. Это было очень ценным: настроение публики зависит только от самого артиста — вот чему я научился у миссис Миллз.[44]

Кэптен Сенсибл:

У меня сначала была раздолбанная испанская акустика, очень убитая. Как только я начал зарабатывать немного денег, убирая туалеты, то пошел и купил себе первую приличную гитару. Это было откровение. У большинства первая гитара просто кусок дерьма. Настолько трудно на ней играть, что даже опытному гитаристу непросто вытащить из нее какую-нибудь мелодию, потому что струны находятся слишком высоко от ладов. На этой же было так легко играть, что я быстро прогрессировал до высоких стандартов, где сейчас и нахожусь! (Смеется.)

У нас был свой, постоянный, маленький круг людей, играющих музыку. Мы постоянно меняли название группы. У нас были такие названия, как Black Witch Climax Blues Band и Five Arrogant Superstars. Я, мой брат Фил, Джонни Мопед, Дейв Берк на барабанах, и чувак по имени Фред Берк — они не были братьями, но мы дали им одинаковые имена, потому что думали, что это будет прикольнее, хотя Фред так не считал! Джонни Мопед был одержим байкерской темой. Ему хотелось стать Джонни Харлеем, Джонни Винсентом, Джонни Нортоном — с каким-нибудь позерским байкерским погонялом — но мы ему не дали, и постоянно называли его Джонни Мопедом! Он сказал: «Ребята, мопед — это слабенький, 50 кубиков, байк, понимаете, о чем я? Это вообще не то, что мне нужно». Мы были немного жестокими, да?

Говоря это, я не имею в виду, что хотел стать Капитаном Чувственность. Я, блядь, ненавидел эту кличку. Моим избранным псевдонимом был Дуэйн Зенит! По ходу, Дуэйн Зенит немного пафосно, а? (Смеется.)

Рэт Скэбис:

Группа Кэптена была ничего так. Они немного жестоко обращались с Мопедом. У них был такой особый черный юмор. Кэптен и Дейв Берк кайфовали от Soft Machine и Орнетта Коулмана и, прихватив Джонни, играли несколько концертов, а потом вовсю глумились над ним.

Если ты был непопулярным в Фэйрфилд Холлс, тебя направляли на туалеты, работенка, которой постоянно удостаивался Кэптен. В чайной комнате было радио, которое мы слушали во время перерыва. Он присоединял его динамики к кассетному магнитофону и проигрывал записи с концерта, где Джонни Мопед пел «Johnny B. Goode». Парни, заходившие попить чайку, безуспешно пытались настроить радио и истошно орали: «Что это за отвратительный шум?!»

Кэптен Сенсибл:

Мы играли в гараже барабанщика, где вообще не было никакой звукоизоляции. Соседям это весьма не нравилось, и мы перебрались в сад! Помню, как-то мы играли, и там оказались двое мальчишек, лет, наверное, по девять, и мы им дали по шесть пенсов, чтобы они стояли и слушали, а полицейский высунул свою башку из-за забора и заорал: «Очень хорошо! Тут у нас Битлз появились, дайте им по башке!» Первый концерт мы дали в Бригсток Армс. Там проходил конкурс талантов, и мы должны были исполнить две песни. После первой нас выкинули со сцены! (Смеется.)

На нас повлияли Soft Machine. У Soft Machine были странноватые тексты — одна из песен, очень меня удивившая, называлась «A Concise British Alphabet», и текст был такой: «Эй, би, си, ди, и, эф, джи, эйч, ай, джей…» Я подумал: «Это круто!» Повсюду развелось очень много песенок о мальчиках/девочках, а эта вещь продемонстрировала, что можно выбросить книгу правил на помойку. Панк-группы ничего такого не изобрели — на них повлияло то, что уже было до них. Soft Machine все правила нарушили, а это становится первым делом, когда ты начинаешь играть в панк-группе, посылай к чертям правила. Так что мы заставили Мопеда отсчитывать обратно от 20 перед тем как начать играть. К тому моменту, когда он дошел до нуля, зрители уже поглядывали на часы, а он пошел на минус. Минус 1, минус 2!

Весьма порочная паб-рок-сцена была хорошей почвой для будущего взрыва панка. Реагируя на звездную пыль глэма с Top Of The Pops и стадионный прог-рок, паб-рок вернул рок-н-ролл к его корням в таких лондонских местах, как Hope and Anchor, The Kensington, Cock Tavern, Lord Nelson и Tally Ho в Кентиш Таун. В 1972 году изначально костяк паб-рока составляли такие группы, как Bees Make Honey, Kilburn and the High Roads, Roogalator, Help Yourself, Clancy, Chilli Willi and the Red Hot Chili Peppers, Ace и Winkies, и они различались по стилевым направлениям. Впрочем, ключевые группы появились пару лет спустя и играли голый рок-н-ролл: Dr. Feelgood и Eddie and the Hot Rods — вот имена, появляющиеся в равной степени во всех свидетельствах ранних панк-фанов. Джо Страммер и его 101ers, а также Stranglers оттачивали свои зубы на паб-рок-сцене, впрочем, как и другие ключевые фигуры в панк-роке.

Уилко Джонсон:

После путешествия по Индии, я вернулся в Кэнви. Однажды я наткнулся на Ли Брилло и снова начал играть. Я знал, что у него есть группа, мы говорили об этом на улице, и он сказал мне, что у них ушел гитарист, а я подумал: «Ммм…» Мы вообще ничего не говорили по этому поводу, но чуть позже, тем же вечером, Спарко, бас-гитарист, пришел, постучал в мою дверь, и спросил: «Не хочешь присоединиться к группе?» И я говорю: «Ну, да». Я не играл и даже не думал о гитаре около пяти лет.

Мы организовали группу где-то в начале 1972 года. Нам нравилась музыка r'n'b, которая не была столь уж модной в то время, но мне понравилась сама идея, потому что это было той музыкой, которую я раньше играл. Мы отыграли несколько репетиций, и я сказал: «Мы похожи на Джонни Кидда и Пиратов». Весь мой стиль был основан на игре гитариста Пиратов, Мика Грина. Он был моим героем и главным вдохновителем. Когда я увидел их по телевизору в программе Thank You Lucky Star, то подумал: «Явно лид-гитарист не смог прийти. У них только один гитарист, и он явно не может играть все это», — потому что все звучало так, словно играют два гитариста. Потом я узнал, что у Мика Грина была такая знаменитая техника игры. Я посвятил себя тому, чтобы также научиться играть. Я проигрывал раз за разом пластинки Johnny Kidd and the Pirates на 33 оборотах, чтобы понять, как он это делает. Я нащупал способ и нашел свой стиль игры.

У меня есть все би-сайды Джонни Кидда, и мы выучили их все. Одна из этих песен называлась «Dr. Feelgood», и Спарко как-то зашел ко мне и сказал, что было решено назвать группу Dr. Feelgood. Я сказал: «Раньше это название уже использовалось, но никто в Кэнви не узнает!»

Восемнадцать месяцев мы играли маленькие концерты в местных пабах. Мы разучили несколько поп-песенок, чтобы нам давали выступать, но я сказал: «На хер эту попсу, давайте играть ритм-энд-блюз» Всем эта мысль понравилась, и мы так и делали около года, пока нам кто-то не рассказал об этом паб-рок движении, которое происходило в Лондоне. Вот мы и поехали туда и подписались на концерты в нескольких клубах, начав с самого дна.

Хью Корнуэлл:

Я оказался в Лунде, заканчивал там аспирантуру. Лунд — это старый университетский городок, вроде шведского Оксбриджа, и там я и вписался в группу. Я познакомился с этими людьми по очереди. Первым был швед, работавший медбратом, Ханс Вармлинг, написавший сотни песен. Мы начали вместе тусоваться. Потом мы нашли двух отъявленных любителей пива, Гирта Годвина и Чикаго Майка, поэта и барабанщика. Ханс был самым креативным, и я тоже написал несколько песен, когда мы стали играть. Я начал курить траву с еще одним гитаристом, появившимся позже — это был Ян Кнутссон, который впоследствии стал играть на бас-гитаре в группе Johnny Sox.

Johnny Sox были весьма рокабильными, очень быстро играли. Две с половиной минутные песенки с текстами о поездках на товарных поездах и милых маленьких сестричках. Это был рок-н-ролл очень высокого напряжения, предшественник панка. Очень рок-н-ролльно, просто классно. Мы играли по району, и где бы мы ни выступали, нас очень хорошо принимали. Мы не выпустили ни одной пластинки, хотя у нас было 50 песен, и не сделали ни одного кавера. Только свои вещи.

Ханс ушел из Johnny Sox. Он просто не сошелся характерами с Гиртом, певцом. Так что я остался единственным гитаристом в группе — я тогда играл ритм. Гирт хотел, чтобы мы поехали в Штаты. Я сказал, что будет легче, поскольку мы без денег, добраться до Англии. В общем, в конце 1973 года мы приехали в Лондон, остальные жили в сквотах Кэмден Тауна, в Мейтленд Парк Роуд, в то время как я возобновил отношения с родителями. Я пошел встретиться с Полом Кеннерли, который в то время был менеджером Winkies и устраивал концерты групп в пабах Лондона. Я убедил Пола дать нам возможность выступить. На единственном концерте, который он пришел посмотреть, Гирт поругался с хозяином паба, и Пол приехал как раз, чтобы увидеть, как Гирт у паба размахивает над головой клепанным ремнем, а хозяин прикрывается стулом. Это нам не слишком помогло.

Несколько раз мы играли в Брекноке. Паб-рок-сцена переживала настоящий подъем: Dr. Feelgood, Eddie and the Hot Rods, Scarecrow, Kilburn and the High Roads, Ducks Deluxe, Brinsley Schwarz — на эти команды народ валом шел. Мы только начинали вращаться в этих кругах. Паб-рок-сцена была крайне важна, и Кеннерли устраивал группам концерты на этих площадках. The Winkies вскоре подписали контракт с лейблом.

Мик Джонс:

Winkies были на самом деле очень хорошей группой. Певца звали Филипп Рэмбоу.[45] Он был канадцем и переехал сюда. Они были очень похожи на Stones, и Гай Стивенс продюсировал их.

Группы в мейнстриме становились все более дерзкими. Slade были отличными. После Small Faces были Род Стюарт и Faces, и еще Humble Pie — это были Стив Марриотт из Small Faces и Питер Фрэмптон из Herd. Мы ходили на концерты всех этих групп.

Вик Годард (Subway Sect: вокал):

Мы ходили на концерты групп r'n'b, игравшие в пабах, типа Dr. Feelgood и Count Bishops.[46] Count Bishops были нашими любимцами. Роб Симмонс куда больше фанател от этого, чем я.[47] Он ходил на концерты малоизвестных команд. Уилко Джонсон был первым чуваком с панковским отношением ко всему. Он мог идти прямиком в панк-группу. Он до сих пор великолепен.

Уилко Джонсон:

У многих групп, игравших в паб-рок кругах, на самом деле имелось прошлое; это были известные музыканты, например, Ник Лоув из состава Brinsley Schwarz. В паб-роке многое происходило, разная была музыка. Это больше было похоже на разные клубы, чем на разновидность музыки. От кантри-роковой музыки Brinsley Schwarz до фанк-группы вроде Gonzales. Были и рок-н-ролльные группы, и играющие под Rolling Stones, типа Winkies с Филом Рэмбоу. Мы были абсолютно неизвестными, но у нас была эта пара лет, когда мы выступали по Саутэнду — так что, несмотря на нашу неизвестность, мы были очень даже неплохи.

Мы были из пригорода, и каждый раз, когда ехали выступать в Лондон, мы сначала ехали в центр, посмотреть, что там происходит. Все говорили об этой группе, Ducks Deluxe, так что мы пошли на них посмотреть. Я пошел с моим братом и помню, как сказал: «Если это лучшая группа в Лондоне, то мы, бля, своего добились». И это на самом деле была справедливая оценка.

Мы сразу начали собирать большую аудиторию. Журналисты приходили посмотреть на нас — в особенности ребята из NME — и о нас писали в музыкальных газетах. Прошло немало времени, прежде чем мы заключили контракт на пластинку. Дело в том, что в те времена люди не искали местные группы, чтобы заключить с ними контракт. Менеджеры собирали вместе знаменитых музыкантов и делали группы, супергруппы, типа того, и чтобы кто-то заключил контракт с группой клубного уровня, это было крайне необычным делом. Никому не хотелось сделать первый шаг, и в конце концов Эндрю Лаудер из United Artists решился на это и подписал нас.

Ник Кэш (Killburn and the High Roads, 999: гитара, вокал):

Я учился в кентерберийском колледже искусств. Я начал играть в группе с названием Frosty Jodhpur, состоявшей из трех человек. Кое-что из нашей музыки было навеяно блюзом, кое-что было непонятным и немного панковским.

Мы отыграли несколько концертов по району, потом в колледж пришел преподавать Йен Дьюри. Он был моим наставником. Мы сформировали эту группу, Killburn and the High Roads, чтобы сыграть на выпускном балу в арт-колледже. Я был более рок-н-ролльным, Чак Берри/Эдди Кокран, такие вот вещи я любил, а другие участники группы больше любили джаз — Телониус Монк, Альберт Эйлер и Джон Колтрейн.

Я сыграл около сотни концертов с Йеном Дьюри и Killburns. Было очень круто. Мы являлись отличной группой — Madness даже сделали трибьют нам, они многое скопировали из нашего стиля в своих фотографиях и музыке.

Мы играли в пабах вместе с Dr. Feelgood и всеми этими группами, типа Brinsley Schwarz, Graham Parker and the Rumour, the 101ers. Это была хорошая сторона паб-рок-сцены.

Джон Лайдон приходил на концерты и смотрел на Killburn and the High Roads. В то время это была самая оживленная сцена в Лондоне. Глен Мэтлок тоже приходил на наши концерты. Мне кажется, панк-рок вышел на самом деле из паб-рока. Мы играли в Biba, однажды я видел, как там выступали New York Dolls, — это все очень пересекалось.

Гарри Бушелл:

Мне нравились Dr. Feelgood и Eddie and the Hot Rods. Slade тоже — я увидел их живьем в середине семидесятых. Первой группой, на которой я побывал, как это ни забавно, были Hawkwind. Я был на марше CND Олдермастон, и Hawkwind играли в конце.[48] Я также видел выступление Cockney Rebel. Это было фантастическое время.

The Stranglers были одной из ключевых групп эры панка. Их злобная, басовая панк-психоделия пришла в классические поп-песни, и панк-поколение приняло их с распростертыми объятиями. Их позиция крутых и мрачных парней тоже помогла этому.

Хью Корнуэлл:

Чикаго Майк решил уйти из Johnny Sox, так что нам внезапно понадобился барабанщик. Мы дали рекламу и на нее отозвался Джет Блэк, появившийся в сквоте со своей битловской прической, в костюме и с бородой. Он был толстым и немного старше нас. Ему было около тридцати пяти, и он сказал: «Давайте-ка, ребята, перебирайтесь жить ко мне в магазин в Гилфорде. Мы там сможем репетировать». Дело происходило весной 1974-го, и мы подумали, что это звучит неплохо! Все, что от нас требовалось, немного помогать Джету, и мы могли жить там бесплатно.

Мы никогда не играли с Джетом как Johnny Sox; мы просто репетировали. Да и работали мы не особо, и пока Джет вкалывал, Гирт бухал его алкоголь. Я играл на пианино и всякое такое. Не слишком многое происходило. Гирт и Ян как-то вечером в клубе поссорились. Гирт напился и стал неуправляемым, а Джет наехал на него за то, что он ни хрена не делал и мало посвящал себя группе. Гирт решил уйти от нас и уехать обратно в Швецию, где у него были жена и ребенок. Ян решил последовать за ним. Они уехали на следующий день, оставив нас вдвоем. Как White Stripes прямо! Перед тем, как Гирт и Ян ушли из группы, Гирт во время одного из своих трипов в Лондон тормознул грузовик с краской, чтобы доехать обратно. Водителем грузовика был Джон Бернел. Гирт пригласил его выпить в благодарность за то, что тот его подвез, и после этого мы еще несколько раз встречались, узнав, что он тоже живет в Гилфорде. После того, как Гирт и Ян уехали, я одолжил бутылку вина в магазине у Джета и пошел к Джону. Мне нужен был кто-то, кто был бы моим ровесником, а Джон оказался единственным таким человеком, которого я знал в Гилфорде. Наверное, каким-то чутьем я подозревал, что когда к нему зайду, то узнаю, что он может играть, и что он написал пару песен, и что он не боится петь. Я хотел иметь двух вокалистов в группе, и он подходил идеально. Я его уговорил. Я убедил его бросить работу водителя грузовика и присоединиться к группе. Нам нужен был басист, и несмотря на то, что он являлся великолепным классическим гитаристом, он обрадовался этой возможности. Вот так он и пришел в группу. Тогда у нас еще не было названия для нее. Впоследствии мы назвались Guilford Stranglers, а потом и просто Stranglers.

Джей Джей Бернел:

Не думаю, что мы играли как трио, потому что вскоре к нам присоединился Ханс Уормлинг, игравший ранее с Хью в Швеции. Он был хорошим лидер-гитаристом и прилично играл на пианино. У нас было несколько песен, таких, например, как «Strange Little Girl» и «My Young Dream», тексты которых я написал, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать — Ханс же сочинил к ним музыку.

Мы решили, как и Sex Pistols, когда они играли вещи Monkeys и Дейва Берри, просто составить наш сет из каверов, рок-н-ролльной классики — стандартов. Мы быстро поняли, что могли бы втиснуть пару собственных вещей в сет-лист, а затем сыграть что-нибудь знакомое. Мы должны были так поступать, иначе не видать нам было концертов, а мы голодали. Очень голодали. На самом деле однажды мы ели у Джета, и Хью подхватил какую-то заразу от цыпленка — это все, что там было из еды! Я ходил за пять миль от сквота в Чиддингфолде до ближайшей очистительной станции, чтобы набрать помидоров. Там было полно помидоров, потому что семена не растворяются в организме, поэтому они прорастают вокруг очистных станций! Там были акры этих помидоров, и мы на них выживали!

Мы работали с Хансом примерно с год, пока не поссорились. Либо я, либо Ханс должны были уйти из группы — это было столкновение личностей. Однажды нам надо было играть на свадьбе в Ист-Энде и у него сдали нервы. Мы остановили грузовик и выкинули его на дорогу — прощай Ханс! Ему не нравилось играть песни, где много аккордов, вроде «Tie a Yellow Ribbon».

Хью Корнуэлл:

Через год Ханс ушел, потому что мы разучили некоторые стандарты для нашего сета, чтобы понравиться публике, вещи, вроде «Tie a Yellow Ribbon». Ханс спросил: «На кой хрен нам нужно разучивать такую ерунду? Наши песни намного лучше!» Он был прав! Но мы ответили: «Слушай, это просто средство для существования». И его это быстро достало. Это было очень трудное время. Однажды он просто остановил грузовик и вышел. Мы ехали выступать на еврейской свадьбе — он вышел и сказал: «Все. С меня хватит». Мы отыграли концерт как трио. Там, где должно было быть его соло, я продолжал играть ритм, и всем понравилось. Так что мы еще продолжили выступать как трио какое-то время.

Расти в начале семидесятых в Англии — значило расти в серой и мрачной стране. Так происходило до тех пор, пока ты не включал Top Of The Pops, что было бунтарским карнавалом макияжа, сапог на платформах и примеров парикмахерского безумия. Переодевание в женские одежды быстро превратилось в повальное подражание, но это не имело значения: глэм веселился над собственной тупостью, а заумь критиков была похожа на ворчание родителей. Глэм-рок чаще всего ругают, однако это была, возможно, одна из самых золотых эпох британского попа. Сингл был королем, и недостатка в них не было. Возможно, Боуи и Болан и собирали букеты критиков того периода, но Slade (Нодди Холдер — один из лучших британских вокалистов), Sweet, Mott the Hoople, Arrows, Mud и тысячи других групп были любимы не в меньшей степени, и по-своему их бодрые песни с раздолбайскими припевами оказали большое влияние на панк. Глэм всегда был пафосным и скандальным, как и положено поп-музыке. Это действительно была народная музыка.

Джей Си Кэрролл (The Members: гитара):

Задолго до панка, когда мне было шестнадцать, я слушал Led Zep, Black Sabbath. Потом я стал слушать более радикальные вещи, вроде Velvet Underground, Stooges — разную музыку, которая предшествовала панку. Я ходил на концерты T. Rex, Дэвида Боуи. Это было очень здорово. Я увидел T. Rex, когда мне исполнилось пятнадцать — они были очень, очень классными.

Джон О'Нил:

Когда распались The Beatles, мы искали что-нибудь современное, и T. Rex подавали большие надежды. Они были самой моей любимой глэм-группой. Немного повзрослев, я стал слушать Боуи. Когда собрались Undertones, мы всегда играли каверы T. Rex, Glitter Band и Slade.

Брайан Янг (Rudi: вокал и гитара):

Я был одним из бесчисленного множества прыщавых подростков, которые росли в Восточном Белфасте в начале семидесятых и которым хотелось стать следующим Джорджем Бестом.[51] На музыку я не особо обращал внимание, хотя купил сингл «Belfast Boy» Дона Фардона о нашем Джорджи! Всего же у нас дома было около десяти синглов и еще меньше лонгплеев.

Вот так все и шло, до одного судьбоносного дня, когда я пришел после школы домой и включил новый цветной телевизор, взятый напрокат, и развалился перед ним на полу, чтобы посмотреть ту муть, считавшуюся в те дни детским телевидением. Волею судьбы по телеку показывали Lift Off With Ayshea. Мне просто крышу снесло, когда они показали фильм о T. Rex, игравших «Jeepster». Меня просто загипнотизировало, и я побежал покупать пластинку в Грэмс Рекорд Шоп на Альбертбридж Роуд в ту же субботу, как только у меня появились карманные деньги. Эта сорокапятка до сих пор моя самая любимая! Думаю, я подсел, и с того момента все полетело к чертям! Через пару недель Джордж Бест и футбол вообще остались лишь приятными воспоминаниями.

Кевин Хантер:

Когда я учился в колледже, у нас было два лагеря — лагерь T. Rex и лагерь Slade. Я находился в лагере Slade. Мне еще нравились кое-какие альбомы Sweet.

Марк Райли (The Fall, BBC Radio 1 DJ «Lard»):

«Ride A White Swan» T. Rex на Top Of The Pops стала очень важным событием. Следующим основополагающим моментом была песня Дэвида Боуи «Starman», которую показали на Lift Off With Ayshea за две недели до судьбоносного выступления для многих людей — показа «Starman» на Top Of The Pops.

Как и многие, через Боуи я открыл для себя Игги и Velvets. Я пошел и купил себе Raw Power, Berlin, Max's Kansas City, так что в возрасте тринадцати лет я уже слушал то, что слушаю сейчас — что, кстати, очень приятно осознавать. Это была правильная музыка в правильное время, и она прошла со мной до сих пор.

С другой стороны, мне также нравились Genesis! Я видел их играющими «I Know What I like (In Your Wardrobe)» и меня засосал и прог-рок тоже. Двумя крайностями тогда были прог-рок и глэм. Я ненавидел Yes и Emerson, Lake and Palmer, но мне нравилось кое-что из Genesis. Это было немного театрально, понимаешь? (Смеется.) Люди в расклешенных джинсах, сандалиях и в армейских пальто, на которых сзади написано Led Zeppelin, у них была своя тема, а нам нравились Боуи и Genesis, и никоим образом эти две крайности не пересекались.

Марк Перри (редактор фэнзина Sniffin' Glue, Alternative TV: вокал):

До панка я слушал все подряд. Я начал слушать музыку году в 1971-72-м, Дэвид Боуи и глэм — мне казалось, это было очень круто. Также много американской музыки, типа Нила Янга, Little Feat. Я был большим почитателем Фрэнка Заппы. Pink Floyd. Я просто большой поклонник музыки. Так, собственно, я и узнал о панке.

Мик Джонс:

В начале семидесятых Дэвид Боуи выступал с Ziggy Stardust and Spiders From Mars, и они были приличной группой. Это не был тот Боуи, которого мы все знали, «Space Oddity» Дэвид Боуи. Это было по-другому. Эту группу мы принимали всерьез.

Мы еще ходили на концерты Faces — Род Стюарт и Faces, не путать со Small Faces. Нам нравились Род Стюарт и Ронни Вуд, и мы везде за ними следовали. Позже я увидел Mott the Hoople.

Стив Северин:

Честно говоря, поначалу я не был таким уж фанатом Боуи; я на него подсел только после выхода Ziggy Stardust и «John I'm Only Dancing».

Брайан Янг:

Я экспериментировал со своими волосами, обесцвечивая их и ставя иглы, пытаясь копировать «дикобразную» прическу Боуи, воруя мамин гель для волос! Еще я проколол ухо, к большому удивлению пожилой леди в ювелирном магазине, куда мы зашли. Я даже повыдергивал себе брови, чтобы выглядеть как Зигги, но когда я пришел на следующий день в школу, мои брови распухли.

Ти Ви Смит:

Мне всегда нравился Дэвид Боуи. Мне были интересны его вещи, записанные до «Space Oddity». Man Of Words/Man Of Music — меня потрясла его способность писать песни на этом альбоме. Сама идея была потрясающей и то, как это было сделано. Roxy Music использовали тот же трюк на своем первом альбоме. Классика: отличные песни, классные тексты, интересные аранжировки. Ты открываешь обложку альбома и видишь их в этих потрясающих шмотках. Мне очень нравилось оформление их альбома. Куда лучше обычного дерьма.

Остальной глэм-рок мне не был интересен. Не знаю, зачем они связались с этими Чинничэп — группами, которые сейчас, возможно, и уважают, но они находились на абсолютно противоположном конце — они являлись полностью сфабрикованным мусором.[52] Они были настолько технически продуманными и рассчитанными на подростков.

Колин Ньюман:

Я был большим, невъебенным фэном Боуи. Создавалось ощущение, будто Боуи — это искусство, такое впечатление создавалось от прослушивания альбомов Hunky Dory и Ziggy Stardust. Помимо этой музыки ничего не существовало. В то время просто не о чем было говорить. Тот факт, что люди по-прежнему говорили о Боуи во времена панка, демонстрирует, насколько важен он был для того поколения, и его ни в коем случае не ругали, хотя, мне кажется, в последнее время он немного сдал.

Мне почему-то нравились люди, не умевшие толком петь. У меня большие проблемы с приличным пением поп-звезды, с этим «Уууухааааху!» голосом, который должен означать приличное пение — это то, от чего песня звучит как дерьмо. Есть нечто чистое в том, как это выходит у кого-то изо рта. Когда я был помоложе, я очень уважал таких людей, как Ино и Роберт Уайатт. Мне всегда больше нравилось пение Ино, чем Брайана Ферри. Я понимал, что делает Ферри. Ферри был очень манерным, в английском стиле. Я очень люблю ранних Roxy Music, однако есть в них что-то очень пустое и стерильное, слишком манерное.

Джон Лайдон (Sex Pistols, Public Image Limited: вокал):

Этот период T. Rex/Боуи был для очень маленьких детей. Поп с помадой. Когда они подросли немного и им стало скучно, когда они поняли, какой куче очень, очень бедных трансвеститов они поклонялись, то отчаянно стали искать что-то еще. А потом пришли Roxy Music и сделали модными коктейльные пиджаки. Развращенность Брайана Ферри добавила декадентского аспекта жизни, ставшей определенно интересной для избранного круга лиц. Сигареты St. Moritz и дешевое вино совершенно естественным образом привели меня к другим вещам.

Марко Пиррони (Siouxie and the Banshees, the Models, Rema Rema, Adam and the Ants: гитара):

Первой, повлиявшей на меня музыкой, стали «Ziggy Stardust» и «Virginia Plain» Roxy Music, являющийся моим любимым синглом всех времен. Первой вещью, которая мне очень, очень понравилась, как я помню, была «Maggie May» Рода Стюарта. Потом, некоторое время, мне нравились Faces, но в них было что-то, с чем я себя не мог идентифицировать. Я не был на 100 % с Боуи до Ziggy Stardust. Я до сих пор не понимаю «инопланетность» Боуи, но в эстетическом отношении, на мой взгляд, это было потрясающе. Я ходил на выступления Roxy Music в Rainbow. Многие были разодеты. Оттого, что их было пятеро, появлялось много различных элементов, и можно было легко различить все эти влияния в их музыке.

Для мальчишки увидеть живьем Roxy Music являлось всем, о чем можно было только мечтать. Позже, когда ты сам играешь в группе и сидишь за кулисами, запивая чипсы колой, ты понимаешь, что для них это всего лишь еще один концерт, после которого они сядут в автобус и поедут в Шеффилд или куда-то еще. Но тогда я этого не понимал, и Roxy Music могли проецировать этот искушенный образ. Они вышли из немного другой сцены. Они были старше. Брайан Ферри был достаточно старым. Ему было 27! Старый мод.

Сьюзи Сью:

Помню, на концерте Roxy Music, на мне была такая черная юбка из тафты, которую я носила с черными сапогами на высоких каблуках в стиле сороковых годов, и черный свитер с V-вырезом и блестками. Так я сначала и одевалась, плюс еще мамин пиджак — болеро из материала типа ангоры. Когда я начала сама носить шмотки Biba, то открыла для себя оранжевые тени для глаз. Я сильно перебирала с красными тенями, которые очень подчеркивали мои голубые глаза.

Поли Стайрин:

Помимо пост-хиппи сцены, также имела место более претенциозная арт-сцена, типа Roxy Music и иже с ними. Я выступала с Johnny Rondo Trio, джазовым квартетом из Бафа, Сомерсет. Я еще была диджеем в местном хиппи-пабе «Шляпа и Перо». Я играла такие вещи, как «Wild Thing» Troggs или «Diamond Dogs». Мне очень нравились Roxy Music. Roxy играли на Bath Arts Festival, так что я увидела эти группы еще до того, как они стали знаменитыми. Они были комбинацией раздолбайского театра и музыки. Музыка возлагалась на Энди Маккея и Брайана Ино, а Брайан Ферри своим образом напоминал манерного актера.

Нильс Стивенсон (со-менеджер Sex Pistols; менеджер Siouxie and the Banshees):

Перед панком я слушал диско и электронику — моей любимой записью была «Rock Your Baby» Джорджа Мак Крея. В числе моих любимых групп были Kraftwerk. Еще я был фанатиком Боуи. Боуи стал ролевой моделью для многих, он формировал вкусы в те времена. Он диктовал, во что одеваться, какие книги читать, в какие клубы ходить — от Сомбрерос на Кенсингтон-Хай-стрит до Родс в Фулхэме. Я всегда был открыт для новых экспериментов, готов был сделать любую фантазию реальностью. Гей-сцена дала Боуи диско, а после этого он стал слушать электронику. Боуи открыл людям Игги. Изначально Боуи был бардом и мимом. Он увидел Игги в 1969 году, в Нью-Йорке. Он изменился, стал слушать New York Dolls и Velvet Underground, появлялся у Уорхола — именно тогда он стал знаменитым Зигги Стардастом. Он познакомил нас с американскими группами. Боуи был единственным англичанином, видевшим своими глазами происходившее в Америке и сделавшим собственную версию из всего этого. Марка Болана называют создателем глэма, но его версия глэма была такая уютная. Глэм Боуи был опасным и интеллектуально вызывающим.

Roxy Music были очень гетеросексуальными. Это были большие парни, одевавшиеся в глэмовые шмотки и заигрывавшие с супермоделями, вроде Джерри Холл. У них не было опасной сексуальной политики, как у Боуи. Он поднял много шума. Он ответил на феминизм того периода: как раз вышла книга «Женщина — евнух» Жермейн Грир.[53] Андрогинность глэма была реакцией на это, мужики вроде как украли феминизм для себя.

Я попал на концерт Игги в Кингз Кросс Синема в 1972 году. Это стало большим откровением. Он даже не возглавлял список выступавших. Он бегал по зрителям, выхватил девушку из аудитории, плюнул ей в лицо. Группа играла повторяющиеся рифы, а он прыгал со сцены. Это было самым выдающимся из всего, что мне приходилось видеть. Я не осознавал, что вокруг меня находятся люди. Большинство из них пришли туда посмотреть выступление хедлайнеров, Flaming Groovies.[54] Еще было несколько подражателей Боуи. Но не было никого, кто был бы вовлечен в панк. Не было Малкольма Макларена. Джонни Роттен был слишком молод. Он утверждает, что был там. Может и так…

Мик Джонс:

Я пошел на Игги в Скала, круглосуточный кинотеатр на Кингз Кросс. Мощная энергетика Stooges была супер, как огнемет! Дело было под утро. Еще там выступал Лу Рид. Мы нюхали «спид», и кайфовали под «скоростью» всю ночь. На рассвете Кингз Кросс выглядел как сказочный замок; под кайфом он смотрелся фантастически! Потом начался ужасный отходняк: очень жесткий, чувствуешь себя как дерьмо. Мы тогда даже не курили. Я закурил в первый раз только тогда, когда мы поехали на гастроли! Был вынужден.

Крисси Хайнди (The Pretenders: вокал):

Я думала, что в Лондоне все будут без ума от Игги Попа, потому что у меня оказалось несколько номеров NME. А потом я приехала туда, и оказалось, что никто о Игги Попе не слышал, и я очень обломалась. Но, в конце концов, столкнулась на вечеринке с одним парнем, написавшем статью о Игги, которую я вырезала, и звали его… Ник Кент.

Джон Лайдон:

Игги записал несколько очень классных пластинок. Для меня самой важной частью являются тексты, а по-настоящему хороших текстовиков маловато.

Джимми Перси (Sham 69: вокал):

Я торчал от Дэвида Боуи, хотя так и не видел его живьем. Глэм — это была музыка, шмотки, сексуальность — все, что угодно, и именно потому я и стал панк-рокером.

Мне нравились Velvet Underground, Stooges — такая вот музыка. И еще Small Faces и The Who за их шероховатость. Мне не нравились Slade. Они были какими-то слишком развеселыми. Надо сказать, в те времена группы были более интересными в плане шоу. Sweet были отличными. «Ballroom Blitz» до сих пор одна из лучших рок-н-ролльных вещей.

Дэмиан О'Нил (The Undertones: вокал):

В начале семидесятых Гари Глиттер был моим первым героем. Мне не совсем по кайфу признаваться в этом сейчас! Но он записал потрясающие пластинки. В те времена я торчал от ударных, и мне очень нравилось, что у него в группе два барабанщика.[55]

Во времена глэма мне нравились T. Rex, Sweet — «Ballroom Blitz» был козырным синглом. Roxy Music — я оценил их позднее. Помню, посчитал офигенной вещь «Virginia Plain». Дэвид Боуи был для меня немного странноват; я для него был еще слишком маленьким. Я слушал то, что слушал мой старший брат Джон. Мне нравились вещи Slade «Cum On Feel The Noize» и «Coz I Luv You». Поскольку я из Ирландии, то первым купленным мною диском был альбом Horselips.

Мне еще нравились Status Quo. И мне не стыдно в этом признаться! «Down Down» — отличный сингл, они были на пике тогда — и еще «Caroline». Когда я учился играть на гитаре, Quo были королями. Они были такими простыми.

Джейк Бернс:

У Status Quo был очень легкий и простой звук, который было просто научиться извлекать, так что ты мог сделать что-то, что звучало бы как настоящая группа. Это большой шаг вперед, когда ты начинаешь.

Колин Ньюман:

Stooges были очень забавными. Я учился в школе с парнем, у которого была фотография группы с обратной стороны обложки Raw Power. Он был эдаким очкариком и большим фанатом Игги, и он же подсадил меня на него. Самое забавное, мне никогда не нравились МС5. Помню, что купил «Kick Out The Jams» в Вулворте, хотя и был слишком мал для этого — это было еще в шестидесятые — потом принес домой и мне жутко не понравилось. Наверное, технических возможностей не хватило, чтобы передать драйв их живых выступлений.

Мик Джонс:

Мы пошли на фестиваль Phun City в Уортинге на МС5, и там еще играли Pink Fairies. Это было первое выступление МС5 в Англии.[56] Моя перегруженная память дала сбой! Это был отличный фестиваль![57]

Лемми:

МС5 были отличной группой. Именно это я и попытался повторить с Motörhead.

Менси (настоящее имя Томас Менсфорт, Angelic Upstairs: вокал):

Я торчал от Slade, Глиттера и Боуи, но еще больше торчал от футбола. Я ходил в «ливайсовских» Sta-Prest и «инспекторах» — таковы были требования того времени. Музыка была бэкграундом и не имела важного значения. А вот футбол был очень важным. Я был фанатом Сандерленда. Хотя я так и не попал на финал Кубка 1973 года. Не достал билета и очень из-за этого расстроился.

Гевин Фрайдей (Virgin Prunes: вокал):

Дублин был очень, очень подавленным. Много безработных, проблемы, взрывы бомб и героиновая эпидемия. Это была здорово выебанная страна. За последние десять лет стало намного лучше. В детстве моим единственным спасением, оттого что я не любил футбол, были Roxy и Боуи. Тогда они были богами. У меня было такое предубеждение тогда, что нужно быть супергением, чтобы играть в группе. Мне было двенадцать, когда я стал слушать T. Rex и Боуи в 1972 году. Я никогда не слушал хиппи-музыку. После Боуи я стал слушать Лу Рида, Velvet Underground, Игги.

Стив Северин:

В 1971-72 годах у меня были длинные волосы, и я ездил по фестивалям, но мы ненавидели хиппи. У Лайдона тогда тоже были длинные волосы. После Боуи я постригся и стал их красить.

Терри (The Ex: гитара):

В 1973 году я попал на концерт Roxy Music с Брайаном Ино, и это было чем-то, чего я прежде никогда не видел и не слышал на концертах. Мне просто крышу снесло. Когда я пришел на концерт, то увидел странных людей, да и музыка была странноватая. Еще у меня был их бутлег, прежде чем вышел их лонгплэй, где слышно, как Ино безумствует со своими синтезаторами, и это потрясающе.

Еще я слушал Van Der Graaf Generator. Как ни странно, но у них тоже были безумные живые концерты — такая трансовая, гипнотическая, громкая музыка.[58]

Марк Райли:

Первой группой, увиденной мною вживую были Queen, разогревавшие публику перед выступлением Mott the Hoople в сентябре 1974 года. Я и Стив Хэнли росли вместе, и мы вдвоем ходили на концерт.[59] У нас обоих были такие ужасные коричневые шерстяные костюмы. В общем, мы вот так вот посмотрели на выступление Queen. Mott the Hoople были супер, и остальная аудитория выглядела круто, и мы за пятнадцать минут стали такими же крутыми! Мы вернулись домой, и наши родители поинтересовались: «А куда делись ваши шерстяные костюмы?»

В то время Mott the Hoople были очень важной группой.[60] Йен Хантер говорил, что Мик Джонс — это их маршал, потому что он следовал за ними повсюду, был их основным фэном, типа рок-н-ролльного префекта.

Мик Джонс:

Mott очень хорошо с нами обращались. Мы ездили за ними повсюду. Мы спали на ступенях таун-холлов в каждом городе. Это было вроде тура, только без гостиниц. Еще мы зайцами ездили на поездах — тогда это было намного легче сделать, чем сейчас. Один из нас работал на железной дороге, и у него был проездной. Мы прятались по туалетам!

Mott привозили из Америки всякие диски и вещи. В те дни можно было купить потрясающие гитары в комиссионках в Штатах, что они и делали.

Кевин Хантер:

Я был фэном Mott the Hoople. Книга Йена Хантера «Дневник Звезды Рок-н-Ролла» вышла в 1974 году. У меня она до сих пор лежит — только еще больше закладок стало.

Мик Джонс:

Книга Йена Хантера 1974 года «Дневник Звезды Рок-н-Ролла» была чем-то вроде руководства к действию! Она рассказывала о мире рок-н-ролла. Она была вроде брошюры о том, каково это быть в рок-группе, что нужно делать, так что мы ее прожили. Мы попытались сделать ее реальностью. Более, чем кто-либо еще, мы были последователями Mott. У них был собственный стиль, но мы одевались почти как Faces. Другие их последователи работали на Кенсингтон Маркет, и у них был маленький стенд в подвале, у этих двух сестер из Шотландии, которых звали Энн и Кэрол. Они продавали туфли на платформе, и там их все и покупали заодно с костюмами. Костюмы светлых тонов с туфлями на платформе, очень длинные волосы, рубашки с оборками — на тот момент это было очень крутым прикидом; поскольку шло все от хиппи, все это было слегка показным. Мы были детьми, фанатами, очень счастливыми оттого, что были там. Видеть это было вроде: «Уау, так вот оно как!» Нам слегка намекали их подружки, типа: «Валите, Йен хочет помыть шею в ванной», — а мы думали: «Вот это жизнь!» Просто посмотреть на те альбомы, которые у них были, уже было Святым Граалем! Одним альбомом был Crazy Horse, The Youngbloods еще — отличные диски, и Mott привозили их из Америки.

Марк Райли:

Увидев живьем Mott the Hoople, мы стали ходить на их концерты постоянно. Вторым концертом, который я увидел, были T. Rex, третьим было выступление Марка Ронсона, четвертым — Лу Рида. Это был отличный период. Если бы мы начали ходить на концерты на несколько месяцев раньше, то мы бы так же застали Боуи и Roxy в Free Trade Hall. Наряду с концертом Лу Рида в Пэлэс с его альбомом Berlin, это как раз три концерта, на которые мне бы очень хотелось тогда попасть. Если бы только я мог вернуться на эти три месяца назад и увидеть те три пропущенных концерта, этого было бы для меня более чем достаточно — я не жадный!

Мик Джонс:

Еще была здесь такая группа с названием Silverhead с Майклом дес Барресом — он был одним из тех людей, которые выскакивают из аудитории, и это пугало людей до усрачки. Лично мне было страшно! И когда я увидел Игги, то подумал: «Это просто офигеть!» Нереально был видеть, как он выходит и общается с аудиторией.

Стив Диггл:

Я ходил в Стоунграунд в Гортоне. Я видел группы типа Silverhead — у них был альбом, называвшийся 16 And Savaged. Немного было похоже на Dolls и Stones. Бас-гитарист впоследствии стал играть в Blondie, его звали Найджел Харрисон. Майкл дес Баррес был вокалистом. Изначально они были сырой группой. Я ходил и смотрел на концерты таких вот групп. Мне нравились Led Zeppelin — у них была динамика и грубость. Они были очень мощными. Даже несмотря на то, что к ним относились как к хиппи, они не были такими уж мирными и любвеобильными. Мой приятель говорил, что в средней школе ребята слушали Deep Purple, а в общеобразовательной Led Zep.

Тони Ди (Редактор фэнзинов Ripped and Torn и Kill Your Pet Puppy):

Я торчал на альбомах Transformer и Sally Can't Dance Лу Рида. Я присоединился к фан-клубу Лу Рида. Я был одержимым. Я очень расстроился, что не смог вступить в фан-клуб New York Dolls, членом которого был Морриси. Я также вступил в фан-клуб Queen. Я видел, как Queen исполняли «A Night At The Opera». И мне нравились Mott the Hoople — еще одни предшественники панка.

Полин Мюррей (Penetration, The Invisible Girls: вокал):

New York Dolls, Игги, Stooges, Roxy Music — все офигенные. Я начала ходить на концерты с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. У меня был бойфренд постарше меня. Я видела большинство групп, приезжавших в Ньюкасл, хотя на Dolls я ходила в Йорке. Dolls были потрясающие. Там были только студенты, и они их ненавидели и швыряли в группу бутылками. Было вообще здорово, 1973 год — они дали в Англии только несколько концертов. Это был их классический состав с Джонни Фандерсом и Артуром Кейном. Они выглядели потрясающе, они звучали потрясающе, и люди их ненавидели! Это предшествовало тому, что должно было вскоре прийти.

Мик Джонс:

Музыка постоянно менялась. Я стал более разборчивым. От глэма я перешел к раннему американскому панку типа Nuggets, а после этого пришли и Dolls.

Моя мама жила в Америке, и она присылала мне Creem и Rockscene по подписке.[61] Я узнавал о группах типа Dolls раньше других. В Англии мало что можно было нарыть по поводу этих групп. Ты мог найти пластинку, которая помогала заполнить пробел. Тогда рок-н-ролл был куда менее доступным. После того, как я увидел фотографию Игги в Creem, который стоял на руках у людей, и его держала вся аудитория, я понял, что там что-то такое происходит, чего нет у нас.

Когда Dolls впервые приехали сюда, они выступали вместе с Faces в Уэмбли Эмпайр в июне 1972 года. Через год после их классического выступления в программе Old Grey Whistle Test. Я сильно на них повелся, как только увидел Джонни Фандерса. Я выглядел немного легковесно до тех пор, пока не появились Dolls. Я слушал андеграундные вещи, достаточно хипповые, потом я стал более врубаться в стиль с Faces и Mott, затем я подсел на Dolls, и так и продолжалось до самых Pistols.

Тони Джеймс:

В начале семидесятых я стал узнавать о Dolls и нью-йоркской глэм-сцене через журнал Creem, который еще не был повсеместно доступен на английской земле. Тогда музыкальная пресса имела огромное значение. Мик был еще одним человеком, покупавшим Creem — журнал, который можно было купить в одном-единственном месте в Лондоне.

Гэй Адверт:

В момент, когда ты впервые слышишь их песни, Dolls, ты думаешь: «Уау!» Я видела их реформированных — их осталось только двое из оригинального состава, но они по-прежнему звучат отлично.

Дэмиан О'Нил:

Мой брат Джон видел Dolls по телевизору в Old Grey Whistle Test. Тогда я был слишком маленьким, наверное, уже лежал в кровати! (Смеется.) Джон видел, как они играли и после, когда Уисперинг Боб назвал их глум-роком. Dolls и МС5 были для нас очень важны. Джон был лидером ранних Undertones. Он много музыкальной прессы читал. NME вообще его библией был. Он знал о Roxy Music, Dolls и еще кучу малоизвестных групп типа Argent. Для Дерри это был странный выбор! Он очень врубался в эту музыку — он даже купил пластинку Fred Frith/Henry Cow, такие вот вещи.[62] Он всегда держал нос по ветру, и это очень помогло Undertones.

Джон О'Нил:

Не могу и сказать, насколько важным был NME с 1974 по 1977 годы. Это был лучший момент недели. Я покупал NME, и жизнь была прекрасна. Я смотрел, кто на кого повлиял и откуда приходит музыка. Было нереально услышать эти группы. Я читал о Velvet Underground, но единственной их пластинкой, которую можно было купить в Дерри, был альбом, где Лу Рида уже не было.

Хауэрд Девото (Buzzcocks, Magazine: вокал):

Рок-музыка существует уже давно. Она стала очень узнаваемой во всем. Люди учились играть с имиджем и в медиаигры, не задумываясь об этом. Искусственность глэма въелась в панк. «Мы просто мусор», — исходило от New York Dolls. Норманн Рокуэлл, критик того времени из New York Times, не мог состыковаться с глэмом, представителями которого для него были Элтон Джон, Фредди Меркьюри и Боуи. Для него шестидесятые были аутентичным временем, а все эти люди только и думали о перфомансе.

Брайан Янг:

Я блуждал совсем рядом с открытием для себя группы, которая изменила мою жизнь: New York Dolls. Я купил Melody Maker, поскольку на обложке был Болан — в тот момент как раз вышел альбом T. Rex The Slider — и, похороненная где-то в конце журнала, находилась та статья об этой группе дегенератов из Большого яблока. Даже не слышав их, я понял, что эта группа — самое то для меня! С того момента я прочесывал все еженедельные журналы ради любого упоминания о моих героях, а когда они появились на этом занудном The Old Grey Whistle Test, я сидел там со своим надежным кассетником с микрофоном, чтобы записать их на пленку. Меня размазало: перед ними все то, что я слышал и видел прежде, выглядело бледновато, и мне очень хотелось такой же, как у Джонни Фандерса, пиджак с черепами! Глумливый комментарий Боба Харриса только добавил мне уверенности. Если он их так ненавидел, тогда они ДОЛЖНЫ были быть самой лучшей группой на этой или любой другой планете!

Полин Мюррей:

Нам предстояло увидеть много восходящих групп в течение трех-четырех лет. Мне нравилось разодеться и вылезти на передний край, где происходило действие, красить волосы в серебряный цвет, носить дурацкие сапоги на платформе и яркие брюки — такие вот штуки. Там, где я жила, пройтись по улице в таком виде было довольно смелым поступком. Но ты шел на концерт, садился в автобус и поступал так, и тебя это не особо беспокоило.

Чарли Харпер:

Большинство лондонских клубов, работавших до трех ночи, были гей-заведениями типа Чагуарамас, который был также и клубом для лесбиянок. Мы выглядели странно. Мы торчали от Ziggy Stardust Боуи, наносили много макияжа — такая вот уличная версия. Мы могли попасть в Чагуарамас без проблем: две-три девчонки, я и парнишка-гей по имени Ричи весело проводили ночи. Каждую пятницу у них выступала группа. Мы ходили на их выступление, они были вроде Sweet — ультраглэмовые. Я также видел New York Dolls в Biba — этот вечер я навсегда запомню. Я подсел на них, как только увидел. Мне хотелось играть в такой же группе.

Тони Джеймс:

Самым важным моментом недели для меня была покупка Melody Maker и походы на концерты в Твикенхэме и Кингстоне, где я жил. Помню, ходил на выступление Pink Floyd в политех за углом. Группы, которые считались звездами, теперь играли в маленьких клубах. Я ходил на концерты Soft Machine в местный клуб.

В начале семидесятых я попал в мир журналов Friends/IT/Oz. Я никому не рассказывал об этом периоде своей жизни, я покупал эти журналы, ходил на концерты Edgar Broughton Band, Pink Fairies, Hawkwind — такой антиистеблишмент андеграунд. Я ассоциировал себя с Pink Fairies и Эдгаром Броутоном. Я торчал от агитпропа. Меня окружали такие люди, как Мик Фаррен. Я читал его и слушал его группу Deviants. Мне нравились все эти вещи. В Твикенхэме, к большому неудовольствию моих родителей, находилась большая старая фабрика, где проживали длинноволосые сквоттеры, у которых был собственный музыкальный клуб. Ребята, жившие там, курили траву и принимали кислоту.

Я играл в группе типа Hawkwind с двумя барабанщиками. Мне нравилось, что у нас два ударника, потому что так было у Pink Fairies. Это была странная агитпроп/Hawkwind/Pink Fairies группа. У меня были очень длинные волосы, рваные джинсы и футболка Biba. Постепенно я двигался к Biba периоду своей жизни. Нужно быть очень худым, чтобы носить Biba: они делали футболки маленького или среднего размеров. Обтягивающие полосатые футболки. Biba была гламурным, хиппи, богемным лейблом, в котором ты выглядел, будто ты из Stones.

Гарри Бушелл:

Там, откуда я, было много скинхедов. Молодняку больше нравился прикид суэйдхедов. Танк топы — жилеты — пришли чуть позже. Сейчас кажется немного странным, но когда происходил концерт Slade, все приходили одетые как мясники! Это выглядело по-настоящему тупо! Еще кепки, такой вот прикид. Было очень странное смешение стилей. Люди думают, что это зависело от места, но это не так. Так было повсюду. Черные кожаные куртки носились с брюками Sta-Prest. Так же люди носили штаны Rupert Bear, но я такие терпеть не мог, и еще мне никогда не нравились мокасины-лоуферы с их дурацкими примочками. Мне нравились «инспекторы», рубашки «поло» были популярными, но все эти вязаные шмотки никогда мне не шли, ха-ха!

Мик Джонс:

Мы ходили в такие места, как Granny Takes A Trip и Alkasura на Кингз Роуд.[63] Из одного из этих магазинов торчала половина машины. В Alkasura продавались шмотки для денди, шелковые и с оборками, и мы в таком вот ходили, типа как Faces. Какое-то время мы носили прически перьями; выглядело смешно, но по сравнению с тем, что вообще было модно, это было еще ничего.

Марко Пиррони:

Люди, вроде Берни Роудса, Ллойда Джонсона, Томми Робертса, Джона Пирса — всех этих старых модов, реально помешанных на шмотках, — пооткрывали все эти свои бутики и магазинчики на Кингз Роуд. Все были одержимы американскими шмотками, Levi's и всякое такое. Был такой магазин, Paradise Garage, владельцем которого был Брэдли Мендельсон. Еще был магазин перед Let It Rock, хозяином которого был Тревор Майлс — он был первым, кто импортировал старые прямые Levi's в Британию.[64]

В 1971 году казалось, ты мог бы достать их где угодно, но ты не мог. Такие вещи, как черные футболки, тоже нельзя было достать. Они не существовали. Странно звучит, но их не делали.

Не просто моды, а старые моды повлияли на панк. Они не возрождали мод-движение, потому что оставаясь верными этике модов, они оставались современными — не глядя назад.

Пол Столпер (арт-дилер и коллекционер панка):

Малкольму Макларену нравилась племенная природа молодежной культуры. Ему очень интересна была визуальная сторона партнерства, в то время как Вивьен Вествуд была портнихой, шила одежду. Думаю, концептуальная часть изначально пришла со стороны Макларена. Он был более заинтересован эффектом, который производила на людей одежда. С Let It Rock он вернулся назад к рок-н-роллу — эта музыка ему очень нравилась, как ранняя бунтарская культура.

Джон Лайдон:

Я помню магазин Let It Rock и то, что они продавали одежду тедди-боям. Малкольм и Вивьен были те еще шустрилы; они могли продать все что угодно и кому угодно.

Марко Пиррони:

Я начал одеваться как Roxy Music в костюмы сороковых годов из-за их эстетики. Мне нравился гламур Roxy Music. Потом я нашел магазин Sex, где они делали все по-другому. Я искал пару хороших ботинок и слышал о магазине для тедов на Кингз Роуд.

Тогда магазин назывался Too Fast To Live.[65] Снаружи у них висел огромный череп с костями. Я вошел внутрь, не подозревая, что тебе положено было пугаться. (Смеется.) Внутри было все черное. Дизайн, выбранный ими, был очень даже ничего, достаточно пугающий. Ничего подобного еще не было. Это был вторник. Вивьен Вествуд сидела там, и я спросил ее насчет пары туфель. Я думал: «Мать твою, она выглядит охренительно!» У нее были белые волосы, и она была в кожаных штанах и в стильных туфлях. Она выглядела потрясающе. Я просто обязан был прийти снова. Я приходил туда каждую неделю. Иногда я покупал их вещи: рваные футболки, футболки, которые были сделаны из двух сшитых вместе кусков ткани, кожаные штаны, длиннополые пиджаки, кожаные футболки — это был 1973 год, помните? У них были отличные синие туфли, но они оказались не моего размера, поэтому я купил черные.

На джукбоксе играли вещи, которые я никогда раньше не слышал. Когда я в прошлом году выпустил компиляционный альбом музыки из магазина Sex, одной из причин, по которой я не стал писать названия групп, было то, что я сам не знал, кто играл и когда эти пластинки были записаны. Это была часть смешанных влияний, которым я был подвержен.

Джордан только начала там работать.[66] В основном там работали Вивьен с Малкольмом, и им это очень не нравилось. Позднее они наняли персонал, и я стал ходить туда постоянно. Болтал с Джордан. Я начал пропускать школу и дошло до того, что я там болтался каждый чертов день. Хотя мне так и не предложили работу. Это было моей мечтой. Мне тогда было четырнадцать! По субботам там было не протолкнуться, но только по субботам. Туда приходили люди постарше, которые также покупали одежду в Biba, и пацаны вроде меня, которых так сразу и не определишь. Фанаты Боуи/Roxy.

Я ходил на шоу, посвященное возрождению пятидесятых, в Уэмбли в 1972 году.[67] Выступающие были так себе. Если ты присматривался к толпе, то видел многих посетителей магазина Sex. Много тедов ходило в магазин, пока он не превратился в «Восход Скорпиона», со всеми этими кожаными шляпами, куртками и штанами — фетишистская тема начала брать свое. Малкольм сходил на Scorpio Rising; он смешал все это с кожаными прикидами в духе Джина Винсента, а оттуда уже было недалеко до фетишистской темы.[68]

Ник Кэш:

У нас в Killburn and the High Roads был менеджер по имени Томми Робертс, хороший друг Малкольма Макларена.[69] Томми притащил нас в магазин Малкольма, и тот снабдил нас такими шмотками типа костюмов — тогда у него были только шмотки для тедов. Он был очарован нашей группой, и ему нравились еврейские лапсердаки, основные вещи тедов, настоящие длиннополые пиджаки с бархатными воротниками. Иногда мы туда приходили, и они шили что-нибудь для нас. Это было здорово.

Марко Пиррони:

Люди могут спросить, зачем Вивьен и Малкольму понадобилось шить черные кожаные футболки? Зачем куриные кости? Откуда все это пришло? Что ж, возможно, это вообще ниоткуда не приходило! Знаете, когда сочиняешь музыку, что-то получается, и нет никакой для этого причины? Я играл на гитаре под бурундийские барабаны. Внезапно подумал, что это могло бы быть неплохо — не могу объяснить почему. Это случайный поток идей, а кто-то еще скажет: «Это выглядит отлично». Они никогда не делали вещей, про которые можно сказать, что это дерьмо.

Не думаю, что там был какой-то сверхплан. Они делали эту одежду, подчеркивали революционность рок-н-ролла. Рок-н-ролльная одежда всегда была революционной, и они на этом сыграли. Не думаю, что где-то прежде был рок-н-ролльный магазин. В пятидесятые-шестидесятые, если тебе нужен был длиннополый пиджак, то тебе нужно было пойти в Джон Данн & Co и заказать его. Джон Данн и Ко — это совсем не рок-н-ролльный магазин.

Было нечто политическое, относительно рок-н-ролльной одежды, но тебе это было непонятно. В этом не было какого-то манифеста. Нельзя было привязать это к чему-то, чтобы это заставляло тебя думать. Это был первый раз, когда я увидел футболки с лозунгами. До этого были футболки с названиями групп, а это были случайные лозунги.

Пол Столпер:

Малкольм много говорит о парижских бунтах и ситуационизме.[70] Панк был очень среднеклассовой вещью, и у него был бэкграунд из всяких арт-школ, так что они знали о ситуационизме. Он имел дела с Джейми Ридом, у которого уже был собственный журнал Suburban Press в начале семидесятых, и через него получил все эти лозунги. Джейми Рид уже производил стикеры. Хеле Веллингтон-Ллойд делала надписи из вырезанных букв.[71] У Джейми Рида уже были лозунги типа «Требуй Невозможного», позаимствованные у парижских ситуационистов. Он также знал о существовании таких групп ситуационистов, как Кинг Моб, которые все одевались как Санта-Клаусы, шли в универмаги Селфридж и раздавали игрушки детям во время рождественских праздников. Потом всех этих Сант арестовала полиция и, как есть, в костюмах, доставила в участок.[72]

Вик Годард:

Мы пришли в магазин и увидели всякие секс-штуки. Мне они очень понравились, но они стоили очень дорого. Мы никак не могли позволить их себе. Я купил себе там рубашку, когда это был еще Let It Rock. Этот магазин был единственным местом, где продавались оригинальные рубашки шестидесятых годов, так что я уже покупал там вещи. На их джукбоксе постоянно играло что-то, чего ты раньше не слышал, например, Нико.

Нильс Стивенсон:

Мы с Ллойдом Джонсоном держали ларек на Кингз Роуд. Я постоянно видел Малкольма и Вивьен в их магазине — мой друг Алан Джонс туда меня водил. В то время он там работал. Первый раз я туда зашел, когда магазин еще назывался Let It Rock. Невероятно пугающее место. Продавцы обращались с тобой очень грубо — можно считать, что тебе повезло, если они тебя игнорировали! Магазин был словно эксклюзивным клубом, почти религиозным местом. Я был заинтригован. Я тут же купил себе футболку, которая стоила 15 фунтов, недельную зарплату. Она была серая, с маслянистым отливом с маленькими эротическими фотографиями. Одна футболка особенно мне понравилась: Малкольм написал на ней «Большая Дверь» и на ней был ботинок. Поскольку я увлекался артхаусом, то знал, что «Большая Дверь» являлось названием фильма Луиса Бунюэля, а он был обувным фетишистом. Каким-то образом это цепляло. Мы чувствовали эту связь: это были специальные коды, которые заставляли чувствовать тебя особенным и находить близких тебе людей.

Энди Уорхол был очень важным в том смысле, что он заставил фриков быть фриками. Ранние дни панка больше соотносятся с Фабрикой, идеей пятнадцати минут славы. Это нас всех вдохновило. Магазин Sex был местом, откуда вышел панк: управляемый Малкольмом и Вивьен, он привлекал всяких подонков, типа тех, которых притягивал Уорхол в Нью-Йорке, дно общества. Малкольм очень хорошо знал о Фабрике. Если бы он не узаконил то, кем он станет как Малкольм Макларен, то он бы захотел стать Энди Уорхолом.

Глен Мэтлок:

Я работал в офисе, где нужно было засовывать и отправлять документы по воздушной почте куда-то еще. Как у Герберта Уэллса или вроде того. Мне было пятнадцать, и я никогда не занимался ничем подобным, и я засунул туда вместо документов деньги и запорол всю систему. (Смеется.) Никто не знал, откуда это прилетело! Но меня достала эта работа. Я слышал о магазине, где продавали классные туфли, так что я пошел туда, и это было потрясающе: магазин был оформлен в духе пятидесятых и там продавали рок-н-ролльную одежду. Я спросил: «Вам нужен работник?» И они сказали: «Вообще-то нужен!» Так случайно я и получил эту работу. Денег было вдвое больше, и мне не нужно было приходить до одиннадцати!

Я думал, что это очень круто работать на Кингз Роуд. Но иногда мимо проходили Брайан Ферри или Stones, и Малкольм считал их всех придурками. Они были мультимиллионерами, а у нас не было даже горшка, чтобы поссать! Была такая футболка, которую сделали Малкольм и Берни, на которой было написано: «Однажды ты проснешься и поймешь, что лежишь на правильной стороне кровати!» На ней еще был список людей, которые считались крутыми или отстойными. Мик Джаггер как-то зашел в магазин и говорит: «О, я на неправильной стороне!»

Джа Уоббл (Public Image Limited: бас):

Когда я рос, ребята из рабочего класса не играли в группах. Только средний класс делал прог-рок. До нас никак не доходило, что мы тоже можем создавать группы. Нужен был панк-рок, чтобы все изменилось. Я торчал от ска, музыки с лейбла Trojan, Рода Стюарта и Faces, T. Rex. Я никогда не был особенным поклонником Боуи. Я никогда ему не доверял. Еще я был большим поклонником Стиви Уандера. Innervisions — крутая пластинка.

Я учился в колледже дальнейшего образования на окраине Ист Энда. Это было очень богемное место, привлекавшее огромное количество раздолбаев! Так вот я там и оказался. Там же я первый раз встретился с Джоном Лайдоном. Это было что-то вроде заводки: «Ты псих…» — «А ты вообще ненормальный!» Он был старше меня и произвел хорошее впечатление. На следующий год туда пришел Сид.[73] Джон к тому времени уже свалил оттуда, так что я стал много тусовать с Сидом. Джон был знаком с Сидом по колледжу Хакни.

Марко Пиррони:

Сид Вишес был таким высоким, странноватым типом, слушавшим Roxy и Боуи. Он был очень похож на меня и других ребят той же возрастной группы, которые приходили в магазин. Я был на два года младше остальных, а в том возрасте это колоссальный разрыв, гигантская пропасть.

В журнале Honey была фотография фэнов Roxy Music, и там оказалось фото Сида в золотом длиннополом пиджаке. На дворе был 1975 год. Думаю, это был первый раз, когда он попал в журнал, задолго до панка. Я видел Вивьен на концерте Roxy в Уэмбли Арена. Я был внизу, сидел на скамейке, и они играли «In Every Dream Home a Heartache», очень спокойную вещь, и она выскочила оттуда, крича снова и снова на группу: «Вы отвратительны!» Ее выставили охранники, и я подумал: «Это же та тетка из магазина!»

Глен Мэтлок:

Я работал на Малкольма Макларена в его магазине. Туда приходили Пол Кук со Стивом Джонсом. Один из них пытался заговорить Малкольму зубы, а второй стянуть что-нибудь, а мне приходилось за ними присматривать! Мы стали обмениваться идеями насчет группы и прикалываться.

Я здоровался с Малкольмом. С Вивьен мы почти не общались, но когда я решил поступить в школу искусств, мне нужен был какой-нибудь поручитель для упоминания в анкете. Я заговорил с Вивьен и спросил: «Думаешь, Малкольм подпишет это?» Она сказала: «Не проси его, потому что его вышвырнули из всех лондонских арт-школ». И поскольку я собирался поступать в школу искусств, она стала проявлять ко мне больше интереса.

Мик Джонс:

Я определенно хотел играть в группе. Мне было шестнадцать, когда я начал заниматься гитарой. Я должен был бы заняться этим раньше, но как-то руки не доходили. Если честно, то сначала я играл на ксилофоне. Это был мой первый инструмент, потом были ударные, потом я переключился на бас и тогда подумал: «Ладно, я мог бы попробовать играть еще с парой струн». Также я мог быть на подпевках, но это было пределом того, что я хотел. — мне не хотелось быть певцом.

Schoolgirl была группой, где играли ребята постарше со Стрэнда, из школы, в которой я учился. Эти ребята были классом старше меня. Все люди, ходившие на Mott, играли в Schoolgirl. Они и были похожи на Mott. Я стал работать с ними как роуди. Типа «Мелкий Мик». работающий роуди для них. Я всегда был с ними. Я не брал никаких уроков, но всегда спрашивал у ребят, как они играют то или это. Наверное, я был очень наивный по сравнению с другими, более старшими ребятами из нашей тусовки. Думаю, они вообще не понимали, что я за птица и почему я не мог быть немного круче. Крутизна приходит с возрастом.

Нокс:

Вернувшись из Эдинбурга, я поехал в восточную часть Лондона. Тогда я очень подсел на Джеффа Бека. Я играл в такой тяжелой рок-н-ролльной группе с названием Heavy Parrot. Это была уже не первая моя группа, в которой я играл в арт-школе — ранее, в Уотфорде я уже играл в психоделической группе. Мы играли на разогреве перед Джоном Майалом. Heavy Parrot играли рок-н-ролльные каверы, как тедди-бой-группа — это был 1974 год или что-то вроде того. Это не было моей темой. Они были хорошими парнями, но хотели заставить меня специально одеваться перед выступлениями, а это мне не очень-то было по душе. Я тусовался с другими ребятами из группы Despair, давшей несколько концертов. Мы делали ранний материал Vibrators типа «Whips and Furs» и «Sweet Sweetheart».

Джейк Бернс:

Белфаст был практически в изоляции из-за ИРА. Группы просто не приезжали, кроме Рори Галлахера, выступавшего довольно регулярно. Группы в Северной Ирландии были словно человеческие джукбоксы. Большинство играло кантри-энд-вестерн, и в этих группах выступали по-настоящему хорошие музыканты, но я посчитал, что лучше уж я буду работать каким-нибудь водителем автобуса или еще кем, потому что это просто уничтожает душу. По правде говоря, это был единственный способ заполучить концерт. Была пара местных групп, игравших музыку поинтереснее. У нас была роскошь быть слишком молодыми, чтобы работать: мы могли быть сопливыми и играть, когда нам вздумается.

Ти Ви Смит:

Я жил в центре Девона, в маленькой деревне, посреди нигде. Самыми ближайшими городами с концертными площадками были Плимут и Эксетер, получалось то еще путешествие. Нужно было найти кого-то, кто отвез бы тебя на концерт, а поскольку часто группы выступали в университетах, то приходилось еще и убалтывать каких-нибудь студентов, чтобы они тебя провели внутрь. Трудно было просто пойти и послушать музыку — в Девон почти никто не ездил. Когда приезжал кто-то вроде Heavy Metal Kids или Stackridge, то ты просто вешался на них, потому что очень ценил тот факт, что они вообще приехали.[74] Большинство групп, о которых ты читал, никогда к нам не приезжали; они не выбирались дальше Бристоля.

Гэй Адверт:

В начале семидесятых я год училась на подготовительном в Байдфорде, а потом два года училась графическому дизайну в Торкуэе. В Торкуэе я видела Sparks. Боуи не видела. В Эксетере я ходила на Hawkwind, Cockney Rebel. Doctors of Madness были отличными. Первой большой группой, на которую я пошла, были Free: они играли на фестивале в Вулакомбе. Там еще выступали местные группы: Amazing Blondel и Carrion из Илфракомба. Я поехала с кем-то на мотоцикле, накинув куртку: была теплая, хорошая ночь, но по дороге назад я страшно замерзла!

Мы ездили за 40 км до Эксетера или за 100 до Бристоля. Мы были очень верными тем группам, которые добирались до нас несмотря ни на что, чтобы сыграть там, где мы жили. Мы подумывали о переезде в Лондон с 1974 года, и когда мы, наконец, переехали, то почувствовали себя детьми в кондитерской лавке.

Ти Ви Смит:

Я сильно подсел на Cockney Rebel: это была группа, приезжавшая на запад Англии довольно часто. Когда я впервые увидел их живьем, у них был тот же самый имидж и отличные песни. Очень оригинально, такое неявно выраженное насилие, но в конце я был очень разочарован.[75] Моя группа Sleaze была глэмовой. Мы записали пластинку. Наверное, это было то еще дерьмо. У нас была дешевая студия в Торкуэе, и мы выпустили 50 копий. Мы носили нормальные штаны и макияж. Это была опасная комбинация в то время. Самое странное, она шокировала. Другие группы в то время играли хеви-метал каверы Deep Purple. Мы наносили макияж и играли странные, написанные нами же песни, в которых явно было влияние Игги или «Rebel Rebel» Боуи. Пара песен была переработана в песни Adverts, например, «Listen Don't Think». Версия Sleaze была медленнее и с другим текстом; она была десятиминутной длины. В целом мы отыграли концертов десять, не больше. В Торкуэе играть было особенно негде — общественные площадки типа того. Наш первый концерт состоялся в деревенском зале собраний в Дартмуре.

Гэй Адверт:

Я встретила Тима, когда училась на третьем курсе. Он был на подготовительном, на два года младше меня — в конце концов он и закончил только этот курс. У него была колледж-группа в то время, Sleaze, и мне они нравились. Они были такими глэмовыми, забавными. У Тима были такие удивительные маски, словно слепок его лица, и он их надевал во время выступления. Это было намного интереснее обычной кавер-группы.

Я всегда носила джинсы и футболку. Я никогда не менялась. Другие торчали от Genesis и Yes и всякого такого. У нас еще был реггей — мне нравился Боб Марли. Мы ходили на его концерт в Одеоне, в 1975 году. Мне еще не было девятнадцати. Кроме того, я читала и коллекционировала музыкальную прессу — у меня были горы журналов Sounds и Melody Maker с вырезанными фотографиями.

Тони Уилсон (телеведущий, основатель Factory Records):

T. Rex исчезли. Тогда, в 1971 году, все это было скоротечным и возбуждающим. В 1977 году, когда телеканал Granada вытащила уже позабытого Марка Болана для телесериала, T. Rex уже не существовали. Увы, но для меня Боуи был просто мудаком лондонским, и это меня от него отвратило, и еще мне никогда не нравились Roxy Music из-за Брайана Ферри. Он предпочитает форму субстанции, а для меня это скучновато. Когда Granada попросили меня и моего приятеля вести наше собственное музыкальное шоу в то время, поздней осенью 1975 года, мы с ним поговорили и решили, что музыка — полное дерьмо, и потому мы будем делать что-то вроде комедийного шоу — именно потому Клайв Джеймс выступал у нас каждую неделю. Передача была больше веселая, чем музыкальная, потому что музыка не стоила ни гроша тогда, кроме кое-какой американской музыки.

В Манчестере была пара площадок. Там было и Hard Rock Café — фантастическое место, очень хай-тековое, прекрасно сделанное, очень дорогое. Думаю, потому оно и обанкротилось — там сейчас B&Q в Олд Траффорд. Одним из отличнейших концертов стало выступление Лу Рида в Hard Rock в рамках тура Rock'n'Roll Animal. У нас были хорошие клубы, но там ни хрена не происходило. Британская музыка была скучной. Мы знали, что что-то должно было произойти.

Помню, в 1973 году я был одержим Брюсом Спрингстином, и моим прозвищем в Стрэтфорд Энде было Брюс, потому что я постоянно говорил об этом неизвестном тогда американском певце и музыканте. О Спрингстине не знали только первые пару альбомов — по правде говоря, представители CBS в Англии называли его «Разболтанным Ветровым Стеклом».

Марк Райли:

Мы ходили на множество концертов. Мы не платили за вход. Мы ходили на все подряд: мы стояли кучей у входа, чтобы попасть на концерт Робина Трауэра, а попав туда бесплатно, жалели, что вообще пришли. В то время я уже познакомился с Майком Росси из Slaughter and the Dogs — мы с ним ходили на множество концертов до начала панка. Я припоминаю одну ночь, когда мы использовали его в качестве тарана, чтобы открыть служебный вход в Манчестер Фри Трейд Холл — наверное, чтобы попасть на концерт Донована! Когда ты проскакивал через служебный вход, охранники гнали тебя прямо через бар и на главный вход. К счастью, пожилые парни были не в лучшей форме: они также делали концерты Halle Orchestra и им было уже за шестьдесят. Их можно было легко одурачить, поэтому мы садились на задних рядах и смотрели Back Street Crawler, причем я тут же засыпал! (Смеется.)[76]

Роб Ллойд:

Мне хотелось играть в группе, хотя я и не умел играть. Сам я родом из Кэннока, который в Стаффордшире. Люди, у которых были электрогитары, торчали от Jethro Tull и Cream и всякого такого, что мне никогда не нравилось. Я не мог найти никого, кто стал бы играть со мной в группе. Кэннок, это такой немного байкерский город, и в конце концов я нашел эту по-настоящему крутую группу. У моей одноклассницы, тусовавшейся с байкерами, был сарай на заднем дворе ее дома. Она разрешала рокерам там играть. Они хотели быть как Black Sabbath, Deep Purple, Led Zeppelin, но они не умели играть. А для меня они звучали почти как Stooges. Они были очень примитивными. У них были эти отличные гитары Burns, выглядевшие почти как Mosrite. Они смотрелись просто отлично — растрепанные волосы и джинсовые безрукавки поверх кожаных курток — можете себе представить, в общем, и они просто играли риффами. Они пытались играть как Deep Purple или Sabbath — очень примитивно. Ясное дело, им было наплевать на тексты или пение, так что когда я к ним присоединился, то просто орал что-то под музыку и никого это не беспокоило. Все, что им было нужно, это играть рок. Я репетировал с ребятами в сарае и думал: «Ну вот я и в группе».

Ушел я от них потому, что когда пришло время выступить перед публикой, нам нужно было название, и эти три волосатика решили, что группа будет называться Witchhazel.[77] Я подумал, что это дерьмовое название, и мы поссорились из-за него, так что мне пришлось уйти. Пример того, каким идиотом можешь быть в подростковом возрасте.

Крис Бейли (The Saints: вокал):

Я родился в Кении. Мы переехали в Белфаст, когда я был маленьким — у меня до сих пор с собой постоянно паспорт Свободного государства Ирландия — а потом мы перебрались в Брисбен. Годам к девятнадцати я с воплями вернулся в северное полушарие. Когда я вернулся в страну Оз, таможенник сказал: «Добро пожаловать обратно, приятель», — а потом посмотрел в мой паспорт и говорит: «О, а я и не подумал бы, что ты иностранец!» Говоря это, я имею в виду, что музыка — штука интернациональная. Не важно, откуда ты.

Когда я рос в Брисбене, у нас был доступ к очень хорошей музыке из-за войны во Вьетнаме. Американские войска приезжали в город на отдых и привозили свои пластинки, которые потом продавали, чтобы наскрести денег на выпивку. Война, конечно, это трагедия, но для меня это была отличная возможность послушать музыку, которую я бы никогда без этого не услышал.

Мысленно я представляю Брисбен в черно-белом цвете, как в дешевом американском фильме. В принципе, каждое поколение молодежи бунтует по-своему, в те дни это был рок-н-ролл. Учитывая, что в футбол я играю паршиво, играть в группе было наилучшим выходом. Мы начали с ритм-энд-блюзовых каверов, а потом Эд и я начали писать собственные вещи.[78] С Эдом мы познакомились в школе. В те времена длинные волосы были чем-то особенным, и мы разговорились. Та маленькая банда, что у нас была, интересовалась девочками, выпивкой и рок-н-роллом. Очень было ярко и забавно.

Эл Хилер:

Годы с 1974 по 1976-й были усеяны в основном сфабрикованными, поверхностными артистами, чирикающими о самом бесполезном, бессмысленном, банальном дерьме, и для меня они ни хрена не значили. За редкими исключениями, музыка, доминировавшая на радио и в чартах, принадлежала либо глэм-группам начала семидесятых, либо искусственно созданным мудакам с их корпоративными песенками, написанными для них профессиональными кузнецами-песенниками с забавными именами (здесь ничего не меняется, да?). Даже несмотря на то, что были такие массивные рок-акты, как Led Zeppelin, Free и Pink Floyd, отдыхающие где-то под кайфом, они были вроде корпораций, выдающих иногда раздутые, сценически срежиссированные концерты и периодически прогибающихся под давлением рекорд-компаний, издавая преисполненные самолюбования альбомы, на запись которых уходила вечность. Вся индустрия воняла словно болото, где всякая жизнь задохнулась.

После того, как скинхедовская тема затухла, я был в постоянном поиске чего-то, что могло бы заменить эту энергию. Такие люди, как безумец Алекс Харви и Heavy Metal Kids изначально привлекали меня, и мой интерес к музыке внезапно стал вращаться вокруг живых выступлений. Некоторые из нас ходили на Heavy Metal Kids, выступавших в Брекноке, Кэмден, в 1974–75 году. Мне нравилось кривляние Гари Холтона и его группы.[79] До появления панка эти две группы немного восполнили пробел, и, по моему мнению, они были выдающимися без должного узнавания. Музыкально и визуально обе группы были далеко впереди своего времени, и я всегда буду считать Алекса Харви одним из отцов-основателей панка.

Рэт Скэбис:

Мне всегда хотелось увидеть выступление Алекса Харви. Heavy Metal Kids тоже начали подниматься. Меня выкинули из пары групп, потому что мне всегда хотелось играть быстрые вещи, а они говорили: «Тебе надо разучить пару медляков для аудитории».

Тони Уилсон:

В плане музыки все было ужасно. Просто отвратительно. Середнячок доминировал. Все великие герои шестидесятых растворились в наркотиках или просто пропали. Я перестал слушать английскую музыку за исключением Джона Мартина, выдававшего в то время по хорошему альбому каждый год. Помимо этого я слушал американскую музыку, но и это вскоре мне надоело.

Джон Лайдон:

Британия начала семидесятых была очень депрессивным местом. Все пребывало в запустении, мусор на улицах, тотальная безработица, забастовки повсеместно. Всех воспитывали на образовательной системе, где черным по белому было написано, что если ты не с той стороны рельс, (что, конечно, было не важно, потому что поезда стояли, так как железнодорожные рабочие бастовали) тогда у тебя не было ни единого шанса в жизни и никаких карьерных перспектив. Из всего этого появился претенциозный moi и Sex Pistols, после чего на сцену ворвалась куча мудаков, нас копировавших.

Панк был больше, чем просто музыка. Несколько магазинчиков и киосков, продававших одежду, служили ключевыми точками для вдохновения. Магазины являлись местами встреч для обмена впечатлениями, и, как в случае с магазином Sex, порождали радикальные и опасные новые идеи в дизайне потрясающих новых серий одежды.

Дон Леттс:

Я торчал от фанка и итальянских дизайнеров. У меня даже была такая пидорская сумочка — клатч! Я был большим шмоточником — это валюта, расхожая у молодых ребят, так же как и музыка. Я просто занырнул во все это. Тогда я был в теме руд-бойз.[80]

Тогда панком даже и не пахло. Я работал на Кингз Роуд в Челси в магазине Jean Machine и там обнаружил магазин Малкольма у Уорлдс Энд. Я зашел внутрь и увидел, что чертов магазин пуст! В магазине был Малкольм, и я вошел в эту пещеру Алладина, место рождения субкультуры, которой вот уже тридцать лет. Нужно сказать, что это было нереальное место. Тогда я за словом в карман не лез, так что подружился с Малкольмом и Вивьен. Малкольм улетел в Нью-Йорк, как я сейчас понимаю для того, чтобы работать с Dolls. Вивьен осталась, и я с ней тусовал. Помню, она меня водила на концерт Лу Рида, перед взрывом панка. Я узнавал через нее о белой культуре. Потом мне предложил работу этот парень, Джон Крайвин, у которого был другой магазин вниз по улице, Acme Attractions, являвшийся важной частью этой истории. Он открыл этот магазинчик, чтобы продавать ретроодежду, с джукбоксом, а я сидел в магазинчике на скутере. В маленьком магазинчике на втором этаже антикварного рынка на Кингз Роуд я зарядил джукбокс купленными там пластинками мощнейшего реггей. Это было очень приличное место, где жило много пожилых людей, и их очень раздражал наш магазин — они хотели бы нас выгнать оттуда, но не могли. Но меня затолкали в подвал, и так появился Acme Attractions, ставший впоследствии почти легендой.

Энди Жезовски (менеджер Damned и Generation X, управлял клубом Roxy):

Джон Крайвин управлял магазином на антикварном рынке. Они продавали барахло пятидесятых годов: роботов и фляжки с Суперменом, которые привозили из Америки. Они перебрались в подвал в 1975 году и открыли Acme Attractions. Я для них делал буклеты. Потом я начал замечать, что там тусуются все эти персонажи. Однажды пришел Дэйв Вэниан: помню, он пах каким-то бальзамом! У него было очень белое лицо и черные волосы, и еще он работал могильщиком.[81]

Магазин Sex был за углом. Он был намного более креативным местом, там делали одежду, а в Acme только шмотки пятидесятнические продавали. Оба эти магазина были местами тусовок.

Дон Леттс:

В магазине было круто. Это было на самом деле очень классное место. Я приторговывал травой и у меня была своя клиентура.

На антикварном рынке некоторое время был магазинчик Берни Роудса.[82] Он продавал футболки с надписями и крутил пластинки реггей на маленьком проигрывателе Dansette. Он мог бы быть главным чуваком вместо меня. Я был так рад познакомиться с этими парнями, с Берни и Малкольмом.

Все это происходило, когда панк приобретал свои корни. Мои белые приятели чувствовали себя отчужденными. Работы не было, а имело место такое общее ощущение отсутствия будущего — закон, позволяющий полицейским обыскивать и задерживать лишь по подозрению, высокий уровень безработицы, забастовки.[83] Я чувствовал себя освобожденным с самого первого дня. У меня была музыка, реггей, помогавшая смягчить давление. Что еще было в то время? Дерьмовый стадионный рок, абсолютно оторванный от того, что происходило на улицах. Люди пели об Отеле Калифорния, толком не зная, где именно эта Калифорния находится, не говоря уж о том, чтобы снять номер в долбанном отеле! Мои белые собратья начали создавать саундтрек для людей, который потом станет известен как панк-рок. Это был 1975 год.

Марк Стюарт (The Pop Group: вокал):

Я вырос на окраинах Бристоля. Наши друзья рулили саунд-системами и знали людей с Сент-Пола, недалеко оттуда, где я жил. В Бристоле у тебя был топ-микс. Мы никогда не делали различий в стилях. Фанк был первым, на что я подсел. Мне нравился реггей. Я был организатором Эйвон фанк-армии: черные ребята/белые ребята. Мы танцевали, как роботы, под эти тяжелые фанковые бас-линии со старшими братьями тех ребят, которые позже организовали Massive Attack.[84] Это стало возможностью выглядеть вызывающе. Это была местная тема; некоторые из ребят были очень крутыми.

Когда в Лондоне открылся Sex, многие устремились туда, чтобы закупиться вызывающими шмотками. Дело было не в музыке. Никто о ней не знал. У одной моей подруги были такие резиновые дангари — она их носила, чтобы шокировать. Нам нравилось шокировать. Благодаря Боуи многие ребята стали вызывающе одеваться и прикалываться. Но фанк был саундтреком для Бристоля.

Там был такой магазин, называвшийся Paradise Garage, владельцем которого был Алан Джонс, саксофонист из Amen Corner. Он дружил с Малкольмом Маклареном и Ллойдом Джонсоном, у которого был большой магазин одежды пятидесятых на Кенсингтон Маркет. Он тут же начал привозить многое из Let It Rock, и подростки скупали все, как черные, так и белые.

Дон Леттс:

Многие люди не могли позволить себе одежду из магазина Sex. Именно поэтому мой магазин был постоянно полон. Персонал нам давал шмотки бесплатно! И по этой причине у многих, кого я знал, были вещи из магазина Sex. Майкл Коллинз однажды дал мне прорезиненную футболку оттуда, и это чуть меня не прикончило. Я живу со своей семьей, и вот я иду в туалет, чтобы надеть эту футболку. Она немного душная и тесная и мне кажется, что теперь это уже не я, и тут она застревает у меня на горле и душит меня. Но, естественно, я никого не зову на помощь! Это было вроде ауто-эротической асфиксии. Так что Вивьен Вествуд едва меня не прикончила!

Чего не отнять у магазина Малкольма и Вивьен, так это того, что они дали панк-року образ и индивидуальность, но что касалось социального общения, то Acme Attractions был именно тем местом, где это происходило. Мы продавали прозрачные сандалии, пластиковые прозрачные маски, флуоресцирующие розовые штаны со складками. Костюмы зут цвета синий электрик. Еще джукбоксы и пинбол-автоматы. Все приходили туда потусоваться. Приходил в магазин и Боб Марли, который попытался склеить Дженетт, пока я разбирался с его травой под прилавком![85]

В те времена магазины были центром креативности. До этого такие магазины, как Granny Takes A Trip, Alkazura и Mr. Freedom были такой темой, а потом и наши магазины — они стали типа клубов, местами, где одинаково думающие люди могли встречаться.

Джин Октобер:

В магазине Acme Attractions продавались секонд-хенд вещи, вроде ботинок челси, брюки и рубашки, вещи, которые были недорогими. Дон Леттс там работал. Еще у них был джукбокс. Они не возражали, если ты там тусовался. Дон был отличным парнем, Дженетт была классной. Еще был Бифхарт Маркет, там же, на Кингз Роуд. Worlds End в Челси находился там, где раньше у Адама Анта был магазин, и еще разные другие люди держали магазинчики, например, Олли из Unwanted. Все эти группы имели собственные маленькие магазинчики и делали свои кустарные футболки и всякое другое.

Мне не нужна была работа. Я тусовался на разных вечеринках в Вест Энде, и ты выглядел очень круто в шмотках, купленных в Оксфам и секонд-хендах, когда ты их сам сочетал. Можно было купить рубашку за 50–60 пенсов или что-то такое — можно было легко одеваться модно, сочетая разные недорогие вещи.

Кэптен Сенсибл:

Терпеть не могу всю эту бунтарскую хрень и ерунду насчет Кингз Роуд, кроме пары парней из Pistols, которые были хорошими людьми. Приходившие туда люди покупали бондажные шмотки за 200 фунтов. Представьте себе это в сегодняшних деньгах. Единственными людьми, которые могли себе это позволить, были богатые мудаки. Они разгуливали в садо-мазо шмотках и говорили всем, что они де не настоящие панки! На хер их всех! Это просто глупо. Самым великим в панке было то, что он сподвиг ребят из рабочего класса, у которых не было денег и которые сидели на пособии, пойти в сэконд-хенд, купить старый пиджак, разодрать его еще больше, натыкать в него булавок и вот это уже высокая мода. И самое забавное было в том, что модели и всякие модники, эквивалент сегодняшней Кейт Мосс, одевались как можно более небрежно. Им приходилось быть такими же как ты, чтобы быть в модной теме, и это было круто, потому что уравнивало всех.

Джон Лайдон:

Первый раз, когда я попал в магазин Sex, мне он показался дурацким, ужасным и еще там не было туалета. Приходилось ходить в соседний кебаб-хаус, чтобы отлить — очень классно. В этом магазине никто не тусовался, не за такие цены. Малкольм и Вивьен делали доставки для нужд модников из Венесуэлы.

Они начали продавать резиновую одежду, которую я нашел интересной. Не оттого, что я торчу от резиновых шмоток — я носил их и нашел эту одежду самой некомфортной, самой мерзкой вещью, которая существует, так что для меня эта одежда была естественным выбором. Я не красавец и у меня нет гордости по поводу того, как я выгляжу, так что я носил эти вещи без всякого стыда. Я считаю жизнь очень смешной и курьезной, и уверен, что над ней нужно смеяться.

Джин Октобер:

Привлекательность Let It Rock состояла в том, что они продавали такие шузы, которых нигде больше нельзя было найти. В углу у них стоял джукбокс, на котором играла очень хорошая музыка. В основном они продавали длиннополые пиджаки и туфли, а с другой стороны был выбор всяких резиновых вещей, садо-мазо костюмов и футболок с безумными надписями вроде футболки с двумя ковбоями, вывалившими свои члены, — в те дни это было очень вызывающе. Прогуливаясь в одной из таких вещей, ты ощущал себя очень круто!

Пол Столпер:

Идеи Малкольма вызвали куда большую реакцию, чем он мог бы получить в наши дни. Два ковбоя, соприкасавшихся членами, — такая футболка считалась шокирующей.[86]

Интересно, насколько изменилось отношение общества — картинка с голым подростком на другой футболке вызвала сейчас бы куда больше шума, чем два голубых ковбоя. Они печатали на футболках свастику, чтобы доставать старшее поколение, или перевернутый крест, или фотографию Кембриджского насильника.

Футболка с Кембриджским насильником была изъята из продажи, когда Малкольм находился в Америке, в 1975 году. Вернувшись, довольный, он добавил других элементов в дизайн — включая и отвратительный слух, циркулировавший в музыкальной индустрии о слабости менеджера Beatles, Брайана Эпстайна, к содомии — и вернул футболку в продажу.

История группы London SS читается как список основных участников панк-рока. Через группу прошло много ключевых фигур, в особенности она послужила трамплином как для Damned, так и для Clash. («SS», между прочим, трактовалось как «Social Security» (Общественная Безопасность), если верить Мику Джонсу, но также служила шокирующим фактором.)

Мик Джонс:

У меня была группа, Delinquents, где еще играл мой друг Джон Браун из Schoolgirl. Мы начали планировать создание группы в 1973 году. Сначала я играл на басе, потом переключился на гитару. Мы играли вещи Flamin' Groovies, Standells и МС5.[87] Мы были как британские Dolls, а потом мы прикололись с Hollywood Brats.[88] Я видел Dolls на Whistle Test, и они сорвали мне крышу тем, как они выглядели, своим поведением.

Еще одной группой, которая нам очень нравилась, были Sharks. Их собрал Энди Фрейзер, бывший басист Free. На первом альбоме были Энди Фрейзер и гитарист Крис Спеддинг.[89] Вокалиста звали Снипс, и они записали два альбома с разными бас-гитаристами. На обложке первого альбома был нарисовано что-то типа Бэтмобиля, названного Шаркмобиль. Второй альбом назывался Jab It In Your Eye. Обложка альбома была отличной: у них были закрыты глаза, и кто-то нарисовал им на месте закрытых глаз открытые. Выглядело очень странно.

Тони Гордон, который впоследствии стал менеджером Sham 69, сказал, что он мог бы быть заинтересован в том, чтобы быть нашим менеджером, если мы сменим имя на Little Queenies, и мы это сделали! Мы записали демо, но оно было не очень. Поэтому Кевин позвонил Гаю Стивенсу и попросил его прийти на репетицию и, возможно, стать нашим менеджером. В нашем составе было две гитары, бас, барабаны и вокалист. Гай сказал, что если мы найдем клавишника, чтобы звучать более как Mott, и что нам не нужен был экстра-гитарист, которым был я, тогда он готов с нами работать. Он не знал, что я пишу песни! Остальные хотели сотрудничества, поэтому они согласились. Джон Браун не соглашался, но они его уболтали.

Это был удар ниже пояса, из-за которого я на месяцы заперся дома, чтобы научится играть прилично на гитаре. Удачным было то, что когда я начал учиться играть на гитаре, я начал писать свои песни как часть своего обучения. Это помогло мне, потому что я слушал песни других людей и понял, что заставляет эти песни работать.

Тони Джеймс:

Я давал рекламу в музыкальные газеты и отвечал на рекламу других. Я пытался собрать группу. Посредством рекламы я хотел найти английские глэм-рок-группы, немного похожие на Stones. Впервые я встретился с Миком на концерте Heavy Metal Kids в Фулхэм Грейхаунд. Я познакомился с ним через Келвина Блэклока.

У Мика была группа Delinquents. Мик был не очень хорошим ритм-гитаристом! (Смеется.) А Келвин был вокалистом этой группы. Тогда или Келвин ответил на мою рекламу, либо я ответил на одну из его реклам в газете, так что я встретился с Келвином в Вестборн Гров, и он сказал: «Я собираюсь зайти к своему другу, его зовут Мик, и он живет у бабки». Он привел меня к Мику домой, и Мик читал эту книгу, «История Крыс Уилли» Мика Фаррена, и «Дневник Звезды Рок-н-Ролла», а у меня тоже были обе эти книги.

Тогда я пошел снова на их репетиционную базу в Саутварке, где Келвин репетировал с Миком. Мы были на базе, и они вроде как сливали Мика. У них был второй гитарист, и они говорили, что Мик недостаточно хорош, и мы поехали вместе на метро к его бабушке, и так все и пошло. Мы тут же решили организовать группу. Когда ты молод, то просто говоришь: «Ок, давай займемся чем-то другим». Ты не считаешь, что твоя жизнь разрушена. Если это не работает, то давай займемся чем-то другим.

Мик Джонс:

Я вылетел из группы и навострил лыжи домой, а Тони просто поехал со мной. У меня есть ощущение, что это Келвин устроил мне что-то вроде компенсации, познакомив с Тони. Мы тогда только встретились и тут же стали приятелями. Мы начали зависать вместе по-серьезному. Нам нравились одни и те же вещи, и мы постоянно о них говорили. Мы решили сформировать собственную группу, использовав название, которое едва не использовали Little Queenies — London SS.

Тони Джеймс:

Можно понять, почему — London SS/New York Dolls похожая тема. Это название позиционирует тебя в Лондоне, есть в нем лондонские вибрации. Это было время, когда в Лондоне даже пару солнцезащитных очков купить нельзя было, чтобы выглядеть круто, а кожаную куртку можно было купить только в секонд-хенде, если повезет, или в магазине для байкеров. Тебе нужно было искать вещи. Мы знали о том, что происходило в городе. Мы читали о Нью-Йорке и знали, что там круто и там андеграунд — это было стандартом.

Мик Джонс:

Я действительно провел много времени дома, учась играть, почти год, практикуясь на своих пластинках. Вообще-то мне нравилось учиться. Я слушал и практиковался, практиковался.

Тони Джеймс:

Мик нашел работу в книжном магазине в Кэмден Тауне, чтобы заработать денег на новую гитару. Через пару месяцев я поехал с ним на Денмарк-стрит.[90] Он присмотрел гитару, знаменитый коричневый Les Paul Junior, на котором он потом играл в Clash. Я поехал с ним за этой гитарой. Великая симметрия всего этого заключается в том, что через 30 лет мы с ним снова в группе, и он говорит мне: «Тебе надо играть не на басу, а на гитаре, и я дам тебе гитару». И он дал мне ту самую гитару, на которой он учился играть.

Глен Мэтлок:

Мы стали репетировать в Риверсайд Студиос, потому что отец Уолли Найтингейла там работал. Он нам сделал пару копий ключей, чтобы мы могли туда попасть. У Стива была потрепанная аппаратура, которой мы и пользовались. Мы стали относиться ко всему этому с большей серьезностью. Тогда пел Стив.

Малкольм мотался в Штаты и обратно, покупая старые вещи, и как-то завязался с New York Dolls. Когда это дело не пошло, он умудрился развалить их и сказал, что ищет группу для Силвейна Силвейна.[91]

Уолли Найтингейл был похож на персонажа из фильма «Итальянская Работа», на Ноэла Коварда в тюрьме, который всем говорил, что им делать. Он был заводилой, крестным отцом! Было непросто отделаться от Уолли, потому что это была вроде как его идея. К тому времени Стив уже играл на гитаре прилично, вынашивая несколько идей. Мы играли песни Small Faces, Рона Вуда, «A Day Without Love» Love Affair. Ник Кент, бывший звездой журналистики в NME, тусовался в магазине Granny Takes A Trip, где Rolling Stones покупали свою сценическую одежду. Ник приходил туда, потом шел к Малкольму, где мы перекидывались парой слов. Он был интересным парнем и мог играть на гитаре.

Также, поскольку он был журналистом, он брал кассеты у людей, и он сказал, что у него есть копия альбома одной группы, которую нам нужно послушать, альбом, спродюсированный Джоном Кейлом. Этот альбом вышел только через полтора года. Это был альбом Modern Lovers, и на нем была песня «Roadrunner», так что мы так вот и делали.

Это совпало с нашими прослушиваниями нескольких певцов. Вы должны помнить, что это было время, когда длинные волосы были у всех, даже у молочников, и вот что мы делали. Если мы видели на улице кого-то с короткими волосами, мы спрашивали его, не хотел ли он быть вокалистом. Однажды они поехали в Глазго по какому-то делу и зашли в музыкальный магазин, и там работал Мидж Юр, пытавшийся собрать в кучу Slik. Я поговорил с ним по телефону, и он сказал: «Спасибо за предложение, но у меня тут своя тема». И в конце концов он записал вещь, ставшую Номером Один в чартах.[92]

Примерно в то время Берни Роудс заметил Джона Лайдона. Малкольм присваивает всю славу себе! Берни сказал: «Есть один парнишка, который приходит в магазин». Тогда все проводили субботу между двумя магазинами на Кингз Роуд. Был другой магазин, Acme Attractions, принадлежавший Джону Крайвину, где работали Дженетт Ли и Дон Леттс. Джон был одним из этих тусовщиков, и он приходил в магазин Sex — мы знали, кто он такой, потому что Берни нам рассказал о нем.

Мы встречались с Берни в пабе. Он был старше нас, и у него в голове бродило много идей и умных вещей. Он был странноватым персонажем, и нас это в нем привлекало. Малкольм знал его еще с шестидесятых годов, и у них были странноватые отношения, они постоянно ругались и одновременно были друзьями. У них постоянно были идеи, и они вроде как оттачивали их на нас. Тогда у нас еще не было того типа лирической позы, которой нас потом обеспечил Джон. У меня было несколько идей, но я не певец. Мы нуждались в фокусе, в ком-то, кто мог бы дать нашим ощущениям практическое воплощение каким-то образом, и Джон отлично подошел для этой задачи. Я хочу сказать, с ним не просто — он не придерживается традиций, не правда ли? (Смеется.)

Джон Лайдон:

Sex Pistols были кучкой туповатых парней из Шепердс Буш, которым позарез нужен был вокалист, потому что так им сказал Малкольм. Берни, возможно, назло решил, что я буду забавным, и Малкольм посчитал, что я подхожу. Он изменил свое мнение, когда понял, что мной не так легко управлять, как остальными. Никакого к ним неуважения — просто мне нравится говорить, как есть. Стив, Пол и Глен известны тем, что плывут по течению, а я не такой. Мне не наплевать на то, что я пишу, и это была моя первая возможность выйти из убожества и нищеты рабочего класса Британии. Я себя не считаю тупым, так что использую это для лучшей из моих способностей, и парень сделал все круто 30 лет спустя!

Когда Sex Pistols заметили меня на Кингз Роуд в моей футболке I Hate Pink Floyd, они подумали, что я подойду. Не думаю, что они понимали, что именно они получают. Чего они на самом деле хотели, так это паб-роковую группу, потому что паб-рок был в то время вроде как модным: Eddie and the Hot Rods, группы типа этой. То были группы, которые впоследствии утверждали, что были панками, но это не так. И Стинг тоже не был панком. Они играли баллады в пабах.

Глен Мэтлок:

Не много людей знает, что Малкольм мотался в Штаты и обратно, познакомился там с разными людьми, и когда Силвейн прилетел, чтобы играть с нами, он же и предложил нам этого парня, Ричарда Хелла. Но эта затея была обречена, потому что у нас не было денег, и он не мог полететь туда, и не мог привезти его сюда — просто не было бабла. Вы должны помнить, что никто не слышал ничью музыку, и когда Джон пришел в магазин, он выглядел точно как Ричард Хелл. У него была рваная футболка, стоящие дыбом волосы и все такое, и это было полнейшим совпадением. До сих пор Ричард Хелл думает, что Джонни Роттен украл его образ, и я могу понять почему, но Джонни не понял, и это странно. Вот так вместо Ричарда Хелла из Америки у нас появился Джонни Роттен из Финсбери Парка.[93]

Конец августа 1975 года: Лайдон прошел прослушивание на должность вокалиста Pistols, вдоволь поиздевавшись над «Eighteen» Элиса Купера. Через несколько дней, теперь уже как Джонни Роттен, он пришел в паб Crunchie Frog в Ротерхайте, чтобы присоединиться к Джонсу, Куку и Мэтлоку на репетиции, однако остальные члены группы так и не пришли, что очень разозлило Роттена. Пару недель спустя Макларен убедил всех четверых начать репетиции на втором этаже паба «Роза и Корона» в Уэндсуорте. К концу месяца Макларен гарантировал депозит на 1000 фунтов на репетиционное помещение в центре Лондона, на Денмарк-стрит, и группа начала репетировать вместе ежедневно.

Глен Мэтлок:

Я увидел объявление в Melody Maker насчет репетиционной базы на Денмарк-стрит. Оно принадлежало Биллу Коллинзу, менеджеру Badfinger. Льюис Коллинз из «Профессионалов» был его сыном.[94]

Он был добродушным и хорошим парнем. Это была его идея сделать из «Without You» мощную балладу, и если вы послушаете оригинал этой песни в исполнении Badfinger, то увидите разницу с версией Нилссона, которая стала большим хитом. Но в любом случае, это было причиной их распада. Там были проблемы с деньгами и Пит Хэм из Badfinger покончил с собой, так что Биллу хотелось как-то разгрузить это место. Стив перебрался туда и жил в комнате наверху.

Мы много репетировали и слушали множество разных вещей. Через Малкольма мы подсели на Dolls, Stooges и панк шестидесятых, но Джону нравилось это хипповое дерьмо типа Van Der Graaf Generator и Can — мне они тоже нравятся — и Captain Beefheart. Это было смешение культур, что и сделало группу интересной.

Марко Пиррони:

Был период, когда я вообще музыку не слушал. Мне больше нравились шмотки. Я считал, что музыка мертва — в музыке не происходило вообще ничего. К тому времени, как я увидел Pistols, я уже год как не покупал никаких пластинок. Первый раз я узнал о Sex Pistols, когда я пришел на Денмарк-стрит. Я искал гитару во всех гитарных магазинах и наткнулся на Вивьен, что было абсолютным мозгоебством, потому что две эти темы — модная сцена с Кингз Роуд и музыкальная сцена — они не пересекались никак. Так что я подумал: «А что это Вивьен делает здесь, в центре музыкального бизнеса Лондона на Тин Пэн Элли?» Мне показалось это странным. Это не было гламурным местом. Она несла два пенопластовых стаканчика кофе и сказала: «Я тут с группой, и они репетируют». Я спросил: «Что за группа?» Она ответила: «Малкольм нашел новую группу». Тогда у них еще не было названия. Я пришел на их репетицию потом, в другой день — тогда она меня туда не пригласила.

Нильс Стивенсон:

Малкольм стал расспрашивать мою подругу, которую звали Джун Болан, насчет менеджмента. Она была неофициальной женой Марка Болана и многое знала о группах. Она работала в Blackhill Enterprises, занимавшихся менеджментом Pink Floyd и Марка Болана. Он постоянно трепался об этой группе тинейджеров, менеджером которых стал, и которые по его мнению должны были стать новыми Bay City Rollers. В конце концов у меня завязались отношения с Вивьен, потому что я просто мечтал о ней как безумный. Малкольм все понял и встал между мной и ней. Мы стали хорошими друзьями.

Малкольм был очарователен. Нас влекло друг к другу, потому что мы оба были одержимы искусством: он учился в Голдсмитс, а я закончил курсы ландшафтного дизайна в Барнет колледже. Мы просто понимали друг друга. Чтобы вытащить искусство из галерей на улицы, он открыл магазин. В то время ему нравились формы искусства, вовлекающие зрителя в процесс его создания, впрочем, как и мне. Малкольму нравится все и интересно все — он таким был, и таким и остался.

Малкольм думал, что будет менеджером группы, намного более мейнстримовой, чем оказались Pistols. У него был необычный вкус, потому он возможно не понимал, что Джонни Роттен не выглядел как Лес МакКеон из Bay City Rollers. Способность Малкольма понимать вещи неверно часто приводила к потрясающим результатам.

Малкольм Макларен (менеджер Sex Pistols):

Группа абсолютно не стыковалась с Англией 1975 года. Да и как они могли соответствовать, если вышли из магазина Sex. Они просто были молодыми, сексуальными убийцами. Так я и придумал это название, Sex Pistols.

Джон Лайдон:

Говорят, что Sex Pistols позаимствовали образ из этого магазина. Благодарю покорно, но все было с точностью до наоборот.

Глен Мэтлок:

Медленно, но верно у нас начинало что-то получаться. Первые три сингла Pistols датируются именно этим периодом. Все вносили свои идеи. Основная масса текстов принадлежит Джону.

В октябре Sex Pistols начали писать собственные песни, включая «Pretty Vacant» и «Seventeen» в дополнение к каверам Who и Small Faces. 6 ноября Pistols дали свой первый концерт в колледже Святого Мартина, выступив на разогреве у Bazooka Joe, арт-роковой группы с пятидесятническим привкусом, в которой играл некий Стюарт Годдард (вскоре ставший известным как Адам Ант) на бас-гитаре.

Глен Мэтлок:

Я устроил концерт. Я учился в колледже Святого Мартина на первом курсе. Со второго курса я должен был начать работать как социальный работник, но во время летних каникул я решил полностью посвятить себя группе, после того, как к нам присоединился в августе Джон, так что я отдал свое место кому-то еще, а уходя попросил, чтобы нам позволили выступить перед Bazooka Joe.

Марк Хэлфорд (один из первых панков, со временем основал фан-клуб Clash):

Я дружил с Гленом. Я видел, как репетировали Pistols немало раз еще до того, как в группу пришел Джон, когда у них еще на гитаре играл Уолли Найтингейл. На тот момент все было рудиментарно. Как бы объяснить. Они не были лучшими музыкантами в мире. Они это чувствовали. Джон задал им другое направление, когда пришел.

Джон Эллис (Bazooka Joe, The Vibrators, The Stranglers):

Мы с Дэниелом Кляйнаном были основателями Bazooka Joe. Начинали как группа, игравшая рок-н-ролльные каверы типа Sha Na Na. Дэниел один из моих лучших друзей, и он сказал: «Эта группа, Sex Pistols, будет играть с нами. Люди о них много говорят». К тому времени я уже ушел из группы, но все равно пошел на концерт.

Пол Мэдден (фотограф):

Я учился в Лондон колледже на типографском курсе; один мой приятель сказал, что собирается на концерт Bazooka Joe в Сент Мартин. Мы пришли рано, где-то в половине седьмого. Концерт был на пятом этаже, в комнате для собраний без сцены. Там не было лифтов, только лестницы. Еще там было пусто — ни столов, ничего, очень темно. Там было не больше сорока человек. Продавалось дешевое белое вино по двадцать пенсов за стакан. Это была типичная дурацкая студенческая вечеринка.

Джереми Диггл (студент Колледжа Сент Мартин):

Я знал Глена по колледжу, так что в любом случае слышал о Pistols. Я переключился на происходившее. Я видел их тусующимися на Тин Пэн Элли. Я также знал людей, знавших их. Концерты случались пару раз в месяц, но организация оставляла желать лучшего. Мы просто устроили в баре нечто вроде социального пространства. В подвале случались приличные концерты, на которых играли Killburn and the High Roads. У Bazooka Joe были свои поклонники, и они играли наверху.

Сначала настроили инструменты Bazooka Joe, а Pistols притащили свои. Подозреваю, между группами было некоторое напряжение, вроде дружеской, но резкой атмосферы, поскольку группам не нравится одалживать свои инструменты.

Робин Чапекар (Bazooka Joe):

Мы пришли. У нас был свой аппарат. Мы настроились и устроили саундчек, и тут вваливается Малкольм со своими ребятами. Он сказал: «У нас проблема. Наш пикап сломался по дороге, а вся аппаратура осталась там». Они нас упрашивали. Все, что у них было, это гитары, и они хотели воспользоваться нашими усилителями и барабанами. Нам было их жаль, мы их понимали — такое с нами случалось раньше — и мы сказали: «Нет проблем. Действуйте. Делайте свой саундчек». Мы оставили там пару ребят, наших роуди, и свалили в Кембридж Армс выпить перед концертом.

Глен Мэтлок:

На самом деле получилось так, что мы должны были воспользоваться их аппаратом. На саундчеке Bazooka Joe бывшие кучкой богатых ребятишек-рокабиллов, были недовольны тем, что мы им дали маловато амфетаминов и не позволили воспользоваться их аппаратурой.

Малкольм Макларен:

Sex Pistols не должны были на самом деле играть. Мы просто вылезли из нашей берлоги на Денмарк-стрит. Я точно знал, что мы будем возмутительными. Это было натурой Зверя. Группа, по правде говоря, сформировалась из ребят, не знавших друг друга, и которые впоследствии невзлюбили друг друга.

Глен Мэтлок:

В общем, нам пришлось тащить наш аппарат через толпу в час пик. Атмосфера была прохладной, и после четырех песен кто-то выключил аппаратуру, потому что мы играли ужасно, и начался небольшой дебош.

Пол Мэдден:

Перед тем, как они вышли, я подумал: «Что это за эксцентричный тип в странных штанах?» Это был Малкольм Макларен в «бананах». Его штаны были широкими в талии и сходили на нет в лодыжках. Очень странно выглядело. Он выделялся на милю. И он расхаживал туда-сюда. Я подумал: «Чего это он злится?» От него несло неприятностями. У них было такое отношение ко всему типа «Идите все на хер, мы Sex Pistols». Они все гнали в одном направлении на максимальной скорости.

Малкольм Макларен:

Я пытался заставить их быть крутыми и не звучать как группа вообще.

Эдди (настоящее имя Джонатан Эдвардс, роуди Bazooka Joe, The Vibrators: ударные):

Сент Мартин находится прямо через дорогу от Денмарк-стрит, где репетировали Pistols. Стив Джонс сказал, что не сможет использовать наш усилитель Orange и пошел с Джоном взять свой. Пока они ходили, мы вышли на сцену и сыграли. Я пел «Bonie Moronie», «Johnny B. Goode» и другие вещи. Пол играл на барабанах, а Глен на басе. Джон и Стив вернулись, и они начали. На Джоне Лайдоне был пуловер весь в дырках. Он был пугающим персонажем. Я уже его знал с тех пор, когда еще был диджеем. Он спрашивал, есть ли у меня Stooges, будто он один их слушал!

Пол Мэдден:

Мой друг поехал в Кембридж послушать Bazooka Joe. Я дождался, когда выйдут Pistols и пробрался вперед, чтобы на них посмотреть. Мне они не показались вызывающими. Хотя они мне понравились. Помню, даже почувствовал зависть: вот, мол, ребята моего возраста и играют в хорошей группе. Помню, Стив Джеймс подвел глаза. Поскольку мы все учились в арт-колледже, мы знали о New York Dolls и Roxy Music. Визуально мы были вдохновлены Dolls, а в музыкальном плане альбомом Berlin Дэвида Боуи. Странным образом, Sex Pistols были стопроцентной арт-школьной группой. Мне они показались не такими уж плохими. Одно я помню точно: там не было сцены, и группа находилась на одном уровне со зрителями. Они отыграли песен пять и их заставили остановиться. Sex Pistols в то время были так себе музыкантами. Это был их первый концерт, но они были в себе очень уверенными, такая наглая самоуверенность.

Глен Мэтлок:

Там была пара дружков Джона. Джон Грей был там.[95] Не думаю, что там был Сид. Дружок Джона, вечно грозившийся покончить с собой. Также там находился Билл Коллинз, сдавший нам репетиционную базу, со своей миссис.

Мы играли «Substitute», «Stepping Stone» и «Whatcha Gonna Do about It?» Мы хотели сыграть «Pretty Vacant», но кто-то выдернул шнур. Еще мы хотели сыграть «Did You No Wrong» и «Problems», но этого не случилось.

Ник Уэллс (студент колледжа Святого Мартина, Лондон):

Sex Pistols играли очень громко и грязно. Они были очень неприятными, но ты не мог их игнорировать. Это было маленькое помещение со стоящими у бара студентами, которых было человек 100 максимум. Еще там было очень шумно, также, как на концерте Can, которые были самой громкой группой, услышанной мной до этого выступления.

Пэт Коллиер (The Vibrators: бас):

Тогда это не казалось чем-то важным. Когда я туда пришел, они играли кавер Smal Faces «All Or Nothing». Учитывая их выбор материала, они казались средней панк-группой, но я не очень-то и смотрел. Через несколько месяцев я снова их увидел, и они были невероятно потрясающими, возможно, лучшей группой, которую я видел когда-либо.

Робин Чапекар:

Мы сидели в пабе, и туда прибежал один из наших роуди с криками: «Быстрее возвращайтесь! Они там аппаратуру громят, и все оттуда сваливают толпой». Мы рванули обратно. Они там устроили ужасный грохот. Они не отрепетировали как следует. Это был чистый панк, только я этого не знал в то время. Мы очень разозлились! Они пинали по усилителям, барабанщик крушил барабаны. Мы подошли и сказали: «Все. Достаточно!» Дэнни забрал микрофон у Джона, а я забрал усилитель у Стива и выдернул шнур, и за этим последовала драка, много летающих кулаков и пропущенных ударов и всякого такого. В конце концов, они перестали играть. Они здорово напугали аудиторию.

Пол Мэдден:

Пол Кук отложил свои палочки и сказал: «Ну, а теперь по-настоящему», — имея в виду Bazooka Joe, и вокалист Bazooka Joe подскочил к барабанам и завязалась потасовка.

Глен Мэтлок:

У Пола есть такая способность говорить правильные вещи в неправильное время! Мы очень нервничали, когда играли. Малкольм купил бутылку водки, и она как раз вставила к тому времени.

Пол Мэдден:

Это было такой дракой, вроде тех, что происходят на школьном дворе. Антагонизм нарастал весь вечер, в основном из-за того, что Pistols позаимствовали аппарат у Bazooka Joe. Их отношение было таким мудацким, что Bazooka Joe сказали: «Тащите свои усилители».

Джереми Диггл:

Вся группа была в образе. Глен был в какой-то розовой фигне, насколько я помню, на Лайдоне был рваный джемпер. Но хватит, значит хватит, и я выдернул шнур. Они чертовски лажали и не попадали друг в друга. Я ничего другого и не ожидал. Это было чем-то другим, но они играли слишком громко, и там было мало места. Я не хочу показаться слабаком, и когда говорю, что они слишком громко играли, то так оно и было — именно поэтому я и выдернул шнур. Это было хаотично, а Bazooka Joe хотели выйти и играть. Это было типа: «Ваше время вышло, валите!»

Робин Чапекар:

Стюарт не ушел из группы на следующий день, но, возможно, именно тот концерт заставил его уйти в панк. Он здорово изменился, и в конце концов стал панком на 100 процентов. Он избавился от старых шмоток и от себя самого старого. Удачи ему. У него было свое видение того, куда ему хотелось бы идти.

Позже я столкнулся с Гленом Мэтлоком, и он сказал: «Извини, чувак». Он был самым спокойным из всех них. Я сказал: «Нельзя громить одолженный аппарат и пугать всех до усрачки!» Потом я узнал через друзей, что у них не было никакой сломавшейся машины с аппаратурой. Они просто решили вломиться на концерт и все. Я подумал: «Хитрые ублюдки, но какой умный ход!» Pistols были кучкой жуликов на самом деле. Они не были выдающимися. Никто и предположить не мог того, что произошло с ними впоследствии.

Глен Мэтлок:

Мы наделали шуму. Те первые концерты в конце 1975 года — люди просто не понимали, что это было. Они узнавали каверы песен, которые мы играли, типа «Substitute» и больше понимали о том, что мы делали. Люди узнавали мелодию и понимали, что именно мы пытались сделать. Мы изо всех сил старались, чтобы эти песни звучали хорошо.

Малкольм Макларен:

Это не было каким-то специальным планом, играть в арт-колледжах и избегать концертов в пабах. Я просто ненавидел пиво. А это единственное, что ты можешь получить в этих вонючих пабах на англо-саксонской земле. Арт-школы проповедовали благородное стремление к неудаче. Отчасти это было наследие, изложенное Уильямом Моррисом: искусство ради искусства, что мы и попытались сделать, и даже где-то преуспели. Мы сделали уродство прекрасным.

Джин Октобер:

Помню, как-то пришел в Let It Rock, а Малкольм говорит: «Моя группа играет сегодня вечером в стрип-клубе в Сохо». Оно бы мне и на хер не нужно было, честно говоря. Затем кто-то сказал: «Иди в арт-колледж за Альберт-холлом», — и там проходил концерт Pistols. Это было забавно. Вообще-то я подумал, что Джон выглядел достаточно прикольно. У него было маленькое, очень милое лицо. Он очень классно выглядел в тех шмотках. Малкольм одевал их в вещи, которые продавал в своем магазине. Вивьен была их дизайнером, разрабатывая одежду специально для Pistols, все эти большие рубашки багги. Они их не продавали в магазине, просто делали специально для группы. Думаю, у нее была идея обкатать одежду сначала на группе, чтобы потом множество людей по всему миру носили их впоследствии, потому что это были вещи, которые носили Sex Pistols.

9 декабря 1975 года: Sex Pistols играли в Рейвенсборн колледже в Числхерсте, на юго-востоке Лондона. Саймон Баркер, друг Сьюзи Сью, был там и рассказал ей о группе. Они и еще несколько их друзей стали ходить на их концерты регулярно, став впоследствии контингентом Бромли.

Марко Пиррони:

Когда я приходил в магазин, никто не упоминал о группе. Не знаю, насколько в этом участвовала Джордан, если вообще участвовала. Это было просто дурацким увлечением Малкольма. Это не было важным. Потом стали появляться черно-белые фотографии с концертов, и я решил пойти на них. Я даже представить себе не мог, на что они похожи. Джордан сказала: «Тебе нужно сходить в El Paradise. Ты просто должен пойти». Это был стрип-клуб, но классный. Внутрь я прошел бесплатно. Это был настолько мерзкий стрип-клуб, насколько можно себе это представить, и там было всего человек десять. Некоторых я знал — Джордан, Малкольма, Вивьен, Сида — кого-то из группы, и там еще были люди, которых никогда до этого не видел.

Мне Pistols не показались раздолбайской группой. Я подумал, что они очень даже ничего. Они были такими же хорошими, как Supertramp! (Смеется.) Играли ли они невпопад? Вовсе нет. На самом деле их музыка была очень крепкой. Внезапно я подумал: «А ведь я тоже мог бы это делать». И не потому, что они дерьмово звучали, а потому что это было легко. К тому времени я уже мог играть на гитаре. Наверное, к тому моменту я играл даже лучше, чем Стив, но Стив делал это по-своему, и я думал, как играть мне — как Лу Рид или как Мик Ронсон? У Стива явно не было такой дилеммы. Он играл лишь в том стиле, в котором мог играть. Вместо того, чтобы раздумывать над такими вещами, он просто взял и сделал это.

Бернард Роудс был одной из ключевых фигур в панк-роке. Как генератору идей ему не было равных. Изначально он был в хороших отношениях с Малкольмом Маклареном, но потом их пути разошлись и Роудс помог собрать вместе Clash, группу, на которую сильно повлияли его политические убеждения, его идеи и его одержимость стилем. Еще с ним было очень трудно работать, хотя его резкий характер был идеальным для того времени и очень важным в формировании Clash, как великолепной рок-группы, которой они стали. Роудс был полностью осведомлен в том, что происходило в поп-культуре. Трудно определить, где именно начинается, а где заканчивается его влияние, поскольку он очень редко дает интервью.

Мик Джонс:

Мы были на концерте Deaf School. Melody Maker устроили конкурс на лучшую группу года, и победителями стали Deaf School, в которой играл Клайв Лэнгер. Именно на том концерте я и познакомился с Берни. У нас с ним были одинаковые футболки. Я подумал, что он был клавишником, потому что на нем была шляпа — он выглядел как один из музыкантов группы Blue Caps Джина Винсента. Мы были в постоянном поиске музыкантов. Мы разговаривали со всеми, кто выглядел интересно. Мы спросили: «Ты играешь на клавишных?» Он сказал: «Нет… На тебе одна из моих футболок. Я придумал их дизайн». А футболку я купил в Let It Rock.

Тони Джеймс:

Потом мы разговорились. Мы сказали: «У нас группа London SS», — и он вроде как заинтересовался. Конечно, в то время это название было провокационным! Берни сказал: «У моего приятеля есть группа. Она называется Sex Pistols. Молодые ребята, у них рок-н-ролльная группа и они живут в центре Лондона». И он мифологизировал их, что вызвало у нас еще больший интерес. Тогда мы впервые о них услышали.

Мик Джонс:

Я и Берни подружились сразу же. Он как будто знал обо всем, а я не знал ничего. И он так и сказал мне и Тони: «Вы ни хрена не знаете». Он всегда так говорил. Он заставлял тебя по-другому смотреть на вещи.

Тони Джеймс:

Берни был моим кошмаром. Он мог позвонить мне домой. В Твикенхэм, и мне приходилось висеть на телефоне по три часа, замерзая, пока Берни выяснял у меня, почему я не читаю Жана-Поля Сартра. И что я вообще знаю? И почему я не уйду от родителей и не проведу Рождество в обществе проститутки? Будь круче! Я для него был слишком мидл-классовым, совсем ребенком! Берни звонил в мой милый дом в Твикенхэме и говорил: «Мне нужно, чтобы ты пошел в ближайший газетный киоск и купил Gay News или Spare Rib, журнал для лесбиянок. Тебе нужно повзрослеть». Круто, что кто-то мог это делать!

Берни учился с Малкольмом и понимал вещи, о которых я не знал. Самое смешное то, что я брал и читал эти книги! Берни написал мне список книг, и я шел и брал их в библиотеке и читал их все. Это умный менеджмент. Не просто сопровождать тебя по магазинам и одевать в узкие галстуки. Он легко мог сказать мне и Мику: «Вам нужно написать «Anarchy in the U.K.», вам нужна политическая позиция, пишите о том, что происходит перед вашими глазами, не пишите любовных песенок». До сих пор помню, как стоял посреди Прэд-стрит, а Берни орал на нас: «Вы даже не знаете, что у вас за группа. Вы не рассказали мне ни одной новой, ясной вещи. Поумнейте!» И мы знали, что он прав. Мы сказали, что хотели быть как Stones или New York Dolls, а он сказал, что этого недостаточно.

В общем, я стал ходить по арт-галереям и на самом деле изучать современное искусство, читать Сартра, потому что так сказал Берни, и мои глаза открылись. Я в большом долгу перед Берни и Малкольмом за то, что они заставили меня кое-что понять в окружающем мире. Берни знал, что я не был дураком, но я чувствовал, что я для него слишком мидл-классовый. Я жил в хорошем, милом доме и все такое. Возможно именно поэтому я и стал работать с Билли — из-за похожего происхождения.[96]

Не знаю, что Берни обо мне думал. Я бы не хотел его об этом спрашивать. Он всех обсирает. Берни был кошмаром, но я понимаю, почему я так разочаровывался во всех наших последующих менеджерах.

Берни и Малкольм были друзьями и соперниками. Берни работал на Малкольма. Большинство идей принадлежали Берни. Берни определенно был очень творческим и умным человеком. Берни и Малкольм были не просто менеджерами: они были Свенгали, и даже еще умнее — они дали нам университетский курс Взросления и Крутизны.

Помню, пошли мы с Малкольмом и Берни в китайский ресторан, и Малкольм говорит: «Вот что будет», — и буквально рассказывает следующее: «Мы сделаем так-то, и это изменит рок-н-ролл. По сравнению с этим все остальные группы будут выглядеть старомодными и ненужными». Малкольм очень хорошо все распланировал. Он меня напугал, потому что в последующие годы, история показала, насколько он оказался прав. Он видел большую картину, чем мы. Он уже делал это с Dolls, и у него не получилось, но теперь он знал, что ему нужно сделать, и знал, как играть в эту игру и работать с медиа.

Как-то вечером Берни сказал: «Нам с тобой надо встретиться в том пабе, который в Шепердс Буш и называется Bush and Bull», — а в то время это был паб с самой стремной репутацией в западном Лондоне. В общем, Мик и я скромненько просачиваемся в паб и видим такого чувака в джинсах и кепке-таблетке, сидевшего посреди переполненного, опасного, страшного паба, а Берни открывает сумку и начинает выкладывать на барную стойку нацистские регалии: свастики, значки всякие, нацистские флаги — всю херню! Мы ему сказали: «Берни, нас же там могли убить», — а он отвечает: «Вы же хотите назваться London SS, так что вам придется иметь с этим дело. Взрослейте!» В общем, мы пошли домой, типа: «Бля, а мы ведь никогда об этом не думали!» А он просто хотел сказать, что нам лучше бы защищать свою позицию. Мы говорили: «Это значит London Social Security!» Мы уже тогда пытались делать рок для тех, кто торчит в очереди за пособием! В то время Мик работал в офисе, где выдавали пособие, и наше название означало именно соцобеспечение — мы никогда не думали о чем-то, что могло бы стоять за этим.

К тому времени я ушел из университета, сдал математику, которая была моей изначальной специализацией. Даже когда я занимался музыкой, то не забывал об учебе и получил степень. Даже несмотря на это, меня хорошо нагрели с деньгами, но я никогда не парился насчет этого. Мои родители думали, что я стану главой IBM, а вместо этого я получил работу водителя. Не знаю, было ли это влиянием Берни или я был под впечатлением только что прочитанной книги «В дороге» Керуака, тем не менее я получил работу по доставке и парковке машин, чтобы у меня была возможность разгуливать в кожаной куртке и темных очках как Нил Кэссиди.[97] Я отошел от того замечательного образования, которое получил. Мне хотелось освободиться и жить своей жизнью.

Прослушивания в London SS стали материалом для легенд. Через начинающую группу прошли почти все участники движения, и со всеми ними обращались одинаково ужасно грубо! Это было полным провалом в плане создания группы, но в качестве точки пересечения и катализатора растущей панк-сцены это было идеально.

Тони Джеймс:

Мы сделали кафе на Прэд-стрит нашим штабом. Это было ключевым моментом — Мик и я были большими почитателями поп-культуры — мы сидели у его бабушки и решили, что нам нужно что-то вроде кофе-бара, ну, вроде как в Сохо в шестидесятые, где люди встречались за чашкой кофе. Мы сказали, что нам нужно такого рода место. Так что мы сели в автобус на остановке за домом бабушки Мика, номер 16, и вышли на Прэд-стрит, где около остановки было кафе на углу, и мы воскликнули: «Вот то самое место!» Как это бывает, когда ты совсем молодой. Мы вошли и увидели джукбокс в углу кафе. Мы сказали: «Вот это и будет нашей базой!»

Мик Джонс:

Мы давали рекламу в музыкальной прессе. Каждую неделю мы давали объявление в Melody Maker: «Всем, кому нравятся New York Dolls, Stooges, MC5». И этого было достаточно, потому что если ты слышал об этих группах, значит, ты был правильным человеком. Мы встречались со всеми заинтересованными людьми — со всеми, кто был в пределах доступа.

Тони Джеймс:

Мы хотели вокалиста и барабанщика, которым нравились бы New York Dolls, Mott the Hoople и Stooges. Это было все равно что давать объявление: «Требуется марсианин».

Мик Джонс:

Очень многие пришли на прослушивание. Сначала им приходилось пройти собеседование в кафе. Мы проигрывали наши пластинки в джукбоксе — у нас там было все схвачено. Это была предварительная проверка перед репетициями. Прохождение проверки зависело от многих факторов: от внешнего вида, отношения — важным было все. Нас никогда не останавливало то, что человек не мог играть, но нас могло оттолкнуть то, что этому человеку нравилось что-то, что не нравилось нам! (Смеется.)

Тони Джеймс:

Мы проводили собеседования в кафе. Мы были очень злобными с всеми кандидатами. Этому мы научились у Берни, который тоже присутствовал там. Представьте, вы встречаетесь с нами, а тут Берни рвет вас на куски. Приходил ударник, приехавший из Пиннера. Нам он показался слишком пессимистичным, однако он был хорошим барабанщиком. Берни посчитал его неплохим, и сказал: «Да, давайте его возьмем — мы назовем его Шейн Пэйн. Мы прицепим его цепями к ударной установке, а две шлюхи будут его хлестать плетьми во время игры, и он будет потеть как ненормальный!»

Мы получили трагичное письмо из Манчестера — от Моррисси! Для нас Манчестер казался в миллионе километров. Было бы очень странно, если бы это получилось. Письмо, по-моему, до сих пор у Мика лежит. Мик такой запасливый! Люди приходили и уходили. Мы не находили никакой радости в поисках кого-то, кто бы понимал музыку, которая нам нравилась.

Каждый раз, когда мы давали объявление, мы встречались с людьми в кафе и всегда там был Берни. Берни каким-то образом поменял диски в джукбоксе на свои: ранний Чак Берри и ранний рок-н-ролл. Внезапно в кафе стали тусоваться молодые модники. Что еще лучше, через пару недель Берни объявил, что нашел для нас репетиционную базу. Мы вышли из кафе, обошли его, зашли в подвал этого же кафе, и там была пустая комната вроде застенка — это и было нашим местом для репетиций. Берни заходит, а у него постеры фильмов ужасов, постеры фильмов о зверствах нацистов, такого рода картинки, и он их вешает на стену. Мы и не знали, что это был план Берни заставить нас не использовать название London SS. Это не было нацистским названием — Мик вообще еврей! Мы рассматривали это с той позиции, что когда ты входишь домой в футболке с таким названием, то твои родители падают в обморок. Это было типа: «Супер! Это действует!» Мы не думали о более широких ассоциациях, связанных с этим названием.

Мик Джонс:

Еще я много проводил времени, разговаривая по телефону, — нужно было сначала разобраться с этим. Прослушивания проходили с ноября 1975 до января 1976 года. Многие пришли. Приходили Кит Левин, Терри Чаймс, Топпер Хэдон, Брайан Джеймс — он, кажется, вообще первым пришел.

Тони Джеймс:

По нескольку недель вообще никто не появлялся. В первую неделю мы получили ответ от Брайана Джеймса, жившего в Кройдоне и игравшего в группе Bastard.

Брайан Джеймс:

Я жил в Краули. Я звонил таким людям, как Greasy Truckers, устраивавших бесплатные фестивали, Fairies, и мы играли вместе. Bastard была грубой рок-н-ролльной группой, на которую повлияли Stooges, MC5, Pink Fairies. Нас было четверо: на ударных у нас большую часть времени играл парнишка по имени Нобби, Дез играл на бас-гитаре и Алан был вокалистом. Потом мы переехали в Брюссель, потому что здесь мы не могли найти никакой работы, а наш вокалист нашел себе работу в студии.

В Брюсселе мало что происходило, так что мы сами создали некую свою тему. Они были более открыты рок-н-роллу, эти франкоговорящие бельгийцы, и еще французы — когда мы играли концерты во Франции, они хорошо знали о происходившем в Штатах. Их героями были Игги Поп и Лу Рид. Люди в Англии плевать хотели на подобную музыку; как будто они вообще о ней не слышали. Им больше нравилась паб-роковая тема, чтобы можно было одеваться как ковбои и вести себя словно группа из американского бара. Охренительно странно и чертовски, на мой взгляд, скучно.

Мы там неплохо все устроили. Люди приходили на нас — это была круглосуточная вечеринка. Брюссель был отличным местом, вроде мини-Парижа: журналисты, диджеи, люди из кинобизнеса, все встречались в маленьком месте, и ты там тусуешь постоянно в течение пары месяцев, и вот уже у тебя куча контактов. Мне всегда нравился Брюссель. Когда я оттуда вернулся, то перебрался в Лондон, и там я познакомился с Миком и Тони и мы сформировали London SS. Я узнал о них через объявление в Melody Maker, и кажется, я встретился с ними в тот же день, как я позвонил по этому объявлению. Возможно, это была маленькая сцена, но, по крайней мере, это была сцена!

Тони Джеймс:

Брайан разговаривал так, словно он был в курсе всего. Он пришел на встречу с нами. Он нам понравился. Он хорошо выглядел.

Мик Джонс:

Брайану Джеймсу было интересно, и в его игре чувствовалась ярость. Он нам нравился, но ему надо было возвращаться в Бельгию и разобраться со своей группой. Думаю, он был очень раздосадован!

Брайан Джеймс:

Поначалу они мне показались парой волосатиков. У Мика были очень длинные волосы, аж до задницы. Когда он играл, он их убирал в сторону, как Джонни Фандерс. У них не было материала, чтобы показать мне, но они говорили о правильных людях. У меня была кассета, записанная в Брюсселе. Я им ее проиграл, и она им понравилась. Они сказали: «О, ты наш парень». Хотя им не понравился мой барабанщик — на их взгляд, он недостаточно рок-н-ролльно выглядел. На самом деле им вообще никто не нравился.

В следующий раз, когда мы играли вместе, мы ошивались вокруг в поисках барабанщика и вокалиста. Это превратилось в еженедельный ритуал в том месте, под названием Паддингтон Китчен, недалеко от Прэд-стрит в Паддингтоне. Там было бесчисленное множество певцов и барабанщиков. Различные люди приходили или отвечали на телефонные звонки. Ты им говорил: «Нам нравятся такие-то и такие-то группы, ты их слышал?» Некоторые не понимали, о чем речь, они, наверное, жили в горах Уэльса и играли для козлов или кого-то вроде того, либо только что сошли с круизного парохода, где играли в оркестре. Всевозможные психи приходили на прослушивание — это было даже забавно. Приходило несколько человек, занимавшихся совсем другими вещами. Это были люди, слушавшие рок-н-ролл, и они нам не подходили, но круто, что они это делали. Однако, процентное соотношение хороших парней и плохих было примерно 10 к 90. Ты оттачиваешь свою музыку постоянно — втроем, две гитары и один бас.

Мне пришлось пойти и объяснить ребятам из Bastard, что происходило. У Bastard не было будущего. Все выглядело так, будто разваливалось на куски, и мы подумали: «Пошло бы все это на хер!» Я не мог больше оставаться в Бельгии. Я уже устал голодать и жить на капусте с яйцами, если повезет. Ты получал сколько угодно пива бесплатно, но еда? Ее не было! Люди постоянно покупали тебе пиво. У нас были постоянные концерты в месте под названием Florios, и там организовалась хорошая туса, потому что люди знали, что мы там выступаем и все такое. Но пришло время перемен.[98]

Тони Джеймс:

Теперь Брайан был с нами. Он был лидер-гитаристом. Мик играл на ритм-гитаре. Брайан выглядел как Кит Ричардс. Мы продолжали присматривать музыкантов, и теперь у нас был этот французский ударник по имени Роланд Хот.[99] Мы познакомились с ним в каком-то клубе. Он был дублирующим барабанщиком. Через те двери прошло много людей.

Еще одной странной вещью было знакомство с Sex Pistols. По какой-то причине мы с Миком пошли на Денмарк-стрит, чтобы попытаться встретиться с Малкольмом, и мы зашли в их репетиционную комнату, и там находилось три пацана. (Мы тоже были еще подростками.) У них были короткие волосы, а у нас длинные — мы торчали от New York Dolls, а у них были короткие волосы! Мы выросли на английском андеграунде, где длинные волосы считались чем-то революционным. Малкольм показал нам, что сцена стала раздутой, и теперь это было нормой. Внезапно в моде были короткие волосы — не налысо, как у скинов, а торчащие иглами волосы стали революционными. Мик был первым, кто постригся, потому что на то, чтобы мои волосы отрасли, я потратил пять лет. Все мои школьные годы мне приходилось стоять у класса, потому что учителя по математике говорили: «Ты не можешь войти в класс с длинными волосами. Стой снаружи». Я подумал: «Столько лет зря потрачено!»

Это было одно из собраний, все выглядели недовольными. Из-за этого мы подружились со Стивом и Гленом, и тогда Берни сказал: «Я буду вашим менеджером». Тогда он работал с Малкольмом. Они искали группы.

Рэт Скэбис:

Им были интересны движения. Берни всегда говорил, если у тебя есть три группы, значит, у тебя есть движение.

Глен Мэтлок:

Впервые я встретился с Миком Джонсом, когда он пришел к нам на базу вместе с остальными ребятами из его группы — они назывались London SS. Они выглядели как Mott the Hoople. У них у всех были длинные волосы, ботинки на каблуках и штаны змеиной или тигровой расцветки. У них была встреча наверху с Малкольмом и Берни, и Мик Джонс взял свою гитару и заиграл, и было в нем что-то такое цепляющее. Я подружился с Миком, и, похоже, он понял, что то, как он выглядел, не катило.

Мик Джонс:

У нас были длинные волосы. Поначалу я не почувствовал с ними связи. Это получилось только, когда в группу пришел Джон. Но в тот день его не было. Это вроде как открыло нам глаза. Должен признать, все это изменило многое — начиная с того, что они выглядели по-другому. Короткие волосы нас шокировали! У нас были длинные волосы, жутко узкие штаны из Biba с расцветкой под зебру и оцелота! Мы оба отоваривались в Biba — Тони и я.

Тони Джеймс:

Однажды Берни сказал: «Сейчас сюда придет парнишка с кучей микрофонов», — и тут к нам заходит Стив Джонс. Он «нашел» их на концерте Мика Ронсона или Дэвида Боуи в Хаммерсмит Одеон. Потом к нам на репетиции стал заходить Глен Мэтлок, чтобы поджемовать — мы играли вещи Small Faces. Если посмотреть назад, то все выглядит словно сценарий к фильму, но все было именно так.

Глен Мэтлок:

Мы пересекались с Миком Джонсом время от времени. Помню, помогал ему — я играл на бас-гитаре, а Стив на ударных, пока Мик прослушивал Крисси Хайнди в качестве возможной вокалистки, задолго до того, как они назвались Clash, но это был проект, который он хотел собрать в кучу. Так что это было нашей маленькой помощью, потому что нам хотелось, чтобы было больше групп вроде нашей. Чтобы нам было не очень одиноко, ну вы понимаете…

Тони Джеймс:

Когда слушаешь демокассету London SS, там есть все. Есть только одна кассета этой группы. Я даже сделал ей обложку с датами. Это самая редкая кассета в мире. И я ее недавно потерял! (Смеется.)

Мы пообещали друг другу, что никогда не издадим ее. Это магический архив. Там играют Брайан Джеймс и Роланд. Мы записали ее на репетиционной базе перед Малкольмом и Берни. Мы пробежались по нашему репертуару. Запись открывает «Ramblin' Rose» — более тяжелая, сумасшедшая версия в духе Stooges, если можно сыграть в духе Stooges «Ramblin' Rose» — а потом мы сыграли «Roadrunner» и трек из эры Nuggets, ранние треки Rolling Stones и «Protex Blue» — тот первый оригинал Мика.

Брайан Джеймс:

На самом деле мы не играли в духе Stooges. Мы играли гаражные вещи, которые я раньше не слышал и на которые меня подсадили Мик и Тони. «Slow Death» от Flaming Groovies была одной из таких вещей — они подсадили меня на нее. Там еще была прото-версия песни «Fish», которую мы сделали. Она стала песней Damned с их первого альбома. Я всегда распространял песни вокруг. Кое-какие вещи, написанные мною для Damned, пришли из Bastard. В London SS Мик написал песню «I'm So Bored Of You», которая впоследствии стала песней Clash «I'm So Bored of the USA». Мне она больше нравилась в качестве любовной песенки.

Тони Джеймс сказал, что у него есть кассеты с записями, но не очень хорошего качества. Даже если и так, то я бы хотел их услышать! Издать их? Нее! Помешают определенные вещи вроде профессиональной гордости!

Рэт Скэбис:

Я увидел ту рекламу в Melody Maker. Я уже прошел пару прослушиваний в группу Wild Angels. Там было 100 барабанщиков в комнате. Я уже встал, чтобы уйти, и тут назвали мой номер. Я не получил место, но у меня прибавилось уверенности, потому что они назвали мой номер. Мне не нравится вся эта телега с прослушиваниями. Я лучше потусуюсь с людьми, мыслящими так же, как я. Я играл в разных группах, включая группу Tor (ужасное название). В общем, я работал в Фэйрфилд Холлс вместе с Кэптеном, просто тусовался. Мы придумали кое-какие хитрости, типа спать под сценой и получать деньги за сверхурочные.

Кэптен Сенсибл:

Это было как в кино Сержант Билко. Боссы в Фэйрфилд Холлс думали, что это они там всем заправляют, но я и Рэт были как Билко и делали все, что нам хотелось!

Рэт Скэбис:

Короче, я пошел с ними на встречу в том кафе на Прэд-стрит. Дело было в декабре. У них была готова кое-какая аппаратура. Первым делом я позвонил Берни и погавкался с ним. Объявление, которое они дали, висело уже шесть недель, и поскольку я решил больше не проходить прослушивания, я решил на него не отвечать. В конечном счете я подумал, что они должно быть ищут кого-то нереально талантливого или абсолютно отличного от других, что в этом случае означало меня, так что я позвонил Берни, который тут же начал ездить мне по ушам насчет современной нью-йоркской музыкальной сцены! Он был очень противоречивым в этом. В конце концов, я с ним начал цапаться. К тому времени я уже слышал МС5 — в объявлении говорилось, что соискатель «должен быть в курсе происходящего на современной нью-йоркской музыкальной сцене и знать МС5, Stooges». Я знал, кто такие МС5, я слышал их на сборнике и видел рецензии на них, и они мне казались моей группой. Я видел Dolls по телевизору в Whistle Test. Я подумал, что они ничего. Stooges были более экспериментальными и более наркоманскими, а я вообще-то не употребляю. Я всегда думал, что Stooges звучали как что-то, что игралось только в клубах, куда ходили люди, типа персонажей из фильма «Перфоманс». Я не знал, что такие люди вообще существуют, а потом я встретил Брайана, который был одним из таких персонажей!

Мик Джонс:

Мы придумали кличку Рэт Скэбис. Он был отличным ударником и хорошим парнем.

Рэт Скэбис:

У меня была в то время чесотка, и, понимаете, там в комнате была крыса, вот Мик и прилепил мне прозвище. В London SS я получил кличку и Брайана.

Тони Джеймс:

Когда он к нам пришел, у него была чесотка, а за стулом ударной установки сидела крыса — я швырнул в нее кирпичом. Сейчас я очень сожалею, что сделал это. Ненавижу причинять боль животным. В общем, у нас мертвая крыса в репетиционной комнате, потом приходит Рэт и у него чесотка, и я помню, что Берни подложил под себя газеты, потому что боялся подхватить чего-нибудь. В общем, мы окрестили его Рэт Скэбис — Чесоточная Крыса — а потом он сам стал называть себя так! Это было издевательским именем, шуткой. Мы прикалывались над всеми, кто приходил к нам.

Мик Джонс:

Мы были ужасно грубы по отношению к людям и их чувствам. Берни говорил гадости прямо в лицо.

Рэт Скэбис:

Когда я познакомился с Брайаном, сразу что-то кликнуло. Я подумал, что Брайан офигенно выглядит. У него были очень короткие волосы. У других волосы были длинные, как у Mott the Hoople. Ок, Mott the Hoople в те времена были крутыми. Мы пошли в подвал, чтобы поиграть. Они были очень высокомерными и наглыми, они прослушали такую кучу барабанщиков, что просто притащили туда телевизор и смотрели его, пока я играл. Я играл, а Мик и Тони смотрели старое кино про войну.

Тони Джеймс:

Видишь, какими крутыми мы кажемся, когда другие о нас рассказывают!

Рэт Скэбис:

Мы сыграли пару вещей, которые они написали. Я смутно помню, как играл «Fish» и несколько каверов Stones — один я точно помню, «You Can't Always Get What You Want». В этот момент мне все осточертело, и я начал играть намного жестче, чем нужно. Брайан присоединился ко мне. В этот момент на экране телевизора завязался воздушный бой, и Брайан играл на гитаре в соответствии с картинкой на экране. Он вытаскивал из гитары все эти звуки йееееууу. Мне показалось это классным. Брайан продолжил, и нам показалось, что у нас что-то получается. Именно в тот момент между мной и Брайаном что-то кликнуло.

Брайан Джеймс:

Мне, конечно, нравилось играть с Миком и Тони и пережевывать музыкантов, но создавалось впечатление, что им больше нравилось рок-н-ролльное позерство. Мне кажется, они были под впечатлением от английского глэма, а поскольку я был за границей, то мне его не запихали в глотку как остальным. Им больше нравился имидж. Так что, когда пришел Рэт, я отделил мужей от мальчиков. Мне бы не хотелось никого обижать здесь, но когда Рэтти пришел и выдал свое, между нами пробежала искра понимания, я просто посмотрел на остальных ребят, а они говорили: «Он стремно выглядит», — а я думал: «Да мне насрать на то, как он выглядит, послушайте, как этот мудак играет!»

Рэт Скэбис:

Несколько недель в том декабре мы репетировали, и результатом этого стало то, что Тони и Мик не захотели брать меня в группу. Я был толстяком из Кройдона. Мои волосы были слишком длинными, хотя и стояли иглами, но все равно были длинными, и они решили, что я им не подхожу.

Тони Джеймс:

Как сказал Джо: «Какие штаны, такие и мозги», и это остается истиной по сей день! Рэт Скэбис был отличным ударником, но он пришел в джинсе и вместе с Кэптеном Сенсиблом — тоже очень стремным чуваком! (Смеется.)

Кэптен Сенсибл:

Когда Рэтти вернулся домой с прослушивания в Лондоне, он был почти лысым, и я пребывал в шоке! В те дни, если ты хотел подцепить девчонку, то волнистые локоны были обязательны! (Смеется.) Я сказал: «Господи!» — и он рассказал мне о встрече с тем парнишкой. Он сказал, что разговаривать с ним все равно, что разговаривать с проповедником и жуликом одновременно, он так умел убеждать. Он сказал, что у этого парня было видение будущего и его звали Брайан Джеймс. Рэт сказал: «Знаешь, есть еще кое-что. Он ищет бас-гитариста», — а я говорю: «Я туда не собираюсь, если они и мне хотят волосы отрезать!» Однако я все равно пошел, и Брайан действительно оказался таким. Именно Брайан и несколько других ребят начали в Лондоне это движение. Он и Мик Джонс.

Рэт Скэбис:

Брайан был чуть старше меня и Кэптена. Он уже какое-то время играл в группе. Bastard были очень популярными в Кэтерхэме. Они были известными. Хотя я и не видел их живьем, но слышал о них. Брайан выглядел отлично. Он вызывал уважение. Вот уже не знаю, откуда взялись эти разговоры о его жуликоватости! Не думаю, что он нас дурил. Брайан ясно давал понять, чего именно он хочет делать. Он хотел делать то, что уже делал с Bastard, но немного на другом уровне — это был его план игры. Ему нужны были люди с позицией и энергией.

Кэптен Сенсибл:

Я ничтожно мало знал, пока не встретил Брайана. Мне очень нравились Pink Fairies — они были единственным непристойным британским коллективом. Ну, может еще Sweet, у них всегда были отличные би-сайды. Брайан Джеймс был со мной согласен: он постоянно ходил на концерты Pink Fairies. Они были грубыми и напористыми, панковскими, насколько это было возможно в то время. Когда мы познакомились с Брайаном, он познакомил меня с множеством американских групп, вроде МС5.

Брайан умел убеждать. Он был всем, что в то время тебе бы хотелось — у него были пластинки. Наверное, это было похоже немного на Ливерпуль, когда у Леннона и Маккартни были редкие американские импортные пластинки, которых никто другой не слышал. Брайан был вроде диджея, ставившего нам эти фантастические треки New York Dolls, все те классные вещи, о которых мы никогда не слышали. Эта музыка смыла с моих ушей много лапши и заставила меня слушать по-настоящему классную музыку.

Мне пришлось постричь волосы. Это было необходимым условием. Каждый в этом кругу имел свое представление о том, что нормально. Избавление от длинных волос было частью этого. Помню, несколько лет спустя, когда мы прослушивали клавишника, как раз после периода альбома Machine Gun Etiquette, и к нам пришел этот парень с длинными волосами. Мы ему сказали: «Ты не можешь выйти на сцену с Damned с такими длинными волосами». А Рэтти сказал: «Давайте их острижем, потому что здесь Кэптен, он работал на Vidal Sassoon, он у них два года учеником проходил», — а я подхватил: «Ага, это точно, я тебя хорошо постригу», — и я ему выстриг огромную проплешину на макушке, и он стал выглядеть как монах. Мы покрасили его лысину в зеленый цвет и дали ему кличку Астро Терф. Мы ему орали: «Эй, Астро, тащи пиво!» Его отец прислал нам злобное письмо: «Вы, умники-кокни, издеваетесь над моим сыном. Я вас достану!» (Смеется.)

Тони Джеймс:

Потом пришел Пол Саймонон. Мы сказали: «Он выглядит неплохо — ты можешь петь?» А он: «Не знаю», — и спел с нами «Roadrunner». Он просто орал «Roadrunner, Roadrunner» снова и снова. Он и понятия не имел, как петь, но выглядел хорошо.

Мик Джонс:

Пол пришел на прослушивание. Он пришел с Роландом и стал с нами тусоваться. Он не умел толком играть, и мы одолжили бас у Тони.

Что-то происходило, было такое ощущение — все чувствовали, что что-то должно произойти и люди хотели быть частью этого. Это ощущение нарастало скоростными темпами, и все больше людей включалось в движение.

Кит Левин:

Я познакомился с Миком, и мы просто понравились друг другу. Все были на пару лет старше меня — когда тебе шестнадцать, это большая пропасть. В западном Лондоне происходило многое, о чем я не знал, вся эта тема с Тони Джеймсом, Миком Джонсом и 101ers.

Мик и Тони занимались группой London SS и у них не очень-то получалось. Мик подумал, что я бас-гитарист, так что мне пришлось играть на басе — он и еще кто-то играли на гитарах. То, что мы делали, звучало неплохо. Я взял акустику и начал играть, а Мик говорит: «Мать твою, я никогда не слышал, чтобы бас-гитарист так играл на гитаре!» Я сказал: «Вообще-то я гитарист». Он дал мне сыграть одну из своих вещей, и я тут же ее разучил и сыграл ее лучше, чем он сам, и ему это очень понравилось. Он спросил: «Ты сам пишешь?» И я ответил: «Нет, не пишу, но похоже, что это следующее, что я буду делать».

В общем, я ему понравился, и мы быстро стали друзьями. На следующей неделе он пригласил меня на Портобелло Роуд и познакомил меня с этим парнем, Полом (Саймононом). Он сказал мне: «Этот парень немного туповат, но он прекрасный артист. Я думаю, он мог бы стать басистом, но он не умеет играть». Я отнесся к этому спокойно. В то же самое время мы чего-то искали. Мы просто хотели быть другими.

Дон Леттс:

Я ждал London SS — они приходили в магазин. По субботам люди тусовались между двумя магазинами на Кингз Роуд. В нашем магазине была более доброжелательная обстановка. Все племена со всего Лондона пересекались здесь. Это столкновение культур указывало на то, куда двигался Лондон. Я врубал реггей на полную катушку. Все, кто хоть что-то представлял на лондонской панк-сцене бывали там. Еще туда заходила Патти Смит, вваливавшаяся в магазин с Ленни Кеем. Они шли на звук баса, доносившегося из магазина на Кингз Роуд. Заходил и Боб Марли, ходили большие игроки и малые.

У меня взяли интервью насчет моей коллекции Beatles, когда начиналась вся эта панковская тема в середине 1975 года, и вот я даю интервью, а сам думаю: «Какого хрена вообще все это!» Только музыка имела значение, а все остальное было полным дерьмом, поэтому я остановил интервью и на следующий день променял всю свою коллекцию на американскую машину. А потом я по глупости избавился от великой музыки, которую я слушал до уровня ноль панк-рока: Beatles, Дилан, фолк-музыка, которая для меня в любом случае является изначальным панк-роком.

Паб-рок-сцена наблюдала новую волну групп. Групп, заставших последние дни паб-рок-сцены и ранние дни панк-рок-сцены.

Джимми Перси:

Я был рожден панком. Дело в том, что когда ты идешь по жизни так, как я шел, не связываясь с бандами, как большинство детей, то ты долбанный панк. Я сформировал Sham 69 в 1975 году, и мы пугали людей, играя по колледжам что были поблизости. Это было задолго до того, как кто-то упомянул при нас Sex Pistols. Мы не меняли ничего, как и Пол Уэллер — они (Jam) были модовской группой. The Stranglers были приличной паб-роковой группой, и когда пришел панк, они стали играть более мрачную и глубокую музыку, что-то типа Doors, только быстрее.

У Sham не было идеологии, кроме моей. Кроме меня самого. Я делаю это двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Мы играли три аккорда. Это были вещи вроде «What Have We Got». Мы играли такого плана вещи. Вроде «White Light White Heat»[100] Все, что мы могли сыграть. Мы играли все трехаккордные вещи. Когда Sex Pistols впервые сыграли «Steppin' Stone» — мы уже вовсю играли такие вещи.

Чарли Харпер:

В 1973–74 году у меня была милая группа с названием Marauders. Это было что-то вроде r'n'b, но, как и Pistols, играли «Steppin' Stone», мы делали что-то похожее очень серьезно, очень хорошо. У нас был черный гитарист по имени Ричи Андерсон, который очень похож был на Кита Ричардса своей манерой игры. В Лондоне происходило много хорошего, например, Kilburn and the High Roads, Dr. Feelgood, Kursaal Flyers, 101ers. Еще много движения происходило вокруг Eddie and the Hot Rods. Все группы писали собственные вещи. Мы болтались где-то позади с нашими 25 % собственных песен.

Тони Джеймс:

Мы ходили на все группы, на которые могли попасть, в надежде найти что-то. Мы ходили на группу, игравшую в пабе через дорогу от дома бабушки Мика, 101ers.[101] Мы всегда стояли в задних рядах, но нам нравился певец. Еще мы ходили на Winkies, Ducks Deluxe и, конечно же, Dr. Feelgood.

Ноэл Мартин:

Мы торчали от паб-рока. В то время я очень серьезно занялся игрой. Я ходил на концерты Kilburn and the High Roads, Dr. Feelgood и на группу, о которой мало кто слышал, Scarecrow — они были из Ислингтона. Я ходил в Lord Nelson, чтобы послушать их. Меня определенно впечатлили Dr. Feelgood, когда они только появились. Уилко Джонсон, двигающийся по всей сцене был просто охуительным! Он бегал туда-сюда, играл на гитаре, лупя по струнам всеми пальцами. Я подумал: «Это ж, бля, просто классно!» Kilburn and the High Roads были похожи на Blockheads: Йен Дьюри был вокалистом и обладал особенным типом голоса. Они были очень забойными. Была еще одна группа, Moon. Я немного поработал у них в качестве роуди. Впервые я услышал Stranglers, когда находился с Moon на каком-то концерте на севере страны.

Билли Брэгг (Riff Raff, затем соло: вокал и гитара):

Мы с друзьями подсели на Stones и Who в семидесятые. Мы были большими поклонниками Faces. Мы играли в группе с названием Riff Raff в задних комнатах пабов. По-моему, в 1975 году мы начали возвращаться к раннему британскому r'n'b. Мы купили один из первых трех альбомов Stones и ранний Who.

Примерно в это же время мы увидели выступление Dr. Feelgood — они реально привлекли наше внимание — и еще Eddie and the Hot Rods, и их музыка очень на нас повлияла. И хотя люди сейчас и не соотносят ту пору с той музыкой, если посмотреть журналы того периода вроде Sounds 1976 года, то там везде Pistols и Eddie and the Hot Rods. Pistols несли одну форму панк-рока, а Eddie and the Hot Rods несли то, что традиционно считалось панк-роком: гаражный рок, такой как у Sam and Sham,? and the Mysterians.[102]

Все это были американские группы, подражавшие группам Британского вторжения. Это был странный симбиоз ранних Stones и Who и ранних американских групп, музыка которых была подхвачена Dr. Feelgood и Hot Rods. Думаю, потому этот стиль и получил название «панк», а вовсе не из-за Sex Pistols. EP Hot Rods «Live At Marquee» была первой записью в этом направлении. Я купил их версию песни «Get Out Of Denver» — это была скоростная, 100 миль в час, версия, и она очень нас вдохновила. Мы взяли ранних Stones, ранних Who и Hot Rods и сделали их в соответствии со временем.

Нокс:

К моменту моего ухода Heavy Parrot переименовались в Rocking Pneumonia. Потом я играл в группе с названием Lipstick, сформированной из остатков Despair. Мы были на периферии паб-рокового круга. Мы играли в Elgin Arms, там же, где играли 101ers. Это происходило в 1975 году. Я знал ребят из Ducks Deluxe и Чарли из Kilburn and the High Roads — он играл с нами на басу несколько раз. Там я познакомился с Джо Страммером и 101ers. Они, вообще-то, забрали у нас лучший вечер: они получили вторник, потому что пришли туда раньше нас, а нам достался понедельник. Мы играли на Клэпхэм Коммон. У нас были разные составы, пока мы не определились в октябре 1975 года. Эдди возил группу повсюду и где-то перед Рождеством 1975 года мы стали обсуждать возможность создания новой группы. В то время я был в группе, которая играла каверы, такая ирландская шоу-банда. И еще я был рождественским ведущим в гей-баре в Хаммерсмите — то еще развлечение!

Джей Джей Бернел:

Мы были благодарны паб-рок-сцене. Это была фантастическая сцена, где играли молодые группы, учившиеся, как управлять аудиторией. Мы туда пришли под самый конец. Хью и я увидели выступление Dr. Feelgood и внезапно поняли, что значит настоящий рок-н-ролл, или ритм-энд-блюз, как его называли в те дни. У них была позиция, корни, они могли играть, и они потрясающе выглядели. Уилко был офигенным. Ты понимал, что рок-н-ролл может быть фантастическим даже на уровне пабов. Это нас вдохновило. Мы не могли играть так, как играли они. Они были намного более рок-н-ролльными, чем мы. Дела у них шли отлично и могли идти еще лучше, если бы Уилко не сорвался в Штатах.

Два года спустя я просто не мог поверить происходящему: Я жил с ним в одной квартире. Я был обычным парнем, который с благоговением смотрел на своего кумира, а к тому времени, как он стал жить в моей квартире, ему пришлось уйти из Feelgood или что-то в этом роде, и его звезда закатывалась, а моя восходила. Я все еще смотрел на него снизу вверх. Он был отличным парнем, очень образованным, очень эрудированным. Я видел, как Уилко меняет струну одной рукой: он вытащил ее из пакета, распрямил ее встряхнув, снял порванную струну, настроил новую и вот он снова готов играть — вот это я понимаю, великий рокер!

Паоло Хьюит (писатель, журналист):

Я из Уокинга, как и Jam. В начале семидесятых, это был загнивающий городишко, не то что сейчас. Впервые я увидел Jam в 1975 году. Они играли небольшой концерт на втором этаже паба, хотя они существовали как группа с 1972 года. Как и другие молодые группы, они играли каверы. Уилко Джонсон очень повлиял на Пола Уэллера — это можно услышать в его манере игры на гитаре.

Уилко Джонсон:

В 1975 году мы гастролировали по Америке. У нас был контракт с CBS. Первым делом мы поехали на их ежегодный съезд в Сан-Диего. Все новые группы начинали свои туры там. Мы отыграли свою программу и создали ажиотаж. Босс СBS просто ошалел. Мы были наивными голубоглазыми мальчишками, а они собирались вложить в нас деньги и сделать миллионерами. Но не получилось.

Мы провели два длинных тура в течение весны и лета того года и записали альбом Stupidity, когда вернулись обратно. Назло всем мне хотелось сделать альбом по-настоящему живым. Я мало что понимал в звукозаписи, но знал, что мне было нужно. Мне хотелось оставить фальшивые ноты. В то время ты покупал концертные альбомы с наложенными в студии басовыми и барабанными треками. Они хотели от нас того же, но мы отказались, и было очень приятно, когда Stupidity поднялся до первого места.[103]

Я слышал всевозможные истории от разных людей, говоривших мне лично, что мы повлияли на них. Многие ребята из панк-групп определенно переняли кое-что у Dr. Feelgood. Они взяли у группы абсолютную энергию и простоту. Такой рок-н-ролл в те времена не часто можно было услышать. То, как группа выглядела и все такое, нравилось людям. Разные люди по обе стороны Атлантики были по-разному затронуты Dr. Feelgood. Но во всей сцене, из которой вышел панк, каждый на кого-то повлиял. Я думаю, все настолько важно, насколько это ощущается. В те времена, когда мы делали это, мы были чертовски важными и так себя и ощущали! По прошествии времени группу Dr. Feelgood стали забывать. Теперь уже нет такой живой энергетики. Как сказал Дуг Сэм: «Это просто не имеет значения».

Джей Джей Бернел:

По-моему, это было весной 1976 года, в пабе Red Cow, когда наш менеджер Дэй Дэвис, работавший с Малкольмом Маклареном с New York Dolls, познакомил нас с этими двумя ребятами и девушкой. У нее был американский акцент, и она сказала: «Я буду вашей новой вокалисткой». Это была Крисси Хайнди, и она пришла вместе со Стивом и Полом из Pistols. Стив был одет как американский колледж-бой, еще на нем был шелковый бомбер и зализанные назад волосы. Он мне сказал: «Мне нравится твоя прическа». И еще он добавил: «Мы будем знаменитыми через несколько месяцев».

12 февраля 1976 года: первый концерт Pistols, привлекший внимание, состоялся в Marquee, где они разогревали Eddie and the Hot Rods. Теперь Лайдон действительно ломал границы своим поведением на сцене, уходя с нее, сидя вместе с аудиторией, швыряя Джордан через весь танцпол и раскидывая кресла, после чего разбил аппаратуру, принадлежавшую Eddie and the Hot Rods. Результатом стала первая рецензия на их выступление в NME, написанная Нилом Спенсером, которая заставила многих молодых ребят по всей стране, читавших его, внезапно осознать, что они не одиноки. Под заголовком «Не оглядывайтесь назад, Sex Pistols наступают» была рецензия, в котором также было маленькое интервью со Стивом Джонсом, где он говорит: «Вообще-то нам нравится не музыка. Нам нравится хаос». Манифест появился.

Нильс Стивенсон:

Однажды Малкольм предложил мне прийти и посмотреть на группу, менеджером которой он был, Sex Pistols. Я поехал с ним, Вивьен, Крисси Хайнди и Джордан в «Мини Купере» Вивьен блевотно-зеленого цвета.

Меня зацепило. Они напомнили мне Игги и Stooges. Там было не больше 100 человек, и все они пришли на Eddie and the Hot Rods, кроме компании из магазина Sex: пятерых нас и Стива Северина с кем-то. Всего десять человек пришли посмотреть на Pistols. Я видел их концерт всего лишь раз, и уже к следующему концерту я на них работал. Я закрыл свой магазинчик на Кингз Роуд, и на следующей неделе мы работали на квартире Малкольма и Вивьен, разрабатывая дизайн постеров до тех пор, пока не поссорились с Вивьен и не перебрались к Хеллен Веллингтон-Ллойд, которая стала нашим секретарем и со-дизайнером. Все произошло очень быстро.

Глен Мэтлок:

Джон сломал усилитель на концерте Eddie and the Hot Rods. Ему не понравился звук собственного голоса.

Крисси Хайнди:

В 1976 году я ходила в каждый клуб со своей гитарой. Я просто ходила по улицам и искала кого-нибудь, с кем можно было создать группу. Я была в отчаянии, но непоколебима. Все, кого я знала, уже имели свои группы. Даже те, кого я учила играть на гитаре! А я все ждала появления собственной группы. И когда я нашла своих ребят, я знала, что они те самые, кто мне нужен.

Малкольм, надо отдать ему должное, не хотел, чтобы его парней кто-то учил играть на инструментах. Он явно не желал, чтобы я показывала Роттену, как играть на гитаре! Макларен ничего не знал о музыке, но он определенно был визионером. Ему нужен был поэт и сопутствующие музыканты, которые кое-как могли извлекать звуки из инструментов. И, конечно же, профессионализм убил панк. Едва они научились играть, они уже не могли больше играть панк.

Вик Годард:

На концерте было всего человек 30–40. И они пришли на основную группу Eddie and the Hot Rods. Pistols их разогревали. Мы пришли как раз, когда разбивали усилитель, — именно это нас и привлекло. Мы находились в Вест Энде, искали концерты, на которые можно было бы пойти. Мы шли по Уордур-стрит и услышали какой-то шум. Мы подумали: «Что за дела?» И мы зашли внутрь. Sex Pistols уже отыграли несколько номеров, так что мы попали под самый конец. Выглядело так, будто их вышвыривали оттуда! Мы в отчаянии пытались узнать, где и когда они еще будут выступать. Мы ходили на концерты, пытаясь узнать, когда же будет следующий концерт.

После выступления Pistols в Marquee, мы ходили на каждый концерт в Лондоне. Звук у них был очень грубый, не такой, каким он стал потом. Они здорово лажали. Они играли номера шестидесятых годов. Именно это и привлекло к ним Роба Симмонса. Мне в них нравилось то, что они вообще не выглядели шестидесятниками. Мне не очень нравились группы шестидесятых. Мне нравилось звучание, но мне не хотелось, чтобы эта группа играла только вещи шестидесятых годов. У них был звук, типа как у New York Dolls. Они были единственной группой подобного рода в то время.

Роб Ллойд:

Первое, что я помню, это рецензия в NME на их выступление, где Sex Pistols разогревали Eddie and the Hot Rods в Marquee, и где все закончилось беспорядками. В NME написали, что «это была очень примитивная музыка, и она разваливалась на куски». Я помню финальную строчку: «Нам не интересна музыка. Нам нравится хаос…» Я это прочитал и подумал: «В точку!» Даже несмотря на то, что я был большим меломаном, мне подумалось, что хаос — это просто здорово. Я подумал: «Началось!»

Дэмиан О'Нил:

Это было на страницах музыкальной прессы — первая рецензия на выступление Pistols в Marquee. Помню, Pistols заявили: «Нас не интересует музыка, нас интересует хаос». У меня есть эта вырезка в тетради Undertones, причем на первой странице! (Смеется.) Мы их даже не слышали ни разу.

Нильс Стивенсон:

Термина «панк» поначалу не существовало. Мы тусовались в паб-роковом кругу, где все играли r'n'b, а потом пришли Pistols и сделали собственный бренд рок-н-ролла — это создало трение. Поведение Роттена еще доводило аудиторию до остервенения. Понятное дело, что это в корне отличалось от того, что кто-либо когда-либо делал в шоу-бизнесе. Было много проблем, а потом очень быстро начали появляться новые группы.

Кит Левин:

Тогда слова «панк» не существовало, но у нас было что-то вроде манифеста. Нам хотелось разнести все вокруг в щепки: Прощальный Тур Who, Часть III, Led Zeppelin, группы вроде Yes и им подобные, бывшие чертовски, невероятно, талантливыми музыкально.

Хауэрд Девото:

В чем именно заключался панк, было не совсем ясно. Малкольм называл это «новой волной», как во французском кино. Слово «панк» появилось в рецензии Нила Спенсера. Американский журнал Punkсуществовал уже несколько месяцев.[104]

Двумя днями позднее, группа играла на вечеринке в лондонской студии Эндрю Логана. Когда Джордан выскочила на сцену, Джонни порвал на ней одежду и начал крушить аппаратуру группы. Когда его микрофон был отключен, он попробовал разбить и его. Это спровоцировало драку между техниками и командой Pistols, в то время, как Лайдон продолжал вопить «No Fun».

Джин Октобер:

У Эндрю Логана проходили безумные вечеринки в Лондоне — он приглашал весь фриковый арт-бомонд, андеграунд, всяких разных безумцев со всего Лондона.

Мик Джонс:

Все ждали появления такой группы, как Pistols. Я их впервые увидел на вечеринке у Эндрю Логана у Тауэр Бридж. Сразу становилось понятно, что это то, что нужно, и то, чем это будет с этого самого момента. Это было новое явление, новые ценности, кардинально отличавшиеся от всего, что было раньше. Немного опасные в самом деле.

Брайан Джеймс:

Было потрясающее ощущение, когда мы были на репетиции с London SS, и Берни взял нас на концерт Pistols на большую вечеринку на складе в Батлерс Уорф. Увидев их на сцене, я, Мик и Тони поняли, что есть и другие люди, которым нравится такая же музыка. Они играли вещь Stooges «No Fun». Они не были величайшей группой в мире — но у них была позиция. Они лаяли на правильное дерево. Они заставляли тебя думать: «Я был прав — есть где-то люди, которым нравится подобная музыка!» Впоследствии я общался с Джоном Лайдоном, и меня впечатлила его позиция.

В тот момент я двинулся дальше от London SS. Я и Рэт, мы начали искать вокалистов и бас-гитаристов. Я перебрался на Портобелло Роуд и стал тусоваться в пабе Лонсдейл. Там много интересного происходило. Многие люди из новой тусовки начали туда приходить.

Тони Джеймс:

Мы с London SS все еще пытались найти собственную аудиторию в 1976-м. Не получалось. Мы с Миком не ссорились. Не было ничего такого. Просто все как-то само собой сошло на нет. Мик уже имел разговор с Джо Страммером, а я просматривал рекламные объявления. Перед тем как London SS приказали долго жить, случился такой классический прикол Берни. Он посадил меня, Брайана Джеймса и Мика в свою машину и отвез нас до Мэдисон Террас, улицу для миллионеров, самое дорогое место в Лондоне в те дни. Там шла какая-то вечеринка, и мы вышли из машины и сели рядом. Потом приехали Stones, и все стало такое богемное. Это было похоже на наши мечты. В те дни мы были аутсайдерами — такого понятия, как гест-лист в нашем лексиконе не было. Мы не могли этому поверить. Мы были внутри! Берни вытаскивает нас наружу, разворачивает к себе лицом и говорит: «Вы сможете туда попасть, только когда у вас будет великая идея». И он увез нас оттуда, сказав, что мы еще не готовы. И он был прав. Мы очень на него тогда разозлились, но это было правдой! Он издевался над нами.

Мик Джонс:

Дело не двигалось. Мы не могли найти вокалиста. Так что мы с Тони разошлись. Берни сказал мне: «Не работай с Тони, работай с Полом Саймононом». Думаю, мы чувствовали, что никуда не движемся в тот период. Может быть, Берни меня подтолкнул немного. Тони одолжил Полу бас, и Пол начал учиться игре на бас-гитаре.

Тони Джеймс:

Мы просто подумали что-то вроде: «Мы никогда не найдем вокалиста. Пойдем-ка мы каждый своим путем». Это был период, когда я жил в квартире бабушки Мика. Мик тогда жил в сквоте на Дэвис Роуд в компании с Сидом Вишесом и Вив Албертайн[105], а потом вдруг каким-то образом Брайан и Рэт Скэбис нашли общий язык и сформировали Damned, а я стал тусоваться с Билли (Айдолом) в Челси. Невероятно, но у London SS нет ни одной фотографии. У меня есть фото двери того подвала на Прэд-стрит, где мы репетировали, сделанное в 1902 году, где у входной двери стоят два чувака в цилиндрах — это пугающая фотография. Эти чуваки похожи на меня и Мика.

Многие замечательные люди прошли через London SS, впоследствии занявшись крутыми вещами. Берни проводил с нами большую часть времени и часто притаскивал с собой Малкольма. Также приходила Крисси Хайнди, и Мик потом писал с ней вместе песни. Это Берни предложил Мику и Крисси писать песни вместе, но это не сработало.

Мик Джонс:

Некоторое время я играл с Крисси Хайнди. Я и Крисси играли песни в моей спальне и вместе распевали «Something's Got A Hold On Me» и «Every Little Bit Hurts» Ареты Франклин. Я тогда все еще был пацаном, а она была для меня чем-то экзотическим, поскольку была американкой. Она работала в NME и встречалась с Ником Кентом, и я думал типа, круто! Но Берни же меня от нее и оттолкнул! (Смеется.) Должно быть, у него имелся план. Он не думал, как остальные люди, и этим он и был интересен. Он дал мне полноценное образование.

Рон Уоттс, легендарный промоутер из Nag's Head в Уайкомбе и 100 Club, был настолько впечатлен выступлением Pistols, что договорился с ними об их первом концерте в 100 Club 30 марта 1976 года. Это был их дебют в клубе, который впоследствии сделает их знаменитыми. Джон был пьян так, что забыл слова и переругивался с Гленом, и в конце концов выбежал на улицу, хлопнув дверью.

Глен Мэтлок:

Иногда выступления были хаотичны. Джон идеально пел слова к песне, только это могла быть вовсе не та песня, которую мы в тот момент играли! В 100 Club он убежал со сцены. Он разозлился, выскочил из клуба и сел на остановке, дожидаясь 73-го автобуса, чтобы уехать домой. Малкольм пошел за ним, нагрузил его, сказав: «Если ты не вернешься обратно на сцену, считай, что ты больше не в группе!» Он поплелся обратно в клуб со злобным блеском в глазах, но продолжил-таки шоу.

Колин Ньюмен:

Я видел ранних Pistols кучу раз. Я жил в Хендоне, и они играли в колледже. В аудитории был серьезный раскол между регбистами и фэнами. Я ходил на их выступления в других местах Лондона. Я учился в арт-школе в Уотфорде, был в кругу людей, знавших обо всем происходившем. Я считал Pistols офигенными. Я считал их очень забавными, по-настоящему заводными. Джон Лайдон был потрясающим перфомером. Мне нравилась их мощь. Я видел их выступления в 100 Club не один раз.

Брайан Джеймс:

Мне очень нравились Pistols, но так уж получилось, что у них был кусок дерьма вместо менеджера. По крайней мере, ты слышал, как игралась какая-то музыка для разнообразия — после всех этих лет, проведенных в пустоши в попытках доказать свою точку зрения, дело того стоило. Потом все это рвануло не по-детски и внезапно панк был повсюду: в газетах, все эти интервью с группами, играющими рок-н-ролл — только теперь они называли эту музыку «панк». Это ощущалось в воздухе, что-то происходило. Bizzare Records продавали пластинки Stooges и Flamin' Groovies, всевозможные вещи, которые нельзя было купить в обычном музыкальном магазине. Это было местом тусовок. Ты шел в клуб Нэшвилл, и Pistols с 101ers, которые, в общем-то были r'n'b группой, выступали там, но, по крайней мере, они выдавали его по полной программе. Вот так все начиналось. Появлялись первые панки. На концертах появлялось все больше и больше знакомых лиц.

Джимми Перси:

Когда я впервые увидел Pistols, это было круто. Как будто были еще люди вокруг. Мы были не одиноки в том, что делали. Мы подумали, что должно быть еще много Sex Pistols, делавших что-то, как мы, другие группы, настроенные на одну волну. Панк исходил изнутри, из кишков. Сила и борьба, стоявшие за панком, говорили: «Вам не понравится то, что мы собираемся сказать, но мы все равно это скажем». Дело состояло в том, чтобы говорить правду. Нам нечего было терять. Я скорее был бы всю жизнь дворником, чем работал на фальшивой работе. Я не пытаюсь быть кем-то другим, не так ли? Я не говорю: «Я архитектор, мать вашу». В основном я пишу о тех вещах, о которых вы бы не хотели говорить.

Марк Стюарт:

Мы видели фотографии Pistols, где они в мохеровых свитерах и пластиковых сандалиях, а так мы одевались, когда ходили в фанк-клубы. Мы не соотносили себя в плане стиля с Eddie and the Hot Rods или с Feelgoods, хотя нам очень нравилась их музыка. Они были такими, паб-роковыми, понимаете? Было такое настоящее смешение стилей. Я никогда не делил музыку. Для меня Джордж Клинтон и Слай Стоун — это панк.[106] В разные вечера я хожу на разные выступления. Для меня DJ Hell — панк. Я не делаю различий.

3 апреля 1976 года: дебют Pistols в еще одном ключевом для паб-рока месте, клубе Нэшвилл, где они выступали на разогреве у 101ers. Как всегда, проницательный вокалист 101ers, Джо Страммер, посмотрев выступление Pistols, быстро понял, куда дует ветер и совершил судьбоносный поступок, решивший его рок-н-ролльную карьеру. Он решил уйти из группы, даже несмотря на их быстро растущую популярность в паб-роковых кругах Лондона.

Вик Годард:

Следующий концерт, на который я пошел, состоялся в Нэшвилле. Это было просто невероятно. Та ночь, когда они играли с 101ers — это был их лучший концерт. К тому времени на концертах уже было не продохнуть от людей. Слухи быстро распространялись. Рецензия на концерт в Нэшвилле попала в Melody Maker. Была большая потасовка. Стив Джонс с кем-то поцапался, и получилось месиво!

Были люди, пришедшие на 101ers, которым не нравились Pistols. Сид хорошо умел доставать людей. Однако поклонники Pistols не были хорошими бойцами. После нескольких выступлений на концерт пришла большая группа тедов, сознательно заваливших туда, чтобы устроить неприятности, и это происходило на паб-концертах.

Кэптен Сенсибл:

Я видел их в 100 Club и Нэшвилле. Было весело. Мне понравилось то, что они делали. Мне нравилось их поведение на сцене. Вроде инцидента с Pink Fairies. Было много подобных вещей, связанных с Pistols. Я не был без ума от их музыки. Мне она показалась так себе, но в ней был дух и все такое.

Нокс:

Меня они очень впечатлили. Не было гитарных соло и всякого такого. У Стива Джонса был двойной ревербератор, и с его игрой они были очень хороши. Джонни Роттен, когда мы его увидели, уже улучшил свою вокальную технику. У них была одежда, антураж — они действительно стоили внимания прессы. Я подумал, что Pistols были новым типом группы. Нас словно наэлектризовало, музыка была такая агрессивная! Когда мы начали играть в этих городишках за пределами Лондона, это было очень мощным действием. Мы просто выстреливали этими песнями — бам, бам, бам! Это имело большое влияние.

The Vibrators отыграли первый концерт 7 марта 1976 года, сыграв на разогреве у Stranglers в Хорнси арт-колледже. Stranglers выступили отлично. Народу было немного; зал был очень маленьким. Они казались очень организованными. У Джета Блэка был фургон для мороженого, на котором они возили свою аппаратуру. Они были очень хорошей группой.

Не думаю, что кто-то мог предсказать, что именно должно было случиться. Мы отыграли этот концерт, а потом приступили к работе. Эдди, барабанщик, и Пэт Коллиер, бас-гитарист, ходили по всем местам, где проходили концерты, и спрашивали, можем ли мы сыграть у них, и благодаря их тяжелым усилиям, мы получили возможность давать гораздо больше концертов. Мы были группой-резидентом в Лорде Нельсоне на Холлоуэй Роуд, и мы начали давать концерты за пределами Лондона. У нас не было менеджера, который продвигал бы нас. Половина сета состояла из каверов. Это было необходимостью, потому что в противном случае тебе приходилось репетировать месяцами. Мы стали давать концерты так быстро, как только могли.

Джин Октобер:

The Vibrators были на паб-роковой сцене с Eddie and the Hot Rods и Kilburn and the High Roads. The Vibrators были рок-н-ролльной группой, прежде чем стать панками — что-то вроде порочной стороны рок-н-ролла. Однако это было не совсем панком.

Джей Джей Бернел:

Мы знали многих главных героев панка еще по прежним временам. Я видел самый первый концерт Vibrators на собрании студентов в 1976 году — они играли у нас на разогреве. Мне они показались отличной ритм-энд-блюзовой группой с новым отношением.

В 1976 году Stranglers отыграли 300 концертов, на которых было около 200 стычек, отчего все нас считали закаленными в боях ветеранами. Мы не позволяли никому на нас наезжать. Мы занимали воинственную позицию. Ты либо подчинялся, либо тебе указывали на дверь. Нам не хотелось уходить со сцены из-за того, что нас закидали бутылками. Люди знали, что нас легко спровоцировать, и это добавляло перца в наши выступления! (Смеется.) Дело было не только во мне. У Хью был очень острый язык: он что-то говорил, и начиналась драка. В те дни Джет был в фантастической форме — очень подтянутый, очень ловкий, здоровенный малый и очень боевитый. Нынче он уже не такой ловкий, но все еще полон боевого задора! Теперь он типичный старый ворчун. Мы работали командой. Мы никому не давали спуску, и мы играли повсюду. Мы считали, что так и должно было быть.

Дон Леттс:

У разных групп были свои поклонники. Поклонники Stranglers чаще одевались в джинсы и футболки, чем поклонники других команд. Мы видели их много раз, их и Sex Pistols. Обычно это были либо те, либо эти, пока на сцене не начали появляться другие группы.

Джей Джей Бернел:

К 1976 году у нас уже появилась своя аудитория. Когда мы играли живьем, то все ускорялось. Думаю, мы были самыми быстрыми до появления здесь Ramones, и как люди мы становились более агрессивными. Наши менеджеры дали нам альбом Standells Good Guys Don't Wear White, и сказали: «Вот вам, парни, эталон для подражания». Мы сказали: «Хмм… Может быть…» Они видели связь нашей музыки больше с шестидесятыми, чем с семидесятыми. Наши вещи были поп-песнями с запоминающимися мотивами, и это стало нашей фишкой. Мы так же развивали прог-роковую составляющую длинными соло.

«Peasant In The Big Shitty» — психоделическая вещь. Мы никогда не распространялись о наших влияниях, которыми являлись Doors, Captain Beefheart, Love, The Who. Кто-то повесил на нас ярлык «acid punk», и это было отлично. К тому времени мы начали находить наш собственный стиль.

Роб Ллойд:

Я поехал в Лондон посмотреть, о чем, собственно, весь шум. Я видел Stranglers несколько раз. У них явно был хороший менеджер или агент, потому что даже несмотря на предстоящий приезд Ramones, они разогревали Патти Смит. Они играли на разогреве у всех ключевых групп. И, как обычно, когда я попал в Раундхаус, концерт открывали Stranglers. По-моему, это Джон Керд устраивал концерты в Раундхаус. Мне они казались очень классными до тех пор, пока они не выпустили свою пластинку, а там повсюду кукарекание этого долбанного органа! Тогда они мне разонравились. Когда ты их видишь живьем, то это не так заметно, но когда они выпустили «(Get A) Grip On Yourself», я просто не мог поверить, сколько там было органного кукарекания. Меня это здорово разочаровало.

В мае Pistols продолжили конфронтационную серию выступлений по лондонским клубам. 3 мая их выступление в клубе Нэшвилл закончилось потасовкой. 5 мая они играли в Bedlam Disco на Финчли Роуд. На следующей неделе, 11 мая, они договорились о четырехнедельном резидентстве в 100 Club. Тем вечером Сид Вишес настолько увлекся музыкой, что изобрел новый танец пого. Всему этому добавляли разнообразия концерты в маленьких клубах городков типа Норфаллертон — это был их первый концерт за пределами Лондона и его пригородов — и Скарборо.

Марко Пиррони:

Я пошел в Бабалу Клаб на Финчли Роуд. Так далеко в город я еще никогда не забирался! Даже несмотря на то, что это место было в двух минутах от метро и в пяти минутах от Вест Энда, казалось, что оно находится за миллион миль, и то, что там никого не было, не слишком радовало.

Глен Мэтлок:

Там никого не было, но это был один из наших лучших концертов.

Полин Мюррей:

Мы читали о Sex Pistols. Мы с моим тогдашним бойфрендом поехали в Лондон, на Кингз Роуд. Прежде чем попасть на Кингз Роуд, мы сели в метро, и там, в вагоне, сидел парень, и мы сказали: «Это Джонни Роттен». Он был в длиннополом пиджаке, говнодавах и всяком таком подобном. Мы шли за ним по Кингз Роуд до Seditionaries[107].

Мы вошли внутрь, и это было не похоже ни на что, что мы когда-либо видели. Мы разговорились с Маклареном, и он спросил, не знаем ли мы кого-нибудь, кто мог бы устроить им выступление, но большинство концертных площадок были рассчитаны на большие концерты. В конце концов, он устроил им концерт в Норфаллертоне — не то, чтобы мы ему это предложили — из всех возможных мест! Это крошечный клуб.

Норфаллертонский клуб был очень странный. Люди пришли туда на свою обычную пятничную дискотеку. На Pistols пришло только четыре человека. Это были мы и пара наших друзей. Остальные пришли потанцевать. Это было очень смешно, очень забавно. Они вышли и сыграли свою зубодробительную музыку на слабенькой аппаратуре, и люди были просто в шоке. Народ забывает, насколько забавными казались Pistols для тех, кто никогда ничего подобного не видел. Это была фантастика — они сорвали паутину со всего. После концерта они поехали обратно в Лондон. В то время мы не разговаривали. Я так перед ними благоговела.

Это была первая наша с ними встреча. Они играли по пабам, в очень странных местах. Мы видели их в пабе Форд Грин в Лидсе. Мы видели их на разогреве у Doctors Of Madness, и они полностью снесли всем крышу в ту ночь.

Джон Лайдон:

В самом начале мы играли везде, где могли. Случалось, нам приходилось гнать по торфяникам до самого Йоркшира, чтобы отыграть там на конвенции тедов за двадцатку фунтов — пугающая перспективка, но мы все равно делали это. Еще одной веселой темой было играть в баре, где собирались фанаты Вест Хэм Юнайтед, и где ребятам, болеющим за Арсенал, не слишком-то рады. Но я завоевал их сердца любовью и обаянием.

Кит Левин:

Pistols были самой охренительной вещью, которую я увидел впервые за многие годы. На тот момент самыми горячими группами считались Stranglers (тьфу!), Eddie and the Hot Rods и эта фишка под названием Sex Pistols. Однажды я зашел в паб в западной части Лондона и увидел свой первый концерт Pistols. Это был один из лучших, безумнейших концертов, которые я когда-либо видел. Именно тогда я полностью осознал, что нахожусь в правильном месте и правильное время. Это был один из лучших моментов в моей жизни.

Рэт Скэбис:

Pistols время от времени давали концерты в Нэшвилле и 100 Club. Они были забавными персонажами. Они даже не понимали, насколько веселыми были их выступления. Для того времени они были очень яркими и сырыми. Джонни Роттен был лучшим, когда нужно было довести хиппи до белого каления. Он поднимался на сцену, и вся аудитория ненавидела его, люди свистом прогоняли его и швыряли в него чем попало. Он был абсолютным мастером колкостей. Они были очень развлекательной группой. Я никогда не рассматривал их как большую, серьезную угрозу обществу. Другие люди сказали им, что они угроза обществу, и они тогда поняли, что могут быть угрозой.

Не знаю, что ребята желали получить из того, что они были Sex Pistols. Глену хотелось играть в обычной группе, но, думаю, ему понравился концепт. Стив и Пол хотели быть в нормальной группе.

Полин Мюррей:

Гари Чаплин, наш гитарист, ходил на концерт Roxy Music, что было задолго до того, как мы увидели живьем Pistols, и с того момента, в 1976 году, мы решили организовать вместе группу. Он играл на гитаре. Я никогда до этого не пела, а он сказал: «Давай, попробуй». Мы делали что-то в духе New York Dolls и «Roadrunner» Джонатана Ричмана.

Без Pistols ничего бы не случилось. Это было, вроде: «Уау! Я верю в это!» А они говорили: «Это все куча дерьма. Я буду делать то, что хочу и мне плевать на то, что подумают люди». Это было ключом ко всему. Люди забывают это, но для меня основная идеология такова: нам наплевать, что вы там думаете — вы дерьмо в любом случае. Это было отношение, заставлявшее людей двигаться, как и музыку. Отношение видоизменяло музыку.

Легендарный концерт Sex Pistols в манчестерском Лессер Фри Трейд Холл случился 4 июня 1976 года. Один привоз Sex Pistols дважды за одно лето в Манчестер не только сделал едва сформированных Buzzcocks одной из величайших британских поп-панк-групп и мощным вдохновением для групп вплоть до нашей эры, например, тех же Green Day; так же они вытащили панк за пределы Лондона и породили целое поколение манчестерских панков — после Лондона, возможно, основную творческую силу всего движения.

Хауэрд Девото:

Питер (Шелли) и я пытались примерно в октябре/ноябре 1975 года собрать группу. Я подал заявление в Болтонский институт технологии просто посмотреть, что из этого получится, а потом я затусовался с Питом. Мы пытались играть вещи Rolling Stones типа «Come On» и даже в какой-то момент «Satisfaction»! У нас не было названия для группы. Мы собирались на репетиции дома у этого парня всего пару раз. У нас не было направления, пока мы не увидели рецензию на Sex Pistols в NME. Мы не знали, что делали, у нас не было никакой цели. Мы пытались собрать группу в течение трех месяцев, чтобы просто играть кавер-версии. У нас не было барабанщика. Поэтому, когда мы увидели Sex Pistols, у нас появился план. Именно тогда моя жизнь изменилась.

Мы сидели в институтской столовой, Пит читал NME и увидел рецензию этой группы, которую сравнивали со Stooges. Там были такие слова: «Нам не интересна музыка. Нам интересен хаос».

Пит Шелли (Buzzcocks: гитара, вокал):

Мы уже писали свои песни, я и Хауэрд, в квартире, в Сэлфорде. По выходным мы выбирались туда и писали песни. Мы пытались найти ударника, но это было все равно, что искать золото. Идея присутствовала, но не было побуждения. Мы прочитали о Sex Pistols в NME, и нам показалось, что им нравится то, что они делали, им было весело, и они мотивировали нас.

В Болтоне NME появлялся по четвергам. Мы читали его в колледже. Мы листали его в кофе-баре и Хауэрд сказал: «О, смотри, тут группа, которая делает свою версию «No Fun». Интересно». Я был вице-президентом студенческого союза. Звучит круто, но это было не так. Еще я был в Национальном Комитете Студентов-Заочников. Остальную часть времени я был безработным, так что у меня мандат панка! (Смеется.) У меня было много свободного времени. В Лондоне должно было состояться собрание комитета, и нам сказали, что оплатят проезд на поезде.[108]

Вместо того, чтобы купить билеты на поезд, наш друг одолжил нам машину, и мы использовали деньги на бензин, и я с Хауэрдом потратили уикенд в Лондоне на поиски Sex Pistols. Мы понятия не имели, где их искать! Мы купили Time Out (оттуда же появилось название песни «Time's Up»). Там же была рецензия на Rock Follies, где были такие слова: «Это жужжание, петушок», — [109] что звучало немного похоже на Sex Pistols, так вот и появилось название группы.[110]

Мы позвонили в NME, чтобы узнать, где играют Sex Pistols, если они вообще где-то играют, и они сказали, что насколько им известно, они нигде не играют, но «у них есть менеджер, которого зовут Малкольм Макларен и у него магазин одежды на Кингз Роуд». В общем, мы сели в метро до Слоун Сквер и пешком прошли до самой Кингз Роуд и его магазина. Тогда все только начиналось: это был конец февраля 1976 года. Малкольм был там, за прилавком, и он сказал: «О, да, мы устраиваем концерты в эти выходные в Уэлуин Гарден Сити и в Хай Уайкомб».

В те выходные мы пошли на оба концерта. В аудитории было человек шесть, которые видели Pistols раньше, и на одном из них были проблемы. Sex Pistols выделялись как больной палец среди остальных групп, и это делало их такими классными. Еще они были очень забавные. Это было совсем не то, чего бы ты ожидал от концерта. Дело было не в том, насколько хорошо они могли играть, а в том, насколько хороши они были сами!

Хауэрд Девото:

Мы и понятия не имели, на что будут похожи эти Sex Pistols. Где-то на половине концерта, после трех-четырех номеров, мы поняли фишку. Я бы не сказал, что они были такими уж опасными, но что-то такое в них было, особенно это касалось Джона. Я никогда не видел никого похожего на него в группе, и фрагменты слов, пробивавшиеся через музыку звучали интригующе. Самым интересным был сам Джон и тот факт, что вокруг него что-то постоянно происходило. Добавьте туда еще магазин Sex, Малкольма в кожаных шмотках.

В аудитории присутствовали представители контингента Бромли, Малкольм, Джордан, Хелен Веллингтон-Ллойд, Нильс Стивенсон. По-своему они выглядели даже интереснее, чем группа, им не хватало разве что харизмы Джона. Еще одной великой его особенностью было то, что он, как и Моррисси, был очень британским. Не было никаких попыток американизировать то, что он делал. Даже то, что он постоянно доставал носовой платок, чтобы высморкаться во время выступления, или уйти со сцены после исполнения номера, потому что его тошнило и вернуться через десять минут обратно на сцену — это было очень необычно. В таких песнях, как «Submission» были отличные тексты. Там было много таких классных мелочей. Нам они показались крутыми, то, как они выглядели, их поведение, их музыка. В них было много агрессии. Малкольм сказал, что их следующий концерт будет в Уэлуин Гарден Сити, так что мы пошли и туда.

После концертов Pistols мы изменили манеру одеваться и выглядеть. Я начал красить хной свои волосы, заказал джинсы в синюю полоску.

Пит Шелли:

Малкольм спросил нас, не могли бы мы организовать концерты Pistols в Манчестере, и мы сказали, посмотрим, что можно сделать. Изначально мы пытались организовать концерт Pistols в нашем колледже, но нам отказали. Хауэрд писал колонку о паб-роке в New Manchester Review и у него были кое-какие контакты в паб-роковых кругах. Он носился, пытаясь убедить Commercial Hotel в Стэлибридже[111] сделать что-то, но они также не заинтересовались. В итоге мы пошли в Лессер Фри Трейд Холл и узнали, что аренда помещения стоила 32 фунта, и мы посчитали, что сможем это сделать. Мы напечатали билеты, по фунту за билет. Мы даже отбили деньги на первом концерте, даже несмотря на то, что там было всего 42 человека! Было очень трудно убедить людей в том, что это была живая новая форма музыки — никаких длинных гитарных соло, ничего подобного вообще.

Хауэрд Девото:

Я заставил Малкольма заплатить вперед на случай, если группа вообще не появится! Мы с Питом занялись расклейкой объявлений о концерте. Казалось, каждую неделю в прессе появлялось что-то новое о Pistols, и их слава росла как снежный ком. Внезапно, я имел дело с группой, о которой писали в музыкальной прессе.

Прежде чем мы устроили концерт Pistols, мы отыграли наш первый концерт как Buzzcocks в колледже в марте 1976. Мы даже не репетировали со всей группой для этого концерта. Мы с Питером пробежались по песням — наверное, мы надеялись на то, что остальные смогут их сыграть. У нас было десять песен, в основном каверов — «Diamond Dogs», «The True Wheel» Брайана Ино — и две ранних песни Пита «Get On Our Own» и «No Reply». Не представляю, что творилось у нас в голове или насколько подготовленными мы были. Должно быть, мы попробовали сыграть все эти песни в какой-то форме. Наверное, я знал слова. До этого я никогда не встречался с бас-гитаристом Гартом Дэвисом. Они с Питом были давно знакомы. Гарт был в галстуке-бабочке, кружевной рубашке и черном костюме, будто он играл в каком-то кабаре! Еще мы не видели нашего барабанщика до самого концерта. Его звали Деннис. Мы начали играть «Diamond Dogs» вполовину медленнее, чем нужно. Нам отключили аппаратуру после трех песен. После концерта мы просто сидели там, и барабанщик Деннис поднял высоко одну руку и сказал: «Я на этом уровне». Потом опустил другую руку гораздо ниже и сказал: «А вы вот здесь».

Даже несмотря на то, что концерт не выглядел триумфальным, кто-то должен был представить его именно таким, что я и сделал, отправив открытку Ричарду Буну.[112] После этого мы полностью сконцентрировались на организации концерта Sex Pistols. Это должен был быть наш второй концерт. Я компилировал листинги для New Manchester Review, просто обзванивая все концертные площадки, пытаясь найти место для выступления. Не помню, откуда взялась идея насчет Фри Трейд Холл. Главный зал находился на первом этаже с балконом. Лессер (Малый) Фри Трейд Холл находился наверху, отдельно от главного. Никто о нем и не слышал. Думаю, Pistols привезли часть аппаратуры с собой. Не верится, что мы собрали всю аппаратуру вместе.

Мы дали рекламу в New Manchester Review. Я смог опубликовать там маленькую фотографию и написать под ней маленькую рецензию. Мы дали маленькую рекламу в Manchester Evening News, а Малкольм напечатал какое-то количество постеров формата А3 для концерта.[113]

Мы с Питером прошлись по Оксфорд Роуд, расклеивая их. Эти постеры были очень маленькими по сравнению с обычными постерами, расклеенными на стенах. На концертах мы с Питером раздавали листовки: на концерте во Фри Трейд Холл и на концерте в Пэлэс. Одним из таких концертов был концерт Джона Майлса.

По-моему, до первого концерта Sex Pistols мы не знали никого, кто бы знал о них. Не помню, что мы там сделали с продажами билетов, но уверен, пришли все, кто их купил. Обычно, человек 30–40 приходит, чтобы показать, что они реально в теме. (Смеется.) Кажется, было человек 100. Для Pistols этого было достаточно, чтобы вернуться снова. Для Джона было достаточно, чтобы чувствовать себя позитивно насчет концерта.

ПитерХук(Joy Division, New Order: бас):

Я читал NME, Record Mirror, Sounds и Melody Maker с религиозным чувством каждую неделю. Я работал в Таун Холл и моей отдушиной была музыкальная пресса. Я ее просто пожирал. Я знал обо всем. В начале 1976 года я начал читать о Sex Pistols. Потом я поехал в отпуск и читал о группе во время отдыха. Все это выглядело очень привлекательно, по-настоящему бунтарским, а в том возрасте бунтарство очень притягивает. Вернувшись обратно в Манчестер после отпуска, я прочитал Manchester Evening News, где заметил рекламу выступления Sex Pistols.

Линдер Стерлинг:

Выступление Sex Pistols в Лессер Фри Трейд Холл больше напоминали биллборд, чем дорожный знак. Я вошел туда с Судьбою под руку, и с того момента смотрел только вперед.

Пит Шелли:

Мы не отыграли первый концерт, потому что у нас не было ударника! Так что мы нашли эту очень странную группу на разогрев, с названием Solstice.

Хауэрд Девото:

По-моему, за неделю до концерта мы узнали, что мы не сможем выступить. Времени у нас было очень мало для того, чтобы найти кого-то. «А кого мы вообще знаем?» — подумали мы. В то лето я работал на почтовом складе в Болтоне, где познакомился с одним парнем, который сказал, что играет в группе, и я ему позвонил. Они были единственной группой, которую я знал, — они были очень хорошими музыкантами. Одним из воспоминаний той ночи было то, что я достал первый альбом Ramones. За сценой я обнаружил проигрыватель. Мы как-то не задумывались о музыке, которую надо играть в перерывах. Я нашел этот проигрыватель, когда осматривал помещение. Он был просто древним. В общем, я поставил пластинку Ramones. Звук от него был не очень громким, но я проиграл весь альбом в начале вечера и в перерыве. Этот альбом Ramones меня впечатлил. Он мне понравился. Там были отличные мелодии. Музыка была веселой.

Не помню, чтобы я разговаривал со многими тогда. Наверное, я носился везде как ненормальный. Со мной такое бывает. Я лишь на половину врубался в происходившее на сцене. Я бываю очень сфокусированным. Пит, он расслабленный чувак, а я очень целенаправленный. Я был заинтересован в том, чтобы концерт прошел нормально.

На тот концерт я пригласил Тони Уилсона, несмотря на то, что понятия не имел, кем он был в то время. В доме на Лоуэр Браутон Роуд, где мы жили, в тот год жила женщина по имени Шила МакКечни. Ее постоянно показывали по телевизору. Она встречалась со Стивом Моррисоном, работавшим в телепрограмме World In Action, и он заходил в гости. Он слышал, что мы собирались организовать тот концерт, и сказал: «Вам надо рассказать об этом моему коллеге Тони Уилсону». Что я и сделал. Тогда Малкольм прислал кассету с тремя треками — они записали демо с Крисом Спеддингом — и я послал ее Тони Уилсону.

Питер Хук:

Концерт Pistols был ужасным. Звук был отвратительным. В те дни это было чистое бунтарство, такое отношение «да пошли вы все» по-настоящему затягивало тебя, и помимо этого, музыка превратилась из чего-то гламурного, в то, что ты мог делать сам. На следующий день я купил бас-гитару. Я одолжил деньги у своей мамы. У Барни уже была гитара. Он немного мог играть — несколько разрозненных аккордов. На том концерте у меня знакомых не было, кроме жены Барни, и там же мы познакомились с первым барабанщиком Joy Division.

Стив Диггл:

С Питом Шелли я впервые познакомился во Фри Трейд Холл. Я шел в Cox's Bar, чтобы встретиться там с приятелем. Я не знал о концерте Pistols. Я слышал о группе. Мой приятель сказал: «Встретимся у Фри Трейд Холл и пойдем в Cox's за углом.» Он сказал, что там хорошее пиво. Я стоял на улице и тут ко мне подходит Малкольм Макларен и говорит: «Слышал о Sex Pistols? Заходи на концерт. Ты, наверное, бас-гитарист?» Думаю, он принял меня за одного из Buzzcocks! Он представил меня Питу, который занимался билетами, и Хауэрду, занимавшимуся светом. У Пита и Хауэрда уже что-то наклевывалось, у них был маленький концерт в Болтонском колледже, где они играли каверы. Когда я с ними познакомился, они искали басиста и барабанщика.

Я сидел на задних рядах с Питом Шелли. Это было потрясающе. Там было человек десять-пятнадцать. Теперь все говорят, что они там были! На самом деле получилось так, что несколькими неделями позже был еще один концерт Pistols, и я думаю, что именно там все и перепуталось.

Пит Шелли:

Это было выступление, собравшее воедино манчестерскую сцену. Люди увидели, что есть и другие, кто слушает подобную музыку. Люди смотрели больше друг на друга, чем на саму группу! Кивали друг другу, узнавая, и когда мы устроили второй концерт через несколько недель, там были все те же люди плюс их друзья.

Стив Диггл:

На следующий день после концерта Pistols у нас была репетиция. Мы все подключились через один маленький усилитель. Мы играли вещь Ramones и Boredom, и еще несколько вещей, которые были готовы к тому времени. Шесть или семь песен вроде «Breakdown», типа того. «Jackie Is A Punk» Ramones, чей альбом только вышел, — это было настоящим откровением, изменившим многие вещи. На первых альбомах Clash и Buzzcocks можно услышать влияние Ramones.

После репетиции мы решили создать группу. Со своим приятелем я так и не встретился в тот вечер! Я встретился с ним через несколько дней и говорю: «Теперь я играю в Buzzcocks, посмотрим, как пойдет».

Мы взяли в группу Джона Маера, который играл на ударных всего шесть недель. Он пришел на репетицию и сыграл фантастически! Говорит: «Я только шесть недель как играю». Наверное, пошутил! Между нами была отличная «химия». У нас было три недели, чтобы подготовиться к следующему концерту Pistols. В Манчестер, на тот концерт, пришла куча журналистов, которые гонялись за Pistols и увидели там нас. Их реакция была такой: «Ну, блин, еще одна мудацкая местная группа!» Но мы получили хорошие рецензии. Хотя парень из Sounds нас обругал, но через несколько недель изменил свое мнение.

Когда мы начали, панков, как таковых, еще не было. Пит Шелли постоянно твердит мне, что мы начали играть через пару дней после Clash. Мы были в Манчестере. Ничего не происходило. Если ты шел в ночной клуб Pips, то тебе приходилось одеваться в костюм с галстуком, чтобы тебя пустили.[114]

Пик Боуи и Roxy Music уже прошел, и нам нужно было что-то другое. Миллион человек сидел на пособии. Музыка того времени не соответствовала запросам нашего поколения. Прог-роковые группы писали песни длиной в одну сторону альбома о грибах в небесах. Мне хотелось играть в группе вроде Who, разбивать аппаратуру, и тут появились Buzzcocks.

Хауэрд Девото:

Мы встретились со Стивом Дигглом на первом концерте. Мы так же смогли найти барабанщика, Джона Маера, через рекламу в New Manchester Review. Стив уже ознакомился с творчеством Sex Pistols, так что он понимал примерно, что мы пытались сделать. Конечно, песни начали писать мы с Питом. «Breakdown» — по-моему, у нас не было текста, но был припев, так что я выстроил всю песню вокруг этого куплета. Не уверен точно, как именно все это совпало вместе. Знаю, что «Orgasm Addict» так и был написан. Там был припев и пара строчек в начале, и я дописал остальное.

На втором концерте Pistols во Фри Трейд Холл большинство людей уже понимало, в чем смысл панка. Достаточно много народу пришло на Slaughter and the Dogs. Конечно, нам нужен был кто-то, кто мог бы привлечь побольше народу, потому мы их и пригласили. Мы пытались найти кого-то, кто бы не очень выделялся на разогреве у Sex Pistols.

Slaughter and the Dogs, даже несмотря на то, что им очень нравился Боуи, казались правильной группой для этого концерта. Они были ничего, возможно, потому что у них были последователи. Мы с ними были не слишком близко знакомы. Когда они напечатали постер и поставили свое имя как хедлайнеры, мы поняли, что они из себя представляют.

Марк Райли:

Нашим способом попасть в панк-рок были концерты Slaughter and the Dogs, потому что мы знали Майка Росси. Мы видели их выступление в молодежном клубе St Bernadette в Хаут Энд на Паркуэй. Мы пошли на них во Фри Трейд Холл, где они играли на концерте Sex Pistols, промоутером которого был Пит Шелли. Первой панк-группой, которую я увидел в жизни, были Buzzcocks — они открывали концерт в тот вечер. Аудитория Slaughter немного напоминала аудиторию Morrissey: там были и чувствительные натуры, и ненормальные, в основном ненормальные![115]

У Slaughter and the Dogs был такой элемент буйства. Буйные буд-бойз из района Уайтеншейв подпевают песне «Where Have All the Bootboys Gone». Они были отличной группой, наивными, очень прозрачными. Они исполнили «White Light White Heat». Майк Росси подружился с Миком Ронсоном, и они стали группой, на которую стоило посмотреть.

Так что практически случайно мы увидели Sex Pistols. Я видел рецензию на них в одной из газет, интервью в NME. Там была та известная фотография Стива Джонса, пинающего кого-то, в то время как Лайдон стоит согнувшись среди аудитории. Я знал о них. Я не смотрел на них с мыслью: «Уау! Это то, что мне нужно!»

Именно из-за того, что Slaughter and the Dogs были в списке, я пошел на концерт с Крейгом Скэнлоном. К тому моменту панк еще не существовал, поэтому в зале было полно фэнов Slaughter and the Dogs и людей, которым было любопытно, кто такие Pistols. Марк Смит и Мартин Брама были там — оба с длинными волосами и в коже.[116]

Людей было много — на Slaughter and the Dogs пришло человек 100. Не помню, чтобы Buzzcocks произвели какое-то сильное впечатление, и мы пошли за чипсами прямо посреди выступления Pistols! Мы вернулись как раз к драке в конце. В Лессер Фри Трейд Холл есть балкон, и мы ели свои чипсы наверху. Внизу летели пух и перья. Эта была стычка между фэнами Slaughter из южного Манчестера и фэнами Pistols из северной части города.

МикРосси(Slaughter and the Dogs: гитара):

К тому моменту, как мы выступили на втором концерте Pistols, у нас уже были свои фэны. В начале 1976 года других групп, игравших то, что играли мы, не было. Нас вечно упускают из виду, когда дело касается истории, как, например, в фильме 24 Hour Party People — нас там не упомянули.

Тони Уилсон вел концерт в Форуме. Он пришел в лаковых туфлях и с барсеткой! Мы пытались быть уличной глэм-группой. Мартин Ханнет приходил послушать нас в Стокпорт Инн и сказал, что хотел бы записать нас. Тош Райан приходил с ним.[117]

Это был концерт перед Pistols. У нас были своя аудитория и свое направление. На мой взгляд, нельзя просто проснуться и быть панк-группой — мне кажется, мы там в любом случае были. Это определяется тем, что ты есть: звук, стиль и отношение остается с тобой в любом случае.

После концерта Pistols мы почувствовали себя частью панк-движения. У нас были песни. Это изменило наш звук — я помню, мы вернулись к репетициям и изменили песни. Панк производил такой эффект на всех, наверное. Но мы были там уже, на самом деле: мы были глэмовой группой, только более резкими. Мы всегда делали что-то свое.

Мы слышали о Sex Pistols и Damned. Мы не знали о Buzzcocks до тех пор, пока они не сыграли на концерте Sex Pistols, где играли и мы, в Лессер Фри Трейд Холл. Нам было приятно, что с нами на сцене еще одна группа. Мы понятия не имели, что делать в плане бизнеса. Мы все еще пытались найти собственный путь.

Джон Лайдон:

Ничего нигде реально не происходило, и такие места, как манчестерский Лессер Фри Трейд Холл просто загнивали. В тот вечер была хорошая, новая комбинация разных групп — Buzzcocks всегда были хороши — но разве можно назвать это панком?

Пит Шелли:

Люди постоянно говорят мне, что с концерта во Фри Трейд Холл началась вся манчестерская сцена. Если бы мы только знали тогда то, что знаем сейчас! Странное ощущение от того, что мы породили монстра на том концерте. С ростом нашей популярности в следующие двенадцать месяцев у нас появилась возможность брать с собой другие группы, например, Joy Division. Помню, они подходили и просили нас намекнуть, как мы это делаем! (Смеется.)

Это была комбинация людей, ожидавших этого, и людей, ответивших на призыв к оружию. Идея панка, по-моему, зажгла воображение людей. Из-за этого концерта возникло много слухов. Центр Манчестера очень маленький — там было только два-три клуба, куда можно сходить послушать музыку. Люди проходили большие расстояния до клубов Ranch и Electric Circus и там нечего было делать, кроме как разговаривать друг с другом.[118]

Люди начинали организовывать собственные группы. Это было похоже на скиффл или мерсибит: только тогда такое количество людей хотело играть в группах. В этом завязан был старый ксерокс-аспект написания собственной музыки; еще тот факт, что все это необязательно было несерьезно — люди давали своим группам действительно тупые названия, вроде Toilets, так что в этом был скрытый юмор.[119]

Даже если ты никогда не играл, ты мог быть в группе. Немалое значение имела смена имен. Меняешь имя, и ты уже другой человек.[120] Люди становились известными благодаря тому, что они чувствовали. Это был почти Год Ноль.

Наверное, было хорошо то, что мы из Манчестера, потому что мы не были испорчены желанием побыстрее подписать контракт, поскольку рекорд-компании считали, что могли купить любого и подписать контракт с кем угодно. Лондон был более медиаориентирован, чем Манчестер. Единственными журналистами, которые у нас имелись, были Пол Морли и Тони Уилсон с телевидения. Во многих случаях было меньше конкуренции и причин с чем-то бороться.

Определенно Лондон всегда получал внимание из-за того, как все было устроено, но и в Манчестере с Тони Уилсоном и New Hormones Records тоже что-то происходило. Люди думали: «Это происходит прямо у меня на пороге. Мне не нужно ехать четыре часа на поезде до Лондона». Еще помогло то, что из-за изначального участия в формировании движения, Манчестер был местом, где хотели бы играть лондонские группы. В Манчестере была собственная сцена: такие места, как Electric Circus, начинали как нормальные рок-площадки, а потом это место превратилось в панк-клуб номер один.

Линдер Стерлинг:

Были фантастические девушки-панки, например, Дениз и Джоди, которых я сфотографировал, а остальные так и остались безымянными; но их негативы в целости и сохранности и рассказывают интересную историю гламура. Хауэрд Девото и Пит Шелли были моими рыцарями в грязных доспехах. У меня есть фотография, которую я назвал «Мертвые котята»,[121] на ней Йен Кертис разговаривает с Джоном Почтальоном в Electric Circus; на заднем фоне виден постер Mott, рекламирующий новый альбом.

Питер Хук:

Я ходил на все концерты: в Холдсворт Холл с Buzzcocks и Eater, на многие концерты в таких местах как Ranch. У всех внезапно появились группы. Это была настоящая эпидемия групп — типа ветрянки. Аудитория была очень маленькая, и ты уже видел одних и тех же людей на всех концертах и начинал общаться с ними. Я всегда чувствовал, что это не была мидл-классовая и арт-тусовка. Мы выглядели панками в собачьих ошейниках и рваных шмотках — ты уходил в это по полной программе. У Барни был очень германский образ. (Смеется.) Сначала мы все начинали как панки, а потом перешли на милитаристский прикид.

Warsaw играли повсюду.[122] Тебе говорят: «Есть концерт», — и ты тут же отвечаешь: «Через два часа? Офигенно, я там буду!» Я даже скучаю по этой спешке — такого больше нет. И это очень печально.

Хауэрд Девото:

Следующим концертом после Фри Трейд Холл, был концерт в Ranch. Казалось, это единственное панковское место в городе. В некотором отношении мы пытались подражать выступлению Pistols в El Paradise в Сохо.[123] Ranch казался единственным более-менее подходящим местом. Фэны Боуи тусовались там. Помню, там играли «Charlie's Girl» и «Coney Island Baby» Лу Рида. Мы там играли однажды. На концерт пришло немного людей, и конечно же нас остановили на середине выступления, потому что Фу Фу работал свой номер в соседнем помещении, а между двумя помещениями было что-то вроде люка.[124]

Мы начинаем играть и после трех номеров к «сцене», которая была и танцполом, выдвигается такой здоровенный мужик. Я спрашиваю: «Извините, могу ли я вам чем-нибудь помочь?» — а он парирует: «Ты босс?» — и просит нас закончить выступление. В общем, нас выгнали.

3 июля 1976 года: Sex Pistols выступают в Хастингс Пир Павилион. Поездка к морскому побережью в их длительном туре по городам-спутникам Лондона.

Поли Стайрин:

Я видела Pistols в Хастингсе. Я видела их на свой день рождения в Хастингс Пир. Тогда они еще не назывались панками, и вообще были неизвестными. Они в основном играли каверы! Единственной разницей между ними и людьми, с которыми я работала, типа Pretty Things, Pink Floyd, был их возраст. Эти ребята были намного моложе.

Pistols меня не сильно впечатлили, но заставили меня подумать, что лучше уж быть в живой группе, чем просто делать демозаписи. Они были молоды, и я поняла, что мне необязательно работать с этими общепризнанными музыкантами, чем я тогда и занималась. Мне понравилась идея того, что ты просто можешь выйти и играть. В общем-то, они были вовсе не такими уж классными! Однако я поняла, что эта музыка и не должна быть приглаженной. Она могла быть еще грубее. И тогда я собрала свою группу.

Ноэл Мартин:

Мы с Джонни Роттеном ходили в одну школу. Он был на год младше. Когда я впервые увидел его во главе Sex Pistols, то сказал: «Что этот долбанный мудила делает! Как он может такое вытворять!» Я подумал: «Это что, подстава? Как они нашли его?» Из-за этого мы считали, что было в имидже Pistols что-то стремное — я не говорю про музыку, она была революционной.

Джон Лайдон:

Я сам из Финсбери Парка, а там беспредел. Это место было жестким как гвозди. Ты там не выживешь, если ты мудак. Там за базар отвечать надо — если ты прокололся на чем-то, ты обречен. Мне это нравится. Тебе не обязательно будет доставаться только физически. Было еще ментальное унижение. Но это мое сообщество, понимаете, и я могу ответить так, что мало не покажется. Я получаю и даю. Те, кто родом из Финсбери Парка, очень разные, это очень мультикультурное, многонациональное место, и мы не имеем предубеждений.

Гэй Адверт:

Мы знали о британском панке через музыкальную прессу и читали о Sex Pistols. Нам всегда хотелось переехать в Лондон, и так мы и сделали в 1976 году. Когда мы перебрались в Лондон, мы снова стали читать в музыкальной прессе о Pistols. Каждую неделю мы сканировали музыкальные газеты и журналы. Мы читали рецензии, где их сравнивали с Игги и тому подобными людьми, и они сделали свою кавер-версию «No Fun».

Ти Ви Смит:

В начале лета 1976 года мы переехали в Лондон. Отчасти потому, что я хотел играть в группе, отчасти потому, что мне не хотелось торчать в Девоне. Мне было скучно. Ничего стимулирующего там не происходило. Было ясно, что в Торкуэее ничего бы не произошло, и моя группа Sleaze была очень зла на то, что исполняя мои песни, они не получали того, что обычно получаешь, играя в группе. Трудно держаться, если у тебя в голове нет концепции того, что ты хотел бы делать. Гитарист хотел делать кавер-версии вещей Джими Хендрикса. Они выгнали меня из моей собственной группы! (Смеется.) Я подумал: «Ну и что мне теперь делать?» В то же время я познакомился с Гэй, она хотела играть на бас-гитаре, и мы подумали: «Давай-ка переедем в Лондон. Здесь нечего ловить».

Гэй Адверт:

Тим научил меня играть на бас-гитаре, просто чтобы чем-то заняться, на самом деле. Тогда он еще играл в Sleaze — мне всегда хотелось чем-то занять себя, чтобы убить время. Для начала, это был дешевенький бас. Он был куплен за 40 фунтов в секонд-хенде в Эксетере. У этого баса даже не было кейса. Я перевезла его в Лондон и купила для него ярко-красный кейс для акустической гитары. Когда мы впервые начали репетировать в Лондоне, наш гитарист Хауэрд (Пикап) сказал: «Тебе надо найти нормальный кейс», — а когда я купила красный гитарный кейс, он сказал, что так еще хуже! (Смеется.) В том же месте репетировали Led Zeppelin, и он сказал: «Что, если они увидят нас таскающимися с этой хренью?!» Кстати, Led Zeppelin оказались нормальными людьми.

Ти Ви Смит:

Я уже знал о панк-роке. Эта статья от 12 февраля в NME описывала концерт, где Джордан швырялась стулом — это было моим первым пониманием того, что в Британии происходит что-то, что мне интересно. Были еще просачивающиеся из Штатов новости о Dolls и Игги, и впервые такое происходило и в Британии, и я подумал: «Хочу быть там!»

Мы уже какое-то время хотели переехать в Лондон, но не могли найти жилье, в общем, в один день мы поехали искать квартиру. Мы нашли однокомнатную, в Клэпхэм, которая была нам едва по карману. Это большой шаг, когда тебе восемнадцать-девятнадцать. Мы просто перевезли все наши вещи на поезде и метро и выжили лишь благодаря дерьмовым работам.

Гэй Адверт:

Идея была создать группу, и это произошло, и я увлеклась этим. Я думала, что было бы круто устроить концерт. Когда мы только перебрались в Лондон, мы ходили на концерты Pistols в Нэшвилле, в 100 Club, в Хендоне и Screen on the Green — это был вообще отличный концерт. Тогда мы еще не очень хорошо знали Лондон. Мы не знали, где вообще этот Хендон! На том концерте мы попросили у Малкольма футболку, и он сказал: «Приходите ко мне в офис», — и дал мне ту, которую я всегда носила — она была огромная! Она осталась огромной даже двадцать лет спустя!

23 апреля 1976 года Ramones выпустили одноименный альбом, который произвел на музыкальную сцену сейсмический эффект и его влияния сильны по сей день. Конечно же, он не стал хитом. И все же он взорвал андеграунд и его воздействие на зарождающуюся британскую панк-сцену было огромным. Альбом был записан в престижной Плаза Саунд Студиос в нью-йоркском Радио Сити Мюзик-холл за 6000 долларов. Четырнадцать песен, уместившиеся в 28 минут, смешавшихся в волне гитарного звука, похожего на рев циркулярной пилы. Потрясающие, ставшие классикой, треки, такие, как «Blitzkrieg Bop» и «Beat On The Brat», помогли спроектировать панк-рок, когда пластинка медленно просочилась в андеграунд.

Джей Джей Бернел:

Вышел альбом Ramones и один из наших менеджеров сказал: «Тебе надо это послушать», — и я подумал: «Охуеть! Это просто фантастика!» — как и большинство других. Тебе они либо нравились, либо нет.

Пол Рисерч (The Scars: гитара):

Я купил альбом Ramones в середине 76 года. Это было первым, что я осознал здесь, в Эдинбурге. Я не был уверен, о чем они поют, но Ramones появились в моей жизни в нужное время. Очень в тему в том возрасте — такой аккуратный саунд. До этого я был подростком-прог-рокером! (Смеется.)

Марк Перри:

Думаю, впервые я узнал о панке, читая NME. Они стали печатать много рецензий на проходившие в CBGB концерты, о Television, Ramones, Patti Smith, такого плана людях. Все это казалось таким увлекательным, в таком вот духе. Потом Ник Кент написал рецензию на первый альбом Ramones, и едва я ее прочитал, как тут же понесся в магазин импортных записей и купил альбом.

Как только я принес его домой, я был полностью обращен. Это было как глоток свежего воздуха, так здорово. Будто рок опустили на уровень, где ему и место, на уровень реальной улицы. Оттого, что рок к тому времени стал невероятно раздутым и помпезным, музыканты играли длиннейшие гитарные соло, концерты становились все грандиознее. Все это было настолько далеко от реальной аудитории, и тут Ramones будто бы сказали: «Все. Хватит этого. Давайте заберем рок обратно». Словно снова наступил год ноль! Избавляйтесь от этого мусора.

Джон Лайдон:

Ramones для меня были почти как Status Quo. Они были веселыми, но они не могли уйти дальше этих своих «да-да-да-да». Я послушал это. Следующий. Двигайтесь дальше. Их уловкой было притворяться бездумно тупыми. Все это, конечно, здорово, но немного напоминает «Полет над гнездом кукушки», не правда ли? Ты находишься в этом слишком долго и в результате становишься именно тем, что, по твоему мнению, имитируешь.

Нью-йоркская сцена всегда состояла из действительно сомнительных, потрепанных, грязных старых людей. Нам было по 17, им по 25. Нью-йоркские музыканты все имели богатых родителей, которые купили им красивые сияющие гитары, и они втыкали поэзию Рэмбо и прочую чушь куда ни попадя, и полностью в этом существовали. Они слишком много проповедовали и притворялись интеллектуалами, но оставались при этом чертовыми студентами университетов.

Марко Пиррони:

Не думаю, что многие знали о нью-йоркской сцене. Никто не знал об этом, пока не стали появляться пластинки. Возможно, Ричард Хелл и изобрел панковский образ, уверен, что так оно и было. Еще Макларен ездил в Нью-Йорк, видел Ричарда Хелла и вернулся с идеей изрезанных футболок. В Нью-Йорке они выглядели мятыми. Здесь они были аккуратно сделаны Малкольмом так, чтобы видно было соски. Это было по-другому. Кто знает? Это такие туманные идеи. Я помню, как многие носили английские булавки в соул-тусовке в семидесятые — все было очень запутано.

Рэт Скэбис:

Первым, что мы услышали из нью-йоркской сцены, был сингл Television «Little Johnny Jewel».[125] Помню, послушал я эту пластинку и мне крышу снесло. Это было всем тем, о чем мы говорили. Это были на самом деле очень классные музыканты с позицией. Появились они, потом Патти Смит, потом первый альбом Ramones, просто отличный, и все захотели их увидеть. Все наше знание о нью-йоркской панк-сцене было получено из журнала Punk. Никто не видел Heartbreakers живьем, но мы думали, что они выглядят круто. Мы видели фотографии Television, Ричарда Хелла, Blondie, но никто не слышал их музыки. Поскольку Дэнни Филдс имел отношение к МС5, мы знали, что это должно быть круто.

Кит Левин:

Поначалу американская сцена оказала большое влияние. Я не знаю, что там происходило в Макс Канзас Сити или CBGB. Я был слишком молод, но слышал об этом. До того, как были сформированы Clash и пока формировались Pistols, уже существовала Патти Смит, и это сильно все подогревало. После New York Dolls были Heartbreakers. Если на кого-то и следует указать пальцем за то, что они были торчками, если кто-то приехал и притащил с собой эту чуму сюда, в Лондон, так это именно этих мудаков надо винить. Да и хрен с этим, тем более, что большинство из них умерли.[126]

Странные ребята. У Фандерса была невероятная харизма. Джерри был отличным барабанщиком, но он был карикатурой, похожей на тварь из мультика Кот Фриц.

Пенни Рембо:

Я услышал Патти Смит на каком-то радиошоу. Я подумал: «Мать твою!» Я понятия не имел, что это. Я думал, что это джаз! Сначала мне вообще показалось, что это какая-то новая разновидность черного южного джаза — эта музыка вызывала странное ощущение, типа Бесси Смит. Как бы то ни было, эта музыка меня потрясла и заинтересовала.

Рэт Скэбис:

Мы с Брайаном уже решили уйти из London SS и сделать что-то свое. Я знал, что в группе меня не хотят видеть. Брайан сказал остальным, что если они не хотят со мной работать, то он тоже уйдет, и так и произошло.

Людей найти было непросто. В то время нормальных чуваков было не так уж много. Кэптен пришел позже. Он все еще тратил время на Мопеда, носил бархатные пиджаки и волосы как у Марка Болана. Он был завернут на музыке. У них с Брайаном не сразу дружба завязалась. Но у Кэптена был бас и усилитель.

Брайан Джеймс:

Рэт слегка флиртовал с этим проектом, который Малкольм или Берни пытались собрать в кучу вместе с Крисси Хайнди, он назывался Masters of the Backside или Mike Hunt's Honorable Discharge — Крисси нравилась эта шутка. Мы валяли дурака, но дальше этого дело не пошло. Незадолго до этого мы играли с Ником Кентом в Subterraneans.

Кэптен Сенсибл:

Мы повеселились с Ником Кентом. Черт, этот Ник был просто ненормальным! Он помешан был на этом. Он знал New York Dolls и Velvet Underground. Он тоже видел, что что-то происходило. Было бы очень забавно, если бы он состоялся как панк-рокер! Кто-то видел наступление перемен, кто-то нет. Болан видел, Ник Кент видел, а вот Фил Коллинз и Клифф Ричард не видели, а потому пошли они на хер!

Рэт Скэбис:

Ник Кент рассорился с Крисси. Они не могли работать вместе.

Малкольм решил, что Крисси должна быть мальчиком! Решил одевать ее как парня — и она должна была петь и играть на гитаре, даже несмотря на то, что она только начала учиться играть. Мы просто исполняли каверы, как раньше это делали Pistols. Мы много тусовались с Крисси Хайнди, вместе воровали в магазинах и все такое. Они с Джонни Мопедом что-то придумывали.

Брайан Джеймс:

Потом Рэт занялся другим проектом, и так мы познакомились с Дэйвом Вэнианом, что было круто. У них в том проекте было два вокалиста: блондин, по имени Дэйв Зиро, и черноволосый Дэйв Вэниан — такая у них была идея. Крисси просто хотела играть на гитаре. Это был странный проект.

Рэт Скэбис:

С Дэйвом я познакомился в тот раз через Малкольма. Дэйв приходил к нему в магазин. Эта группа вроде как перетекла в другую группу, в которой был Дэйв Вэниан. У нас там еще один парень был, вокалист, которого звали Дэйв Уайт, его сценическим именем было Дэйв Зиро — он был полной противоположностью Вэниану. Идеей было иметь в группе двух абсолютно разных вокалистов, один из которых полный мачо и темноволосый, а второй его противоположность. Дэйв Зиро был парикмахером из Бромли, очень женоподобным. Он был потрясающим, одним из чудеснейших и умнейших людей, которых я когда-либо встречал, и с тех пор я его не видел.

Мы по-прежнему искали вокалистов, и в начале того апреля мы с Брайаном были в Нэшвилле, и Джон Беверли (он же Сид Вишес) вошел в желтом пиджаке, выглядя в нем как настоящая звезда. Мы сказали: «Он выглядит здорово». Потом, четверть часа спустя, в клуб заходит Дэйв Леттс (Вэниан), и Брайан говорит: «А вот еще один», — и я говорю, что уже его знаю, так что мы предложили ему прийти на прослушивание.

Мы прослушали Дэйва в церковном холле на Лиссон Гроув, как раз за углом от офиса, где выдают пособия по безработице, и где, кажется, был зарегистрирован каждый. По-моему, Сид тоже должен был прийти на прослушивание, но так и не пришел.

У нас уже было несколько репетиций, пока мы с Брайаном по-прежнему искали вокалистов. Малкольм сказал: «У нас нет бас-гитариста». В то время Джейми Рид жил в Числхерст, как раз недалеко от Кэптена. По пути на репетицию мы прихватили с собой Кэптена. Первым комментарием Малкольма на появление Кэптена было: «Господи Боже мой! Какое неприглядное существо!.. Впрочем, берите его в группу».

Кэптен Сенсибл:

Я не знал, для кого именно прослушиваюсь, потому что все постоянно текло и менялось, и все играли друг у друга в группах. В один день Тони Джеймс в группе с Брайаном, потом Крисси в группе, где я и Рэт, а Брайан там уже не играет. Все перемешалось. Мы просто притирались друг к другу, пытались понять, кому с кем более комфортно. Это был очень интересный период, все вместе пьянствовали. Это было таким забавным маленьким сообществом, в Нэшвилл Румс на Портобелло Роуд. Сказать по правде, с музыкой была такая беда, с этими мудаками, играющими двадцатиминутные соло, или с теми, кого приглашал к себе в передачу Уисперинг Боб Харрис (ведущий Top Of The Pops), что тебе казалось, будто то, что ты делаешь, просто здорово — но ты никогда не думал, что все это когда-либо куда-то тебя приведет. Ты не думал о том, что о тебе напишут в музыкальной прессе. Что рекорд-компании обратят на тебя внимание. Мне нравилось делать это. Это воодушевляло и веселило.

Я особенно хорошо помню, как мы играли «Can't Control Myself», песню Troggs. Это звучало очень забавно, с двумя вокалистами — они оба переставали петь одновременно. На сцене это было бы нереально здорово. Вы только представьте это! Я, Крисси и Рэт смотрим друг на друга, в то время как они поют. Это было невероятно, особенно, если учесть, что в то время популярной была такая хрень, как Литтл Донни Осмонд.

Брайан Джеймс:

Рэт продержался одну или две репетиции и подумал: «На хрен это нужно». Они поразвлекались с этой темой неделю-другую, а потом я и Рэт занялись серьезными вещами, стали набирать людей в группу.

Рэт Скэбис:

Я точно не помню, почему именно это все развалилось, но я ушел. Все это долго не продержалось. Я играл с Брайаном Джеймсом, а Крисси просто училась играть на гитаре, так что там особо аккомпанировать было некому. Мы не достаточно подходили друг другу.

Кэптен Сенсибл:

По-моему, вариант с двумя вокалистами продержался пару дней. Потом начались Damned. И все благодаря Брайану. Ему нужен был состав группы, соответствующий его собственным представлениям. Думаю, он выбрал неплохой вариант. Конечно, я бы все равно так и сказал, как вы считаете? Каждый из нас добавил что-то свое, и не только в музыкальном отношении, но и в личностном. В том смысле, что все мы были экстремальны каждый по-своему, почти как персонажи мультиков.

Рэт Скэбис:

Было ощущение того, что что-то должно произойти. Брайан всегда говорил, что было видно, как надвигаются перемены. Мне кажется, людям хотелось, чтобы группы играли с большей энергией. Ты можешь играть громко и энергично, и людям это понравится — это именно то, что мы и хотели сделать. Я всегда считал, что я не единственный, кому этого хотелось бы, и когда ты видел Pistols и Джонси, были и другие люди с подобной позицией, ты понимал, что ты не единственный, кто чувствует так, кто зол на происходящее, не может найти работу, не имеет денег.

Брайан Джеймс:

У меня было название. Я хотел им пользоваться долго. Оно появилось после просмотра фильма Висконти «Проклятые». Там играл Дирк Богард. Мне он нравился из-за своего декадентства, и была еще пара черно-белых британских фильмов «Деревня проклятых» и «Дети проклятых», о матерях, забеременевших странными, страшными детьми — по старому рассказу Джона Уиндема «Кукушки Мидвича».

Кое-какие вещи, которые мы репетировали, пришли еще из Bastard — рифф оттуда, рифф отсюда. В «Fan Club» была пара риффов из Bastard. Может, еще и в «I Fall», я не уверен. Но еще было много новых песен — «New Rose», «Neat, Neat, Neat». Я был немного старше остальных в группе и опыта у меня было побольше. Я писал песни. Я делал это раньше, с Bastard. Рэт играл в припанкованной группе с названием Rot, а Кэптен играл в более старомодных группах.

Кэптен Сенсибл:

Мы отрепетировали сет и отыграли наш первый концерт четыре недели спустя, сыграв с Pistols в 100 Club. Сет был рассчитан на 45 минут, но когда мы оказались на сцене, адреналин так качал, что мы отыграли все вещи за 20–25 минут! Это было именно тем, что нам и хотелось. Если бы промоутер брал с нас обязательство отыграть час, то нам бы пришлось играть весь сет заново, настолько это было неистово. Люди никогда не обращали внимания на то, что мы играем песни по второму кругу…

Рэт Скэбис:

Мы репетировали достаточно. Мы знали песни, и мы были вместе, даже если это был 20-минутный сет. Нам платили 5 фунтов, а Малкольм требовал 50 фунтов за усилитель! (Смеется.) Они с Берни говорили о движениях и бла-бла-бла, а в реальности поступали вот так! Я никогда не давал ему денег.

Кэптен Сенсибл:

Берни и Малкольм были приятелями. У Берни была эта теория насчет трех групп, чтобы начать движение. Берни был менеджером Мика, а третьей группой должны были стать Damned. Он сказал: «Если вы, ребята, соберете группу, тогда…» Думаю, Берни мог бы стать нашим менеджером, ему нравился Брайан. Но мы для них были чересчур отвязными.

Рэт Скэбис:

Мы играли в Nag's Head в Уайкомбе, в июле. Наш менеджер, Джон Крайвин из магазина Boy, хотел сделать из нас с Малкольмом и его магазином Sex соперников, чтобы раскрутить свой магазин. Он хотел сделать нас частью той войны с Малкольмом ради торговли на Кингз Роуд. Он был очень злобным — он не давал нам ничего из тех шмоток, что продавал! (Смеется.) Он заставлял нас платить за его вещи. Мы репетировали на его складе в Бермондси, и еще у него работал этот парень, Энди Жезовски. Энди нам всем нравился, и когда он сказал: «Джон Крайвин для вас не годится. Дайте мне попробовать», — мы так и сделали!

Энди Жезовски:

Я сталкивался с Damned пару раз в начале лета 1976 года, когда помогал Acme Attractions переехать в их новый магазин на Ноттинг Хилл Гейт. По-моему, они даже помогали нам пару дней. Они попросили меня стать их менеджером, и я сказал: «Давайте, почему нет?» — и устроил им несколько концертов и место для репетиций на складе у Джона Крайвина в Бермондси.

Кэптен Сенсибл:

Когда мы отыграли наши первые концерты типа того, в Хай Уайкомб, большая часть аудитории ушла. Остались мы да еще человека четыре публики. Наша музыка считалась чересчур экстремальной.

Устроить концерты было нелегко. Нам приходилось привирать. Вот вам пример: если кто-то устраивал реггей-вечеринку, мы говорили, что мы даб-реггей-бэнд, а потом мы играли наш панк-рок-сет до тех пор, пока перед нами не опускали занавес. Когда мы играли в Хай Уайкомб, нас взял под свое крыло Рон Уоттс, руливший 100 Club. Он сказал, что может устроить нам кучу концертов, но в основном это будут концерты в 100 Club и Nag's Head в Хай Уайкомб! (Смеется.) И только когда мы познакомились с Джеком Ривьерой, мы стали играть больше концертов.

Брайан Джеймс:

Поначалу Кэптен был тихим и спокойным, но надолго его не хватило. Пару концертов он был спокойным, а на третьем, в Сент Албанс, он вылил на себя пинту пива и начал гарцевать по всей сцене. Я никогда не видел его таким! Вот вам и пример того, как человек выходит из своей скорлупы! Кэптен Сенсибл во время тех концертов вырвался наружу.

Кэптен Сенсибл:

Довольно часто основная группа, у которой мы играли на разогреве, теряла терпение и так злилась, что шла на сцену и пыталась нас выкинуть оттуда! Как-то мы играли в Нэшвилл Румс с группой S.A.L.T., и я особенно хорошо это помню — они опустили занавес прямо во время нашего выступления. А мы, бля, продолжали играть! Для аудитории это, наверное, было забавно: наши головы торчали над занавесом, мы продолжали играть, а Рэт швырнул барабан сквозь занавес. Хрена с два мы дадим себя выпнуть со сцены кучке протухших старых блюз-проггеров…

Брайан Джеймс:

Было такое место в Мэйда Вэйл на Уоррингтон Кресент, где тусовался Мэтт из Boys.[127] Он был там с начала панк-движения. Мы записали демо с Damned в той маленькой студии, что была там — сыграли «See Her Tonight», «I Fall» и «Feel The Pain».

Глен Мэтлок:

Поначалу других групп не было. А потом мы услышали о группе с названием Damned, потом о Jam. До этого мы уже встречались с людьми вроде Мика Джонса, но тогда еще без Clash.

Марко Пиррони:

А потом внезапно появились Clash. А за ними и другие группы.

Глен Мэтлок:

Малкольм начал искать возможность заключить контракт с рекорд-лейблом. Одной из вещей, которую я узнал в последние годы и о которой в то время я понятия не имел, было то, что одной из причин, по которой Малкольм и Берни разругались, стало предложение Берни Морисом Оберстайном из CBS основать собственный лейбл и радиостанцию, о чем Малкольм и слышать не хотел. Именно поэтому Берни и ушел, чтобы сформировать Clash. Он пытался исправить то, что мы сделали неправильно — в результате они завоевали Штаты и стали большой группой.

Кит Левин:

Мик знал Берни Роудса. Малкольм уехал на пару недель и оставил Бернарда присмотреть за Pistols. Берни сделал вот что: он поговорил с Джоном и спросил о его мотивах, и то же самое спросил у Стива Джонса. Группа стала намного лучше за те две недели, пока Малкольм был в отъезде. Это очень разозлило Малкольма! Они по-настоящему разругались. В общем, Бернард захотел свою группу, и он работал с Миком Джонсом. Я был их самой яркой находкой с тех пор, как они работали вместе. Бернард говорил мне: «Я знаю, ты очень молод и еще должен ходить в школу, но мне кажется, что ты кое-что понимаешь». Он просто говорил: «Ты тот, кто теперь делает эту работу». Мы с Бернардом постоянно разговаривали, спорили в позитивном смысле, стараясь сделать группу лучше.

Так что в начале 1976 года мы собирали Clash в кучу, и мне было немного неловко за этих ребят. У нас был вокалист, просто имитация Мика Джаггера, и мы пытались от него избавиться.

В Джо Страммере было очень много энергии, и он был очень крутым. Когда он был в 101ers (которые были названы в честь его домашнего адреса), он одевался в костюм зутиз и выглядел так, словно вышел из конца пятидесятых. Его группа играла такой приемлемый, лязгающий, «телекастерного» типа рок, но они были ничего. Джо был просто чертовски сумасшедшим. Он на самом деле здорово двигался на сцене! Не мог не петь, даже если от этого бы зависела его жизнь, но выдавал такую энергию и всегда заканчивал выступление мокрый от пота. Он был заводным вокалистом. Другим таким парнем был Джон Лайдон, но он был в Pistols.

Джей Джей Бернел:

Джо Страммер всегда хорошо ко мне относился. Вообще-то он сделал несколько одолжений для нас. Он с 101ers были резидентами в пабе на Портобелло Роуд, и когда они стали играть по колледжам, он предложил это место нам. Когда мы играли с Патти Смит, я помню, как он плакал на наших плечах. Он был пьяный и говорил: «Я бы хотел, чтобы у меня была группа, как у вас, чтобы как банда». В конце концов, он такую группу и получил и все у него сложилось здорово!

Мик Джонс:

Мы познакомились с Джо Страммером как раз перед тем, как он ушел из 101ers. Мы видели несколько раз его выступление с ними. Они были хорошей группой. Для него уйти от них было смелым поступком, но это было правильное решение. Иногда нужно сделать такой вот прыжок.

Та история о том, как мы встретились с ним в офисе по выдаче пособий по безработице — реальная история. Нас было трое: я, Пол и Вивьен Албертайн. Мы с Вив тогда встречались — я жил в ее сквоте на Дэвис Роуд. Арт-школа находилась вверх по дороге в Шепердс Буш. Я все еще был у своей бабушки, оставался там — я всегда туда в конце концов возвращался. Мы увидели Джо у офиса. Мы благоговели перед ним — мы не искали возможности его переплюнуть. Он стоял в очереди там, а мы стояли рядом. Был разговор, чтобы взять его в группу. Несколько раз мы с ним пересекались. Не было кого-то, кто мог бы занять место вокалиста. Мы подумали, что стоит спросить его. Мы не знали, как начать разговор. В конце концов, мы просто решили подойти и спросить, рискнуть.

Кит Левин:

Однажды вечером мы с Берни пошли на концерт 101ers и уговорили Джо прийти в мой сквот на Шепердс Буш. Мы с ним играли на гитарах какие-то вещи из репертуара 101ers. Он сказал: «Эй, чувак, мне нравится то, как ты играешь на гитаре». А я говорю: «Будешь играть?» Он сказал: «Ага», — и мы заполучили его в Clash.

Мик Джонс:

Берни и Кит пошли спросить его в Golden Lion в Фулхэме, где играли 101ers. Они сказали ему: «Не хочешь прийти и познакомиться с ребятами?» Это крайне необычно, когда кто-то приходит на твой концерт и спрашивает, не желаешь ли ты уйти в другую группу. Явно у Джо все хорошо с интуицией, и он уже чувствовал перемены. Он видел Pistols и знал, что происходит что-то новое. Он видел нас в офисе, где выдают пособия, видел нас на улице, и знал, как мы выглядим. К тому времени у меня уже не было длинных волос. В общем, Берни дал ему сутки на раздумья, однако позвонил ему уже через восемь часов, и Джо сказал: «Хорошо, я согласен», — и пришел к нам. Мы просто ждали его звонка. Мы знали, что это сработает.

Мы репетировали на Дэвис-стрит. Стены комнаты были обклеены упаковками из-под яиц для звукоизоляции. Это была маленькая комнатка. Джо входит в комнату. Все было естественно — понимание было с самого начала. Мы начали играть одну из наших вещей, и все стало получаться. Кое-что он добавил от себя. Все сразу же заработало. Он стоит там, я стою здесь, Пол там, а там Кит — все в маленькой комнатке, и все реально получается.

4 июля Clash отыграли свой дебютный концерт на разогреве у Sex Pistols в шеффилдском пабе Black Swan. Этот паб был популярной площадкой в паб-роковых кругах (и по-прежнему остается таковой, сменив название на Boardwalk), где играли такие группы, как Brinsley Schwarz, Ducks Deluxe и вездесущие Dr. Feelgood. Присутствовала небольшая группка слушателей, хотя некоторые свидетели говорили о большой толпе, собравшейся в душном помещении в разгар жаркого лета 1976 года.

Мик Джонс:

Это была задняя комната паба. Было там примерно человек пятьдесят, пара панков — это было интересно, куда бы ты ни поехал, везде ты видел парочку панков в ранние времена. Потом их становилось все больше — они рассказывали своим друзьям. Это было большим делом.

Очень часто люди понимали все наоборот. Но, в общем, нельзя было понимать это неправильно; направление еще не определилось. Мы только начали понимать, чем это все может быть. Когда ты молод, ты думаешь обо всем после, в пост-сравнительном анализе! К тому времени, как со всем разобрались, все уже и кончилось.

Мы одевались в черное и белое. На паре из нас были галстуки, с частями костюмов. Это был панковский стиль — не лучшие костюмы, немного рваные, узкие, слегка разные. Мы довольно нормально одевались и в целом, прилично — может, дырка там, небольшой всплеск цвета здесь. Булавка-другая, не английские. Образ все еще формировался.

Кое-где мы были измазаны краской. Мы измазались в ней, когда пытались покрасить репетиционную комнату. Мы взяли краску в автосервисе, вниз по дороге. Берни что-то там мутил с гаражами, и он захаживал туда за краской. Мы стали раскрашивать все усилители в розовый цвет, и пока красили, перемазались. По-моему, это был наш первый образ. Еще Глен утверждает, что он участвовал в создании этого имиджа, потому что у него была пара штанов, расписанных краской а-ля Полок, так что надо отдать и ему должное. Стиль появился естественным образом благодаря Полу. Мы все были модниками, особенно я и Пол. Джо не в такой степени, но мы всегда подначивали друг друга.

Кит Левин:

В Black Swan я помню, как Джон сидел чуть ли не в миле от остальной группы с мрачным видом, а в другом углу сижу я, вдали от своей группы и тоже с мрачной физиономией. В общем, я иду к Лайдону и заговариваю с ним. Мы знаем друг друга, но мы типа не знакомы, потому что мы конкурирующие группы. Мы оба были из одной сцены, но мы знали, что были лучшими группами той сцены на тот момент. Я сказал: «После этого концерта я сваливаю». (Как оказалось, я ушел несколькими концертами позже, после шоу в Раундхаус.) «Не хочешь собрать группу, если Pistols когда-нибудь закончатся? Хотя, может сейчас так и не кажется — кажется, что вы будете следующими Beatles. Но если все это когда-нибудь изменится… И я ни в коем случае не хочу быть в группе со Стивом Джонсом».

13 августа, Clash отыграли свой второй концерт в Rehearsal Rehersals в Кэмден Тауне перед журналистами.

АриАп(The Slits: вокал):

Впервые я увидела Clash в Rehearsal Rehearsals в Кэмдене. После этого я уже никогда не была прежней. Я поняла, насколько для них важно забрызгивать краской свою одежду. Я вернулась домой и порезала всю свою одежду, забрызгав ее краской. У меня были вещи школьницы-хиппи. Я выглядела как чистенькая хиппушка с длинными волосами, и я подумала: «Блядь!» Я выглядела как лохушка, впервые одевшись в свои панковские шмотки. Я сделала их сама, и сделала, как умела, не очень грамотно.

Вик Годард:

Clash выглядели очень классно. Первый раз мы увидели Clash не на их концерте, а на выступлении Sex Pistols, и они вошли туда и очень круто выглядели. Единственным, кого мы знали, был Джо, и мы знали, что это новая группа Джо. Тогда еще Пол Саймонон не был в раскрашенных шмотках; он просто выглядел как очень хорошая версия нас, в такой же одежде, какую носили и мы. По их виду можно было сказать, что они группа. То же касалось и Sex Pistols — они выглядели настоящей группой.

Мик Джонс:

Не было никакого запланированного образа. Это было в большей степени естественным делом. Берни дал нам правильное мировоззрение — это лучший способ объяснить все. Берни держал руку на всем. Текстов это не касалось — он нам не помогал писать тексты. Он не говорил нам, чтобы мы не писали песен о любви, как это принято считать — это упрощенная версия того, что было на самом деле. Он сказал нам писать о том, что мы знаем. Джо пришел из сквотов. Он всегда все подвергал сомнению в любом случае. Но Берни помог нам выложить все в правильном контексте. Берни помог нам сформировать себя.

Дон Леттс:

Берни ненормальный, но, эй, нельзя отнять у Малкольма и Берни того, что они сделали. Что бы там люди ни говорили о Малкольме. Я люблю этого чувака. Он прикольный, несмотря на все взлеты и падения. Я беру и хорошее, и плохое, а этого было много! Это было в английском колониальном духе реинтерпретации идей. Это старая вещь: вы, ребята, в этом хороши. Малкольм видел грядущие перемены за милю. В любом случае, у хороших парней не бывает хороших идей.

Малкольм и Берни были одной породы люди. У них было знание контркультуры — именно поэтому эти люди так важны. Они могут видеть манифестацию идеи до ее музыкального выражения. Отсюда и эта увлеченность Малкольма ситуационистами — оттуда он взял много своих идей и слоганов. Вы не можете просто взять и вычеркнуть этих людей. Они дали панку глубину, немного херни. Панк был не просто разглагольствованием недовольной молодежи. За всем этим стоял метод, и он проявил себя во многом. Кто бы ни сказал эту фразу насчет того, что Pistols заставляют тебя захотеть биться головой о стену, а Clash дают тебе причину сделать это, он был абсолютно прав.

4 июля: в тот же вечер, когда Clash дебютировали в Шеффилде, Ramones играли в клубе Раундхаус, в Кэмдене, и соседнем Dingwall's следующим вечером. Сыграть перед 2000 человек в Раундхаус было их самым на тот момент большим достижением, впервые они вышли за пределы крошечных клубов. Также это были их первые выступления в Соединенном Королевстве, оказавшиеся ключевыми моментами ранней панк-сцены. Немедленно почти все группы ускорились. Все лица зарождающейся панк-сцены там присутствовали, и все закончилось побоищем снаружи Dingwall's.

Марко Пиррони:

Я пошел на концерт Ramones в Dingwall's. Мне они показались офигенными. После этого все заиграли быстрее. Внезапно это стало, типа «1, 2, 3, 4, да-да-да-да-да…» До этого все были достаточно разными.

Роб Ллойд:

До того, как увидеть Pistols, я увидел, как играют Ramones. Они прилетели и отыграли на разогреве у Flamin' Groovies в Раундхаус. Stranglers шли после них, третьими по счету. Мы с Дэйвом Шофилдом и Грэмом Блантом, басистом из Prefects, доехали автостопом до Лондона специально, чтобы увидеть Ramones. Когда они закончили, на сцену вышли Flamin' Groovies — они были ничего, но в тот раз они все были одеты в костюмы как у Beatles и звучали слегка нудновато. Мы подумали, что они выглядели дерьмово, и пошли в бар, который был пуст потому, что, хотите верьте, хотите нет, большинство людей пришло на Flamin' Groovies.

Ramones и несколько их фанатов были в баре вместе с Дэнни Филдсом, их легендарным менеджером. Он подошел к нам, и мы разговорились, и они не могли понять, что мы на самом деле проделали весь этот путь, чтобы увидеть их. Они думали, что в Англии до них нет никому дела, и когда мы им сказали, что проехали несколько сот миль автостопом, лишь бы их увидеть, они ошалели. Они сказали: «А вы знаете, что мы играем в Dingwall's завтра вечером?» Это значит в воскресенье. Дэнни Филдс спросил: «Вы придете?» Мы ему говорим: «Нам негде остановиться, и нам нужно вернуться в понедельник в школу в Кэннок». Дэнни Филдс спросил: «Хотите остановиться у нас в гостинице?» Мы ответили: «Конечно!», — и он забронировал нам комнату в том же отеле, что и Ramones.

На следующий день мы пошли обедать вместе с Ramones и представителями их звукозаписывающей компании в Англии, а потом поехали на саундчек в Dingwall's. У Dingwall's их уже ждали Sex Pistols и Clash, чтобы познакомиться. Помню, у Clash была пластинка «Keys To Your Heart» 101ers, подарок Ramones — больше им нечего было подарить.

Общая атмосфера на концерте была напряженная. Не знаю, что подумали Ramones о Sex Pistols и Clash, но обе группы появились, чтобы выразить им свое почтение. Думаю, Ramones были немного напуганы ими. Британские музыканты сидели на капотах припаркованных у входа машин. Они выглядели так, словно искали неприятностей — когда смотришь на все про все после всех этих лет, понимаешь, что все это было лишь позерством. Лишь один человек, на самом деле, напрашивался на неприятности — Джей Джей Бернел. По-моему, между Stranglers и Clash возник какой-то напряг.

Джей Джей Бернел:

Был инцидент с Полом Саймононом у Dingwall's, который рассорил нас с элитой панка. Другие группы были немного недовольны тем, что нас выбрали представлять Лондон на концерте 4 июля, в честь двухсотлетия Декларации независимости. Мы первыми играли с Ramones и Патти Смит, и это разозлило некоторых личностей. После этого нас выкинули из внутреннего круга. Это сослужило нам огромную службу в долгой перспективе. Мы эволюционировали сами по себе, как если бы мы находились миллион лет в Австралии, подобно редким животным.

Рэт Скэбис:

Ты обязан был пойти на Ramones. Выбора не было. Мы пошли на них в Dingwall's следующим вечером и все там были. Помню, Пол Саймонон подрался с Джей Джей Бернелом. Помню фотографию, сделанную где-то, где все группы стоят вместе с Дэнни Филдсом. Крисси Хайнди там тоже была. Нам всем дали по маленькой бейсбольной бите. Моя была черного цвета, с надписью Ramones сбоку. Я ее потерял черт знает когда.

Гэй Адверт:

Я видела выступление Ramones в Раундхаус. У меня до сих пор хранится игрушечная бейсбольная бита. Джоуи подошел к краю сцены и стал их раздавать. До этого я никогда не слышала Flamin' Groovies. Казалось странным, что Ramones их разогревали. Ramones были потрясающими. На концерте слов было не разобрать. Через тридцать секунд песни ты понимаешь, что это за трек, и тут уже песня кончается.

Марко Пиррони:

Ramones были самой влиятельной группой. Внезапно все стали как Ramones. Это стало стандартным стилем, но никто не делал это так хорошо, как это делали Ramones. У них также была способность писать шлягеры. Они писали отличные мелодии. Они всегда выглядели одинаково. Они одевались как персонажи в мультиках студии Ханна-Барбера — те постоянно были в одних и тех же шмотках, они никогда не менялись, так же, как и Ramones. Поначалу я возненавидел их длинные волосы, но простил их, потому что они были такими классными!

Кэптен Сенсибл:

Когда Ramones прилетели в Англию, это было чем-то вроде откровения. Все стали играть быстрее после концерта в Dingwall's. Все, кто был на концерте. Вы знаете большинство из них. Забавно, но когда вы впервые приезжали сюда и устраивали первый концерт, как это сделали Ramones в Dingwall's, если в зал входил кто-то, кто не знал, что вы за группа, он выходил обратно.

Роб Ллойд:

Всякие вещи происходили. Дэнни Филдс хотел, чтобы я организовал английский фан-клуб Ramones. В журнале Легса МакНила Punk был фоторепортаж о первой поездке Ramones в Англию. Была пара фоток меня с Ramones — подпись под фотографией гласила: «Здесь Ramones с Робертом Ллойдом, европейским фэном Ramones Номер Один». Какое-то время мы поддерживали связь с Дэнни Филдсом, пытавшимся заставить меня организовать фан-клуб Ramones. Помимо менеджерской работы с Doors, Stooges и Nice, у Дэнни также были какие-то дела в американском журнале Sixteen. Дэнни был старым голубым чуваком, а в этом журнале Sixteen были фотки Bay City Rollers и Дэвида Кэссиди — он любил такую поп-музыку. Он хотел, чтобы Ramones стали мультяшной поп-группой, а не альтернативной панк-бандой. Ему очень нравилась идея фан-клуба, потому что ему нравились поп-группы. В какой-то момент я сказал ему: «Я люблю Ramones, Дэнни, но дело в том, что я сейчас хочу создать свою группу».

Вик Годард:

Это был важный концерт. Помню, Джо Страммер был прямо у сцены. Все там были. Там еще играли Talking Heads, и мы пришли туда в основном, чтобы посмотреть на них. Пришел Макларен и заявил: «Ты выглядишь так, будто у тебя есть группа». Мы были одеты в оксфэмские шмотки, выкрашенные в темно-серый цвет, чтобы они выглядели очень неряшливо — так мы одевались. Мы торчали от кино. Больше всего нас впечатлили эти польские фильмы, в которых было что-то от послевоенной мрачности. Нам нравилось выглядеть как восточные европейцы. Макларен предложил нам создать группу на том концерте Ramones в Раундхаус. Мы были группой ребят, тусовавшихся в колледже. Это была тусовка, ставшая группой. Похожая история случилась с людьми, ходившими на Pistols. Поначалу, когда мы только собирали группу, это было что-то вроде прикола. Как будто мы делали комедию! Барабанщик у нас пел, пародируя Джонни Кэша, Элвиса, Дэнни Ла Рю. Он был настоящим экстравертом, и очень жаль, что он был единственным, кто умел играть на ударных, так что мне пришлось стать вокалистом. Я умел играть лишь на губной гармонике, и это все, что я делал, а в большинстве песен нет партий гармоники вообще. Мне просто хотелось стать частью этого, а не быть певцом.

13 июля: Марк Перри запускает Sniffin' Glue, панк-фэнзин. Воодушевленный дебютом Ramones, Перри решил не оставаться в стороне и начал выпуск собственного журнала — отпечатанного на машинке и с собственноручным оформлением. Это гениальный образец DIY, и одно из ультимативных панк-заявлений. Уже через пару месяцев появилось множество копирующих его журнал версий. В свой очень короткий период существования, Sniffin' Glue стал самой душой и сознанием панк-рока, документирующим появление новых групп и генерирующим несколько горячих дебатов в пределах сцены.

Марк Перри:

Я был единственным парнем в Дептфорде, слушавшим альбом Ramones. Но когда они приехали на гастроли в конце июля, я поехал туда и познакомился со всеми этими людьми, которые торчали от Ramones. Там были и Pistols, и Clash — все люди, игравшие в английских панк-группах были там, на том концерте. Там я впервые встретился с Шейном МакГоуэном.[128] Придя на тот концерт и поговорив с людьми, у тебя появилось стойкое ощущение, что что-то происходило. Это был не просто какой-то альбом. Подождите-ка, а ведь здесь что-то на самом деле происходит…

Мне так же нравились другие группы, например, Flamin' Groovies, другие команды, считавшиеся панком или новой волной, хотя тогда такого термина еще не существовало. Грубый и наглый ритм-энд-блюз вроде того. Я ходил в магазин пластинок Rock On.[129] И я всегда их спрашивал, нет ли у них журналов о панк-роке и Ramones. Они обычно говорили, мол, нет таких. И однажды, один из продавцов в шутку сказал: «А почему бы тебе не выпустить свой собственный журнал?» А я ему ответил: «Так и сделаю». В общем, пришел я домой и напечатал журнал. У меня была такая старенькая детская печатная машинка, которую мне мать на Рождество купила, и фломастер, и так я слепил первый номер Sniffin' Glue. В общем, там было немного про Ramones и Blue Oyster Cult, еще одной группе, которая мне казалась очень классной, панковской, ну может, немного металлической. И вот это все вдохновило меня, просто потому что о панке в то время ничего больше не было. Это не было движением, я просто чувствовал, что нужно как-то быть вовлеченным в эту тему, и это был мой способ, поскольку в то время я еще не был музыкантом.

Сначала я отпечатал примерно 50 экземпляров. Это было просто шуткой, на самом деле! Я не пошел в копировальную контору. Я просто напечатал журнал на своей машинке, написал фломастером заголовки и все такое. А моя подружка взяла журнал на работу и размножила на очень старом копире. В те дни фотокопирование было очень примитивным, на блестящей бумаге. Но я отнес 50 экземпляров журнала в Rock On и к моему удивлению они сказали: «Это фантастика! Мы их продадим», — и они забрали все. Через неделю я зашел к ним посмотреть, как дела, и оказалось, что они продали их все. В общем, они говорят мне: «Нам нужно еще пару сотен экземпляров. Держи деньги». Через пару недель из простого фэна я превратился в издателя фэнзина, продал примерно 300 копий первого номера и работал над вторым!

Продажи прогрессировали быстро, и на пике журнала, мы продали примерно 20 000 копий последнего номера. Он разошелся по всему миру. Это случилось годом позже. Где бы ни продавались записи панк-групп, там же продавался и Sniffin' Glue. Мне повезло, что я оказался в самом начале. Это было примерно 50 процентов везения и 50 процентов вдохновения с моей стороны. Некоторые люди говорят, что я начал движение фэнзинов. Что ж, это не так. Я сделал это, потому что хотел участвовать во всем сам. Я напечатал 50 копий и искренне был уверен, что это все, конец истории, все это ради прикола. Все больше людей интересовалось этим журналом. Не только те, кто его покупал, но и медиа — уже через месяц любой, кто хотел узнать о панке, звонили мне, будто я делегат панк-движения! С одной стороны, это пугало, а с другой — было интересно. Это было такое время, что если ты чего-то не знал, то узнавал об этом очень быстро. Ты просто придумывал все сам!

Чтобы выпускать фэнзин не нужна даже печатная машинка. Шейн МакГоуэн делал фэнзин, вдохновившись Sniffin' Glue. Он назвал его Bondage, и он любил наезжать на нас за то, что мы пользовались печатной машинкой! Он его писал шариковой ручкой. Это было больше по-панковски, чем у нас. Чтобы собрать группу, нужно было лишь купить пару дешевых гитар в Вулворте и выучить пару аккордов, и все, ты готов. Таким было основное ощущение в те времена.

По-моему, журнал Punk вышел за год до Sniffin' Glue. Не думаю, что он так же регулярно выходил, как Sniffin' Glue — кажется, раз в три месяца. Но журнал Punk казался мне очень веселым. Если посмотреть первые номера, то там интервью были сделаны в виде комиксов. Это забавно, но это типично американская тема. Ему недоставало остроты, присущей Sniffin' Glue. Не могу точно сказать, повлиял ли Punkна Sniffin' Glue — наверное, повлиял. Я читал Punk до того, как начать писать сам.

Пару номеров Sniffin' Glue я делал сам, но со временем, когда журнал становился все более популярным, я подключил других людей, чтобы они мне помогали, пару старых школьных приятелей. Одним из них был Стив Ник. Потом, после шести или семи номеров, мы взяли на борт Дэнни Бейкера. Дэнни сказал мне, что его подруга ревновала к происходящему, и я ответил ему: «Почему бы тебе не присоединиться?» Так он оказался на борту. Дэнни Бейкер никогда не был панком, но у него была своя позиция. Именно потому было очень здорово, что Дэнни к нам присоединился, он был отличным представителем журнала. К тому времени, месяцев через шесть, каждая редколлегия Sniffin' Glue становилась очень веселой тусовкой, мы очень веселились. Самым классным было то, что любая вещь, сказанная в журнале, воспринималась как реальный факт панка. Мы были в самом сердце движения.

Мне никогда не хотелось, чтобы журнал был просто пресс-релизом для панк-групп. Sniffin' Glue был задуман как прикол. Но с другой стороны и для того, чтобы когда было нужно, поддержать панк. По-моему, в третьем или четвертом номере у нас появилось интервью с Джонни Роттеном, где мы обвинили его в том, что он написал «Anarchy in the U.K.» лишь для того, чтобы увеличить продажи футболок Малкольма Макларена. Мы любили приколоться над людьми, поиздеваться над ними. Сейчас, оглядываясь назад, все считают Sex Pistols отличной рок-н-ролльной группой. Но их аудитория была такой лоховской в те времена, просто кучка жертв моды вроде контингента Бромли. Они все были поклонниками Боуи, красили волосы, делали кучу претенциозной ерунды. Мы же просто прикалывались. Мы были детьми из рабочих семей из Дептфорда. Мы не были мидл-классовыми модниками из Бромли или Челси. Так что, по-своему, мы знали гораздо больше о происходившем на улицах, чем кто-либо.

Нильс Стивенсон:

Панк-эстетика была простой. Мы с Хелен Веллингтон-Ллойд делали флаера для Pistols, и у нас закончился Летрасет[130], поэтому мы вырезали буквы из газеты и наклеивали их. Если бы у нас не закончился Летрасет, тогда и не появились бы эти «шрифты шантажистов». Мы делали все из подручных средств.

В панк-роке главным было то, что ты не мог купить вещи, которые ты хотел; они были недоступны. Тогда не было такой потребительской культуры, в которой мы живем сейчас. Не было журналов о стиле, чтобы ты мог подобрать себе приличный образ. Ты черпал вдохновение из всевозможных источников, как это делали контингент Бромли, беря идеи из «Ночного портье», «Белоснежки». Весь свой образ Сьюзи Сью позаимствовала у королевы из Белоснежки. Малкольм и Вивьен открыли магазин, где многие вещи были в единственном экземпляре. Было ощущение индивидуальности, самовыражения. Ты не думал — все было инстинктивно.

Ари Ап:

Впервые я увидела Pistols в то время. Я автоматически росла вместе с панк-революцией, потому что некоторое время моим отчимом был Крис Спеддинг. Крис Спеддинг одним из первых открыл Sex Pistols и по-настоящему дал им шанс. Он записал с ними демо. Я жила с ним в Лондоне, когда он это сделал. Норе очень понравились Pistols.[131] Она стала ходить на их концерты с 1975 года. Я, конечно, этого не знала. В конце концов, однажды она взяла меня с собой.

В общем, пришла я на концерт Pistols, и там были все эти хиппи. Когда я увидела Стива Джонса в футболке с ковбоями, я подумала, что это круто. Мне было четырнадцать, и эта футболка меня впечатлила куда больше, чем вопли Джона и его безумие на сцене. Та футболка просто снесла мне крышу. Она была офигенная. Она все объясняла. Она заявляла о том, что такое наше общество и против чего я была. Это была настолько саркастическая футболка, что я даже не могу описать это. Миллион значений в одной картинке. После этого меня было не остановить. Когда я вернулась домой, моя мать поняла, что со мной случилось.

Тони Джеймс:

Я ответил на объявление в Melody Maker — «Требуется гитарист. Музыкальные интересы: Small Faces, ранние Who, Velvet Underground…» Взгляд просто зацепился за него — обычно таких объявлений не увидишь. И вот я приехал в Бромли, к этому дому, там сидит такой длинноволосый парень с этой девушкой, которая оказалась Сьюзи Сью, и Стив Северин. Парень с длинными волосами был Билли Айдолом. Он искал гитариста, а я вокалиста, а он им и являлся. Я сказал: «Вообще-то я не совсем гитарист, просто мне понравилось объявление. Я, вообще-то, бас-гитарист». Он говорит: «Басиста у меня тоже нет».

Мы искали людей, мыслящих с нами одинаково. Это было все равно, что искать иголку в стоге сена — в Лондоне можно пройти километры, чтобы найти правильного человека. Мы немного поджемовали, послушали музыку, как это бывает, потрепались, посмотрели в пол… В тот день мы с Билли подружились.

21 августа: шестой концерт Damned стал причудливой поездкой на первый фестиваль панк-рока, произошедший в Мон-де-Марсан на юге Франции. Sex Pistols в выступлении было отказано из-за их репутации дебоширов, а Clash отказались из солидарности с Pistols. Damned были единственной панк-группой в списке, состоявшем на самом деле из паб-рокеров вроде Roogalator, Eddie and the Hot Rods, Ника Лоу, Count Bishops, Tyla Gang и Pink Fairies. Рэй Бернс оправдал свое прозвище «Кэптен Сенсибл» (Капитан Чувственность) и, получив в прессе массу материалов об их безумствах, увековечили на скрижалях истории кредо Damned.

Рэт Скэбис:

На фестиваль в Мон-де-Марсан нас пригласили через магазин пластинок в Паддингтоне, бывший центровым для панка. Все мы жили в Ноттинг Хилл Гейт и работали на Лиссон Гроув, как раз за углом от нашей репетиционной базы. Там был магазин пластинок с названием Bizarre, принадлежавший двум французским ребятам, Марку Зермати и Ларри де Бею, у которых была также Skydog Records. Марк организовал фестиваль в Мон-де-Марсан. Он был большим фэном Stooges.

На фестивале было не так уж много народу. Все происходило на арене для корриды, что было очень странно. Мы не получили за это никаких денег, а пили сколько влезало. Список выступавших состоял из паб-роковых групп. Roogalator и прочие такие команды. Pistols еще не были очень популярными и им не предложили выступить. Панк-групп там вообще не было. Были кое-какие французские группы, типа Little Bob Story. Некоторые музыканты были какими-то ненастоящими; у них были кожаные куртки, и это все, чем они могли похвастать.

Помню, там еще появились Роджер Армстронг и Тед Кэрролл из Chiswick Records. С собой они привезли Hammersmith Gorillas — отличную группу.[132] Джесси, их фронтмен, был офигенным мужиком. Он бросил все, потому что это было слишком легко для него. Они устроили такой крутой спектакль, ну и еще играли тоже.

Энди Жезовски:

Я привез Damned на фестиваль Мон-де-Марсан во Франции. Весь фестиваль был одной сплошной катастрофой. Мы ехали в автобусе со всеми этими паб-рок-группами. Я разругался с Damned. Было слишком много алкоголя и «спида». Именно тогда я перестал быть их менеджером.

Брайан Джеймс:

Джейк Ривьера увидел нас на фестивале. Он вроде как взял бразды правления фестивалем в свои руки, когда организаторам показалось, что с них хватит. Джейк сказал, что он хотел бы быть нашим менеджером и что у него собственная рекорд-компания. Он сказал: «Лучшая песня, что у вас есть, это «New Rose», — и я мог бы на следующей неделе устроить вам запись», — и я воскликнул: «Давай! Вот это человек, с которым мы бы хотели работать!»

Рэт Скэбис:

Pistols хотели посмотреть, как идут дела с контрактами на запись пластинки. Нам нравился Джейк и во всей теме со Stiff Records было много смысла, так что мы заключили с ним контракт. О Джейке мы слышали еще до фестиваля в Мон-де-Марсан. Говорили, что он парень, который по-настоящему врубается в тему. Когда мы говорили с ним о Уэйне Крэмере, он знал, о чем говорит.[133] Он круто разбирался во всем — даже несмотря на свои ковбойские сапоги!

Кэптен Сенсибл:

Вот где я получил свою кличку. Ее мне дал либо Ларри Уоллис, либо тот мудак Шон Тайла! (Смеется.) В свое время я был опасным беспредельщиком! Наверное, Шону хотелось поддержать всех паб-рокеров мира. Короче, Шону не понравилось наше дикое поведение, то, что мы рвем на людях футболки и всякое такое. Еще в моих волосах было полно яичного желтка. Не знаю, откуда взялись яйца в моих волосах. Думаю, это Рэт мне о голову яйца разбивал. Спустя два-три дня мои волосы начали вонять. Мне кажется, Шон ожидал, что на обратном пути таможенники нас захомутают из-за моих волос, поэтому он хотел засунуть мою голову в раковину и вымыть мне волосы, и он орал: «Эй! Капитан Чувственность! Смой эти яйца со своей башки до таможни или я суну ее в унитаз и вымою сам». По-моему, оттуда и пошла моя кличка. Мне нравится Ларри — он был одним из хороших парней.[134] Шон был бородатым придурком. Он был зол оттого, что паб-року наступал конец!

Рэт Скэбис:

Я сидел в этом автобусе, на котором мы все ехали с вокзала Виктория на юг Франции и думал: «Какое скучное сборище мудаков». Pink Fairies постоянно курили траву. Я думал: «Где же революция?» Ник Лоу болтал с Кэролайн Кун.[135] Он сказал, что любит рок-н-ролл, фразу эту я всегда ненавидел, если разговор не шел о Эдди Кокране — вот это правильное использование слова, и на нем была футболка с Эдди Кокраном. Я подумал: «Вот чувак из Brinsley Schwarz, считающий себя рок-н-ролльщиком и бунтарем, и ему не следовало бы носить такую футболку». Короче, я стянул эту футболку с него. Все это было сделано с приколом, с юмором, никаких стычек, обменов ударами, ничего злого. Я попытался сделать это заявление за его счет, порвав футболку на его спине.

По горячим следам Мон-де-Марсана прошел мини-фестиваль британского панк-рока, где хедлайнерами были Sex Pistols, отыгравшими в Screen on the Green в Ислингтоне 29 августа. В качестве пробного шара для планировавшегося в следующем месяце в 100 Club фестиваля, этот, длившийся всю ночь концерт подходил идеально. Малкольм Макларен организовал фестиваль вместе с Нильсом Стивенсоном. Этот концерт также должен был стать лондонским дебютом Buzzcocks и первым публичным выступлением Clash в столице; вдобавок ко всему, на фестивале демонстрировались фильмы Кеннета Энгера, Kustom Kar Kommandos и Scorpio Rising. С таким сочетанием групп, классных фильмов и нетипичной площадки, это было больше, чем просто концерт, это было событие — и Sex Pistols продемонстрировали, что они не просто еще одна группа в паб-роковых кругах. Список групп был свидетельством того, что видение Берни Роудса насчет трех групп, создающих движение, становится реальностью, и что концерт был громким зовом для всех различных фриков по всей стране, уже объединявшихся в панк-движение.

Нильс Стивенсон:

До того момента Pistols были для нас отдельно, сами по себе. Мы узнали о Clash, Subway Sect, Buzzcocks, мы знали, что есть люди с похожей позицией и тогда мы организовали концерт в Screen on the Green с Buzzcocks и Clash. Малкольм знал, как устраивать движения. Очень сознательно и изобретательно.

Марко Пиррони:

Роджер Остин был другом Малкольма Макларена. Он заказывал фильмы для Screen on the Green. Потому-то Pistols там и играли.

СтивДиггл:

Мы сделали Screen on the Green. Это был первый раз, когда панк кристаллизовался в этот вид движения. Pistols, Clash и Buzzcocks — все там играли. Сьюзи Сью была там, вся разодетая по-панковски. Внезапно во всем этом стал появляться смысл. Лед тронулся. Это было видно. В Манчестере того периода, если на тебе были узкие штаны, этого уже было достаточно. Когда ты попадал в Лондон и видел всех этих людей с разноцветными волосами, собравшимися в кинотеатре, ты знал, что это действительно происходит.

Хауэрд Девото:

Играло всего три группы, поэтому это был не совсем фестиваль! Перед тем, как сыграть там, мы отыграли концерт в Commercial Hotel, в Стейлибридж. Там было человек восемь. Нам пришлось играть каждую вещь, которую мы знали, чтобы отыграть два сета — все номера, которые когда-либо игрались на публике однажды, были отыграны на этом выступлении.

Не уверен, что концерт в Screen on the Green был больше, чем концерт во Фри Трейд Холле. Малкольм был очень ободряющим. Он сказал: «В ваших песнях есть содержание, разве не так?» Звук был очень грязным. Журнал Sounds написал рецензию на концерт, где было написано, что «звук был грязнее медвежьей задницы». Мы сыграли «Peking Hooligan» в тот вечер, песню, которую мы никогда не записывали. Не помню, о чем была эта песня — были какие-то репортажи о хулиганах в Пекине. (Смеется.)

Когда мы сыграли кавер «I Love You Big Dummy» Кэптена Бифхарта, Пит сократил ее до двух аккордов, что вписывалось в наш стиль. Мне также понравилось название — оно казалось чем-то, что кто-то мог переделать по-панковски. Такое можно было бы сделать и с каким-нибудь треком Заппы.

Когда начинался панк-рок, не было какого-то сформировавшегося стиля написания текстов. Очень мало было простонародных выражений. Не могу вспомнить кого-то, использовавших идиомы в текстах, меня же очень эта сторона притягивала. Ramones были забавными и все такое, я не припоминаю, что слышал что-то из Clash и мало что знал о Pistols. Когда мы увидели Pistols в феврале, мы тайно записали их на кассету, чтобы изучить и узнать получше. В пределах области общей темы было определенное ограниченное пространство, где нужно было поработать. Слова должны были быть жесткими. Если ты хотел что-то сказать, ты должен был сказать это прямо и правдиво, чтобы тебе поверили. Тон, которым ты рассказываешь о каких-то вещах, невероятно важен в андеграундном послании публике.

Линдер Стерлинг:

В арт-школе невероятное значение придавалось рисованию, и к лету 1976 года, я почувствовал, что временно я освоил этот способ выражения. Я сделал фотографии на концерте в Screen on the Green в Лондоне (Sex Pistols, Buzzcocks, Clash) и составил серию коллажей и брошюрок. После этого я достаточно естественным образом переключился на почти хирургический мир фотомонтажа; просто скальпель, немного клея и нужные фотографии. Это было до прекрасного просто, безличный способ делать искусство. Очень демократично. Мои работы показывали очень интимные, клаустрофобные, внутренние миры, непохожие на монархическую иконографию Джейми Рида, и все же прекрасно вписывающиеся в панковскую эстетику шока и разрушения.

Гэй Адверт:

Концерт в Screen on the Green был отличным. Тима не было в городе, и я пошла туда одна. Пол Кук спросил: «Ты уверена, что пойдешь одна? Давай я попрошу друга присмотреть за тобой». Играли Buzzcocks и Clash — какой потрясающий состав! Забавно: все это происходило в кинотеатре, и в то же время это был лучший концерт, на котором я побывала в то время. Невероятно, насколько отличным был этот концерт. Тогда впервые я увидела Buzzcocks.

Марко Пиррони:

Clash мне показались потрясающими. Абсолютно отличными от Pistols. Pistols играли медленнее. Тогда еще не было этого «1, 2, 3, 4, ра, ра, ра!» Они были угрожающими, в то время как Clash были маниакальными. Pistols были более глумливыми. Думаю, я предпочел бы глумливость, хотя мне понравились обе стороны — издевка и скука. В то время скука была большой позой в отличие от злости. «Все наскучило, все такое скучное!»

Дон Леттс:

Я не понимал, какого хрена они там поют — звук был очень плохим — но энергетика была охренительной. Это было откровение. Меня пронзило, когда я услышал «Janie Jones» Clash и все прочее. Все эти ребята, которые ошивались в моем магазине, теперь были там и делали такое, и это не казалось таким уж большим скачком.

Вик Годард:

Многие группы работали по кальке. Мне нравились Clash, когда они играли с той же скоростью, как и группы на Nuggets. Когда они услышали Ramones, их песни тут же ускорились. У меня есть потрясающая кассета с записью их выступления в Screen on the Green, с Pistols на другой стороне. Обе группы звучат намного лучше. Все песни Clash сыграны намного медленнее, чем на альбоме, и там есть несколько отличных мелодий, которые так и не попали в альбом. Кит Левин той поры был великолепен. Когда они от него избавились, группа резко изменилась. Мне нравился их гаражный шестидесятнический звук. Они больше похожи были на «Seeds» и «Shadows of the Night». После этого они стали звучать тяжелее; то же самое случилось и с Pistols — они были намного лучше до того, как купили себе свои первые приличные усилители. У них всегда был паршивый аппарат, когда мы ходили на их концерты.

Кит Левин:

Всегда говорят: «Кита вышвырнули из Clash из-за наркотиков!» Это брехня! Причина, по которой я ушел из Clash, заключалась в том, что мне тяжело было в группе. Депрессивно. Они были для меня слишком лоховскими. Я приходил на репетиции и торчал там как жалкий придурок. Я ничего не говорил, и просто хорошо отыгрывал номера. Когда там не было Мика, мы играли что-нибудь из моих вещей. Потом, на следующей репетиции, мы приходили и играли совершенно другую версию. Та, другая версия, могла быть еще одной песней — мы могли оставить идею, над которой я работал, оставить то, над чем работали они, и дать этому какое-нибудь другое название. Был такой вариант работы твое/мое.

В то же самое время они внезапно придумали идею для «White Riot». Я сказал: «Я, бля, не собираюсь петь «White Riot». Это что, шутка?» Эта строчка: «Никакого Элвиса, Beatles или Rolling Stones в 1977-м» — была достаточно плоха для меня. Мы как раз собирались записать первый альбом. Была такая репетиция, где они были в одной комнате, а я сидел в одиночестве в другой. Не было никаких наркотиков, ничего такого, я был просто несчастен и портил всем настроение. Они спрашивали: «Что за херня с тобой происходит?» Я им сказал: «Если вы действительно хотите знать, то все просто: эта группа либо Мика, либо моя. Вы либо делаете так, как хочет Мик, либо как хочу я. Думаю, мне надо уйти из группы, потому что вы все равно делаете так, как хочет Мик, и это нормально. Эта группа реально меня достает».

Что касается наркотиков, то да, мы употребляли амфетамины. Я могу справляться со своими отходняками. У Джо отходняки были просто ужасные. Но дело было не в наркотиках. Просто они не были группой, которую мне хотелось видеть. Мне не нравились шмотки, в которые они одевались! Мне нравился Бернард. Мне не понравилась ни одна вещь с первого альбома, даже та, которую написал я — «What's My Name». Недоставало жесткости.

В общем, мы быстренько провели голосование. Мик сказал: «Я голосую за то, чтобы он ушел». Джо сказал: «Я хочу, чтобы он остался». Пол просто пошел на поводу у остальных. Так что я ушел. Терри Чаймс, по какой-то причине, не получил право голоса!

4 сентября Sex Pistols впервые появились на телевидении в программе Тони Уилсона So It Goes. Группа полетела в Париж в тот же день на открытие диско Chalet du Lac. По пути туда, Лайдон впервые надел бондажный костюм. Контингент Бромли тоже полетел туда, и Сьюзи Сью оскорбила местных своим внешним видом, своими свастиками, подтяжками и прозрачным лифчиком.

Фестиваль в 100 Club — событие, выведшее панк из андеграунда, — прошел 20 и 21 сентября. На этот раз с достаточным количеством групп, способных породить движение, фестиваль увидел дебют Siouxie and the Banshees со специально набранными для этого случая музыкантами и первое выступление Clash без Кита Левина, так же, как и первое настоящее выступление Subway Sect. Во второй вечер на сцене главенствовали Damned, Vibrators и Buzzcocks. Всевозрастающая сила панк-рока становилась все более явной, однако, одновременно с этим, стала очевидна и раздробленная природа движения со скрытым соперничеством, вскрывшимся во время инцидента, когда Сид Вишес швырнул стаканом в сцену, оставив мерзкий привкус от всего мероприятия. Стакан разбился о потолочную балку и осыпал осколками несколько человек. Одной девушке осколок попал в глаз. Сида арестовали, избили и посадили в тюрьму Эшфорд Римэнд Сентер. Pistols, которые даже не играли в тот момент, было запрещено больше выступать в 100 Club. Еще один клуб занес их в черный список.

Марко Пиррони:

Я шел, чтобы увидеть Pistols. Ни одна из тех групп, что там играли, не могли собрать достаточно людей, которые пришли бы конкретно на их выступление. Идея движения принадлежала Малкольму. Он всем говорил: «Собирайте группу». Он и мне это говорил. К тому времени, когда Sex Pistols играли в 100 Club, на их концерты мало кто приходил. Каждый раз это были одни и те же лица: человек пятнадцать тусовщиков из магазина, а остальных я не знал. Они просто приходили поглазеть, и туда еще приходили дружки Лайдона и лондонские тусовщики того времени. До этого я никогда не был на маленьких клубных концертах, ходил только в Хаммерсмит Одеон и Уэмбли Арена. Я и не знал, что такой уровень существует. Это не было моей мечтой, играть в таком месте, как 100 Club; моей мечтой было выступать на Уэмбли Арена. Я не знал, что сначала ты должен был отыграть на маленьких площадках.

Ти Ви Смит:

Впервые я увидел Pistols на фестивале в 100 Club. Было приятно увидеть группу, о которой мы читали, и они не разочаровали меня ни на грамм: кучка сопливых малолеток, выдающих на сцене очень интересные мелодии и тексты со стопроцентной энергией. Это было именно то, что мне нужно! И я мог быть в этой группе! Между мной и людьми на сцене не было никакой разницы. Другие группы считали себя особенными, и тебе было далеко до них, а с панком ты знал, что можешь делать это. Тебе не нужно было учиться в музыкальной школе и играть на гитаре лет десять, чтобы попасть на сцену. Это был прорыв. И что еще лучше, они по-настоящему были хороши. Тот факт, что они были такими же, как и я, был бонусом.

Джон Бентэм (фильммейкер, менеджер Outl4w):

Впервые я увидел статью о Sex Pistols в Melody Maker летом 1976-го, и меня очаровало то, как кто-то мог назвать так группу. Для меня почти не имело значения, хорошая ли это группа или нет, название звучало просто здорово. Я играл в кавер-группе. Паб-роковая сцена зависла, Stiff Records только начали свою деятельность, выпустив семидюймовку Ника Лоу, продавая ее из багажника машины.

Мы с другом впервые поехали куда-то в английскую глубинку, чтобы увидеть Pistols. В конце концов мы добрались до какого-то мрачного, заброшенного здания и обнаружили на двери записку, в которой говорилось, что концерта сегодня не будет. Позднее я слышал, что они играли в Screen on the Green в Лондоне тем вечером. Отслеживая музыкальную прессу, я узнал о фестивале в 100 Club и, рискуя отлучением от семейного строительного бизнеса, поехал на несколько дней в Лондон из Блэкпула на теткином автобусе. По пути я заехал в Stiff Records, расположившуюся в старом магазине, где ошивалась пара членов Damned. Я купил пару копий «So It Goes» Ника Лоу у парня по имени Джейк, позже известного как Ривьера, а заодно посмотрел выступление Graham Parker and the Rumour в Раундхаус.

Мишель Бригандейдж (Brigandage: вокал):

Все, что я могу сказать о выступлении Sex Pistols, это то, что когда Джонни вышел на сцену первый раз, я практически упала на колени — это было подобно религиозному опыту. Я видела человека, который понимал, что именно я чувствую внутри. Мы больше не чувствовали себя одинокими. Мы были личностями, но вместе с другими — не с какой-то безмозглой бандой, но группой людей, нашедших дорогу к дому.

Мне был интересен панк еще с ситуационистов. Теория Ги Дебора о спектакле была самой резонирующей. Вкратце мир, который мы видим, не является реальным миром, а миром, который мы условились видеть, и цель ситуационистов заключалась в том, чтобы объяснить устройство этого кошмара для того, чтобы каждый мог проснуться. В некотором роде Матрица использует эту концепцию. Мы все в ловушке культуры потребления, обладания, а не бытия. Тэтчер от всей души не хотела, чтобы рабочие могли обладать собственностью. Любой, кто повязан выплатами по залогам, не имеет ничего, кроме работы, какими бы возмутительными ни были требования нанимателей, поскольку выбора у него нет. Не работай и потеряешь все.

Марко Пиррони:

До меня уже начали доходить слухи о Subway Sect. Малкольм был отчасти вовлечен в работу с ними, а потом передал их Берни. У него не хватало времени на них. По моему личному мнению, Subway Sect — это ультимативная панк-рок-группа. Я никогда не был знаком с Виком Годардом. Мне нравилось, как они выглядели — серые джемпера с обрезанными воротами, ключи на куске проволоки на шее. Было в них что-то, что действовало фантастически, то, насколько они были самовлюбленными и плевали на все. Я их считал очень крутыми. Они были такими крутыми ребятами, которым было скучно.

Вик Годард:

В 100 Club у нас был уже не первый концерт. Мы уже играли на вечеринке с этим парнишкой, с которым я работал в Burton's. Мы отыграли несколько вещей дома у какого-то чувака в Илинге — нам пришлось переться туда на автобусе с ударной установкой. Автобус № 9 из Мортлейк Гараж, а потом на метро до Илинга — было забавно таскаться со всеми этими инструментами. У нас было три свои вещи и несколько каверов: номер Ramones, номер New York Dolls. В этих песнях почти не было аккордов! «Trash» Dolls мы играли, потому что это легко. Как раз после этого мы играли в 100 Club и там исполняли собственные вещи. Мы быстро написали свою программу, примерно за месяц.

Мы играли в первый вечер без саундчека. Сначала отыграли Siouxie, потом мы, затем Clash и Sex Pistols. Бедняги Buzzcocks — они нам очень нравились, но они попали во второй вечер с Damned, Vibrators, Stinky Toys и прочими раздолбаями.[136]

Stinky Toys хотели играть в наш вечер. Она была в очень плохом настроении на том концерте — я помню, как она пулей унеслась со сцены! Не знаю, что там случилось, возможно, ей просто сказали, что не заплатят. Панк был очень популярен в Париже еще до того, как он стал популярен в Лондоне. У них был журнал Punk, не тот, что выходил в Нью-Йорке. Я видел лишь один номер, с Роттеном на обложке. Он появился невероятно рано.

Наши фальшивые имена появились под влиянием момента. Кто-то пришел и спросил наши имена. Мы все сидели на пособии, и мы подумали, что лучше не станем говорить наши настоящие имена на тот случай, если нам заплатят за концерт. Надо было удостоверится, чтобы социальные службы не узнали об этом. Так что нам пришлось придумать фальшивые имена. Так я стал Годардом — мое настоящее имя Напер. Роб Симмонс тоже как-то назвался, да так и оставил себе второе имя. Пол, наш басист, назвался Майерсом. Нам платили по 15 фунтов в неделю. Нам казалось, что мы выиграли джекпот!

Марко Пиррони:

На фестивале в 100 Club мы собрали Banshees. Я знал Сьюзи и Стива, но не очень хорошо — достаточно, чтобы поздороваться, ну и на этом все. Я пошел на концерт Queen в Гайд-парк, и там был Билли Айдол со Сьюзи и Стивом. Минут пять мы смотрели выступление Queen, а потом пошли к Билли домой. Билли я немного знал по тусовке. Он стал рассказывать мне, что у него есть свои песни и что он хотел бы сформировать группу. Он не просил меня присоединиться — по-моему, у него уже был Тони Джеймс. Он должен был сделать это со Сьюзи и Стивом, но почему-то не хотел этого. Ему хотелось петь собственные вещи. Он был такой мутный. Говорил: «Ты умеешь играть на гитаре, ты и делай это». Ему не хотелось подводить друзей, а это была именно такая ситуация. Позже Сьюзи и Стив сказали: «Ты можешь играть на гитаре», — и я ответил: «Ладно», — и все. Я был в группе.

Стив Северин:

Я, Билли и Сьюзи пытались собрать группу. Билли мог играть на гитаре, я играл на бас-гитаре. Сьюзи проходила прослушивания в другие группы перед тем, как перебраться в Лондон, и у нее ничего не выходило, отчего она находилась в депрессии. Потом случился фестиваль в 100 Club, и мы решили использовать его для нашего дебюта. И прямо в последнюю минуту Билли не смог пойти, потому что Тони Джеймс не позволил ему этого сделать. Он посчитал, что если Билли увидят с нами, модниками, вместо Chelsea, которые они тогда собирали в кучу, то его репутации это может сильно навредить. Я получил этот звонок от Билли, и это нам не очень-то помогло. Примерно в это время Нильс сдружился с Марко. Он спросил Марко, не хотел бы он сыграть с нами, и он согласился. Мы посадили Сида Вишеса за ударные. Сид не умел толком играть на ударных, но его умения было достаточно, чтобы вписаться в то, что мы играли. Мы быстренько отбомбили репетицию, пошли в паб, нажрались, а на следующий день мы отыграли концерт.

Марко Пиррони:

У нас была одна репетиция, продолжавшаяся примерно час. Идеей было составить сет из каверов песен, которые нам не нравились: песен Beatles, «Captain Scarlet», «Goldfinger» — но мне-то эти песни нравились! Я сказал: «Нам не разучить все эти песни за вечер, это невозможно», — а Сид заорал: «На хер все это! Давайте пошумим как следует!» Имея за спиной увлечение Velvet Underground, я посчитал, что это было бы круто, а может и легко исполнимо. «Sister Ray» даже без риффа. Сид до этого уже играл на ударных — он был ничего, очень даже ничего, на самом деле, ну вот и все.

Мы сделали это разок. Структуры никакой не было. Мы просто все придумали по ходу игры. Я был очень неплох в этом деле. Я мог джемовать, если была такая необходимость. И именно это мы и сделали: играли четыре группы, и помещение было набито народом. Классные группы играли в первый вечер, а все остальные выступали во второй.

Stinky Toys играли в первый вечер. Не знаю, почему. Они заполучили приглашение выступить через парня из Мон-де-Марсан, знавшего Берни. Берни сказал: «Пусть играют», — а Малкольм поддакнул: «Хорошо». И тогда они сказали: «Мы хотим выйти после Sex Pistols, потому что мы очень популярны во Франции», — и все сказали: «Ладно, выходите после Pistols». И получилось так, что все свалили, и они играли перед пустым залом. Их с трудом можно было отнести к панку — они скорее были похожи на Rolling Stones. Помню, у одного из них волосы были как у Джонни Фандерса и леопардовой расцветки гитарный ремень — мне показалось это очень прикольным. У французов всегда собственное понятие о крутизне. Кит Ричардс во Франции — большой герой. Джин Винсент там был куда популярнее Элвиса. Им всегда нравились Velvet Underground. Они такие все в черном и в очках Ray-Ban. Слишком быстрые, чтобы жить, слишком молодые, чтобы умереть.

Вик Годард:

Большинство групп не выглядели как панки. Единственные, кто выглядел по-панковски, были Banshees. У них были крашеные волосы, и выглядели они очень вызывающе.

Стив Северин:

Люди говорят, что это был исторический концерт, но у Марко всегда было правильное отношение ко всему этому. Он сказал, что это была просто возможность как следует погромыхать. Мы умышленно делали это. Главной идеей всего этого был аспект DIY, просто выйти и сделать. На следующий день мы подумали: «Было неплохо. Надо продолжить». Джон Маккей подошел к нам после концерта в 100 Club и видно было, что он очень проникся этой темой, так что вместо Сида и Марко мы заполучили в группу Джона Маккея и Кенни Морриса. Той осенью мы как следует репетировали, и группа сложилась.

Джон Бентам:

Первый вечер в 100 Club был ярким событием, в особенности это относилось к Сьюзи и другим девушкам. Выступление Banshees, казалось, длилось целую вечность, и я мало что помню о выступлении Clash, но когда вышли Pistols, место словно наэлектризовалось. Думаю, большинство из нас не знало песен, да и звук был не лучший, но все сработало отлично. На следующий день я остриг волосы и купил пару новых ботинок.

Следующим днем я прибыл пораньше, и попал внутрь вместе с прибывающими группами, и тут же в меня врезался Рэт Скэбис и Кэптен Сенсибл, которые ходили гоголем оттого, что записали ранее, в тот же день, на Stiff Records сингл «New Rose». Джонни Мопед тоже был там и искал гитариста для своей новой группы, в которую я вляпался поначалу, но потом передумал.

Рэт Скэбис:

На второй день фестиваля Сид швырнул стаканом в сцену. Мы понятия не имели о том, что именно произошло тогда долгие годы. Я знал, что девушке вышибло глаз осколком стекла. Мы были очень злы из-за всего этого. Нам казалось очень неправильным, что кто-то из нашей аудитории пострадал. Тогда еще никто не знал, чьих рук это дело.

Думаю, стакан предназначался нам. Мне кажется, был такой элемент неприязни к нашей группе со стороны других групп. Возможно, в нас видели угрозу. Еще у нас менеджером был Джейк, а у них с Малкольмом с первого же дня возникли трения. Думаю, Малкольму хотелось держать всю сцену под контролем, а тут такой Джейк из паб-роковой тусовки в своих ковбойских сапогах. Зато он точно знал, что делает.

Мишель Бригандейдж:

Это были невероятные два вечера, хотя инцидент со стаканом подпортил впечатление, за что впоследствии Сид и поплатился. Нас с кузеном осыпало дождем осколков, падавших прямо в лицо, но пострадала моя подруга, с которой я познакомилась в Блитце, — Черри (так кажется ее звали), которой осколок попал прямо в глаз. Она ослепла на один глаз после этого. Кажется, она хотела стать художницей, и тот случай положил конец ее мечте. Конечно, атмосфера тут же изменилась. Кровь, крики, плач и «скорая». Все немного успокоилось после того, как ее увезли, но все начали расходиться, а Сьюзи стояла на лестнице и упрашивала людей остаться на выступление Buzzcocks! Мы не могли остаться, потому что нам надо было успеть на поезд, чтобы добраться домой. Надо было остаться посмотреть на них — это же был Хауэрд Девото.

Марко Пиррони:

Второй вечер был дерьмовым. Сид швырнул стакан, а Damned были хреновыми. Кэптен Сенсибл был одет в широкие белые клеши, по-моему. Он делал это либо потому, что вообще не врубался в тему, либо чтобы позлить всех. Сид швырнул в него стаканом. И промахнулся, потому что был никакой.

Кэптен Сенсибл:

Какая-то несчастная девчонка потеряла глаз из-за этого дебила. Это те, кто стояли рядом с ним, уболтали его поступить так. Их надо было винить. Сид был легковерным и легковнушаемым. «Доверчивый» было его вторым именем. Ему хотелось производить впечатление на людей тем, что он вытворял. Он был очень слабовольным. Он сказал о Damned: «Они просто долбанные дрочилы, эти Damned. Они лохи». Это было его любимое слово. Я слышал о том, какой был разговор. И он тогда сказал: «Я им, бля, покажу, вышибу их, устрою немного хаоса. Вот что я сделаю: швырну в них вот этим стаканом». А ему сказали: «Точно, давай, давай, бросай!»

Было очень интересно просто смотреть на то, что делали другие в одном и том же месте и в одно и то же время. Я джемовал с Vibrators — с ними был Крис Спеддинг, который придумал «Motor Biking». Я как раз купил себе пластинку — она была офигенная. Мне нравился Спеддинг еще с той поры, когда он был джаз-рокером. Я следил за его карьерой с большим интересом. Я подумал: «Я знаю текст этой вещи», — и запрыгнул на сцену. Должно быть, я испортил сет, но это была охренительная песня!

Джон Бентам:

Крис Спеддинг появился, по-видимому, увидев свое имя на постере, и посчитал, что ему лучше бы прийти. Он исполнил отличный сет с Vibrators, и, конечно, выступление Damned было испорчено этим инцидентом со стаканом. Помню, это произошло во время исполнения группой кавера Stooges «1970» и на время они остановили выступление. На второй вечер в воздухе определенно висело куда больше напряжения.

Нокс:

Рон Уоттс, устроивший фестиваль, разрекламировал выступление Криса Спеддинга. Нам позвонили в тот день и спросили, не могли бы мы сыграть с Крисом Спеддингом, потому что он сказал, что ничего не знает о концерте и у него нет группы. Мы пришли, и он показал нам песни. Ты можешь разучить лишь пару песен перед выступлением, так что нам пришлось сыграть с ним несколько каверов, чтобы получился сет. Поскольку он числился хедлайнером, мы отыграли наш сет после Damned. Во время их выступления кто-то швырнул в них стаканом, возможно, это был Сид, и из-за этого все у нас пошло наперекосяк во время нашего выхода на сцену — все это здорово испортило атмосферу. Еще там была наша аппаратура, а Кэптен Сенсибл порвал кое-какие провода у усилителя, но это был его акт, поэтому все о'кей. Перед тем, как выйти на сцену, нам пришлось починить сломанный аппарат. Я одолжил колонки разогревающей группе из Франции, назвавшихся Stinky Toys, и они сожгли динамики. Из-за этого звук у моей гитары был ужасным, и это не по моей вине. Вообще отвратительный звук был, и нам пришлось чинить усилители. Разбираться с проводами перед тем, как выйти на сцену.

Люди сказали, что мы играли старые вещи, но они не знали, что это было сделано для того, чтобы Крис Спеддинг мог выступить! После этого большая работа пошла прахом — из-за насилия в 100 Club люди посчитали нас панк-группой. Об этом инциденте было написано в прессе. Им нравится публиковать такие вещи, потому что такие истории повышают продажи. Они немедленно ассоциировали панк с насилием.

Вик Годард:

До фестиваля в 100 Club панк был вроде секретного общества. После этого все оккупировали эту тему.

Нильс Стивенсон:

Панк случился очень быстро. Контингент Бромли были первыми, кто подхватил эту идею вместе с Марко Пиррони. Другим местом, где панк быстро развернулся, был Уэльс: мы никогда в жизни не видели таких людей.[137] Люди вроде Стива Стрэйнджа с проколотыми булавками щеками и пластиковыми бинлайнерами. Мы высаживали Стива Стрэйнджа в каком-нибудь месте, и он исчезал за холмами в своих странных шмотках, а на той стороне его избивали! (Смеется.) Остальная страна была безразличной. Несколько человек стали панками в Манчестере, но больше из-за музыки, чем из-за внешнего вида. Мне приходилось довольно часто вызывать полицию, чтобы они эскортировали нас с этих маленьких ужасных концертов, которые мы устраивали по всей стране. Я всегда требовал, чтобы нам заплатили вперед. Нам приходилось останавливаться в ужасных клоповниках. Роттен был невероятно очарователен, общаясь с хозяйками гостиниц; у него был свой подход к пожилым женщинам.

Группа разделилась на фракции. Роттен объединился со мной, потому что я был за рулем, а он сидел впереди. Он садился рядом. Мы жили в одних номерах. Стив и Пол были старыми школьными друзьями. Глен всегда был сам по себе.

Ари Ап:

Все эти панк-рокеры приходили к нам домой задолго до того, как я стала играть в группе. Я видела Pistols и людей из других панк-групп — Джо Страммер приходил со своей гитарой пятидесятых годов. Она была красного цвета. Ему очень нравился ритм-энд-блюз и стиль пятидесятых. Оттуда я и научилась играть на гитаре — помню, это было непросто.

The Slits были сформированы на концерте Патти Смит. Я познакомилась с Палмолив — у нее была серьга в виде свиньи в ухе, и меня это просто убило! Мы разговорились, и она предложила мне петь в группе. На следующий день я уже была в Slits, а еще через день мы вместе репетировали. И все из-за этой серьги в виде свиньи. Все случилось быстро.

Когда мы организовали Slits, у нас не было ничего, с чего можно было начать. Мы переключились сразу с ABBA на Патти Смит. Хотя я не уверена, что очень-то понравилась Патти! Я была в гримерке Патти и все видели, что я ребенок, я была неконтролируемая и дикая! (Смеется.) Я была настоящим дитем, и она входит как взрослая тетка и орет: «Уберите эту сучку из моей гримерки!» Я не была по отношению к ней сучкой, я обожала ее, но она, должно быть, ненавидела меня от всей души!

У Slits была очень женская энергия. Мы уже торчали от реггей, хотя еще и не играли его — мы играли то, что играли наши ровесники. Первый раз, когда я пришла на репетицию, мне пришлось играть на барабанах. Мне нравятся ударные. Я знала, что у меня хорошее чувство ритма. Потом я взяла микрофон, зная, что мне по-любому это понравится, и начала петь. Первой песней, которую мы отыграли, была «Blitzkrieg Bop». Это оттого, что я особенно любила Ramones. Это была та музыка, которую мы слушали с нашими ровесниками. Мы все были панками, так сказать. Поначалу нам приходилось играть все, что мы умели. Мы слушали Kinks, Игги Попа и разную рок-музыку так же, как и реггей.

Палмолив уже написала несколько песен. Она играла во Flowers Of Romance.[138] Вив Албертайн присоединилась чуть позднее. Палмолив пришла с вещами «Number One Enemy» и «Shoplifting». Мы начали репетировать. Плана у нас не было. Мы просто подбирали музыку под слова или слова под мелодию. Мы не собирались попадать под чье-либо влияние — так становятся одинаковыми. Если кто-то говорит, что твоя группа звучит похоже на кого-то еще, то, может, это для кого-то и комплимент, но для меня оскорбление. Я-то уж точно не желала быть похожей на кого-либо.

В политическом отношении мы никогда не были феминистками, но, опять же, политически, мы сделали для женщин куда больше, чем кто-либо. Мы гордились тем, что наша группа существует без участия мужчин. The Runaways были созданы мужчинами, и они держали гитары у причинного места, и им приходилось конкурировать — «Мы — хеви-метал, чувааак! Мы должны быть как мужики!» — такова была старая идея.[139]

Мы такими не были. Мы хотели быть естественными и женственными. Нам хотелось женственных ритмов, и развилась племенная тема, и еще было что-то кельтское в этом тоже. В «Newtown» было что-то от кричалок футбольных хулиганов — половина футбольных песен, перемешанных с племенной темой и барабанами Палмолив.

Тесса Полит (The Slits: бас-гитара):

Это было смешение всей музыки, которую мы слушали.

Ари Ап:

Во времена панка я не могла признаться, что была фанаткой Кэта Стивенса! Это было самое худшее, что ты могла сказать. Джон Лайдон смеялся надо мной, издевался, как хотел, потому что встречался с моей мамой и видел мою коллекцию пластинок. Он глумился над песней «Greek Boy». Но мне нравилось то, что мне нравилось. Все Slits любили музыку, и мы все слушали настолько разные вещи: даб мы очень любили, Тессе нравился Ван Моррисон, Вив Албертайн нравилось многое из поп-музыки шестидесятых, Сэнди Шоу, например, и мы издевались над Палмолив, потому что она слушала индийскую музыку, которая теперь стала модной. Теперь мы все любим Болливуд и индийскую музыку, а она слушала ее еще в те времена. (Смеется.) Именно это и сделало Slits. Мы были очень эклектичными и очень упертыми, что касалось наших личных пристрастий. Мы были бунтарками настолько, что бунтовали против самих себя!

В то время нас еще не называли панками. Названия для этой музыки еще не существовало. Мы внезапно обнаружили, что являемся панками, потому что нас так окрестила пресса. Мы подумали: «Откуда вообще такое название?» Потом мы узнали, что это такое американское выражение, обозначающее придурков и проституток! Но в то время, как ты остаешься во всей этой теме и делаешь революцию, ты не думаешь о том, чтобы называть себя панком…

Ти Ви Смит:

Летом 1976 года мы репетировали. У меня уже было написано несколько песен, и я учил Гэй играть их на бас-гитаре до нашего переезда в Лондон, и потом мы продолжили в том же духе. Мы разместили объявления в музыкальных журналах о том, что ищем гитариста, и нашли Хауэрда, работавшего на репетиционной базе, что было очень удобно, так как у нас появилось дешевое репетиционное время. Нам хотелось побыстрее все сделать, потому что нас все это очень завело и нам хотелось играть концерты. Мне просто хотелось приходить туда и делать все самому.

Поначалу названия у нас не было. Мы назывались One Cord Wanders, а потом уже Adverts. У меня были песни, а звук группы появился во время нашей совместной игры: бас-гитаристка, которая никогда раньше не играла на бас-гитаре; барабанщик, Лори (Мускат) Драйвер, никогда не игравший на ударных, и гитарист, Хауэрд (Боук) Пикап, копирующий мои партии, так что мне не приходилось играть самому. Вот таким и был звук группы. Он появился благодаря тому, как была сформирована наша команда.

И каким был тот саунд! Знаменитая захлебывающаяся звуковая атака Adverts в точности была тем самым саундом панк-рока. Записанные в конце 1976 года их первые репетиционные записи демонстрируют их ограниченность, удерживая распадающуюся музыку вместе, в то время как они прорабатывают гениальные песни Смита. Великолепные мелодии, отличная вокальная подача и те замечательные тексты, написание которых можно было бы ожидать от кого-то, кто в юности выиграл первое место в национальном конкурсе поэзии.

Ти Ви Смит:

Поначалу мы нашли возможности выступить на нескольких паб-роковых концертах в Лондоне. Лучше, чем ничего — по крайней мере, там играло несколько групп с энергичной музыкой. Очень скоро, недалеко от того места, где мы жили, Stranglers стали выступать каждую неделю в Нэшвилле, и мы подумали: «Вот оно!»

Садишься в метро, проезжаешь пару остановок и попадаешь на концерт этой потрясающей группы, играющей за копейки. Возникало определенное ощущение того, что что-то происходило. Прежде, чем мы что-то поняли, мы уже были на квартире у Лемми. Мы быстро нашли общий язык с Лемми. Когда играли Hawkwind, Лемми всегда был нормальным парнем и общался с поклонниками. Он всегда был очень классным. Определенно, какие-то перемены происходили.

Кэптен Сенсибл:

Лемми был там, в Портобелло Голд, что на Портобелло Роуд. Он тусовался с нами и одалживал бас-гитару. Он очень нас поддерживал, как и Фил Лайнотт.[140] Когда Damned играли концерт в Hope and Anchor, мы бухали с ними после шоу и Фил Лайнотт там валял дурака. Разные члены Stranglers и Damned тусовались там тоже.

Джей Джей Бернел:

К осени 1976 года, у нас даже появилась собственная группа поддержки, следующая за нами от концерта к концерту, называвшаяся «Финчли Бойз». Они появились в начале 1976 года. Они слышали про панк и пришли попугать несколько групп, и единственной группой, не ушедшей со сцены, были мы. После этого нас приняли за своих и обеспечили столь необходимой охраной.

Эл Хилер:

«Финчли Бойз» были группой ребят, пришедших в основной массе из двух северных районов Лондона. Мы все ходили в одни и те же школы, дрались из-за одних и тех же девчонок, и как группа друзей мы уже существовали до нашего столкновения со Stranglers. К моменту нашего знакомства в Торрингтоне, в ноябре 1976 года, «Финчли Бойз» как «группа» уже пережили несколько очень интересных моментов, связанных с молодежной культурой…

Шум вокруг этой новой музыки, называемой панк, был везде, но до тех пор на самом деле все это казалось лишь слухами, просачивающимися из лондонского Вест Энда. Такая модная молодежная тема. Вспоминая сейчас, тот ноябрь 1976 года действительно может считаться месяцем, когда панк взорвал все. И у Damned, и у Pistols уже вышли синглы, но ни в какие чарты они не попали.

Ввалившись в двери задней комнаты Торрингтона, я тут же увидел Хью Корнуэлла и Джей Джей Бернела, стоявших слева от меня так далеко от сцены, как только могли. Они выглядели немного нервничающими и вроде бы смотрели на маленькую сцену, словно прикидывая, как им свалить на хрен оттуда, если это потребуется. Вне всякого сомнения, когда они увидели нас, вваливающихся в маленькую комнатку, где они выступали, сердца у них екнули не раз, и, надо отдать должное их честности, они в этом признались.

Помню, группа взошла на сцену и сразу же начала выступление с «Grip». Я ничего подобного никогда раньше не слышал: это было офигенно, и мы просто инстинктивно начали сходить с ума, полностью поглощенные звуком. Через какое-то время мы уже рвали друг на друге одежду в сумасшедшем, потном взрыве угара, инстинктивно устраивали пого (хотя до этого никогда не слышали такого слова), как сумасшедшие масаи, и толкались у сцены. Это было полным чертовым безумием, и мне кажется, Stranglers были перепуганы такой фанатичной и неконтролируемой мощью, но к их чести, они проявили достаточно смелости, чтобы пережить этот шторм.

Не обменявшись друг с другом ни единым словом на той маленькой, шумной сцене, мы поняли коллективно, что стали свидетелями выступления одной из величайших живых групп нашего времени. Теперь они были нашей группой. Создаваемая ими энергия отражала наш собственный характер, нашу страсть и подчеркивала наши желания. Это было именно тем, чего мы так ждали.

К концу выступления мы просто столпились на сцене и вместе подпевали «Go Buddy Go». С того момента мы делали это постоянно. Когда они поняли, что мы не собираемся уничтожать ни их, ни их аппаратуру, группа будто расслабилась и очень обрадовалась. Думаю, в тот момент они осознали, что только что произошло что-то очень важное. С того момента мы ездили за ними повсюду и присутствовали на каждом концерте, кайфуя от каждой минуты всего этого.

Кэптен Сенсибл:

Stranglers были забавной группой, не считаете? Самым прикольным во всем этом было то, что они были фантастической группой, с полностью собственным взглядом на музыку, и они не были ни на кого похожими. На кой черт нужен орган Хэммонд в панк-группе? Почему не клавесин или виолончель? Кто сказал, что нужно так, а не эдак? Именно это и было самым потрясающим в оригинальном: каждая группа звучала абсолютно по-разному: Buzzcocks, Clash, Saints, Ramones — у всех было что-то свое.

Марк Стюарт:

В Раундхаус на разогреве у Патти Смит выступали The Cortinas, и мы пошли вместе с ними и поболтали с Патти Смит. Мы рассказали ей о лондонском панке, и она даже понятия об этом не имела! Мы сводили ее на Clash в ICA на «Ночь предательства».[141]

Если бы я был социологом, я бы заметил маленькие стикеры, расклеенные на бас-гитаре Пола, с указаниями, куда именно ставить пальцы. «Это не высокомерие власти, это власть высокомерия».

Высокомерно думать, что ты не должен стоять там и салютовать, прикладывая руку к челке тем, кто стоит у руля. Высокомерием со стороны Пола было так поступить, потому что это нас вдохновило, и это вдохновение идет дальше.

Ноэл Мартин:

Моя первая группа называлась Stonehenge. Мы были в большей степени паб-роковой группой. Мы отыграли несколько концертов в таких местах, как Лорд Нельсон — стандартные паб-роковые выступления тех дней. Menace была сформирована в 1976 году, кажется, в конце лета. Мы все были из Ислингтона и познакомились в школе. Мы начали писать панковские вещи. Мы просто сделали их более базовыми. Определенно, мы умели немного играть. Мы не были абсолютным мусором. Нам не нужно было напрягать воображение, чтобы писать панк. Возможно, в песнях кое-где и были все эти «У-у-у-у» и «А-а-а-а», и, возможно, песни были больше о любви, чем о политике, но это были жесткие и прямые вещи.

Ник Кэш:

Я знал Гая Дэвиса со школы, а потом мы дали объявление в Melody Maker: «Требуются бас-гитарист и барабанщик для Панк-Рок-Группы». (В те времена люди использовали название «панк» для обозначения музыки — дело было еще до того, как Sex Pistols стали известными.) Пришли многие, например, Джон Мосс, который в конечном итоге играл в Damned и Culture Club. Приходила даже Крисси Хайнди и Тони Джеймс. Вообще, Тони Джеймс был первым басистом в 999. Он присоединился к нам на короткое время, но концерт с нами так и не отыграл. Мы заполучили Джона Уотсона. Мы посчитали, что он лучше. Тони Джеймс хотел, чтобы его видели во всех правильных местах, он хотел идти таким путем. Нам же хотелось играть концерты, и играть быстро и жестко. Песни, которые мы писали, очень хорошо воспринимались аудиторией, стоявшей в передних рядах — это было не совсем то, что нам хотелось бы делать, поэтому мы выбрали Джона Уотсона.

Пабло ЛаБриттен учился в одной школе с Джо Страммером. Он был первым барабанщиком в Clash, играл с ними на Чок Фарм, в Rehearsals Rehearsals. Он не поладил с Берни Роудсом. Они вообще не смогли общаться, в отличие от остальных, и он просто ушел. Ему не хотелось с ним заморачиваться. Ему нравилась такая музыка, поэтому он пришел на одно из наших прослушиваний на репетиционную базу Manos Studio на Кингз Роуд, куда приходили все в свое время — Damned там бывали, Крисси Хайнди тоже приходила. Место находилось как раз за углом от Let It Rock/Seditionaries. Люди использовали его для прослушиваний.

Тони Джеймс:

Мы оба, Билли Айдол и я, тоже ответили на одно из объявлений. Джон Крайвин, у которого был магазин Acme Attractions, собирал группу Chelsea — конкурентов Sex Pistols от Acme Attractions. Я прихожу туда на прослушивание — Дон Леттс, продавец из магазина, и Дженнет Ли тоже там; Дон слушает реггей — и я снова встречаюсь с Билли. Мы оба откликнулись на одно и то же объявление!

У нас было прослушивание где-то под железнодорожной аркой в южном Лондоне. Пришли мы с Билли и другими ребятами, которые позднее стали играть в других группах. Мы с Билли получили места басиста и гитариста. Билли немного играл на гитаре — у него была акустическая гитара Epiphone. Так Билли и я оказались в Chelsea с Джином Октобером в качестве вокалиста — о нем мы ничего не знали.

Джин Октобер:

Помню, я много разговаривал с Джоном Крайвином в Acme Attractions. Крайвин был предпринимателем с кучей связей по всему Лондону. Особенно по южному Лондону — там находилось большинство бань. Он спросил: «Ты можешь петь? Хочешь петь в группе? Я присмотрю для тебя группу и заплачу за репетиционную точку». Я сказал: «Отлично».

Странно все получилось. Он дал объявление в Melody Maker: «Требуются музыканты, слушающие Television и Рок-н-Ролл» — и на него откликнулись Билли Айдол и Тони Джеймс. Они не знали, кто такие Television. В те времена Television были довольно известными — они уже сделали себе имя на американской сцене с Ramones. Помню, сначала пришел Билли. Я подумал, что он выглядит отлично. Но тогда он еще не перекрасился в блондина, и я сказал: «Избавься от этих очков», — потому что он выглядел как малыш с обертки шоколадки Милки Уэй. Он сделал себе контактные линзы, обесцветил волосы, и сказал: «У меня есть друг». Так он познакомил меня с Тони Джеймсом. Тони пришел в кожаных штанах и черных очках — отлично выглядел. У-у-у! Да еще с его черной бас-гитарой, на которой было написано London SS — я тогда понятия не имел, кто они такие вообще.

Оказалось, что Тони — друг Мика Джонса. Однажды вечером мы пошли на концерт какой-то реггей-группы в Эклам Холл на Ладброук Гроув. Там я встретил Мика и Джо, и они говорят: «Мы тут группу замутили, назвали Clash», — и так мы все перезнакомились.

Мне очень нравилось искусство, до сумасшествия. Я любил Фассбиндера, немецкого кинорежиссера — по фильмам, которые мне нравились, можно было сказать, что я ненормальный.[142] Я принимал хорошую дозу кислоты и смотрел такие фильмы — такие вещи толкают тебя на самый дальний край безумия! (Смеется.)

Тони Джеймс:

Тогда мы с Билли начали писать песни. Мы находились в рабочем помещении Acme Attractions, где производили одежду, размещавшемся на верхних этажах многоэтажки на Портобелло Роуд. Тогда еще Билли укоротил волосы и обесцветил их, став блондином, но это было побоку. Он выглядел как бухгалтер! (Смеется.) Я же проходил через период увлечения Бобом Диланом, так что у меня были черные волосы, торчавшие иглами, как у дикобраза, черные очки и кожаные штаны, которые я купил в магазине Sex. То есть у меня были кожаные штаны и вид, как у Дилана.

Мы писали те песни для Chelsea. «Ready, Steady, Go» была весьма модовской вещью — она была одной из первых. Мы с Билли написали ее и сыграли для Chelsea, а потом сочинили «Too Personal» и кучу других вещей. «This Heat» была написана в период Chelsea. Мы отыграли пару концертов в Челси. Первый наш концерт был вместе с Throbbing Gristle в ICA.[143]

Джин Октобер:

Думаю, вы уже знаете, что наш первый концерт состоялся в Челси Поттер на Кингз Роуд. Мы репетировали и исполняли каверы Stones, например, «Rebel Rebel» — просто одевались покруче и все были на нереальных понтах. Некоторое время, примерно месяц мы были там резидентами — играли по пятницам. Помню, на одно из наших выступлений пришел Кит Ричардс — он жил по соседству. Он попросил кого-то сказать, что мы круто выступили. Классно было получить благословение от самого Кита, так что мы старались не подкачать.

Следующее наше выступление состоялось в ICA. Артс Каунсил дали грант Дженезису Пи-Орриджу на организацию арт-шоу, которое он назвал Music From The Death Factory — там были фотографии из Аушвица, Джеймса Хэнратти и повешенных в тюрьме людей — такие вот штуки. Крайвин в то время был еще и менеджером Дженезиса Пи-Орриджа. Мы часто с ним пересекались в те времена. В общем, как-то столкнувшись с ним в магазине, он и говорит: «Мы будем делать такую вот тему. Вы, ребята, не хотели бы сыграть?» Мы и говорим: «Охренеть! Конечно!»

Мы использовали это в качестве трамплина. На шоу пришел Тони Парсонс из NME, и он назвал нас лучшим, что было после появления нарезанного хлеба. Отличная рецензия. Представьте, это ваш первый концерт, и вы кроме каверов ничего не играли. Какой отличный старт, твои фотографии в журнале, в крутом журнале, в NME. Вы скачете от радости. «Чувак, теперь я знаменит». При этом ты ничего такого для этого не сделал. Ты просто осмелился слегка двинуть задницей, сделал что-то свое, и за тобой уже гоняются репортеры. Это было безумием. Японские телекомпании берут у тебя интервью, все в таком духе.

А потом мы дали один концерт в Манчестере. Мы играли перед Buzzcocks в Electric Circus, Хауэрд играл в группе.[144]

Мы были единственными, у кого оказались усилители! Крайвин купил их для нас, дурацкие старые усилки, которые были той еще проблемой заставить работать. Уж не знаю, как Джон заполучил тот концерт для нас — было странновато ехать выступать аж в Манчестер.

Чарли Харпер:

U.K. Subs репетировали в Furniture Cave на Кингз Роуд. Наш состав изменил все. Там репетировало еще несколько панк-групп. Билли Айдол тоже там был, когда еще играл на гитаре в Chelsea. Я познакомился с Джином Октобером из Chelsea. Я считал, что они звучали круто. Я торчал от Игги Попа и Velvet Underground, и мне казалось, что Chelsea звучали как МС5 и немножко как Dolls. Я считал их очень классными. Мы очень хорошо общались с гитаристом Джеймсом Стивенсоном. Вскоре один из его друзей присоединился к нашей группе в качестве барабанщика. У нас был длинноволосый ударник — отличный музыкант, но не совсем панк. Однако настоящими панками выглядело очень мало ребят. Остальные выглядели как студенты.

Энди Жезовски:

Менеджером Джина Октобера был Стеф Рэйнор из Acme Attractions. Джин слышал о моей ссоре с Damned и спросил, не мог бы ли я стать их менеджером, и я ответил: «Почему бы и нет?» — и стал менеджером Chelsea.

Джин Октобер:

Мы заполучили выступление на разогреве у Stranglers в Нэшвилле, где у меня с ребятами случилась небольшая стычка.[145] Они начали писать вещи вроде «Ready, Steady, Go» — возможно, я уже пел ее, не помню — и я сказал: «Ребята, это не то, что я хотел». Мне хотелось чего-то более тяжелого и рискованного, чем это. Вообще, у нас были разные мнения насчет музыки, и они сказали: «Мы будем делать то, что хотим». Я сказал: «Пусть Билли делает это». В любом случае, ему всегда этого хотелось. Мне было плевать. Я посчитал, что могу собрать все свои идеи и сделать все с другими людьми. Как-то раз я это уже сделал, и с меня хватило.

Тони Джеймс:

В Chelsea мы долго не проиграли. Билли говорит: «Почему бы мне не стать певцом? Найдем гитариста и сформируем новую группу». Нам уже не нравился Джон Крайвин и Джин Октобер. Уже и не помню, с чего. Наверное, он неправильно выглядел. Или был слишком старым? Он нам с Билли просто не нравился. Переломным моментом стало написание нами «Prove It». Джину мы об этом не сказали. Мы играли перед Stranglers в клубе Нэшвилл. Когда мы вышли на бис, Джин спросил: «Что будем делать?» — а мы ответили: «У нас есть новая песня, только ты ее петь не будешь!»

Это было, конечно, очень жестоко, если разобраться сейчас. Но мы тогда об этом даже не думали. Мы снова вышли на сцену, и Билли играл на гитаре и пел, а Джин просто стоял и сгорал от стыда! Я до сих пор не знаю его мнения на этот счет!

Невероятно, как все быстро случилось. Мы уходим из Chelsea и уже через неделю репетируем с новой группой. Мы подумали, а почему бы нам не разместить объявление в журналах, однако через пару дней Билли звонит мне из телефонной будки. Он говорит: «Я тут на вечеринке в молодежном клубе в Фулхэме, и тут играет эта маленькая группа.[146] Они еще дети. Их гитаристу всего семнадцать, но они потрясающие. У него длинные волосы, но почему бы нам его не взять?» Я сказал: «Подойди к нему и возьми его телефон. Скажи ему, пусть приходит». Двумя днями позже Билли притаскивает его на репетицию, тот играет и вот он уже в группе, а первый концерт, где ему надо играть, уже через неделю. Вот так мы и нашли Дервуда».[147]

Потом я зашел к Билли домой и у него на полке стояла книга, и я сказал: «Интересное чтиво». Она называлась Generation X. [148] Она принадлежала матери Билли. Я говорю: «Давайте так группу назовем». Книга была о модах и рокерах, о молодежной культуре. Я подумал: «Выглядит просто отлично. Спорю, в этой книге куча идей, которые мы можем стянуть для наших песен». Так мы стали Generation X. Мы также подрезали логотип из названия книги. Видите, насколько все просто!

8 октября, несмотря на, а может, и благодаря своей скандальной репутации, Sex Pistols подписывают двухгодичный контракт с EMI. Неделю спустя панк быстро становится самой обсуждаемой молодежной культурой в стране, когда газета Sun напечатала двухстраничный разворот, разоблачающий этот ужасный новый культ…

Майк Торн (сотрудник EMI по работе с артистами; продюсер Wire):

Я был тем самым человеком, снявшим трубку, когда позвонил Малкольм. Я отнес кассету своему боссу. Во второй половине дня 27 сентября мы выехали на поезде в Донкастер: Лидс Пуллман, очень приятно. Группа играла в Outlook Club, который был на треть полон, и реакция аудитории варьировалась между агрессивным энтузиазмом, жидкими аплодисментами (в основном) и раздражением от того, что людям мешают пить пиво. Sex Pistols занимались чем и всегда — провоцировали толпу. Мы получили удовольствие, обменялись обычными закулисными формальными любезностями и договорились о встрече в Лондоне на следующей неделе. Мой босс, Ник Моббс, подписал с ними контракт, и я стал сотрудником по работе с артистами и работал с демозаписями. Sex Pistols были именно тем, что нужно, после спокойной середины семидесятых.

Нильс Стивенсон:

Я был кем-то вроде ассистента Малкольма и тур-менеджером группы. Первый год я думал, что являюсь их со-менеджером, но когда им нужно было подписать их первые контракты, оказалось, что моего имени в бумагах нет. Мне стало понятно, что либо сам строил иллюзии насчет Малкольма, либо он дурачил меня, а потому я стал работать с Siouxie and the Banshees, чтобы иметь возможность отойти от Pistols.

Роб Ллойд:

Той осенью я увидел Pistols в Богартс, в Бирмингеме и подумал, что они офигенные. Честно говоря, я убедил себя в том, что они очень крутые еще до того, как их увидел! Вообще, у моего друга Пола есть бутлег того концерта в Богартс, и они звучат так себе, но выглядели они фантастически! Я подумал: «Это просто супер! Они играют музыку, которая мне нравится, музыку, которой быстро можно научиться. И еще у них нет длинных волос». Как только я увидел, что они выступают в Бирмингеме, то понял, что просто должен быть там. Это нужно было сделать обязательно. Они выступали в маленьком клубе на Нью-стрит, под названием Богартс — сейчас он больше не существует. У меня есть фотографии с того концерта. Это был рок-клуб, где крутили музыку типа Deep Purple/Zeppelin. Народу в клубе было немного — 50 % народу были байкеры, которые все равно там тусовались по вторникам. Было там и несколько человек очень заметных, потому что они уже одевались в шмотки типа тех, что были на Pistols, и была там еще кучка неудачников вроде меня и братьев Эпперли. Единственным человеком, которую я помню там и которая играла в группе, была Тойя. Многие прикидываются, будто были на том концерте.

Сингл Damned «New Rose» вышел 22 октября. Это был первый сингл британского панка, ставший бесспорной классикой. Двухминутный драйв славного риффинга и грохочущих барабанов этой пластинки, опередил выход диска Pistols на две недели, став глашатаем новой сцены, становившейся публичной.

Брайан Джеймс:

Мы решили выпустить «New Rose» первым синглом. Кэптен хотел «I Fall», но мы решили все же издать «New Rose». Похоже, песня стала классикой. До сих пор, когда я ее слушаю, она мне нравится, хорошо звучит. Хотя, я субъективен, конечно. Я критично смотрю на свои прошлые работы, но первый альбом получился выдающимся. Он не звучит устаревшим. На нем не присутствуют никакие примочки, как на альбомах восьмидесятых. Ник Лоу проделал отличную работу.

Кэптен Сенсибл:

«New Rose» — отличный сингл. «I Fall» был бы еще более шокирующим, потому что он более быстрый. Люди, когда слушали «New Rose», говорили, что нам надо было ускорить запись, а это глупо. Люди на самом деле считали, что мы жульничали, приходили на наши концерты и снова видели, как мы играем песни в два раза быстрее! (Смеется.) «I Fall» была намного быстрее «New Rose». Эта песня была бы более шокирующей и для басиста играть ее одно удовольствие.

Люди говорят: «Черт, на ней нет никакой продюсерской работы», — и в этом весь чертов смысл! На этом сингле нет никакой продюсерской работы! (Смеется.) В этом и заключается гений Ника Лоу. Он видел, что вещи Damned не нуждаются в большой продюсерской работе. Если бы продюсерская работа ощущалась на первом альбоме Damned, это стало бы катастрофой. Он звучит сыро и грубо, и шероховато. Пригладить его было бы ошибкой.

Рэт Скэбис:

Мы записали «New Rose» за один день. Мы начали утром, и к пятичасовому чаю песня была записана. По-моему, Нику Лоу потребовался еще один день на ее сведение. Я доволен результатом. Думаю, немалое значение имела студия, где она записывалась. Ник оставил все как есть. Я всегда медленно учился. Когда мы репетировали, я не знал жалости, заставляя группу играть ее снова и снова вокруг одного и того же лупа. Еще Кэптен отличный бас-гитарист, даже несмотря на то, что он ненавидит играть на басу — ему хотелось быть гитаристом. Он переиграл на басу. Это было слишком скучно, чтобы быть нормальным. Одной из важных вещей насчет группы было то, что он и его бас могли вести мелодию — это оттого, что Кэптен ненавидел бас, он так играл.

Тони Ди:

Для меня все начинается с «New Rose». Именно с этого момента и начинается на самом деле все панк-движение. Американский и британский панк очень разные. Нью-йоркский вариант интеллектуально стимулирующий, но он не меняет жизнь. Панк заставил меня бросить работу, изменил мою жизнь. Больше я не мог жить ложью.

Кевин Хантер:

Британский панк звучал потрясающе. Американский панк меня вставлял не так сильно. Помню, я подумал: «Не совсем то, что я ожидал», — после «New Rose».

Брайан Джеймс:

Еще мы записали альбом в Pathway.[149] Я как-то зашел туда в 1988 году в приступе ностальгии. Там ничего не изменилось. С тех пор, как мы там побывали, даже полы не мылись. Хреново, что место снесли. В Pathway было очень мало места, но там был отличный звук. Надо быть совершенно дерьмовым звукоинженером, чтобы не суметь запечатлеть этот саунд.

Кэптен Сенсибл:

Pathway была простенькой студией по сравнению с тем, что используют сейчас. Хотя что нужно для записи альбома Damned? Для записи того альбома все необходимое имелось. Просто записывайте это на восьмидорожечник и все дела. Помню, вместо ручек для пре-фейдеров, или как они там называются, использовались палочки от леденцов.

Брайан потрясающе играет на гитаре на том альбоме. По-настоящему быстро. Знаю — сейчас мне приходится играть эти чертовы вещи! (Смеется.) Брайан — гений. Такой геморрой играть эти соло! На «See Her Tonight» гитарная партия просто изумительная — можно понять, почему Джимми Пейджу так нравились Damned.

Марко Пиррони:

«New Rose» — отличная вещь. У меня были свои сомнения в Damned! (Смеется.) Сам альбом мне не очень понравился, но сингл был классным. «Neat Neat Neat» тоже фантастическая вещь. Вообще, половина альбома очень хороша. Изначально мне не нравилось их общее настроение. Я не считал их очень крутыми, но всегда думал, что Дэйв Вэниан выглядел классно. Взять этот образ из ДракулыУорхола и присвоить его себе оказалось очень здорово. Я видел Дракулу Уорхола — мне фильм показался просто охренительным.[150]

Брайан Джеймс был как Кит Ричардс. Damned никогда не играли по счету, у них не было никаких «1, 2, 3, 4, ра-ма-ла-ма!» У них были хорошо написанные песни, как у МС5 и Stooges. Уверяю вас, мне никогда не нравились МС5, сам не знаю, почему! (Смеется.)

Кэптен Сенсибл:

Было круто издать первый панк-сингл, сделать что-то типичное для Stiff Records. Мы были панк-группой, и маленький инди-лейбл обратился к нам с таким предложением: «Денег у нас нет, но планы большие, и мы пытаемся как следует наподдать мэйджорам по яйцам. Хотите контракт с нами?» И мы отвечаем: «Конечно, охренеть!» Вся эта телега с Pistols была рассчитана на то, чтобы заключить контракт с самым большим мэйджором и сделать это традиционным способом, и так они упустили свой шанс, честно говоря. Упустили, потому что ждали большой сделки. Мы сделали это более независимым способом.

Брайан Джеймс:

Если это и беспокоило Pistols, то они этого не показывали. В лицо нам ничего не говорилось. Мы виделись со Стивом и Полом в пабе на Портобелло Роуд, который сейчас называется Earl of Lonsdale, в субботу, придя туда пообедать, когда рынок работал, или в офисе по выдаче пособий на Лессон Гроув. Стив сказал: «Видел вашу фотку в газете. Вы получили хорошую рецензию на прошлой неделе», — или что-то в этом духе. Они очень нас поддерживали. Pistols, начнем с этого, были нашими союзниками. Вся муть исходила от менеджмента. Сами Pistols радовались также, как и мы.

Уверен, были и другие, делавшие то же самое. Pistols нигде не появлялись так, чтобы не устроить сцену. Это была такая буря в стакане, трюк, который так и не сработал. Газеты об этом позаботились. Потребовалось несколько вещей со всех направлений, различные виды креативности. Люди хотели делать кино — Дон Леттс занимался этим. Люди хотели делать вещи художественно и быть самими собой. Pistols, и Clash, и Damned не были похожими, а еще были Stranglers, которые, по крайней мере, гавкали на то же самое дерево и занимали похожую позицию.

Джон Лайдон:

Большинство групп не врубились в тему, например, Generation X, Damned. Ужасно. Самым большим достижением Damned из-за их ревности к Sex Pistols был выпуск первой пластинки, изданной панк-группой — как будто это что-то значит! Кого волнует, кто первый выпустил пластинку? Зачем ты этим вообще занимаешься? Панк нужен был для самоуважения. Нужен был для того, чтобы вернуть его. Не для того, чтобы кто-то мог выпустить пар. Знаешь, есть те, кто пердит, и те, кто эти пердежи нюхает. Уж я-то знаю, где я и кто я.

Тони Ди:

Я начал выпускать фэнзин Ripped and Torn после того, как увидел выступление Damned в октябре 1976 года, еще до выхода сингла «New Rose». Я приехал из Глазго в Лондон, чтобы сходить на их выступление в Hope and Anchor. Тогда было чем-то невероятным увидеть Damned вживую. Я надеялся увидеть и Pistols, но они тогда не выступали.

Я закончил работу в пятницу вечером и сел на ночной автобус до Лондона. Рано утром я приехал в Лондон и вышел на Кингз Кросс. Я не знал, где они будут выступать, и понятия не имел, на что это будет похоже. Я ожидал увидеть типов, вроде Siouxie and the Banshees, разгуливающих по улицам, но все оказалось совсем не так! (Смеется.) Я добрался до Hope and Anchor и вошел внутрь. Там было не протолкнуться. У них стоял джукбокс, забитый фантастической музыкой, о которой только можно мечтать: «Surfin' Bird» Ramones, рок-н-ролл, кое-что из панка. Я познакомился с Марком Перри. Я узнал его по фотографии в газете и сам подошел к нему, представившись. Он сказал: «Если ты не можешь достать Sniffin' Glue в Глазго, то почему бы тебе не издавать собственный фэнзин?» Так я и поступил. С Марком Перри там был еще Шейн МакГоуэн, который издавал собственный фэнзин Bondage.

Когда вышли Damned, у меня были такие завышенные ожидания, что я боялся разочароваться, но все было супер! Этот грохот был просто невероятным, и скорость исполнения была по тем временам просто потрясающая. Каждая песня, казалось, заканчивалась, не успев начаться. Я не понимал, как можно так быстро играть на гитаре! Помню, Дэйв Вэниан выглядел здорово, и помню, что съел свой первый кебаб за день только после концерта. Я остановился дома у Шейна, спал в его гостиной. Он был на обложке Sounds за то, что откусил той девчонке ухо. Он стал знаменитостью малого масштаба из-за этого поступка. Уже сформировалась тусовка людей, ходивших на каждый концерт. Люди, казалось, друг друга знали.

Переночевав у Шейна, я поехал на Карнаби-стрит, где купил альбом Metallic K.О. Игги[151]. На этом альбоме присутствует особое ощущение, возбуждающее и опасное. Это было ощущением, которое я получил от выступления Damned. Той ночью я спал на вокзале, и первым поездом на Глазго я уехал домой.

Марк Стюарт:

Я помню, что на тот концерт приходил Шейн МакГоуэн. Я ему сказал: «Прошлый раз я стоял рядом с тобой на концерте Clash в ICA, когда ты откусил какой-то девчонке ухо, даже фотография такая есть».

Брайан Джеймс:

Когда мы играли на разогреве у Flamin' Groovies, у них был бзик насчет того, чтобы одеться как Beatles и исполнять песни в их стиле, в этих их пиджаках без воротников. Они не могли найти худшего времени для этого. Они просто чуть не обосрались от страха, увидев нас! Но мы ничего такого не сделали. Они чуть не сбежали, когда мы появились. Им пришлось выйти после нас на сцену. Нельзя сначала выпускать на сцену группу вроде Damned, особенно, когда мы были на пике, со всем тем грохотом и беспределом, что мы устраивали на сцене, а потом, после нас, выпустить кучку америкосов, одетых как Beatles, и с гитарами «рикенбакер». Ок, у Кэптена была бас-гитара, как у Маккартни, в форме скрипки, но на этом все сходство заканчивается.

Кэптен Сенсибл:

Были группы, приезжавшие сюда в 1976 году и считавшиеся типа вульгарными, вроде Flamin' Groovies и этой кучки новозеландцев Split Enz. О них писали музыкальные газеты как о вызывающе неприличных группах, и тут они приезжают… (Смеется.) Помню, пошел я на них посмотреть, а они с испугом смотрят на аудиторию и безумно ее боятся, потому что аудитория состояла из продвинутых людей, а они продвинутыми не были. Groovies сбежали обратно в Штаты, потому что жутко были перепуганы. Точно вам говорю, когда я или Рэт заходили в комнату, обычно это означало неприятности! Это были страшные, страшные времена! (Смеется.)

Взрывные гитары Vibrators, чей дебют «We Vibrate» был выпущен на RAK Records Микки Моста, помогли определить будущий саунд. Би-сайд «Whips and Furs» стал садо-мазо классикой в духе Velvet Underground. В тот же месяц Крис Спеддинг так же выпустил сингл «Pogo Dancing», в записи которого поучаствовали Vibrators, и который, по иронии, был более панк-роковым по духу.

В Манчестере тем временем первым изданным на Rabid Records релизом стал сингл Slaughter and the Dogs. Бешеная атака панк-синглов была готова вот-вот начаться, совпадая по времени с появлением фотообложек. Безусловно, семидюймовый сингл являлся ультимативным заявлением панка. Трехминутные взрывы изобретательной ярости со всех концов Англии, упакованные в кричаще яркие обложки, оформленные образчиками искусства, подобного опасной бритве, сделали поп-сингл снова крутым, а оформление обложек конвертов для дисков стало платформой для множества шедевров рок-н-ролльного изобразительного искусства.

Нокс:

Благодаря нашему совместному выступлению с Крисом Спеддингом на концерте в 100 Club, он привел Микки Моста в Лорд Нельсон, где мы играли по вторникам. Мы ему понравились, и он спросил, не хотим ли мы записать один сингл с Крисом Спеддингом и один наш собственный. Так вот мы и поработали с Микки Мостом. Некоторые говорили: «Вам не стоит с ним работать, он поп-продюсер», — а панк был оппозицией поп-музыке, но другим компаниям мы были не интересны. Возможно потому, что мы были немного старше остальных групп и к тому же умели играть. (Смеется.) В общем, мы записали «Pogo Dancing» и «We Vibrate» и они вышли в ноябре 1976 года.

Это были одни из первых панк-синглов. «We Vibrate» был немного попсовым, но в целом ничего. К тому времени уже вышел сингл «New Rose» Damned, так что мы не были первыми. Мы поехали на гастроли в Голландию, потом вернулись, чтобы сыграть на разогреве у Игги Попа, у которого на клавишных играл Дэвид Боуи — это было потрясающе. Мы отыграли шесть концертов по всей Англии. Наверное, это было круче Pistols на тот момент! Игги и Дэвид Боуи в одной группе — за весь тур у нас было лишь 30 секунд на саундчек! Они были классными ребятами. Вот так все и происходило, потом мы записали еще один сингл с Микки Мостом, «Bad Time», но он так и не вышел. Наш менеджер Дэйв Вернэм заключил новый контракт с Epic, отделением CBS, и Микки это немного задело, хотя это была не очень хорошая сделка, на RAK условия были получше. В общем, мы перебрались на Epic и приступили к записи нашего первого альбома Pure Mania.

Мик Росси:

Той осенью мы записали «Cranked Up Really High». Мартин Ханнет хорошо на ней поработал. Мы записали эту вещь очень быстро — вокал Уэйна записывался на кухне. Это один из тех случаев, когда наивность только на пользу — мы понятия не имели, что мы делаем и как нужно записываться. Самое классное в наивности то, что ты идешь на поводу своих инстинктов — именно поэтому многие группы в конце концов это теряют. Давления никакого не было. В настоящей студии давления куда больше. «Cranked Up Really High» — песня Уэйна. Он написал слова, и я думаю, текст получился, что надо. С явным намеком на кокаин… возможно, он нафантазировал. (Смеется.)

Рэт Скэбис:

Одной из вещей, делающих панк ценным, было то, что The Saints творили в Австралии, а Ramones в Нью-Йорке в один и тот же период, и оттого людям по всему миру хотелось делать то же самое. The Saints были полностью изолированы от происходившего. Они не могли купить NME или Sounds у себя в Австралии. Но синхронность потрясала.[152]

Крис Бэйли:

Шум по поводу панк-рок-групп в те дни становился все более оглушительным, и мы попали в тему, о которой не знали вообще ничего! Английские рекорд-лейблы вдруг все сразу возжелали по собственной панк-группе. Каким-то образом EMI в Лондоне выбрала наш сингл и оттуда позвонили в австралийский офис EMI, сказав им, чтобы те заключили контракт с группой Saints. А в австралийском офисе EMI о группе Saints вообще никогда не слышали! А те, кто нас слышал, не хотели иметь с нами никаких дел! (Смеется.) На нас смотрели как на группу-шутку. В общем, английская EMI заключила с нами контракт, что казалось почти нереальным — никому не известная группа из Квинсленда получает контракт на запись альбома с английской рекорд-компанией! Потом в ноябре они выпустили «(I'm) Stranded» и прислали нам кучу денег на запись демо. Так мы на них целый альбом умудрились записать. Мы думали, что записываем демо, и, к своему сожалению, обнаружили, что лэйбл выпускает эти записи альбомом.

Эрик Дебрис (Metal Urbain: вокал):

Во Франции было как-то серо и ничего не происходило. Каждый день люди ходили на работу, были еще старые хиппи, одевавшиеся в американские шмотки, зеленую или серую униформу. Это было скучно. Все крутилось около того, сколько нот в секунду кто-то может сыграть, вместо того, чтобы вкладывать в музыку эмоции. Когда мы начинали во Франции, музыки там толком и не было. Лишь затухающая музыка шестидесятых. Во Франции довольно многие слушали МС5, Stooges, New York Dolls, и именно потому там начали играть подобную музыку. Все эти группы играли в Париже для аудитории человек в 1000 в общей сложности. То же самое было и в Англии. Некоторые просто торчали от примитивной рок-музыки, музыки, под которую можно было потанцевать, напиться, подраться. Нам же нравилась живая музыка, а не что-то, под что можно дома свернуть косячок. На большинстве концертов люди просто сидели на своих задницах. Нам же хотелось, чтобы на наших концертах люди стояли. The Velvet Underground начали панк-роковую тему в Париже. Многие французы, как, например, я, торчали от сырого рока наподобие этого.

Были и другие группы. Little Bob Story были больше паб-роковой группой, как, например, Eddie and the Hot Rods. Они были роком, но не совсем тем роком, который хотелось играть нам. Были еще Stinky Toys, начинавшие как панк-рок-группа, но по какой-то причине они не стали панком, а ушли в поп. Они были более пафосными, играли на вечеринках богачей. В то время лейбл Barclay Records имел немалый вес. Мы почти заключили с ними контракт, и они так же заключили контракт с ранними Pistols. Мы начали репетировать в конце 1975 года и стали серьезно работать над проектом в 1976 году.

Мы отыграли концерт в декабре 1976 года. Ранние концерты обычно заканчивались дракой в аудитории после нескольких номеров. Большинство публики были волосатиками, и существовала агрессия по отношению к нашему стилю жизни. Им хотелось подраться с нами. Самое забавное, что эти же люди через пару месяцев стали приходить на концерт с короткими прическами и одеваясь в панковские шмотки! Но тогда панк-рок стал чем-то вроде униформы.

Было несколько групп в Париже вроде Stinky Toys или Warm Gun. В Париже всего было таких групп десять, но музыкантов было так мало, что они играли сразу в нескольких группах одновременно. В то время я ездил в Лондон, и там ситуация была похожая. Тусовка была небольшая, активная и заметная. Мы очень отличались от остальных групп. Мы хотели играть что-то новое и другое, используя электронику и гитары. Нам очень нравилась электронная музыка. Мы считали, что с синтезаторами мы можем делать, что угодно, с ними и с драм-машиной можно делать и рок.

Брайан Янг:

К счастью для нас, Белфасту повезло с Caroline Music на Энн-стрит, где работали ребята, державшие магазин забитым любым винилом, какой тебе был нужен. Я читал восхваления Ramones, написанные Ником Кентом в NME, и поэтому успел ухватить одну из первых импортных копий альбома, которая у них появилась, и нас просто размазало по полу этой музыкой — вот, наконец-то, в кои-то веки, появилась группа, писавшая убойные песни, бывшие настолько простыми, что мы могли играть их, но которые звучали не похоже ни на что, что мы слышали раньше! Мы начали играть кое-что из их вещей, и звучало это классно, и, думаю, это навело нас на мысль писать собственные вещи.

Еще одним большим влиянием для нас были Eddie and the Hot Rods. Просмотренные ублюдками из ревизионистских элитистов, они на тот момент были отличной группой — и лучшими из всех, кто приезжал к нам с концертами. Они были первой увиденной мной группой, что возрастом участников не сильно отличалась от нас, и снова они заставили нас подумать о том, что мы тоже можем также.

Что касается Лондона, многие из ранних «панков» были бывшими фэнами Roxy Music, жертвами моды, которые были постарше нас и могли позволить себе покупку панковских шмоток. Сомневаюсь, что большинство из них вообще слышало панк-музыку, и многие из них быстренько переключились на следующее модное движение. Мы же не могли позволить себе покупку любых футболок из Sex/Sedititionaries, так что всю дорогу был сплошной DIY вариант. Конечно, мы все восприняли это движение немного неверно, однако в процессе мы сотворили много уникального и очень особенного. Помните пластиковые сандалии, дурацкие пластиковые очки, забрызганные краской футболки и школьные галстуки, английские булавки и скрепки… смешно, да? О, и еще была девчонка, ходившая с чайником вместо сумочки.

Однако, в отличие от других мест, здесь начиналась реальная война. В результате во все еще закрытом Белфасте не осталось безопасных ночных клубов. Чрезвычайное положение оставалось все еще в силе, и люди боялись выезжать из своих районов. Белфаст настолько маленький, что чужака здесь сразу видят — и если ты оказывался в неправильном месте и в неправильное время, то для тебя это могло на самом деле печально кончиться. Что еще хуже, большинство местных клубов были под контролем ИРА и криминальными нереально. А еще не было никаких местных групп, которые бы играли что-то помимо дурацких каверов, песенок из кабаре или хард-роковую хипповскую хрень.

Но нас это не отпугнуло, и мы играли везде, где могли. Поскольку ни один из приличных клубов не стал бы с нами связываться, мы снимали стремные залы в паршивых гостиницах, которые нормальные люди обходят за километр, и устраивали там собственные концерты. Мы арендовали усилители и колонки и часто привозили их на концерты на автобусе, а остальное либо одалживали, либо воровали. Гримми спер комбинезоны с работы, и мы сами их переделали, в то время как пара наших друзей устроила что-то вроде светового шоу (и опять же добыв все необходимое не совсем законным способом). К удивлению всех (включая нас самих), народу на этих импровизированных концертах было столько, что не всем хватало места, и мы оттачивали наше рубилово перед сотнями парализованных тинейджеров, прыгая по сцене словно ненормальные и задействуя все возможные способы, имевшиеся в нашем распоряжении, чтобы замаскировать наши слабые музыкальные способности (плевки капсулами с искусственной кровью, тальк на барабанах). У нас в городе не было никого, кто бы делал что-либо подобное, и мы были первыми и единственными панками, выступавшими в Белфасте долгое время. Постепенно мы избавились от всех старых каверов и начали писать собственные вещи, и с наступлением панка вскоре слухи о нас распространились повсюду, и люди стали приезжать на наши концерты издалека, чтобы получить собственную порцию местного панковского разрушения!

Гай Трелфорд (писатель из Северной Ирландии, автор книги «От этого хочется плеваться»):

Когда панк только начал поднимать свою уродливую голову в Северной Ирландии периода 1976 года, я жил далеко от Белфаста и способов узнать, что именно там происходит, не было совсем, впрочем, как и в Лондондерри или где-то еще в те времена. Я и несколько моих друзей, торчавших от этой музыки, полностью зависели от NME, Sounds и Record Mirror, сообщавших новости, что происходили в мире панка; и прослушивание программы Джона Пила было обязательным для того, чтобы быть в курсе всех новых звуков.[153]

Дэмиан О'Нил:

Фергал Шарки был вторым кузеном Билли Догерти. Билли, Фергал, Майки Брэдли и мой старший брат Винсент ходили в школу Ст. Винсент, там они и познакомились. Майки и Винсент были лучшими друзьями в школе. Мы с Джоном познакомились в средней школе. Джон бросил школу, получив самые низкие оценки по всем предметам, и все они снова встретились в техническом колледже в 1976 году.

Поначалу меня в Undertones не было. Джон и Винсент ходили в одну школу и вместе сколотили группу. Они играли музыку в духе Beatles/Creedence Clearwater, много ритм-энд-блюза — они пытались разучить «Badge» группы Cream.

Я поздно пришел в группу — единственная причина, по которой я туда попал, заключалась в том, что беднягу Винсента попросили оставить группу из-за его плохих отметок в школе! Думаю, меня взяли, потому что у меня была электрическая гитара — у них у всех были акустические гитары и бонги. Даже тогда мы были наемниками! (Смеется.)

Когда я к ним присоединился, мы отыграли первый концерт в одной школе перед несколькими сотнями слушателей. Dr. Feelgood были тогда очень влиятельными, как и Eddie and the Hot Rods. Как только я присоединился к группе, эти команды приехали к нам, и мы внезапно ускорили песни, которые мы играли, потому что это было именно то, что делали Eddie and the Hot Rods. Они выступали в Ирландии в 1976-м. Я был слишком маленьким, чтобы пойти. Пошли мой брат и Майки. Вернулись они измененными. Dr. Feelgood тогда раскручивали Supersonic или типа того в 1976-м, и они были другими, потрясающими, особенно Уилко.[154]

Его значение сильно недооценивают. Мы тогда были больше в теме ритм-энд-блюза, играли много вещей из ранних Stones, стандарты. Внезапно приезжают Feelgoods, и все приобретает смысл — и Eddie and the Hot Rods играют «Get Out Of Denver», ускорив ее — и наши жизни меняются. Все это на самом деле просто совпало с панком.

Летом 1976 года Майки Брэдли получает в подарок на день рождения альбом Ramones. Это вообще была первая панк-пластинка, которую мы услышали, и она снесла нам башни. Одной обложки было достаточно! И еще там не было соло, было множество песен, и звук был охренительным — эта пластинка изменила все. Типа: «Пошло все на хер! Мы тоже так должны звучать!» Правда, это заняло некоторое время. И мы начали играть каверы Ramones.

Джон О'Нил:

В Британии была паб-роковая тусовка, что нормально для многих 30-летних, и на нас она повлияла — здорово, конечно, но ничего нового. А потом ты читаешь NME о Ramones, Television и Blondie. Я подумал: «Интересно было бы послушать, как звучат эти группы». Джон Пил однажды проиграл по радио целую сторону альбома Ramones, что в те времена было беспрецедентным поступком — он никогда такого не делал в своем шоу. И вся сторона длилась всего минут пятнадцать — как раз длина гитарного соло группы Yes! Это было здорово. Тебе хотелось стать частью этого, ты знал, что их тексты остроумны, а они вели себя как дебилы — они были просто идеальны. Я, Дэмиан и Майки, мы знали, слушая эти песни, что это был кивок в сторону женских групп пятидесятых, и мне все это очень понравилось. Несмотря на свою новизну, был в Ramones намек на традиции, намек на классический поп.

Дела у группы шли отлично. Я не был таким естественным, как Дэмиан: я не мог настроить свою гитару толком и часто мазал мимо нот. Я начал писать песни, чтобы меня не вышвырнули из группы. Первой моей песней, которую мы исполнили, была «I Told You So», и она была типичной ритм-энд-блюзовой вещью, в духе Dr. Feelgood. А потом в основном мы использовали Ramones в качестве шаблона, а также группы, повлиявшие на них, например, New York Dolls и Shireless, безо всяких там навороченных аккордов.[155]

Дэмиан О'Нил:

Следующей панк-группой, услышанной нами, стали Damned с их «New Rose», а потом вышел сингл Saints «(I'm) Stranded» — услышать его стало еще одним важным событием для нас.

Джейк Бернс:

Едва мы услышали панк, так сразу же подумали, что мы бы и сами могли бы его играть. Это было необычно: в какой-то момент мы играем вещи Рори Галлахера, а в другую минуту уже рубим «New Rose» Damned. Мы читали о панк-сцене и все мы слушали Джона Пила. Мы понимали, что что-то такое происходит. От прослушивания до делания музыки был один короткий шаг.

У нас была группа с названием Highway Star. Она сформировалась сама по себе, честно говоря. В ней был я, Генри, Брайан и еще один чувак. Мы вместе учились в школе. На тот момент я играл приличнее остальных, поэтому я научил Генри основам. У нас была только одна оригинальная песня, которая была не столь уж оригинальна! (Смеется.) Это была стандартная буги-песня, потому что мы учились играть у Status Quo.

У нас было очень мало выступлений. Все крутилось вокруг кавер-групп. От тебя ожидали, что ты будешь играть два сета за вечер в течение трех часов. Мы настраивались, отыгрывали сет, потом к нам подходил хозяин заведения и говорил, чтобы мы паковались и валили на хер! Вот такие у меня воспоминания обо всем этом. А потом появился Генри с альбомом Dr. Feelgood, и мы начали разучивать некоторые из их вещей, как и песни Eddie and the Hot Rods. Ну, и конечно же, через какие-то несколько месяцев мне был задан вопрос: «А Damned ты слышал?» Генри всегда самым первым слышал все новое, что выходило.

Панк начинал вторгаться в национальное сознание шквалом различных телешоу. 12 ноября Nationwide показали клип Pistols. Парой дней позже их сняли на концерте в Нотр-Дам для документального фильма о панке, режиссером которого была Дженет Стрит-Портер, где также засветились Clash и Banshees. Он был показан в London Weekend Show 28 ноября. Теперь уже было ясно, что панк становился силой, которую невозможно было остановить, и к 1977 году он станет основным источником новостей. А всепробивающим тараном станет дебютный сингл Pistols «Anarchy in the U.K.», также вышедший 28 ноября, и попавший в ТОР-30 перед тем, как ад разверзся.

«Anarchy in the U.K.» — лучший дебютный сингл всех времен? Безусловно. Скольким группам удавалось дебютировать настолько сформировавшимися, настолько уверенными в себе, с подобной бравадой и такой вдохновляющей силой? От взрыва нисходящих аккордов Стива Джонса до фантастически издевательского вокала Джонни Роттена, эта песня была идеальным заявлением. Великолепный текст, мощная ритм-секция и ошеломляюще сильная добавка политики панка сделала эту пластинку. «Anarchy in the U.K.» — это выбор стиля жизни, манифест, провозгласивший новую эру, а еще это рок-н-ролльная вещь, от которой до сих пор мурашки по спине бегут и которая по-прежнему вдохновляет на рок-н-ролльный бунт.

Колин Ньюмен:

Я купил «Anarchy in the U.K.» в тот же день, как он появился в продаже, в черном пакете. Я полностью был покорен. Это был ясный голос поколения. Еще я пошел и купил «New Rose» Damned.

Уилко Джонсон:

Панк рванул, когда мы находились в Штатах. Помню, я вернулся домой, а гитарист из Eddie and the Hot Rods, Дэйв Хиггс, пришел ко мне и говорит: «Мы отыграли вчера концерт с этой группой, Sex Pistols», — а я отвечаю: «Чорт, какое охренительное название». Я просто запомнил название. Потом, когда я был в гостинице в Нью-Йорке, я купил английскую газету. Ту самую, где рассказывалось о том, как они матерились по телевизору.

Эл Хилер:

Я слышал о Pistols и Damned, но, честно говоря, до тех пор, пока Pistols не появились в прямом эфире в шоу Билла Гранди через несколько недель после концерта Stranglers, Британия и не подозревала о новом феномене под названием панк-рок.

Тот самый случай, ставший одним из определяющих моментов в рок-н-ролле, пара нецензурных слов, сказанных в прямом эфире, показывают, насколько зашоренной была Британия в середине семидесятых. Панк уже вовсю существовал как шок-хоррор-культ, и у него имелся талант поддерживать свою внезапную интервенцию в культуру молодых британцев. «Anarchy in the U.K.» оказалась в чартах, и все выглядело так, будто движение должно было быстро развиваться по собственным законам в национальный поп-культурный zeitgeist (дух времени). Так и было до тех пор, пока Pistols и некоторые члены контингента Бромли не появились в прямом эфире на шоу Билла Гранди (транслируемом только в Лондоне) и не изменили курс поп-музыки всего лишь парой нецензурных слов. Глядя на это сейчас, спустя 30 лет, можно лишь удивляться тому, насколько безобидным кажется это интервью, насколько невинно выглядят Pistols и насколько легковесным кажется их мат. На самом деле, самым шокирующим, возможно, является использование Стивом Джонсом слова «rotter», означающего грязного, мерзкого старикашку — слова, которое с тех пор не используется! Однако, это был момент, когда панк-рок становился мейнстримом и пропасть между рок-н-ролльными поколениями стала еще шире. До той поры, Sex Pistols были просто широко известной в узких кругах группой с репутацией беспредельщиков, очень андеграундным феноменом, редкая птица для музыкальных журналистов и шокирующих статей в любопытной национальной прессе, и вот теперь они попали на первые страницы. Для многих ревнителей жанра именно в этот момент панк-рок умер. Для самой группы это был момент, когда музыка перестала быть важной, и они стали медийным событием.

Глен Мэтлок:

Мы почти туда не попали. Queen отказались в последнюю минуту, и нам выделили эфирное время. К нашей репетиционной базе подкатил лимузин, и мы не хотели в него садиться. Малкольм сказал: «Вы не получите своих суточных, если не сядете». Мы просто уперлись, и нам не нравилось, когда нам говорят, что делать. Мы репетировали материал для предстоящего тура Anarchy и хотели продолжать в том же духе.

После шоу Билла Гранди все словно с ума посходили, но это произошло оттого, что так на нас отреагировал сам Билл Гранди. Я слышал, что он вообще не хотел нас на своем шоу, но ему сказали: «Если ты этого не сделаешь, то ты уволен». Он посчитал себя умнее других и решил выместить злобу на нас.

Стив (Джонс), он же некультурный парень! (Смеется.) И вот он на телевидении в прайм-тайм… У меня были свои моменты, но Стив — главный виновник. Сейчас Стиву неудобно из-за этого. Он думает, что именно из-за этого развалилась группа. После этого выступления на ТВ это была уже не группа, а медиа-маркетинговый эксперимент. Возможно, для всех вас, панков, это хорошая история, но нам хотелось играть музыку, а эта история вбила клин прямо в середину группы. Я думал, что это забавно, но после этого наступил конец. Нас преследовали люди с Флит-стрит по всей Англии.[156]

Стив Северин:

Билл Гранди был самый пьяный из всех. Не помню, чтобы кто-то из нас был таким бухим — было забавно, вроде прикола, и не казалось таким уж большим делом. После шоу мы пошли в Hope and Anchor, не особо даже думая обо всем этом. Больше всего у меня отложилось в памяти то, что впоследствии Малкольм очень запаниковал, сказав, что Pistols облажались, выставив все в дурацком свете, с чем я не согласился. Я сказал, что было весело, мы хорошо посмеялись. На следующее утро я проснулся и охренел, увидев газеты.

Кэптен Сенсибл:

После шоу Гранди Малкольм, видимо, был жутко зол. Роттен рассказывал, что тот даже плакал. Он им сказал: «Это конец группы. Спасибо за то, что все уничтожили. Никто к нам не прикоснется даже багром. Вы просто все обосрали, спасибо огромное». На следующий день все газеты как с цепи сорвались, и он понял, что является менеджером популярнейшей группы в Британии.

Марко Пиррони:

Меня не пригласили. Я не был в тусовке Бромли. Я был с ними знаком, но это все. Мы были очень упертыми снобами. А они росли вместе. Я пропустил шоу Гранди, когда оно шло по ТВ. Я как раз шел к дому Сью Кэтвоман в Илинге, когда оно началось.[157] Был вечер среды, и я не знал, что их должны были показывать по телевизору. Когда я пришел к ней, она сказала, что показывали по телеку и было много мата. Сид тоже сидел у нее дома. По-моему, он сказал что-то вроде: «Завтра это будет везде». Он видел шоу и понял, какой эффект это может вызвать в то время, как я даже и не догадывался. Они не выглядят такими уж пьяными в той программе — когда смотришь это в наше время, все кажется очень естественным. Но тогда, на следующий день, все словно с ума посходили.

Кэптен Сенсибл:

Я очень хорошо умею ругаться матом. Я мог в одиночку сделать шоу Билла Гранди! (Смеется.) Я сам из Кройдона. Я и Рэт, мы часто забавлялись, особенно когда мы ездили в Штаты — говорили, как говорят в Кройдоне. Когда говорят кройдонцы, они могут по нескольку минут говорить, ничего толком так и не сказав: «Эта ебаная пизда… нет, слушай, ты, распиздяй…» Американцы просто выпадают в осадок. «О чем это вы говорите?» Я бы мог такое исполнить для Гранди, если бы он попросил.

Марко Пиррони:

Внезапно панк стал мейнстримом. Меня это немного напрягало, я спрашивал себя: «Что будет? Как я должен относиться ко всему этому?» Еще я был доволен тем, что теперь каждый знает, о чем я все время говорил. Вся тема была полностью андеграундной, игнорируемой всеми. Было немало написано в музыкальной прессе, все начинало получаться, но, в отличие от сегодняшних дней, мейнстримовые издания тогда не обращали внимания на андеграунд. Просто игнорировали и все. В качестве примера, насколько все было андеграундным, я вспоминаю, как пришел в магазин Ллойда Джонса. Он сказал: «Представляешь, приходила тетка из Vogue, и она пишет статью о нас. Она и в Sex заходила, и понятия не имеет о том, кто мы такие. Она была уверена, что уличная мода, это что-то в духе Bay City Rollers. У нее чуть крыша не съехала, когда она обнаружила всю эту странную андеграундную тему». Нас игнорировали. Никому мы не были интересны, и вдруг, внезапно, бах! Все как с ума посходили.

Хауэрд Девото:

К концу 1976 года панк начал утверждать собственный стиль, когда всем не терпелось стать панками после шоу Гранди. Это шоу дало толчок всему движению. После него бум, и это во всех таблоидах, и какой-то водитель грузовика пинает телевизор.[158]

Тони Ди:

Я рассказывал о панке друзьям в Камбернолде, и большинство просто не понимали, о чем я говорил. А потом, внезапно, после Билла Гранди, панк на первых страницах. Панк был везде, однако, никто не стал больше понимать, в чем именно его смысл.

Кевин Хантер:

Мы с друзьями видели шоу Билла Гранди с Pistols. Двум из нас шоу очень понравилось. Все остальные говорили, что это полная ерунда. Друзья легко ссорились из-за этого.

Дон Леттс:

Теперь у панк-рока появилась репутация. Именно благодаря шоу Билла Гранди, что, по-моему, лишь нанесло вред всей идее. Создался такой таблоидный образ панк-рокера, который не имел к панку никакого отношения. Панк прорвался бы и без участия Билла Гранди. Просто так он добрался до первой базы гораздо быстрее. Я там на нулевом уровне, и мне видно происходящее.

Рэт Скэбис:

Шоу Билла Гранди создало для Pistols массу проблем. Во-первых, Pistols не понимали, что они наделали, и все тут же принялись их обсирать. Малкольм очень напрягся из-за всего этого. Он понятия не имел, что за этим последует. Вся идея могла накрыться медным тазом. Им вообще повезло, что их туда пригласили. На то шоу должны были прийти Queen, и что-то там не получилось. А еще говорят, что в шоу-бизнесе важна удача! Потом весь тур «Anarchy», в котором участвовали и мы, прошел очень дерьмово. Внезапно Pistols оказались на каждой обложке, что, в общем-то, справедливо, но это означало, что панк стал грязным словом.

Печально известный тур «Anarchy», который был запланирован с 3 по 26 декабря, был одной сплошной чередой проблем, начавшихся с самого его начала. Организованный Малкольмом Маклареном, в духе шестидесятых тур, где Clash, Damned и Heartbreakers разогревали народ перед Sex Pistols на их первом большом выступлении, это был амбициозный проект. До выступления на шоу Билла Гранди Pistols играли в крошечных клубах и на концертах, информация о которых расходилась через своих. Теперь же они выступали в больших залах, и надеялись, что их дебютный сингл «Anarchy in the U.K.» станет хитом.

И это почти произошло (сингл достиг 38 места в хит-парадах), но все, что происходило после шоу Гранди, быстро двигалось в абсолютно другом направлении. Большая часть выступлений в запланированном туре была отменена перепуганными местными властями и пафосными студенческими союзами. Из двадцати с чем-то запланированных концертов, лишь примерно семь прошли успешно, и некоторые были перенесены в последний момент в альтернативные места из-за отказов. Концерты, которые группа все же отыграла, включали в себя и спешно организованное секретное выступление в Норвиче 3 декабря, в Политехническом институте Лидса (6-го числа, которое, как оказалось, было единственным нормальным выступлением Damned), в манчестерском Electric Circus (состоявшееся 9-го числа. Второй панк-город Британии ни в коем случае не мог остаться в стороне), в Castle Cinema в Кэрфилли (выступление состоялось 14-го и на документальных кадрах, снятых Welsh TV, можно видеть пикеты протестующих христиан), в Cleethorps Winter Gardens (20-го) и Woods Centre, в Плимуте (21-го и 22-го).

Тем временем панк-«движение» показало себя с дурной стороны, когда Damned были выброшены из тура. Ходила история, что они продались, пойдя на прослушивание для Дерби Каунсил 4-го декабря. Их заменили на Buzzcocks на одно выступление в манчестерском Electric Circus 9-го декабря.

Мик Джонс:

Все группы находились в Харлсдене, репетировали для тура, когда Pistols ушли, чтобы выступить на шоу Билла Гранди. После этого разразился настоящий ад. Через пару дней начался тур. Все группы пересеклись на Денмарк-стрит и поехали. Вообще-то, это должен был быть полноценный тур по Англии, однако в этом туре едва ли остались какие-то подтвержденные выступления. Казалось каждое выступление, на которое мы приезжали, было отменено! В конце концов, мы отыграли всего четыре выступления вместе. (Смеется.)

Джон Лайдон:

В 1976 году мы попытались проехаться по стране с концертами. Это был такой тур, в духе «едем в никуда, ничего не делать». Нас запрещали повсюду, даже в таких местах, как Хаддерсфилд.

Боб Дикинсон (журналист):

Я торчал в Норвиче, изучал английский в университете Восточной Англии, примерно настолько же далекий от панка, насколько может быть далекой от него куропатка, обитающая в горах Шотландии. Мне отчаянно хотелось увидеть Sex Pistols, или Clash, или другие панк-группы, о которых писали в NME, но все они выступали в крупных городах типа Лондона, Манчестера, Ньюкасла, Глазго или Эдинбурга. Единственным, что было хорошего в Норвиче, это пара нормальных музыкальных магазинов, где можно было купить пластинки, выходившие на Stiff, Chiswick и других лейблах, двинувшихся от паб-рока к панку в 1976 году. И я смог купить сингл «Anarchy in the U.K.» в черном конверте, вышедший на EMI, едва он появился в продаже.

Потом объявили о туре, и по всему университету были расклеены постеры, напечатанные черными буквами на розовом флуоресцирующем фоне — мимо них нельзя было просто пройти — где было написано о концертах Pistols, которых поддерживали Clash, Damned и «из Америки, ex-New York Dolls» Джонни Фандерс и Heartbreakers. УВА шел первым по списку. Однако заголовки таблоидов о их выступлении на шоу Билла Гранди очень быстро перекрыли им кислород с выступлениями повсюду — кажется, дирекция УВА была одной из первых, кто наложил запрет на их концерт, и в качестве протеста толпа обломавшихся студентов, в которой был и я, оккупировала университетский административный блок. Однако местные власти последовали их примеру. Единственным, что оставалось, была возможность сохранить какой-нибудь сувенир, что-нибудь на память, и я сорвал для себя один из этих черно-розовых постеров со стены. Он у меня до сих пор в рамке висит.

Вскоре после этого, в декабре 1976 года, Damned отыграли концерт в местном колледже для повышения квалификации учителей. Меня очаровало то, насколько шокированной выглядела аудитория — я хохотал как ненормальный. Конечно, это было далеко не так круто, как Anarchy тур, но это было началом чего-то.

Глен Мэтлок:

Мои воспоминания о туре Anarchy? Мы сидели в гостиницах и жрали рыбу с чипсами, и нам ни хрена не платили! Большая часть дат тура была отменена. Мы потеряли деньги на том туре. Телефонные звонки Heartbreakers домой своим подружкам стоили нам целое состояние. Нам пришлось пройти через это, и это было нелегкое время. Группа разделилась на три лагеря. Джон думал, что я в лагере Стива и Пола, что было не совсем так. Джон хотел, чтобы в группе был Сид, друг, потому что он пришел в группу последним и чувствовал себя аутсайдером. Сплошные интриги.

Джон никогда не был добряком. Однажды Боб Груэн, нью-йоркский фотограф, фотографировал нас на Денмарк-стрит, и один из Stranglers — кажется это был Джей Джей Бернел — прошел мимо, и я сказал ему: «Привет», — а Джон заорал: «Ты же не разговариваешь так со всеми, а?» Такие вещи уже начали происходить.

Марко Пиррони:

Когда ты в группе и постоянно гастролируешь, это долбанная катастрофа, наверное, это такая тоска. Помню, Pistols собирались в Anarchy тур, и почти все выступления были отменены. После шоу Билла Гранди я перестал ходить на концерты. Я сидел дома. Я не депрессовал, не был раздражен — я думал: «Мне нужно придумать какое-нибудь другое занятие для себя». Без этого выступления на шоу Гранди все было бы более музыкальным и менее возмутительным, но, возможно, все это не произвело бы такого эффекта — хотя даже без Гранди они что-то сделали.

Рэт Скэбис:

Нас пригласили поучаствовать в Anarchy туре. Мы вообще много гастролировали, играли по всем этим клубам, и у нас сформировалась достаточно большая база поклонников. У Pistols такой большой аудитории не было. Джонни Фандерс, несмотря на свою известность, звездой не был. Малкольм пытался организовать тур с Pistols довольно долгое время. Он пытался заполучить Ramones в тот тур, чтобы они выступали вместе, потом Патти Смит, отчаянно стараясь собрать вместе всех этих музыкантов для совместного выступления. В то время сами по себе Pistols особо популярными не были. Лучшее, на что они были способны, это вместе с Clash и Damned собрать толпу поклонников. Они никогда не хотели играть вместе с нами в том туре. Да и с чего бы им этого хотеть? Clash в то время особо известными не были, а Heartbreakers, несмотря на то, что народ о них слышал, не были такими уж популярными.

Брайан Джеймс:

Мне казалось, что группы нормально общаются друг с другом. А потом в туре все стало как-то очень странно. Много ненормальных вещей происходило. До того, как мы отправились в тур, все было хорошо. Мы виделись со всеми за несколько дней до тура, а потом мы регистрировались на Кингз Кросс в тот самый вечер, когда Pistols побеспредельничали на шоу Гранди. Они вернулись оттуда после того, что устроили, и говорят: «Вы не поверите, что только что произошло!» Они купили билеты на следующий день. Теперь они были во всех новостях и Малкольм старался держать их подальше от Damned и всех остальных. Мы все должны были быть в одном автобусе с Heartbreakers и Clash и все такое, но с того момента что-то странное начало происходить между группами. Парень, который присматривал за нами, Рик Роджерс сказал, что едва не расплакался, пытаясь разрулить ситуацию. Он работал в офисе Stiff Records — позже он стал менеджером Madness. Он сказал: «Вы не поверите, что было. Они нагло наезжали на вас, когда вы выступали на сцене». Короче, я пошел искать Макларена, потому что у него был список очередности выступлений групп, где Pistols были на самом верху списка. Мы шли перед Pistols, а Heartbreakers и Clash шли первыми. Он держался очень надменно, и ни с того ни с сего решил опустить нас в самый конец списка. Единственной причиной, по которой он взял нас в этот тур было то, что мы уже раньше выступали в разных местах Англии и у нас были свои фанаты — Stiff посылали нас на гастроли постоянно и повсюду. В момент, когда Pistols стали крутыми и стали появляться на первых полосах газет, Макларен подумал: «Я могу делать, что захочу. Damned мне больше не нужны». Так что мы отыграли только одно выступление. Он попытался опустить нас в самый конец списка, но я сказал ему: «Хер тебе!» Мне хотелось ему врезать. Если бы не Стив Инглиш и еще один его телохранитель, я бы ему врезал. Он подозвал Стива, а я Стива знал, но он на меня не работал, он вкалывал на Малкольма. Он смотрел на меня типа: «Не делай этого, не то мне придется тебя загасить». Пришлось проглотить собственные слова. С меня было достаточно. На хер всех! Никаких больше концертов.

Рэт Скэбис:

Другой темой было то, что Pistols, Clash и Heartbreakers путешествовали в одном автобусе, одной большой счастливой семьей. Джейк был более хитроумным. Он сказал: «Мы сделаем вот что. Мы поедем на этом транзитном вэне, будем останавливаться в дешевых гостиницах и будем независимыми». Малкольм хотел, чтобы Джейк оплатил половину расходов на тур. У нас не было денег на это, да и откуда бы им было взяться? Причиной, по которой мы поехали в тур, было то, что мы могли собрать народ на наш концерт. Джейк сказал: «Мы не будем платить половину, и мы поедем отдельно». И куда бы мы ни приехали, везде были журналисты, полицейские и зеваки, и в результате все превратилось в фарс. Помню, я говорил насчет этого со Стивом и Полом, и они были по-настоящему злы из-за этого. Один концерт состоялся в университете Лидса, и Pistols были просто охренительными. Я никогда не видел их в такой форме. Они были потрясающими. Damned, Clash и Heartbreakers все были хорошими группами, и все отрывались под них. Конечно же, Малкольм направил весь свет на нас и дал нам половину усилителей. Проблема была в том, что с нами не было Джейка. Не было кого-то, кто мог за нас постоять, того, кто знал, как справиться со сложившейся ситуацией. Так что Малкольм нас переиграл. Кажется, дело было в Дерби, на втором концерте тура Anarchy, где городской совет хотел прослушать Pistols. Нас тоже хотели прослушать, но мы отказались. Они спросили, если бы Pistols не играли для них, сыграли бы мы для них в таком случае, и мы сказали, да, мы бы сыграли, потому что люди заплатили деньги, чтобы увидеть Damned. Из-за этого пошли слухи о том, что мы продались городскому совету, чего на самом деле не было. Из-за этого нас сняли с тура. Мне всегда неприятно вспоминать об этом. Мы тусовались с Pistols на Портобелло Роуд. Мы приходили туда попить пивка субботним вечером, а потом шли воровать вещи в магазинах. (Смеется.) Мы знали этих людей. Случилось так, что это стало личным делом из-за Джейка и Малкольма. Мне еще кажется, что за Малкольмом стояла компания EMI, подсказывающая ему делать такие карьерные шаги, и Малкольм вышел на мелководье.

Брайан Джеймс:

На нас вылили столько дерьма оттого, что мы не были крутыми по отношению со всеми остальными. Да какого хрена! Вы действительно считаете, что Damned стали бы играть перед представителями городского совета, которые могли отказать нам в выступлении?

Майк Торн:

В тот вечер Дерби остался без музыки. Мэр и советник попросили о частном выступлении, чтобы они могли судить, играть нам или нет.

Напряжение росло, а мне пришлось последовать за остальными в Лидс. Хотя разрешение обсуждалось на уровне кабинета мэра, первому концерту тура в Лидсе было дано добро, и его ждал невероятный успех. Я едва помню выступление Pistols, хотя именно Damned были звездами того вечера.

Кэптен Сенсибл:

Мне казалось, что все идет нормально. Мы были хорошими приятелями. Стив Джонс был отличным парнем, и Clash были тоже классными. Джонни Фандерс и Брайан Джеймс хорошо ладили. Проблемой были менеджеры. Еще одной проблемой было то, что все те другие группы были подписаны большими лейблами, а Damned имели контракт со Stiff, у которых за душой и двух пенни не было, поэтому мы останавливались в самых дешевых гостиницах. В этом нет ничего такого, но остальные группы останавливались в пафосных Холидей Иннах, чтобы они были все вместе, в одной связке — это было начало проблем. Когда у них произошла встреча насчет нашего сраного прослушивания для представителей горсовета, которые хотели удостовериться в том, что мы не монстры панка, решения принимались в гостинице, и мы в них участия не принимали. Мы торчали в этот момент в своих номерах, смотрели телевизор, так что я на самом деле не знал, что именно случилось. Хотя нет, знаю: Малкольму больше не нужны были Damned, потому что все газетные заголовки были его, и он выкинул нас из списка.

Это было, конечно, обидно, потому что сама мысль о том, чтобы ездить по стране и злить людей, казалась мне очень классной… (Смеется.)

Брайан Джеймс:

Так значит мы не являлись частью панковского внутреннего круга? Да ладно, кого это волнует? Я по-прежнему виделся со Стивом и Полом в пабе. Так называемый внутренний круг состоял из Малкольма и Вивьен и всяких позеров, которые бегали за Малкольмом.

Стив Диггл:

Большинство концертов тура были отменены. Мы играли в Манчестере — мы с ними отыграли в Electric Circus. Pistols всегда торчали от нас, мы всегда с ними отлично ладили. Это странно: мы были с ними с самого начала панк-движения, так что между нами всегда была некая близость, такое чувство панк-рока. То же самое и с Clash. Pistols и Clash, может, были слишком близки, когда находились в Лондоне; они были двумя частями города. Они не видели в нас угрозы. Мы были с северной части, не в их пространстве.

Помню выступление Pistols в Electric Circus. Это было потрясающе, толпа была как наэлектризованная. Ощущение было супер, потому что все это было новым; был еще некий момент шокирования. Они пришли из ниоткуда, и пресса сделала из них монстров вроде мировой угрозы. Живьем они были невероятными с самого первого их выступления во Фри Трейд Холл. У них была такая правильная динамика, с мощной гитарой Стива Джонса, великолепной ритм-секцией и глумливым голосом Роттена. Они так отличались от групп, что были до них, тем, что не собирались развлекать вас. Им было плевать на всех и на все. Это очень вдохновляло. Они сломали много стереотипов, подвергали все сомнению. Они давали тебе какую-то внутреннюю силу.

Помню, как Малкольм Макларен сказал нам: «Слушайте, вам нужен контракт, пока дела идут хорошо». Однако мы не стали сразу этого делать. Много времени прошло, прежде чем пластинка увидела свет. К тому времени уже были Stiff Records и много людей, выпускавших собственные пластинки.

КлинтБун(Inspiral Carpets: клавишные):

Мы толпой пошли в Electric Circus на концерт Anarchy тура. Это было круто. Там было полно хиппи и панков. До того момента Electric Circus был местом тусовки хиппи-рокеров, и они начали организовывать панк-концерты по выходным. Мы вышли прямо из арт-колледжа. Фандерс выступал первым, за ним шли Buzzcocks, Clash и Pistols, и все это за один фунт. Это был один из тех моментов, когда твоя жизнь меняется, и я понял это в ту ночь. Те люди, которых я там знал, испытали то же самое — мы были друзьями с Филиппом Дигглом (братом Стива) — он ходил в тот же колледж и учился курсом выше, и он рассказывал нам о том, что происходило, рассказывал нам о Buzzcocks, группе своего брата.

Роб Ллойд:

Ты чувствовал себя частью чего-то, понимаете, словно что-то такое особенное происходило. Тогда я стал ездить в Лондон довольно часто. Просто ездил автостопом по всей стране на разные концерты. В какой-то момент, не помню, когда именно, я достал футболку Sex Pistols, ту, на которой повсюду были голые мужики и с надписью Sex Pistols. На одном из моих суаре в Бирмингем Таун Холл я пошел на концерт Теда Ньюджента, однако он и близко не был таким громким, каким должен был бы быть, и его материал оказался полным дерьмом. И снова его величество случай проявил себя во всей красе. Оставив своего приятеля смотреть дальше Теда Ньюджента, я спустился в бар, в котором почти никого не было, за исключением двух ребят, обычных бирмингемских пацанов, и они подошли ко мне. Они были очень заинтригованы, сказав: «На тебе футболка Sex Pistols. Что ты о них знаешь?» Тогда они еще были практически неизвестной группой. Они сказали: «Мы агенты по организации концертов Sex Pistols». А я подумал: «Так я вам и поверил! У вас очки, усы и прически. Они бы с вами никаких дел не стали бы иметь!» Они дали мне адрес. Они назывались Endale Associates и являлись промоутерами в округе Мидлэндс, а концерт Теда Ньюджента был организован ими — этим они занимались регулярно. Sex Pistols запрещали выступать на известных концертных площадках, и обычные агенты не связывались с ними. У них был свои агенты-энтузиасты, работающие в других городах.

Когда я однажды появился в офисе Endale, великом и ужасном, оказалось, что они мне не лгали. Они действительно были агентами Sex Pistols! Именно потому, если вспомнить ранние концерты Pistols до выхода их пластинки, то видно, что они постоянно выступали в Бертоне-на-Трентоне и Бирмингеме. На тот момент они занимались организацией тура «Anarchy in the U.K.». Я ходил с Дэйвом Круком на некоторые концерты. Он ездил на большинство из них. Так что я сходил на их концерты в Cleethorpes Winter Gardens и Electric Circus в Манчестере. Концерты были фантастические. Я видел также Clash и Heartbreakers. Учитывая весь этот фурор с отменой концертов это было просто здорово, а оттого, что я знал агентов, то проходил бесплатно. Ты ощущал себя частью чего-то целого. Для меня это было самым радостным временем. Я все еще оставался пятнадцатилетним подростком из Кэннока.

Единственное, что я помню о концерте в Cleethorpes, это то, что я не слишком с тех пор изменился. Выгляжу также, как и тогда, как обычно. Там еще была пара байкеров, которые пытались кидать заводки, мол, ты панк, а мы теды, так что у тебя проблемы. По-моему, это было замечательное время. Группы становились все лучше с каждым выступлением. Джонни Фандерс был слегка ненормальным, однако приличным парнем, с которым было прикольно общаться. Я считал Heartbreakers офигенной живой группой, хотя их пластинка оказалась разочарованием.

Стив Диггл:

К моменту Anarchy тура панки уже были повсюду. Оттого, что мы все являлись провинциалами, нам было приятно осознавать, что какие-то вещи происходят и за пределами Лондона. Например, в Манчестере. Группы появлялись в Ливерпуле, Шеффилде — сцены возникали повсюду. В каждом городе, где был паршивенький клуб, возникала панк-рок-тусовка. Людям нравилось, когда ты появлялся в таких местах, как Сэндс, Ноттингем. Ребятишки, приходившие на концерты, устраивали хаос, потные люди устраивали стейдж-дайвинг в маленьких клубах. Это было потрясающее чувство, полно панков, и все они сходили с ума. Такого ты не видел много лет. Между всеми этими людьми происходила невероятная динамическая энергия. Это было феноменально. По-настоящему открывало тебе глаза.

Майк Торн:

Я там был. Очень забавно. Я видел журналистику в ее худшем проявлении. Им всем хотелось скандалов.

Роб Ллойд:

Это было невероятное время. Я жил музыкой и всем, что с ней связано. Я и пара других ребят, в том числе и Джо Кроув, создали что-то вроде несерьезной группы.[159] У нас было несколько песен, но отсутствовал ударник. Мы не отыграли ни одного концерта, за исключением одного раза в чьей-то гостиной, а я врал, будто играю в группе, и люди интересовались мной, что очень удивляло. И тогда я подумал: «А ведь это вполне возможно». Мечта стала реальностью. Разговор был такой: «Давай, приходи и играй с нами». Что-то типа того.

Полин Мюррей:

Anarchy тур был потрясающим. Pistols по-настоящему разыгрались. К тому времени их уже раскрутили, и на них ходило много народу. О них писала Daily Mirror, в тот момент люди уже обвешивались английскими булавками — они вышли из андеграунда. Большинство концертов тура были отменены. Мы ездили в такие места, как Лидс, одно из тех мест, где они играли. Мы видели их примерно раза два-три за весь этот тур. Не думаю, что они отыграли гораздо больше концертов!

Generation X отыграли свой первый концерт 10 декабря в центральном колледже искусств и дизайна. Второй их концерт состоялся 21 декабря в Roxy, на открытии ставшего вскоре легендарным панк-клуба.

Энди Жезовски:

Джин Октобер знал об этом клубе на Нил-стрит, известный под названием Chiguaramas. Он принадлежал двум голубым — один из первых гей-клубов. Один из владельцев был таким типом вроде адвоката, который не прочь срубить легких денег. Джин договорился о том, чтобы Chelsea выступили в Chiguaramas и упомянул об этом при мне, поэтому мы пошли посмотреть, что это за клуб.

Дон Леттс:

Энди Жезовски — бухгалтер в Acme Attractions. Происходит взрыв панка, и у групп нет места, где они могли бы выступать постоянно из-за их репутации. Нет площадок для выступлений. Эндрю видит нишу на рынке. Он идет в этот старый гей-клуб Chiguaramas, дела которого шли в то время неважно. Он берет его под себя, и ему приходит в голову идея сделать первый в Англии панк-рок-клуб Roxy. Эндрю видит мою реакцию на музыку, которую я кручу в магазине, поскольку по большей части люди приходят туда, услышав о нем от знакомых или заценив музыку, которую я ставил, и это их привлекало — а может, и из-за Дженетт. Эндрю спросил меня, не хотел ли бы я стать диджеем в этом его панк-рок-клубе. К счастью для меня, в Roxy нашлись две вертушки.

Тони Джеймс:

Вы можете видеть, насколько близко это все было для нас, в Chelsea, потому что именно Джин Октобер рассказал нам про Roxy. Мы планировали найти клуб в Лондоне, где мы могли бы отыграть концерт, найти собственное место. Мы не хотели играть в Red Cow или каком-то подобном тупом месте вроде Hope and Anchor. Мы подумали: «Надо бы найти место в центральной части Лондона, где мы, возможно, могли бы создать собственную тусовку». Джин Октобер рассказал нам об этом клубе, и мы с Билли сходили посмотреть на него. По какой-то причине в теме оказался и Энди Жезовски — он был менеджером Generation X. Мы идем в этот клуб, Chiguaramas в начале ноября. В клубе полно гангстеров, шлюх и геев. Мы говорим с чуваком, спрашиваем его, можем ли мы отыграть у них концерт в пятницу. Через пару дней мы уже строим сцену. Помню, как Барри Джонс, с которым мы с Миком работали раньше, пришел и помог нам. Его подружка работала в фэшн-индустрии, и она одолжила нам огромный кусок ткани, чтобы сделать из нее задник сцены. У нас появился Дон в качестве диджея, и в десять секунд у нас уже появилась своя тусовка, как в фильме с Клиффом Ричардом! (Смеется.) У нас появился клуб!

Энди Жезовски:

Владельцы клуба на тот момент пребывали в плачевном финансовом положении, поэтому они позволили нам давать концерты и в обычные дни. Когда концерт был уже запланирован, Chelsea решили сменить название на Generation X и вышибить из группы Джина Октобера — гитарист Билли Айдол стал вокалистом, что имело смысл, потому что Билли был более симпатичным, а как гитарист весьма хренов. Так что выступали они под названием Generation X, а клуб Chiguaramas был переименован в Roxy.

Тони Джеймс:

Мы репетировали в клубе Roxy. Там же мы коротко постригли Дервуда. В течение недели после того, как к нам присоединился Дервуд, мы написали «Your Generation», «Youth, Youth, Youth», вот так вот, реально за неделю, потом вышли и сыграли их в очень быстром темпе. Джон Тоу был нашим барабанщиком, который пришел с нами из Chelsea.

Generation X играли в первый вечер. Народ пришел сплошь панки. Очередь растянулась на целый квартал в вечер открытия. Через неделю — 1 января 1977 года — там уже играли Clash.

И теперь у панка был собственный клуб. 100 вечеров первых трех месяцев 1977 года небольшой грязный клуб, расположенный в Ковент Гарден, стал стартовой площадкой для бесчисленного количества странных, чудесных и диких панк-команд.

Энди Жезовски:

Я недолго занимался менеджментом Generation X. В то время я был более заинтересован в том, чтобы управлять клубом, и в первые 100 вечеров The Roxy был самым крутым местом в Лондоне. EMI выдало нам 20 штук и мы записали концертник Live In Roxy, попавший в хитовую двадцатку.[160] Мы были первым клубом, у которого были цветные флаеры. Я попросил Дона Леттса из Acme поработать у нас диджеем. Это было самое мазовое предприятие. The Buzzcocks, Wire, X-Ray Spex — у всех там случились важные выступления. На новогоднем концерте Clash народу было валом.

Ти Ви Смит:

Roxy был маленьким клубом в Ковент Гарден, ничего особенного. Особенными были те 100 человек, которые там тусовались. Все были как заведенные, им хотелось сделать что-то. Они либо играли в начинающих группах, либо начинали какие-либо дела. Там было определенное ощущение некой сцены, но помимо этого все было запущено и дрянная аппаратура. В баре продавали всего два вида паршивого пива, Breakers или Colt 45, которое к тому же было очень дорогим. Тебе постоянно приходилось выпрашивать бесплатное пиво или искать недопитое.

Мы играли в Roxy в первые пару недель после открытия. Клуб открывался раз в неделю до Рождества 1976-го, а потом открывался регулярно в течение 1977-го. В первую неделю мы играли дважды.[161]Джон Тоу, барабанщик Generation X, работал на той же репетиционной базе, что и Хауэрд, и он попросил Энди Жезовски дать нам возможность выступить. Я позвонил Энди Жезовски насчет концерта, ожидая, что нужно будет дать ему демокассету. Он поинтересовался названием группы и сказал: «Ага», — разрешив нам выступить на разогреве у Slaughter and the Dogs.

Все произошло так быстро: Roxy открылся, и так уж совпало, что мы играли в самом крутом месте на панк-сцене. Было очень здорово находиться там в правильном месте и в правильное время.

Гэй Адверт:

Roxy был очень классным клубом. Он был очень маленьким. К тому моменту там образовалась своя тусовка. Там играло много групп. Нам довелось посмотреть на кучу групп, впервые вышедших на сцену, а когда играли мы, перед сценой мы видели все те же знакомые лица, и это было круто. Атмосфера была очень приятной, потому что ты знал столько народу. И тогда еще не так плевались. Позже меня это здорово бесило.

Стив Диггл:

Плевки — это было ужасно. Я получил один прямо в рот, когда пел. Джо Страммер подхватил гепатит на одном концерте. А еще когда ты водишь рукой по грифу гитары, а он весь во флегме… Я всегда говорил: «Придержите слюни для Damned — Кэптен будет играть здесь на следующей неделе!» — потому что им нравилась такая хрень. Позже я огрел кого-то по башке гитарой. У него остался большой шрам. Через несколько дней мы встретились снова, и он сказал: «Это куда лучше, чем автограф».

Ти Ви Смит:

Туда ходили разные люди. Были одни, которые хорошо друг с другом ладили, были и другие, кто держался отчужденно. Я ни разу не разговаривал ни с кем из так называемого контингента Бромли. Это было интересно — у людей были разные подходы. Панк-рок еще не сформировался — этому еще не было названия. Мы еще не знали, что мы участвуем в каком-то движении. Для нас это было просто место, куда мы могли прийти. Сейчас Малкольм Макларен утверждает, что он создал движение вокруг своих ребят! С другой стороны, они уж очень старались держать Pistols подальше от остальных панков. Pistols никогда не играли в Roxy. Остальные группы были уровнем выше и могли серьезно Pistols потеснить.

Stiff Records приходили посмотреть на нас. Джейк Ривьера и Ник Лоу сразу же заторчали от Adverts. Они предложили нам выпустить сингл. Мэйджоры и близко к нам не подходили, пока не поняли, что на нас можно заработать. Вряд ли можно сказать, что они выстраивались в очередь, чтобы заключить с нами контракт — это случилось только через несколько месяцев, а к тому времени все уже кончилось!

Чарли Харпер:

В то время создавалась целая сцена, и Roxy стал кабаком для всех тех дегенератов, что трахались у сцены. Это было место, где все могло случиться. Это было чем-то, что посторонние люди никогда не видят — и никогда не увидят!

Ари Ап:

Моя мама водила меня в Vortex и Speakeasy поздно по вечерам, когда мне положено было спать.[162] В конце концов я стала ходить по многим клубам, и, конечно же, я ходила в Roxy.

Поли Стайрин:

Я познакомилась с журналистом Йоном Сэвиджем, и он стал водить меня на концерты Clash.[163] Тогда я жила в Фулхэме, и он взял меня с собой в Roxy с Фальконом.[164] Джон познакомил меня и Фалькона с миром панка. Определенно это был не тот мир, к которому я принадлежала. Я лишь раз сходила в Roxy и на следующей неделе уже там играла!

Самым классным в панке было то, что все в нем было независимым. До этого существовали лишь крупные промоутеры, и для тебя не было места. До панка существовала только буржуазная жизнь других музыкантов; они казались очень пафосными, напоминая классических музыкантов для аристократии периода французской революции. Они женились на аристократках и покупали особняки. Со временем это стало скучным. Мне куда больше нравились эти более дикие шоу. Я не застала Джими Хендрикса, он уже умер.

Ноэл Мартин:

Когда мы увидели рождение панка, и то, что ребятишкам нравилось одеваться в драные шмотки и ходить на концерты, мы подумали, что мы могли бы быть частью всей этой большой тусовки. Нам не нужны были промоутеры, перед которыми необходимо было унижаться. Для людей, которым нужна была такая музыка, мы могли играть то, что хотим. В то время было много выступлений и отличная публика, перед которой можно было выступать каждый вечер.

Прежде ты приходил на концерт, а на сцене выступают мужики в красных лосинах! А теперь мы все были из одной темы — мы могли прийти в Roxy и сыграть получасовой концерт, и люди бы это оценили. Это была наша сцена. Все это движение было очень классным: мы делали наши собственные постеры, копировали их на какой-нибудь старой хрени и раздавали их народу, мы играли нашу собственную музыку.

Полин Мюррей:

Мы сыграли первые три концерта там, где жили, а потом играли в Лондоне. Самое первое наше выступление состоялось в Roxy.[165] Мы просто погрузились в мебельный фургон и все дела! Мы были в одном списке с Generation X и Adverts. Все панки там тусовались. Народ о нас, должно быть, знал, потому что нам много звонили. Нам звонили Stranglers, спрашивали: «Мы играем в City Hall в Ньюкасле. Не хотите выступить с нами?» Или когда Vibrators играли в Мидлсбро, и поскольку здесь никого не было, то мы играли с ними. Buzzcocks, Adverts, The Fall и группа, ставшая впоследствии Joy Division, — мы с ними со всеми переиграли. Мы ездили в Манчестер, чтобы выступить с The Fall. В Ливерпуле мы играли в Eric's. И еще мы регулярно ездили в Лондон.

Тони Ди:

Я постоянно мотался в Лондон. Я заканчивал свою работу в Глазго по пятницам, брал лондонские шмотки, переодевался на работе, а потом садился на ночной автобус до Лондона. В Лондон я приезжал часов в шесть утра, тусовался до вечера, а потом шел на концерты. Как-то внезапно все закрутилось, и все было в красках. Я ходил в Roxy. На концертах Generation X было полно народу в макияже и садо-мазо прикидах. Я часто туда ходил. Я видел, как меняются владельцы один за другим, и как потом он вообще закрылся.

Дон Леттс:

Я всегда жаловался на то, что у меня мало пластинок, которые можно крутить в перерывах между выступлениями групп. Первое, что я заполучил, помимо Игги, был дебютный альбом Ramones. В противном случае мне оставались только пластинки Live at CBGB и сингл 101ers «Keys To Your Heart». Не слишком большой выбор. Я ходил в музыкальный магазин на Прэд-стрит, на Паддингтоне. Позднее у них был весь панк, но тогда, в начале, не было панк-пластинок, которые можно было бы играть в клубе.

Короче, я вставлял кое-что из Velvet Underground, Игги и МС5, Saints «(I'm) Stranded», Джонатана Ричмена — все те вещи, которые сейчас считаются предтечами панка — но в основном я крутил даб-реггей, потому что я не мог крутить все те панк-пластинки всю ночь, и я люблю даб-реггей. Потом группы начали заключать контракты и выпускать пластинки — The Damned «New Rose» и все такое — и я начал проигрывать их тоже, и панкам это не нравилось! Они не хотели, чтобы я их крутил! Они хотели, чтобы я играл реггей. Вскоре я понял, что их прет настроение протеста против истеблишмента, которое присутствует во всей этой теме, типа «Burn Down Babylon». Их явно заводили басовые линии и тексты и еще то, что эти песни были о чем-то серьезном. Это был самый бунтарский саунд, который можно было в то время найти. На кое-кого это сильно повлияло, например на Clash и Джона Лайдона — они и без моей помощи уже были на полпути туда, но группы типа Slits были полностью в реггей-культуре. Slits были ультимативным панк-реггей гибридом, с их тяжелым басом, и в конце концов их стал продюсировать Деннис Боувелл из Matumbi.

Белые музыканты обращались к черной культуре за вдохновением. Как, например, это было у Леннона/МакКартни и Джаггера/Ричардса в шестидесятые. Они были очарованы саундом, приходившим с дельты Миссисипи. Однако, Джо Страммер и Джон Лайдон врубались в саунд с обоих берегов Темзы. Это не было какой-то абстрактной вещью, это было почти внутривенно, и все это взаимодействие привело нас к многокультурности. Поколение моих родителей, переехав сюда, старалось быть похожим на англичан. Мы смешивались, и это нас сближало. Это отличный пример культурного обмена.

Я подтягивал к этому делу остальных моих братьев-растаманов. Я жил в доме в Форест Хилл с пятью братьями-растаманами: Лео Уильямсом, который позднее выступал с BAD и Dreadzone, JR, Тони и моим родным братом. Мы и были персоналом в Roxy, стояли на входе. Большинство панков, тусовавшихся в Roxy, не могли нормально раскуриться. Я понял, что на рынке образовалась дыра, поэтому двое из нас приносили уже скрученные косяки и продавали их. Помню, как однажды Шейн МакГоуэн сказал мне: «Мне одно пиво и один косяк». Потом подумал и говорит: «Нет. Дай-ка мне, пожалуй, два косяка и одно пиво». В Roxy происходил очень серьезный культурный обмен! (Смеется.)

У панков была репутация плохих парней, и потому реггей-тусовка может идентифицировать себя с ними. Музыка им не нравилась, но вот протест их задевал за живое. А я был на панк-тусовках эдаким послом от реггей. Я подружился с Джоном, Джо и Ари. И вот эту троицу я водил в серьезные реггей-клубы, типа 4 Aces в Далстоне, где к ним отнеслись с уважением — «Это же тот панк, о котором я слышал». Они видели, что этим ребятам нравится реггей, и это их прикололо.

Диджейство мое было забавным.[166] Лишь годы спустя я узнал от Йона Сэвиджа о том, что реггей очень приветствовался как приятный отдых после выступления живых групп. Мне нравились Buzzcocks, Clash, Pistols, Subway Sect, Slits, Banshees — эти названия первыми приходят на ум. Местами мне нравились и другие группы, но в основном они были мусором. Это был абсурд. Это было извинением для людей, которым вообще не следовало там находиться — им надлежало бы сидеть в дурдоме. Джонни Мопед вообще словно вышел из фильма «Полет над гнездом кукушки». Уверяю вас, он был исключением: он был потрясающим, в нем присутствовала безумная гениальность. Мне нравится Джонни Мопед. Но мусора все же было предостаточно.

Стив Северин:

Все говорили: «Торопитесь, панк реально поднимается», — но мы не спешили. Мы хотели сделать все по-своему. Banshees отыграли свой первый концерт в начале 1977 года.[167] Весь 1977 год мы выступали с концертами. Мы не могли заключить контракт. Существовала кампания по заключению контракта с Banshees — раздутая и фальшивая. У нас было несколько предложений, однако люди с EMI хотели контролировать тексты. (Смеется.) А мы хотели самоконтроля.

Ник Кэш:

Мы с Гаем работали вместе, когда я играл в Kilburn and the High Roads. Мы написали демо «I'm Alive» и «Quite Dissapointing» и разослали их по рекорд-компаниям. Панк-рок был на подъеме и все рекорд-компании хотели заключать контракты с панк-группами, даже Микки Мост! Это были те же самые долбанные песни, что мы записали раньше и которые они завернули до этого! Однако из-за того, что панк-сцена стремительно развивалась, они внезапно изменили свое мнение и прискакали к нам со своими чековыми книжками. Мы отыграли наш первый концерт как 999 в нортхэмтпонском Крикет Клабе.[168] У нас был агент, ранее работавший с Killburn and the High Roads. Я связался с ним, и он сказал, что будет с нами работать. Это был первый концерт, который он нам смог организовать. Мы играли с группой Stretch. У них был один хит, и дела шли тогда нормально. Мы спросили: «Можно использовать ваши усилители?» — а они ответили: «Нет, не можете!» У нас были колонки, и мы установили их на сцене и подключились через них, и поскольку ребятишкам очень нравилась наша музыка, это прокатило. Время было подходящим. Люди скакали по всему залу, сходили с ума. Stretch вышли на сцену как большие рок-звезды, и люди сказали им: «Пошли в жопу!» — что для нас было самое оно. Мы были доморощенной группой. С музыкой и одеждой у нас все было нормально, и многие вещи мы играем по сей день. Когда мы начали гастролировать, то нахлобучивали аудиторию нашей музыкой, били ею народ по головам.

Быстрая перемотка в будущее: Wire были одной из первых групп, использовавших возможности панка и перенесших их куда-то еще. Они, конечно, не продавали свои пластинки миллионами, но их влияние ощущается везде, от постпанка до брит-попа и даже американского хардкора восьмидесятых.

Колин Ньюмен:

История создания Wire странная. Был такой парень Джордж Джил, который учился со мной на одном курсе в колледже. Меня вышвырнули из дома, и я переехал в Уотфорд, где поступил в арт-колледж, думая, что там будет полно девчонок и я смогу играть в группе. Ходили разговоры об одной группе, которая должна была дать концерт в конце семестра. Они сказали, что им нужен вокалист, на что я ответил, что играю на гитаре и не пел ни разу в жизни. Они избрали меня вокалистом, Брюса Гилберта и Джорджа гитаристами. У нас был бас-гитарист, сын режиссера Джека Гуда, Джон. Он был хорошим парнем, но почему-то тебе не хотелось находиться с ним в одной группе. Он был из другого мира, но у него имелся собственный Мессершмитт (машина, не самолет!), что было очень удобно для передвижений группы.

Это была группа Джорджа, без сомнений. Он играл все соло, и все вопли принадлежат ему. Постепенно мы обзавелись другим бас-гитаристом и барабанщиком, и начали играть концерты в таких местах, как Nashville и Roxy, и народ заявил, что мы мусор. Обратно нас не приглашали. Материал был так себе, честно говоря. Джордж мнил себя поэтом, много пил и быстро заводился — странная комбинация. Я считал его песни очень средними, несмотря на то, что мы накладывали на них слои звука.

Однажды он нажрался и, спускаясь вниз по лестнице, упал и сломал ногу. Мы стали репетировать без него, и, черт подери, это было куда круче! Внезапно все стало звучать так, как нам хотелось. Мы играли те же песни только без гитарных соло, без сбивок, и песни стали короче. Мы отыграли концерт в Roxy, и один наш друг сказал: «Вам надо избавиться от Джорджа. Без него вы звучите гораздо лучше.» Мы сказали: «Но он же пишет песни», — а он парировал: «Вы можете писать свои». И я сказал: «Конечно же, я могу», — а Грэм добавляет: «Ну, а я могу писать тексты».[169] Мы начали играть. И внезапно группа стала свободной.

Джордж вернулся, отыграл с нами пару концертов и был уволен. Мне пришлось от него съехать. Я жил в его доме, и это было здорово неудобно. Я переехал в очень раздолбанный сквот в Стокуэлле. Мы решили, что будет лучше, если я буду просто петь, нежели играть на гитаре и петь. Это должно было и выглядеть круче, и я мог бы выступать более эффектно. Я обучил Брюса всем гитарным партиям, так что теперь я свободно мог дергаться на сцене.[170]

Первой нашей записью стали треки на альбоме Live at the Roxy с концерта, состоявшегося в апреле 1977 года. На том концерте мы сыграли половину старых вещей и половину новых. Там уже был интересный подбор материала. Тогда мы отыграли «Lowdown» и «Three Girl Rhumba» — хорошо известные вещи Wire — и пару песен Джорджа, поскольку Джордж совсем недавно покинул группу. В общем, половина альбома у нас уже была написана.

Каждая группа, засветившаяся на Live at the Roxy, имела потом встречу с представителями EMI, а некоторых из них пригласили для дальнейших переговоров.[171] Нам с самого начала дали понять, что мы определенно являемся одной из групп, которые были замечены.

Sex Pistols были классической поколенческой группой. Типа Rolling Stones. Такие группы очень важны — они оставляют наследие, которое продолжает жить, хотя сами группы, возможно, уже давно распались. Это звук поколения. Мы такой группой не являлись. Мы, наверное, были группой следующего поколения. Так о нас говорили в самом начале нашей карьеры. Наверное, как Pink Floyd, которые пришли как безумные хиппи и превратившиеся потом в Radiohead их поколения. (Смеется.) Именно поэтому EMI и заключили с нами контракт. Однако времена меняются, и думаю, что это было большим просчетом, так как никто не понял перемены ментальности в семидесятые. Музыка не стала более открытой и экспериментальной, и это нам не слишком помогло.

В музыкальном плане самой печальной вещью было отсутствие индивидуальности. Альбом Pistols был классической рок-н-ролльной пластинкой. К сожалению, единственной группой, которые на мой взгляд делали что-то интересное, были Buzzcocks — «Spiral Scratch» была настолько занятной, что при ее прослушивании возникали совершенно иные ощущения. Эта пластинка не звучала как рок-запись. Они не пытались звучать как американская группа или как Faces. Или в духе шестидесятых. Она была жесткой, быстрой и очень классной.

«Spiral Scratch» группы Buzzcocks вышел 29 января. Семидюймовка с четырьмя треками первый раз была издана на их собственном лейбле, New Hormones Records. Просто издав собственный сингл, Buzzcocks оказали сильное влияние на всю эстетику DIY рекорд-лейблов панк-рока, при этом выпустив один из классических панк-синглов: отличные тексты от Хауэрда Девото глумливо вписывались в раздолбайские, нереально цепляющие песни, звучавшие очень оригинально, и спродюсированные Мартином Зиро (Ханнеттом). Один из треков, «Boredom», стал неувядающей классикой панка.

Стив Диггл:

Мы хотели выпустить пластинку, чтобы можно было раздавать ее людям, приходившим на наши концерты. Мы хотели сделать это своими силами. Представьте себе, каково это приехать в Лондон с кепкой в руке и языком, свисающим изо рта, и просить какого-то урода издать твою пластинку? Повсюду крутили что-то в духе Билли Джоэла, мертвая музыка была повсюду — музыка, чьим предназначением было убаюкивать людей. Когда мы решили выпустить пластинку, то выяснили, что ее стоимость была около 500 фунтов, а не полмиллиона. На эти деньги можно было сделать 1000 копий — это было невероятным открытием. В то время это было так странно. Это открыло для нас многие вещи. Наша первая рекорд-сессия состоялась в Loft Studios в Манчестере в конце октября 1976 года. Весь день мы играли. Записали кучу материала.[172] У Энди Макферсона был восьмидорожечный магнитофон на чердаке — там у него было что-то вроде самопальной студии. Мы просто бомбили наши песни, одну за другой, никаких дублей. Нам пришлось везти весь аппарат в автобусе — это был кошмар. Тогда о том, чтобы арендовать автобус и мечтать не приходилось.

Потом мы перебрались в другую студию, рядом с Granada TV, к Мартину Ханнетту, и записали «Spiral Scratch».[173] Звукоинженер все делал правильно, а Мартин Ханнетт микшировал запись. Мы записывались в коридоре, а не там, где обычно записываются. Это был очень необычный подход. Там такой уникальный звук. Так просто получилось в тот день. Когда люди слышали запись, они говорили, что ничего подобного раньше не слышали, и при этом она была очень мощная. В ней был дух панка — звук был немного сырым, неотполированным. Она открыла для нас двери и заставила людей понять, что такое панк. Джефф Трэвис из Rough Trade сказал, что он будет продавать пластинку в магазинах — он сказал, что она им очень понравилась, и спросил, не нужна ли нам помощь в ее дистрибуции.[174] И она начала продаваться. Мы не ожидали, что эта пластинка так хорошо стартует. Мы жили одним мгновением.

Кит Левин:

Buzzcocks были чертовски недооцененной группой! Возможно, они выбрали неправильное название, а может, это мое восприятие их неправильно. Мне кажется, они должны были быть куда популярнее. Я не понимаю этого. Весь этот шум насчет манчестерской сцены и все такое. Посмотрите на Oasis — что они такого особенного сделали? Почему Buzzcocks не могут быть такими же популярными, как Oasis?

Стив Диггл:

Уход Хауэрда стал для нас с Питом сюрпризом. Иногда мы репетировали у него дома, и вот мы сидим в его гостиной, а он открывает дверь и говорит, что хочет уйти из группы — это было шоком! Мы отыграли всего несколько концертов на самом деле. Он по-прежнему учился в университете на последнем курсе, и он хотел закончить свою дипломную работу. Он сказал: «Я сделал то, что хотел сделать, то есть записать пластинку. А теперь я хочу уйти».

Мы посмотрели друг на друга и решили: «Ну что ж, будем продолжать сами». Он держался отдельно от всей группы. Он никогда не ходил с нами в паб — такой вот он был скучный! (Смеется.) Никакого неуважения, он отличный парень. Я как раз написал песню «Fast Cars» для группы. Когда я к ним присоединился, у них была написана одна вещь, «Orgasm Addict». Я оставил слова песни дома, поэтому они их переписали заново. То же самое я сделал с «Promises»: когда я ее написал, это была политическо-социальная вещь, и снова она превратилась в долбанную любовную песню! (Смеется.)

В общем, для Хауэрда одинаково хорошо было как основать группу, так и уйти из нее. Если бы он остался, то не думаю, что это были бы Buzzcocks с их хитами и их звуком. Это значило, что я мог переключиться с бас-гитары на гитару, а это было очень для меня хорошо. Это значило, что мы с Питом могли переплетать гитарные партии, что было очень важно.

Хауэрд Девото:

Я объявил об уходе в пресс-релизе, изданном на New Hormones 21 февраля 1977 года.[175] Когда я это прочитал недавно, то подумал, и что же я имел в виду, когда писал это? Однако я не жалею ни о чем ни секунды. Люди до сих пор думают, что я потерял голову. Я до сих пор чувствую 30 лет спустя, что люди не могут до конца принять мой уход.

Пит Шелли:

Хауэрд уходит из группы и занимается своими вещами, а я своими. Все было очень просто. Кажется странным, что мы вообще были вместе и что считали невозможное возможным.

Стив Диггл:

Хауэрд ушел, и нам с Питом необходимо было решать, что делать с группой. Мы пригласили Гарта Смита в качестве бас-гитариста.[176] Самой популярной шуткой в группе была фишка насчет того, что он постоянно исчезал — мы постоянно гадали, появится он на концерте или нет. Он был школьным другом Пита Шелли. Он был огромным и нависал над нами, как башня! (Смеется.)

Мы по-прежнему репетировали дома у Хауэрда даже после того, как он ушел. Я садился на автобус и ехал к нему на репетицию, и случалось, что я добирался домой четыре дня спустя (Смеется.) — с автобусами была большая проблема. Иногда мы с Гартом оставались в пабе, а потом оказывались в Electric Circus вместо того, чтобы поехать обратно.

Колин Ньюмен:

Я помню день, когда Хауэрд ушел из Buzzcocks — высокомерно, по-юношески, я подумал: «Ну все! Теперь никаких соревнований!» Я до сих пор не могу понять, почему он ушел из группы. Они стали намного слабее после его ухода. Пит Шелли, я думаю, был очень классным парнем, очень приятным человеком. У него определенно было это намерение. После ухода Хауэрда они стали намного более легковесными. Мне кажется, Пит и Хауэрд были очень интересной комбинацией.

Хауэрд Девото:

Мой уход из Buzzcocks был для Пита облегчением. После этого он мог писать свои вещи. У него была эта фантастическая способность писать отличные мелодии.

После своего ухода я по-прежнему помогал Buzzcocks. Я продолжал заниматься обложками «Spiral Scratch» и заказывать пластинки. Я поехал в Харлсден несколько недель спустя, посмотреть их первый концерт без меня.[177]

Я пытался организовать для них контракт на запись альбома. Я не помню, с какого момента мы начали переговоры с рекорд-лейблами. Возможно, они познакомились с кем-то, кто что-то сказал и с кем они потом связались. Я звонил им из Манчестера с мыслями: «О'кей, должно быть они о нас слышали уже! Хотите поговорить о чем-то?» Я действительно был с ними. Я был их вторым менеджером.

Даже на этой ранней стадии мне был интересен менеджмент. В каком-то смысле мы занимались этим с самого начала. Мы были промоутерами, организовывали концерты, выпустили сингл. В начале карьеры, когда ты в группе, ты не можешь позволить себе тур-менеджеров — тебе везет, если у тебя вообще кто-то есть. Ты все должен делать сам. Быть самому себе менеджером очень влияет на твой имидж, появляется отношение типа «я выше всего этого материального мира», присущее музыкантам — или, если ты панк, то ты настолько охреневший анархист, что тебя не беспокоит все это дерьмо.

СВОБОДНАЯ ВАКАНСИЯГлен Мэтлок покидает Pistols

Pistols снова отправились на гастроли на Новый год после провального тура «Anarchy», поехав в Голландию 4 января. Пресса писала, что Pistols «плевались, блевали и ругались матом» в терминале аэропорта Хитроу. Это больше пахло сенсацией, однако этого оказалось достаточно для того, чтобы EMI разорвала с ними контракт и остановила печать их сингла «Anarchy». Через две недели A&M заключили с ними новый контракт, и EMI пришлось выплатить группе большие отступные. В феврале пропасть, разделявшая Джона Лайдона и Глена Мэтлока, увеличилась еще больше, при этом Сид Вишес утверждал, что прошел прослушивание на место бас-гитариста Pistols. 28 февраля Глен ушел из группы и его заменил Сид. В музыкальном плане для группы это стало катастрофой, однако приход Сида создал самую долговечную икону: Сида Вишеса из Sex Pistols.

Глен Мэтлок:

С Джоном стало трудно иметь дело. Мы отправились в Голландию. В Англии нам нигде не позволяли играть. Пресса тоже постаралась — они печатали о нас все, что только могли. Кое-где была и правда. В тот же период вышли треки «EMI» и «Rich Kids» — я написал их тогда же.

Опять же, примерно в то же время я ужинал с Майком Торном из EMI, который сказал: «Глен, мы знаем, что происходит с группой». Он знал, что я пишу музыку, и сказал: «Если с Pistols не получится, мы могли бы тебе помочь». Где-то внутри я понимал, что мои аргументы ничем не прикрыты, и я знал, что у меня есть отходной путь. Когда тебе девятнадцать, ты думаешь, что у тебя гораздо больше проблем, чем есть на самом деле.

Джон Лайдон:

Имя Сид Вишес появилось из комбинации имени Сида Барретта и клички ручного хомяка — так себе, да? Сид Вишес, король панков, назван так в честь отброса из Pink Floyd и ручного хомяка. Как так получилось, что это не было замечено в свое время, как смешной до истерики факт? Сам Сид постоянно смеялся над этим. Он постоянно получал от людей по морде, которые воспринимали его как опасного психа, хотя парень запутался бы и в пакете из-под чипсов. Ирония во всем этом была нереальная.

Сид стал иконой, и это было потрясающе! Этот факт держал всех этих долбанных козлов подальше от меня, и я мог пойти вперед и делать то, что мне хотелось, и не слушать все эти «продался», «прогнулся» и прочее. Для меня все это смешно. Я до сих пор слышу это от панк-имитаторов. Сидишь вот так в пабе, и один из таких заходит, одетый в штаны за 500 долларов и куртку за пару тысяч, и такой вот говорит мне, что я — «продажный». (Глумливо улыбается.)

18 февраля 1977 года: у Damned выходит Damned Damned Damned — первый панк-альбом. Этот диск — одна из великих рок-н-ролльных записей, достойных стоять рядом с лучшими альбомами Stooges и МС5. Мощный, примитивный, полный адреналина звук идеально передает взгляд Брайана Джеймса на рок-н-ролл. Игра Брайана Джеймса феноменальна вне зависимости от того, играет ли он скоростные риффовые аккорды или эти яростные гитарные соло. У него была способность писать замечательные песни, и альбом просто забит под завязку отличными треками, среди которых два сингла, ставшие классикой, «New Rose» и «Neat, Neat, Neat». Остальные члены группы также не остаются в стороне: бухающий бас Сенсибла и барабаны Рэта Скэбиса идут мощной волной заградительного огня. Фронтмен Дэйв Вэниан тоже не отлынивает. Его неовампирский вокал, похожий на Игги/Джима Моррисона, призрачно витает на записи, доказывая, что в панк-роке возможно петь не только глумливым, издевательским голосом, и он открывает дверь будущему движению готов. Классика.

Кэптен Сенсибл:

Честно говоря, я был удивлен тем, что кому-то понравился этот альбом! Не то, чтобы мне не нравилось то, что я делал — просто я был не уверен, что он может кому-то понравиться. Та реакция, которую мы получили в Хай Уайкомб, в Nag's Head, вряд ли являлась показателем того, что мы сможем построить на этом карьеру! И еще поначалу на обложке пластинки не было моей фотографии. Я думал: «Если это единственный альбом, который я когда-либо запишу, то можно было бы и фотографию мою на его обложку поставить!» Моя фотография была на другой стороне обложки, вся покрытая какой-то мерзостью так, что не видно было моего лица. Я подумал: «На хрен все это!» — и поехал на Паддингтон Стейшн, где делали фото на паспорт, потом отдал их парню, который занимался оформлением обложки, и попросил его прилепить ее на монитор. Я не мог показать этот альбом моей тете Сэди и сказать: «Я тоже есть здесь.» Она бы сказала (имитирует шотландский акцент): «О, Рэй, твоего лица почти не видно!»

Февраль 1977 года: Damned едут в тур с T.Rex. Марк Болан был не только одной из ключевых фигур, повлиявших на панк-рок, но еще и одной из звезд, защищавших новое движение. Он говорил о новых группах в интервью и пригласил несколько групп на свое телешоу Marc TV, снимавшееся в 1977 году. Добавьте к этому приглашение Damned выступать у него на разогреве в туре в поддержку его последнего альбома Dandy in the Underworld — рискованный шаг, учитывая фурор, вызванный панк-роком. К сожалению, камбэк Болана был трагически прерван из-за его гибели в автокатастрофе, случившейся в том же году. Было бы интересно посмотреть, куда бы его занесло в следующий раз. Болан был одним из величайших гениев в британской музыке, погибших на пике своей популярности.

Рэт Скэбис:

Мне понравилась мысль насчет тура с Боланом. Во-первых, мы пытались пробиться на большой рынок, играя с сильными ребятами. Да и Марк мне понравился. Мы с Кэптеном читали рецензии на его синглы, которые писала журналистка Кэролайн Кун. Он был очень славным, милым парнем: «Я — крестный отец панка», — говаривал он (Смеется.) и где-то был прав. Было здорово с ним гастролировать. Он позволил нам ехать с ним в его автобусе.

Кэптен Сенсибл:

Я был поклонником T.Rex, когда работал в Фэйрфилд Холлс. Когда T.Rex играли, их поклонницы устраивали дикий визг. Публика на 95 % состояла из девочек. «Чорт, — подумал я. — Я всего лишь уборщик туалетов. А вот такая работенка была бы по мне!» (Смеется.)

Марк Болан по-прежнему собирал залы, когда мы играли у него на разогреве. К тому времени он уже женился, а остальные музыканты его группы собирались сделать то же самое, так что ваши старые друзья Damned постарались как следует отличиться на любовном фронте! (Смеется.) Единственной проблемой за все время тура было то, что мы приводили девочек в автобус, пользуясь добротой Марка, и целовались с ними на задних сидениях. Однажды он нам сказал: «То, что вы приводите сюда девочек, это хорошо, но вам неплохо бы знать, когда остановиться. Не подумайте, что я вас не уважаю, но они вами пользуются, чтобы заполучить меня». «Эй, ты что хочешь этим сказать?» — спрашивал я его, но вообще-то он был где-то прав. Он сказал нам, чтобы мы больше их в автобус не приводили.

Тур был фантастическим. Еще недавно я держал в руках швабру для чистки туалетов, а уже на следующий день у меня в руках гитара и я еду в тур с Марком Боланом, и твоя жизнь налаживается, скажем так.

Рэт Скэбис:

Карьера Марка подходила к концу, но по-прежнему сотни девочек оставляли записки на лобовом стекле его машины. Получилось так, что многие его поклонники торчали от нашей музыки. Кое-кто из группы имел приятную внешность, и это помогало. Я всегда считал, что решение Марка пустить нас в свой автобус было очень храброй затеей. В то время я был бездомным, и было здорово, что я мог останавливаться в гостиницах — не нужно было убирать комнату.

Кэптен Сенсибл:

У T.Rex был период застоя, когда Марку все потакали. Он прошел через творческий спад. Но потом он снова воспрял, вернув себе хорошую форму. Одевался в спортивный костюм и занимался джоггингом. Мы завтракали яичницей с чипсами в Уотфорд Гэп и смотрели на нарезающего круги Марка Болана. Он пробегал мимо нашего окна каждые полторы минуты — «А, вот и он… А вот его уже нет!» Он отлично играл на гитаре и исполнял все эти навороченные электрические версии песен «Debra» и «Get It On». Группа была жесткой, он был в отличной форме, и тут эта авария.

Damned были группой-первопроходцем. Тур в Америку не стал исключением. Организовав несколько выступлений на апрель, они повезли британский панк-рок в Штаты. Вернувшись домой, они тут же устроили тур по Англии, который начался с их выступления в лондонском Roundhouse 24 апреля.

Брайан Джеймс:

В Америке было весело. В Нью-Йорке было круто — там была тусовка, из которой вышли Ramones. Все ходили на концерты. На разогреве у нас играли Dead Boys — на том концерте я познакомился со Стивом Бейторсом.[178] Поездка в Нью-Йорк прошла замечательно. Мы отыграли один концерт в восемь, и еще один в двенадцать ночи — мы просто ошалели, когда увидели, что за первыми столиками народ спокойно ел пиццу, поэтому на следующий концерт мы принесли пиццу с собой на сцену. Мы отыграли пару аккордов, потом похватали пиццу и стали швырять ее в зал. Они повскакивали и начали ее жрать. Некоторые ушли, а те, кто остался, хорошо провели время.

Кэптен Сенсибл:

На первых концертах, отыгранных в Нью-Йорке, люди нас по другому воспринимали до определенного момента. Играть не в своем городе труднее. Мы выложились по полной — было много воплей, как со сцены, так и из аудитории. Многие из американской панк-тусовки сидели на наркотиках. У нас было не так — ну, может немного амфетаминов, но ничего такого тяжелого. Иногда люди давали тебе пакетик с порошком, который оказывался совсем не детской присыпкой — это, собственно, и произошло во время фестиваля в Мон-де-Марсан тем августом. Это была «ангельская пыль», ваша честь… (Смеется.)

Рэт Скэбис:

С Damned старая пословица «первопроходцы получают стрелы, а поселенцы золото» становится истиной. Мы приехали в Америку думая, что Нью-Йорк — это место, где постоянно что-то происходит. Мы приехали туда, не понимая, что арт-тусовка там развита в той же степени, что и музыкальная тусовка. Там было полно мужиков в спандексе. Когда мы выступали в CBGB, народ сидел за столиками и ужинал, наблюдая за выступлениями групп.

Кэптен Сенсибл:

За исключением группы Патти Смит, со всеми остальными командами у меня сложились хорошие отношения. В те времена после каждого выступления группы аудиторию просили выйти, а потом запускали снова. Странно, конечно, но так вот они в Америке это делали. После концерта мы отдыхали и пили пиво — нам давали пару ящиков, и никто не мог нас заставить уйти, пока пиво не допивалось до конца. (Смеется.) После концерта в гримерку заходит Патти Смит и говорит: «Пошли на хрен отсюда, гнусные мудаки», — или что-то типа того, и я посылаю ее подальше, после чего остальной народ из ее группы начинает с нами цапаться и атмосфера накаляется. Ну и хрен с ней! (Смеется.)

Брайан Джеймс:

Нас в Америке не знали вообще. У них, в Нью-Йорке, наш сингл «New Rose» был в джукбоксе кафе Max's Kansas City — там было круто. Когда мы приехали в Лос-Анджелес, где должны были сыграть в одной связке с группой Television в клубе Whiskey, нам отказали в выступлении, и пришлось искать место, где мы могли бы еще выступить. Когда мы впервые попали в Лос-Анджелес, было такое ощущение, словно мы попали в кино, что с позиции киномана было круто, только там никакой тусовки не было. На концерты ходили в основном англичане — некоторые были друзьями Джейка — и по радио гоняли всякую ерунду. В то время по радио постоянно крутили хрень вроде Eagles или Supertramp. Как будто в последние полгода в Англии ничего и не происходило. Потом мы поехали в Сан-Франциско, и вот там было здорово — люди там хорошо понимали музыку. В Mabuhay Gardens было очень круто — там народ явно торчал на панк-роке и рок-н-ролле.

На мой взгляд наш альбом неправильно распространялся в Америке вплоть до недавнего времени. Что касается Stiff, то нам нравились работающие там люди и те, у кого был с этим лейблом контракт, например Лемми и Ларри из Pink Fairies. Что-то вроде клуба по интересам. Я терпеть не мог деловую сторону, но вообще Stiff был классным лейблом, хотя денег практически не было, и нам приходилось ездить на дерьмовых минивэнах и спать в дерьмовых гостинцах, и мы видели, что пластинка была так себе и с дистрибуцией были проблемы. Однако мысль о том, чтобы уйти со Stiff на большой лейбл и иметь дела с «костюмами», которые указывали нам, что делать, даже в головы не приходила. Другие люди постоянно тусовались с теми, кто хотел заключить с нами контракт.

Кэптен Сенсибл:

Мы выступили в Раундхаус вместе с Motörhead и Adverts. Концерт в Roundhouse для меня много значил. На этой сцене я видел выступления всех своих героев, Pink Fairies и других. То, что случилось с Раундхаус — трагедия.[179] Помню, как там постоянно танцевал этот хиппи, Иисус, словно лунатик. Когда играли мы, я не мог поверить своим глазам, увидев его — какой эксцентрик!

Рэт Скэбис:

Damned всегда были настоящими… Мы все были настоящими, от психотичного Кэптена до Дэйва, всегда выглядевшего таким — в любое время, днем или ночью, он всегда выглядел как Дэйв Вэниан. Это было его стилем жизни.

Adverts были супер. У них были отличные песни. Тур был просто классным. Пожалуй, это был последний раз, когда Damned были нормальной командой. После этого все как-то развалилось.

Гэй Адверт:

Тур был очень долгим. Он зигзагом прошел через всю Англию, и на концерты приходили подраться те, кого мы обозначили как читателей газеты Sun. В Линкольне было хуже всего, там нам пришлось забаррикадировать двери. Было слышно, как они пытались выломать их. Они порезали покрышки нашего автобуса — это было все, что они могли сделать. Их раздражала сама мысль о том, что панк-рок добрался до их города. Все это было странно. В те годы было много насилия Тима избили теды в Хаммерсмите, когда он возвращался домой. Ни с того ни с сего на него вдруг набросился какой-то парень всего лишь за то, что он панк. Очень молодой парень. Я с ним столкнулась на следующий день — он подошел ко мне и сказал: «Эй, это я навешал твоему дружку». Я спросила: «Зачем ты это сделал? Это же тупо». Он ответил: «Я попрошу своих друзей вас не трогать…» Еще он сказал, что какие-то панки избили его друга. Мне постоянно приходилось лезть в драку. Я была круче, чем мои друзья мужчины. То же самое было и в Бэдфорде. Только там были скинхеды и хиппи — мне приходилось их разнимать. В то время, как панк набирал силы, мы постоянно были на гастролях, о чем я жалею. Мы все пропустили. Я читала обзоры концертов, и мы не могли никуда пойти из-за плотного гастрольного графика. Я молилась, чтобы ничего важного не случилось за время наших отъездов. (Смеется.) Мне нравилось играть, но я никогда не была человеком, которому нравится выступать на сцене.

Кэптен Сенсибл:

Вся эта тема с Боланом была очень классной: большая часть его аудитории проперлась от Damned, и немалая часть нашей аудитории всегда будет любить Болана. Этот тур удался по какой-то странной причине. Однако в случае с Adverts получился настоящий панк-тур — мы многому научились за это время.

Брайан Джеймс:

Мы с Adverts хорошо повеселились. Они были очень классные. Жаль, что Хауэрд умер, он был очень, очень хорошим парнем.[180] Это был славный тур.

22 апреля: Adverts выпускают свой дебютный сингл «One Chord Wanders» — изначально так называлась группа. На этой, ставшей классикой, пластинке вовсю проявился вокальный талант Ти Ви Смита, его способность писать умные и циничные тексты и отличные мелодии. Adverts были одной из первых групп, подписавших контракт со Stiff, последовав примеру Damned; их первая пластинка считается одним из величайших синглов раннего английского панка.

Ти Ви Смит:

В марте 1977 года, где-то через три месяца после нашей первой репетиции, может чуть больше, мы оказались в студии. Вот так вот — смиритесь с этим! Мы могли играть достаточно хорошо, чтобы донести наши песни и придать им жесткости. Мы не теряли времени. Просто пришли в Pathway и записали там песни.

К тому времени в Британии образовалась очень интересная сцена. Было немного стремно — люди узнавали о панке через медиа. Первое выступление с Damned состоялось в Рэтфорде в переполненном клубе.[181]

Damned выступили потрясающе. Обе группы пытались перещеголять друг друга и аудитория просто с ума сходила. Все клубы были набиты под завязку каждый вечер, и публика бушевала. Возможно, наша техника игры и уступала ELP, но наши концерты были более чем угарными.

Гэй Адверт:

Не стоит забывать о том, насколько бедными мы все были в то время. Мы часто ходили на концерты Stranglers — каждую неделю они играли в клубе Нэшвилл. Они были супер. Мне так хотелось, чтобы мой бас звучал так же, как бас-гитара Джей Джея Бернеля. Он был лучшим. Тогда мы жили в районе Хаммерсмит. Когда мы приходили на концерт, то могли позволить себе только одно пиво — вот так все было. Даже после того, как наша пластинка стала хитом, мы по-прежнему оставались бедными. У меня были только одни джинсы, которые приходилось каждую неделю сдавать в стирку.

Ти Ви Смит:

Вскоре после выхода «One Chord Wanders» на Stiff нами стал заниматься Майкл Демпси. Он был книжным издателем, которому было интересно происходящее. Он был очень творческой личностью, и ему очень нравилось то, что происходило в Roxy, и Майкл стал нам помогать. Он не хотел, чтобы нас обобрали, но ему не нужна была роль официального менеджера группы, и он так им и не стал. У нас никогда не было с ним нормального контракта. Он взял на себя эту роль, чтобы оградить нас от акул, которые, как он понимал, вскоре станут кружить вокруг нас. Он забрал нас со Stiff и попытался заполучить для нас контракт с каким-нибудь мэйджором. Мы заключили сделку с Anchor. У них была поддержка в Штатах, и они могли продвинуть нас в Америке, и Майкл посчитал, что для группы это самое то. Тексты были основной фишкой, которая заставляла меня писать. Музыка придавала текстам большую глубину, сильный эмоциональный заряд. Большинство песен были комментариями к происходившему вокруг меня, и это то, чем я продолжаю заниматься. Исключением была вещь «Gary Gilmour's Eyes». Песня была реакцией на ту шумиху, которую устроили вокруг него медиа, на весь бред, что происходил в Америке. Я отреагировал на все это, написав комиксовую хоррор-версию происходившего.

Как и у Моррисси, мои тексты кажутся мрачными, пока ты в них не проникаешь, и тогда становится понятно, что они в общем-то достаточно забавные и критикующие происходящее со своеобразным приколом.

К сожалению, перед выпуском альбома Anchor прекратил наше финансирование, решив, что им не нравится весь этот панк-рок, и вложил все деньги в Average White Band, что стало для нас серьезным ударом.

Йен Браун (Stone Roses и соло: вокалист):

Одной из причин, по которым мы взяли Джона Леки продюсировать первый альбом Stone Roses, был спродюсированный им лонгплей Adverts. Он до сих пор круто звучит, не правда ли? Не имело значения то, что группа едва могла играть — тогда важна была позиция. Я виделся с Ти Ви Смитом на прошлой неделе в нью-йоркском аэропорту — он очень милый парень, по-прежнему делающий то же самое, все еще в теме, все еще верящий. Они были супер. Первым синглом, который я купил, был «One Chord Wanders». Я никогда не пересекался с Гэй Адверт. Я спрашивал про нее. У меня была ее фотка на стене, когда я был пацаном — она всегда выглядела круто.

Очень быстро панк завоевал всю Британию. В некоторых городах движение было маленьким, в некоторых очень живым, и в Северной Ирландии с ее сложной политической ситуацией все эти свободные разговоры о политике приобрели новое значение.

Гай Трелфорд:

Белфаст был мертвым городом до тех пор, пока панк не дал ему хорошего пинка под зад. Развлечений почти не было, никакого рок-н-ролла! Группы не хотели сюда ехать, и кто может их в этом винить? В общем, ребятам пришлось самим все для себя делать. Rudi проложили дорогу, и другие группы последовали примеру: Outcasts, Protex Blue, Batteries, Victim, а в Дерри тем же самым занимались Undertones. Слухи стали распространяться насчет этих маленьких самопальных концертов посредством ранних фэнзинов вроде Private World и Alternative Ulster. Происходило что-то позитивное; детки не собирались сидеть, погрязнув в глубинах нищеты и безработицы, они не были готовы позволить насилию сломить их, они зато были готовы к хорошему тинейджерскому рок-н-ролльному веселью! Нигилистично? Негативно? Ничего подобного, сэр! Ольстерский панк был креативным и позитивным. Ребятишки создавали собственные группы, концертные площадки, фэнзины. Они экспериментировали с модой, записывали пластинки и ломали барьеры.

Панк распространялся подобно вирусу через все шесть графств. Власти забеспокоились. Панк развращал молодежь. Ха! Хрена с два! Другие детишки бросали коктейли Молотова, входили в молодежные крылья парамилитаристских организаций, жгли машины, и их затягивало во всю эту сектантскую карусель. Но только не панков. Тупые идиоты видели только английские булавки и молнии. Они не могли разглядеть то позитивное, что происходило под их собственными носами, не замечали того, что ребятишки скидывали с себя оковы религиозной нетерпимости и фанатизма, не видели, как они ломают классовые барьеры. А может, и видели. Может, именно это их и пугало. Разделяй и властвуй, удерживай контроль. Может, именно из-за этого начали отменять концерты. Может, именно потому власти запрещали выступления приезжавших английских групп (первыми были Stranglers, потом приезжали Clash). Ребята объединялись из-за любви к рок-н-роллу, к панк-стилю. Черт, да как они могли допустить объединения ребят с обеих сторон, не дай Бог они подружатся! Может, именно по той же причине парамилитаристы и экстремисты также не слишком жаловали панк-рок. Может именно из-за этого появились такие банды, как Friendly Society. Они были членами лоялистской парамилитарстской организации, объявившей, что их цель «нанести как можно больше вреда панкам».

Брайан Янг:

Наши выступления были единственными реальными местами встреч панков в Белфасте. Мы вышли, и собственноручно нашли, и организовали концертные площадки для панк-групп, и не случайно Stiff Little Fingers, Outcasts и куча других местных групп отыграли свои первые концерты на тех самых площадках в восточном Белфасте, что мы нашли.

Идентифицированные как одна из этих «грязных панк-групп», мы потеряли по крайней мере один из репетиционных залов, и снова и снова наши выступления запрещались в обычных клубах. К счастью, пара предприимчивых ребят нашли концертную площадку в центре города, владельцы которой решили дать шанс новым панк-группам. Harp Bar дал Белфасту (относительно) безопасную площадку, где каждый мог без проблем выступить и куда могли прийти молодые люди с обеих сторон посмотреть на местные панк-группы и послушать панк-пластинки. Это место тут же стало успешным. Панк свел вместе людей из всех слоев сообщества, всех классов и верований, и не имело значения, откуда ты или какой ногой ты пинаешь (говоря местным языком), имело значение лишь то, какая музыка тебе нравится.

Джейк Бернс:

Концерты в Белфасте проходили в городском центре. По общему мнению, панк ломал религиозные барьеры, объединял молодых людей с обеих сторон раздела. Дело в том, что если вы шли в Ольстер Холл на концерт Рори Галлахера или Dr. Feelgood, то все там были из разных частей города — вы бы не увидели там никого с татуировками Юнион Джека или ирландского триколора на лицах. Всем было наплевать на такие вещи. Они приходили туда, чтобы посмотреть на выступление группы. На мой взгляд, панк регулярно объединял ребятишек, заставляя ходить их в бары на задворках посмотреть на группы, куда бы они никогда не пошли, если бы не музыка. Поначалу ты немного колебался — идя на концерт одной из таких групп ты автоматически становился аутсайдером, поэтому ты объединялся с другими в любом случае.

Джон О'Нил:

Casbah была одной из главных концертных площадок в Дерри. Большое влияние там имел Рори Галлахер, потому что его папа был из Дерри — там было много блюз-роковых групп. Тебя судили по тому, насколько хорошим было твое гитарное соло. Это было паршиво. Мы были воспитаны на двухминутных песенках T.Rex, которые появились еще до Ramones. Даже в те времена мы знали, что есть и другая музыка.

По полной случайности мы стали играть в Casbah по четвергам. Никто не воспринимал нас всерьез, потому что мы и близко не были к той лиге, к которой принадлежали другие группы. Мы старались, чтобы каждую неделю у нас был новый кавер или новая песня. Было круто иметь такую мотивацию.

Дэмиан О'Нил:

Мы назвались Undertones в начале 1977 года. Когда мы начинали в Дерри, нас либо любили, либо ненавидели. У нас было много поклонников в клубе Casbah. Нас оскорбляли на улицах — мы уклонялись, хотя Фергал отвечал тем же. Понадобилось двадцать лет для того, чтобы Дерри нас принял. Мне никогда не нравилось это место. У остальных с Дерри были отношения любовь/ненависть, и они защищали Дерри. Мне действительно там не нравилось. Нам было очень некомфортно, когда мы стали поп-звездами с несколькими хитами.

Casbah был классным местом. Самые клевые деньки в моей жизни! Это была задница, но, в то же время, для Дерри это был эквивалент клуба Cavern — хотя и намного меньший по размерам и куда более запущенный. Это был паб, взорванный ИРА, и перестроенный в 1975 году. Внутри это место было гнездом порока, где тусовались хиппи, курившие траву и всякое гнилье. Там было опасно играть. Наше первое выступление там состоялось в апреле 1977 года. Мы были единственной панк-группой в городе. Мы отыграли кое-какие вещи Stooges, например, «TV Eye», и в конце выступления Ларри разнес пинками барабан, как это делали Who. Нам было всего лишь по шестнадцать (Смеется.) и длинноволосым наше выступление очень понравилось — они прикололись! Им это напомнило гаражные группы шестидесятых. Нас попросили выступить в Casbah еще, и так все и покатилось. У нас были регулярные концерты пару раз в неделю, и так мы научились играть и заполучили поклонников.

Мы думали, что в Белфасте ничего не происходит, все равно что в Сиднее, и до 1978 года мы и не знали, какие движения там происходили. Мы думали, что мы одни такие.

Джон О'Нил:

Будучи из Дерри, мы понятия не имели о том, что происходит в Белфасте. Возможно, по политическим соображениям мы были ближе к Дублину. Белфаст — большой город, однако мы туда никогда не ездили. Он куда более сектантский, чем Дерри, и в Белфасте происходили ужасные убийства. Наше первое знакомство с Дублином произошло, когда мы сыграли там концерт. Большая часть нашей программы состояла из каверов.

Деко (дублинский панк, Paranoid Visions: вокал):

Я учился в исправительной школе. До панка в моей жизни ничего не происходило. На малолетке панк стал саундтреком к происходившему в то время. До тех пор, пока я не услышал Pistols и Adverts, музыка для меня ничего не значила. В Дублине особого движения не происходило. Группы вроде Boomtown Rats и Radiators From Space ушли.[182] Группам негде было играть. Все смотрели Top Of The Pops[183], брали пример с Англии. Не было единства. Многие дублинские панки перебрались в Англию.

Гевин Фрайдей:

Дублинская сцена была очень маленькой. Там был единственный магазин пластинок Advanced Shop, где продавались импортные пластинки, и другой магазин No Romance, где сестра Джонни Фингерса продавала правильные шмотки. Как ни странно, как раз в то время в Дублине появился Макдональдс. Мы там тусовались и ели бургеры. На пароме я плавал в Англию покупать пластинки. Я спрашивал, скольким людям нужна пластинка Pere Ubu, и потом ездил в Probe Records в Ливерпуль, где работал Пит Бернс, и покупал пятнадцать копий.[184]

Я ездил покупать синглы. А потом Джонни Лайдон сказал: «Это может делать каждый. Создай группу, вопи…» Эта лицензия, данная нам, была прекрасна — панк был подарком от бога. Я воспринял DIY очень серьезно: не пытайся копировать кого-либо. Мы собрали группу в 77 году — все влияния были как на ладони. В том возрасте не понимаешь, что ты делаешь, просто придумываешь все на ходу. Ирландия была очень репрессированной страной как сексуально, так и политически. Мы боролись со многими вещами. Мы также экспериментировали с андрогинностью.

Дон Леттс:

DIY — это наследие панка-рока. Для меня как для черного человека, выходца из среды эмигрантов из третьего мира, DIY является очень существенным аспектом, особенно по отношению к нашему образу жизни. Панк показал, как используя этику DIY можно перейти на другой уровень. И, как альтернативу просто выживанию, я открыл себя заново, используя вдохновение от панк-рока.

Когда все началось, вся эта энергия просто бушевала вокруг. Все похватали гитары, и вскоре сцена оказалась переполненной. Мне хотелось быть в этой теме. Я понял, что этот спорт не для зрителей. Мне хотелось быть участником, поэтому я взял камеру Super 8 и стал снимать группы. В NME написали, что я снимаю фильм, и я подумал, что это неплохая мысль, так я начал снимать кино. Я просто снимал группы, которые мне нравились, пытаясь научиться искусству съемки фильмов. Я назвал фильм The Punk Rock Movie, и в истинно панковском духе я заново открыл себя в качестве режиссера Дон Леттса, кем я и остаюсь по сей день. Если бы я пошел обычным путем и сделал бы то, чему учила меня школа, то сейчас я был бы водителем автобуса. До панк-рока мне не говорили, что мне нужно к чему-то стремиться. Многие аспекты искусства и медиа оказались в сети этого явления. Ты не мог бы и подумать о том, чтобы писать музыку или снимать кино, эти темы для тебя были закрыты. Потом пришел панк и только небо было пределом.

Пит Шелли:

В панке было хорошо то, что даже если ты просто смотрел, то все равно был частью целого. Ты был так же вовлечен, как если бы ты играл в группе. Не было так, будто здесь ты, а там мы: все мы были в одной комнате, и у всех нас вечеринка.

СтивКент(The Business: гитара):

Из DIY аспекта панк-рока я вынес одну важную вещь, которую можно определить так: сформируй свою группу, издавай собственный журнал, создай собственный стиль жизни. Тебе не нужен статус кво, чтобы найти собственный путь. Ну и до определенного момента позиция антиистеблишмента. Изначально все эти концепции были частью панк-рока, и нам было интересно подобное отношение.

В ранние дни панка я жил в Дептфорде. Кое-кто из моих друзей узнал, что панк-группы будут играть в пабе Kings Head в Дептфорде, и это событие впоследствии стало причиной написания песни Conflict. У нас там по пятницам и субботам была панк-тусовка, где играли группы. Мы ездили на Кингз Роуд. Это было точкой фокуса, мистер Страммер вроде как возглавлял панков на Кингз Роуд. Было много слухов о том, что Clash где-то играют. Поездки туда были отличным опытом. В нашем подростковом мире присоединение к новому режиму означало то, что нашему поколению было что сказать.

У меня были белые волосы иглами и настоящая проклепанная кожаная куртка. (Смеется.) Панк учил многому. Случались небольшие стычки с тедами. Теды были сильнее и злобнее рокеров. Обычно столкновения происходили в поездах и на железнодорожных станциях. Мы направлялись на концерты, а их как раз вышибали из пабов.

Клинт Бун:

Меня избили теды медными кастетами на Пикадилли Гарденс в Манчестере. Это мои первые воспоминания о панке. Моим лучшим воспомнанием была музыка — мне очень нравились Stranglers и The Fall — я следовал за ними повсюду. У Манчестера не было претенциозности, как у Лондона.

Панк изменил мое мышление — он влиял на мою жизнь до самого создания Inspiral Carpets, группы, которая тоже создавалась и существовала по принципам DIY. Панк — это мое мировоззрение. Иди и делай. Не можешь заключить контракт на запись пластинки? Выпусти собственную. И так до сих пор все работает.

Джон Лайдон:

Из панка вышло несколько хороших вещей. Например, DIY аспект — не рассчитывай на других, не жди движения, иди и организуй собственное! Однако есть проблема. Каждому движению нужны пешеходы, а что делают пешеходы? Правильно, они тебя бесят. Оксфорд-стрит переполнена ими.

Поли Стайрин:

У меня был киоск одежды, когда я собирала вместе X-Ray Spex. До этого я работала продавцом, и потом в один прекрасный вечер я уже в студии записываю демо. Мне надоела ежедневная работа, и я занялась модой на Бофор Маркет. Дело шло неплохо — я не говорю о деньгах, просто это значило, что у меня наконец появилась масса сценической одежды. Потом я начала играть в клубе Man in the Moon, который находился рядом с моим магазинчиком одежды. Я записывала демо на GTO и думала, что пришло время двигаться вперед.[186]

Мне нужна была группа. Я довольно быстро нашла свой стиль. Мы носили такую одежду и до панка. Мы покупали шмотки на блошиных рынках и комбинировали все вместе, создавая свой стиль, чтобы не быть похожим на других. У меня были длинные волосы, поэтому я была похожа на маленького Марка Болана — так это выглядело. С приходом панк-рока я обрезала волосы перед тем, как пойти в Roxy. Я постригла их в парикмахерской на Кингз Роуд. На тот момент моя манера одеваться выглядела очень оригинально. Я познакомилась со студенткой колледжа моды, и она шила мне одежду — кое-что я шила сама, либо носила ее вещи. Ее вещи были отличными, навеянные Боуи и «Space Oddity» — она делала такие странные платья на странных застежках. Я их продавала для нее в своем магазинчике и в результате стала носить их сама. Она приходила на концерты и приносила новые шмотки. Я не знаю, сколько она получала, но мы постоянно демонстрировали ее вещи на сцене. Она сидела дома у швейной машины и шила одежду. Иногда я просила ее сшить что-нибудь по моим рисункам.

Ти Ви Смит:

Денег не было, поэтому мы покупали вещи в благотворительных магазинах, а потом ставили на них заплаты и сочетали все вместе. Если у тебя артистичный ум, то это легко получается. В группах меня привлекало все, в том числе и то, как выглядели музыканты. Когда движение насчитывает 50 000 человек, неужели нужно 50 000 способов сделать пиджак оригинальным? По-моему, одного самодельного значка достаточно. Сама мысль о том, что все побегут в магазин Sex покупать их шмотки, просто глупа. Никто не мог этого себе позволить! Каждый ездил на Оксфэм, покупал себе рваный пиджак и скреплял его булавками. Найди собственный стиль! И именно этим и занималось большинство ребят. Способов выглядеть как панк было бесконечное множество. Я до сих пор отбеливаю себе штаны. Всегда приятно выглядеть немного отлично от других. Если я еду в аэропорт в куртке, на спине которой отбеленная хлоркой надпись «only one flavour», я чувствую себя прекрасно. Даже несмотря на то, что меня постоянно обыскивают таможенники!

Гевин Фрайдей:

Панк выглядел, как аборт Зигги.

Джон Лайдон:

Шмотки значения не имеют. Шмотки для меня — это возможность хорошо посмеяться. Я мог бросаться из крайности в крайность под настроение. Униформы в этом нет. Я не подиумный козел. Я делал что хотел, вот так вот просто, и я не удивлен тому, что сотня идиотов копирует именно это. Большинство из того, что я носил, приобреталось по причине бедности, полного отсутствия денег. Английские булавки появились оттого, что у меня на заднице штаны порвались. Дело было в практичности, но потом появляются типы вроде Зондры Роуз и делают платья из английских булавок за 1000 фунтов, превращая все в моду, в категорию.

Я не люблю униформы. Мне это не нужно. Дело не в этом. Если это то, что тебе нужно, иди в армию, там делают отличную униформу. Вся эта хрень с кожаными куртками, с заклепками и «ирокезами», все это третий сорт. The Exploited были очень классными, когда они только начинали, — «ирокезы» в Эдинбурге, это смело.[187] Я им аплодирую. А вот чему я не аплодирую, так это тем людям, которые копировали их. Стигма модных заявлений на всем абсолютно вызывает у меня отвращение. Вроде моей футболки «I Hate Pink Floyd», которую я носил. Бог мой, это стало всемирным клише! Это был просто прикол, понимаете. Это могло что-то значить, но это значило именно то, что значило. И это дебильное канонизирование всего: уж если я что-то и делал, так это расстреливал священных коров. Я не считаю себя самым расчудесным человеком на земле. Жаль, что я становлюсь привлекательнее с возрастом. (Смеется.) Это долбанная проблема. Все мы прыщавые ублюдки. У нас у всех волосатые подмышки. Я никогда не видел красивого ногтя на больших пальцах ног в своей жизни. Мы устроены так, как устроены. Вот такие мы паршивенькие особи. Устроены так, как есть.

Стив Диггл:

Лондонские группы одевались очень круто; все были в дизайнерских шмотках. Мой брат покупал футболки, отрезал от них куски, потом рисовал на них кооперативный штамп и всякую хрень вроде заводских труб.[188] Мы были в них на съемках в Granada Electric Circus. Нелегко это рассмотреть при том освещении, но мы выглядели как беспризорники!

У нас не было Макларена, Вествуд, Берни Роудса с их связями и стильными футболками. У нас не было ничего такого яркого. Мы считали, что круто покупать футболки в Оксфэм и разрисовывать их. Некоторые говорят, что мы не были панками, однако мы делали собственную одежду. Это было очень даже в духе DIY.

Тони Джеймс:

Мы уволили Джона Тоу с поста ударника Generation X в основном из-за того, что он не выглядел круто. Это просто фашизм говорить, что кто-то выглядит неправильно, однако дело не только в их ботинках, дело еще и в их глазах. Тебе хочется сказать: «Какого хрена ты надел эти туфли? Чем ты вообще думаешь?!» Но дело было не только в этом. Что-то с ним было не так, и когда мы заполучили Марка Лаффа из Subway Sect — он дополнил картину.[189] У него была правильная прическа, он правильно выглядел. Generation X выглядели так, словно поп-звезды. Это была милая, классно выглядящая группа, и это получилось случайно. Все были одного роста. Никого короткого или толстого. Это была классическая рок-н-ролльная группа.

Март 1977 года: Sex Pistols подписывают контракт с A&M в начале месяца, устроив фотосессию у Букингемского дворца. Пару дней спустя ведущий телешоу Old Grey Whistle Test Уисперинг Боб Харрис оказывается вовлечен в инцидент с музыкантами группы. Одному из его компаньонов требуется наложить швы на руку. Адвокат Боба Харриса посылает письмо главе A&M, и тот останавливает производство готовящегося к выходу сингла Pistols «God Save The Queen» и аннулирует контракт с группой через десять дней после того, как он был подписан. Помимо этого, группа дает свой первый английский концерт 1977 года, состоявшийся в Нотр-Дам Холл 21 марта. Это также дебют Сида Вишеса.

Брайан Экс (лондонский панк):

Джа Уоббл находился рядом с Pistols, когда те взлетели на вершину. Он был одним из лайдоновской тусы близких друзей, и за годы он приобрел репутацию психа, чьи кулаки Лайдон неоднократно использовал. Было несколько легендарных инцидентов, среди которых и скандал с ведущим программы Old Grey Whistle Test Бобом Харрисом.

Джа Уоббл:

Об этих историях снова много говорят в последнее время. Слушайте, я простой парень из рабочего класса, вот и все дела. Когда ты растешь в рабочих кварталах, некоторые ребята ведут себя борзо и заканчивают в тюрьме. Они знают тебя по районным делам и кидают заводки, могут швырнуть кирпичом в тебя. Ты же не пойдешь жаловаться папе? Армейский ветеран, он скажет: «Разберись сам». И в полицию ты не можешь пойти. Ты идешь разбираться сам, и они понимают, что ты не самая легкая мишень и оставляют тебя в покое. Поговорите с любым из моих друзей, и они вам скажут, что я тот еще тип — приколист, доставала, но никак не псих. Я считался одним из самых нормальных ребят.

С одной историей меня связывают прочно. С атакой Боба Харриса. С какого перепугу было бы мне на него нападать?! Меня даже там не было, когда это случилось. У меня было несколько стычек в прошлом, но это не из тех фишек, которые я бы стал делать. Ты говоришь людям, что ты этого не делал, но они это игнорируют. Они хотят думать, что ты ненормальный. У меня есть друзья, настоящие гангстеры. Я умудрился остаться в стороне от всего этого.

Стив Северин:

После шоу Гранди я Pistols практически не видел. Последний раз я видел их первое выступление с Сидом.

Дон Леттс:

Мне постоянно приходилось выгонять Сида из магазина, хотя он и дружил с Джоном. Он присоединился к Pistols и развалил их. Он не был тупым — слегка придурковатым может, но он всегда чему-то учился. Он вслушивался в каждое слово любого, кто что-то знал о популярной субкультуре. Он был модником и сочетал это все вместе.

Я много времени провел с Сидом. Он тусовался с нами и постоянно делал вещи, за которые мы могли хорошо огрести. Он смотрел людям в лица, когда шел по улице, или, если мы ехали на поезде, совал свою рожу в окно рядом с другим пассажиром. Мы постоянно напрягались, потому что нам бы тоже досталось, если что пошло бы не так.

Pistols вернулись на Screen on the Green при абсолютно других обстоятельствах. На этот раз не только с Сидом в составе группы, но и с самой скандальной репутацией. На разогреве выступали Slits, также был показан фильм «Номер 1». Выступление Pistols было снято Доном Леттсом для фильма The Punk Rock Movie.

Марко Пиррони:

Pistols с Сидом мне показались полным отстоем. Я считал его мудаком. Для хорошей группы нужна хорошая ритм-секция. Когда играет только два человека, кое-чего не хватает, большая такая дыра получается в саунде. В случае с Сидом была не дыра, а такой грохочущий ужасный звук бас-гитары, напоминающий пердеж. Он постоянно мазал мимо нот. Когда ему дали возможность выступить, он был очень добрососвестным, старался научится играть, по крайней мере, так я слышал. Глен умел играть. Ты настолько силен, насколько силен твой самый слабый музыкант. Я видел, что все хреново — в музыкальном плане все было не очень хорошо. Мне не хотелось это слушать. Выглядел он классно. Это было одной из причин взять Сида в группу. Малкольму было наплевать на музыку.

Не думаю, что Малкольм видел, насколько хороша группа. Либо, как мне кажется, он знал, что они хороши, но не хотел этого признавать. Это Малкольм — он никому не дает спуску.

Тони Ди:

Я видел второе выступление Сида с Pistols в Screen on the Green. Это было потрясающе. Фенменальная энергетика. Это был секретный концерт; там было человек 300. По счастью, я зашел в Rough Trade в тот день и увидел флаер — «Сегодняшнее выступление Pistols». Нам пришлось ждать до тех пор, пока не закончится показ последнего фильма. Там были все панк-рокеры, люди тусовались на улицах. Сначала отыграли Slits, потом Pistols. Атмосфера была немного помпезная. Для этого концерта Роттен обесцветил волосы. Сид и Джонни прошли по проходу через аудиторию; Пол и Стив играли рифф на сцене. Все сидели, встать возможности не было.

Ари Ап:

Меня порезали на концерте в Screen on the Green, и меня шокировало то, сколько там было разных групп — были там теды, плохие скинхеды, хорошие скинхеды, всякой твари по паре, и угадайте, кто меня порезал? Долбанный фэн Джона Траволты, фанат диско! (Смеется.) Мы с Палмолив проходили мимо площадки. На мне был такой серьезный макинтош, охренительный плащ. Я его носила, чтобы показывать людям сиськи! На тот момент эксгибиционизм был модной темой — на улицах полно было грязных мужиков, показывающих тебе свой шланг (Смеется.) и я подумала: «Ну что ж, буду протестовать против этого». Я брала власть в свои руки, и контролировала все, и я говорила: «Мне четырнадцать или пятнадцать, и не вам, мужикам, меня смущать». Ко мне сексуально не домогались. Тот чувак с ножом не домогался, это была просто вспышка ярости.

Для парней быть панками дело нормальное, но для девушек — это другое. В то время женщины обычно ходили в мини-юбках, чулках и на высоких каблуках, и считалось кошмаром ходить в Мартенсах, рваных колготках и драных футболках. Мы носили нижнее белье поверх одежды вместо того, чтобы его прятать. Я носила серебряные трусики поверх джинсов, и видели бы вы реакцию людей! Весь мир на нас объявил охоту. Люди словно хотели, чтобы Средневековье вернулось, и они могли бы сжечь нас на костре!

И каким образом сюда вписывается Jam? Были ли они панк-группой? Пуристы определенно скажут нет, однако, что касается энергии, страсти и написания песен, которые что-то значили для «ребятишек», Jam точно были одними из. Возможно, они и не были частью «элиты» панка, однако трудно представить Jam в любую эпоху, кроме эпохи панка — возможно, их корни и находятся в шестидесятых, но злобный рык Пола Уэллера, его язвительность были скорее из 1977 года, чем 1967-го. Их тексты били по голове, и если воспринимать панк как общую религию, а не собственность узкой элиты, то Jam определенно принадлежали к ней.

Паоло Хьюит:

Когда пришел панк, Jam не казались мне его частью. Они стояли отдельно, и панк-тусовка их никогда не считала своими. Думаю, это повлияло на Пола Уэллера. Полагаю, он хотел быть как Джо Страммер. Будучи не из Лондона, они были им одержимы, романтизировали его. Первые два альбома Jam звучат так, будто на них повлиял панк — у них явно была та энергия, но лишь позднее они стали делать что-то свое и начали твердо стоять на ногах.

Билли Брэгг:

Я читал о Jam. Я мог соотнести себя с тем, что они делали, поэтому я пошел посмотреть на них, и это меня изменило. Damned и Pistols казались пародией, взяв то, что делали Eddie and the Hot Rods, и поглумившись над этим, — типа нынешних Darkness. Jam, когда я их увидел в Нэшвилл Румс, были серьезными. На усилителе Уэллера была наклейка «Огонь и Умение». Они были одеты в костюмы и тонкие галстуки и выглядели отлично. Мы думали, что они были частью той музыкальной сцены белого рабочего класса из пригородов, что и Уилко Джонсон/Барри Мастерс, по сравнению с которыми Pistols были просто придурками из арт-колледжа. А еще фанаты Pistols носили свастики, что меня просто бесило. Мне эта тема вообще не нравилась.

В общем, мы с удовольствием торчали от Jam. Они были в теме модовского r'n'b. О них писали в музыкальной прессе, они выпустили «In The City». Я услышал Pistols в программе Джона Пила. У моего приятеля был альбом Damned — я по-прежнему считаю, что они прикалывались. Той честности, которая была у Уэллера, у Кэптена Сенсибла вообще нет. Дело дошло до того, что в Нэшвилле Jam уже было не увидеть, они готовились к своему первому концерту с Clash в Финсбери Парк Рэйнбоу, и мы должны были оказаться там.

Марко Пиррони:

Jam как-то к нам не вписывался. Они выглядели такими приличными со своими галстуками. Мы одевались так же, но было сразу видно, что мы покупаем одежду в Оксфэм, и она не так хорошо на нас сидела. Jam были одеты в отлично сидящие костюмчики. Не думаю, что Jam когда-либо были в Оксфэм! Они выглядели так, словно их костюмы сделаны на заказ, да и иметь папу в качестве менеджера — это уже вообще ни в какие ворота. Вы только подумайте — твой папа — менеджер![190]

Марк Перри:

Для меня Jam были потрясающей группой с отличным композитором, писавшим отличные песни. Из всех панков Пола Уэллера легче всего было достать. Мы постоянно глумились над Jam из-за того, что они настраивали инструменты перед выступлением и все такое. Ну, знаете: «Это не панк. Мы не настраиваем инструменты». Нам хотелось довести Пола Уэллера. Он играл в Марки. Меня не было на том концерте, но он достал номер Sniffin' Glue и поджег его на сцене, что было очень прикольной темой.[191]

Дэвид Гейдж (Wedding Present: вокал):

На панк-рок меня подсадил мой дружок Дэйв Филдинг.[192] Я ходил к нему домой послушать все те семидюймовые синглы, которые он накупил за неделю. Там были такие вещи, как «In The City» Jam, «White Riot» Clash или «Anarchy in the U.K.» Sex Pistols. Названия текстов и групп звучали для уха подростка очень круто.

Нокс:

У нас на разогреве играли группы вроде Sham 69 или Jam, а потом они ушли вперед — вот так все и происходит. В некоторых отношениях наше название Vibrators нас тормозило. Мы не могли попасть в эфир. Хотя название Vibrators мне нравилось — оно выглядит круто, если его написать, и я по-прежнему считаю, что оно немного подрывное. Мы продолжали гастролировать. Народу в те времена приходило немало. Панк был во всех новостях. Потом ушел Пат Колье и на замену ему пришел Гари Тиббс, который потом играл с Adam and the Ants и Roxy Music — он был очень хорошим музыкантом. Потом мы выпустили альбом Pure Mania.

В марте Clash выпустили дебютный сингл «White Riot», заводной, мощный, скоростной залп, написанный под впечатлением от беспорядков на карнавале в Ноттинг Хилл 30 августа годом ранее, когда черная молодежь столкнулась с полицией, чему стали свидетелями Джо Страммер, Пол Саймонон и Берни Роудс. В «White Riot» Страммер выразил свое мнение о том, что белые люди должны так же выражать свое недовольство правительством, как и черные, посредством прямых действий. Эта панк-рок-песня была резким и ударным сочетанием уличной поэзии и потрясающей аранжировки.

По горячим следам был выпущен одноименный дебютный альбом группы, вышедший 8 апреля. Быстро двигаясь к позиции главной группы в иерархии панк-рока, пока Sex Pistols пребывали в инертном состоянии в первой половине 1977 года, Clash понесли знамя самосознания панк-рока. На альбоме нет ни одной проходной вещи. Это была коллекция резких гимнов уличного рок-н-ролла, которые, возможно, в большей степени, чем песни с любого другого альбома того периода соприкасаются с реальными жизнями их слушателей, идеально передают разочарование и злость панк-рокеров и устанавливают стандарты того, каким должен быть саунд и душа панк-рока. Стрекочущие пулеметные гитары гонят песни с великолепными припевами вперед, которые легко подпевать. Тексты Страммера идеально передают чаяния и разочарования поколения, сидящего на пособии, живущего в неблагополучной Англии конца семидесятых. Годы, потраченные Миком Джонсом на изучение рок-н-ролла, не прошли зря: песни написаны замечательно и аранжировки умны. Их кавер Джуниора Марвина «Police and Thieves» так же сводит два бунтарских направления музыки семидесятых, регги и панка, в одно крутое целое: Clash были крайне влиятельными, крайне позитивными и они предлагали миллион возможностей. Для многих они стали главной группой панк-поколения — однако вместе с этим пришло и давление, и, конечно же, многие их соратники тут же использовали это для того, чтобы поиздеваться над группой.

В мае Clash возглавили первый большой совместный панк-рок-тур, выехав на гастроли впервые после Anarchy тура, случившегося в прошлом декабре. И, конечно же, не обошлось без напрягов.

Мик Джонс:

Мы записались очень быстро. Другие постоянно говорят, что я ничего не помню, но я-то помню. (Смеется.) Мы отыгрывали песню, делали корокий перерыв, играли следующую, орали друг на друга, потом играли другую песню. Джо давал мне тексты, а я писал на них музыку. В словах был потрясающий ритм. Все складывалось очень, очень быстро.

Джейк Бернс:

Когда я услышал первый альбом Clash, я вдруг подумал: «За каким хреном нам петь песни о калифорнийских хайвеях, когда мы могли бы писать песни о нашей собственной жизни?»

Колин Ньюмен:

Меня они не впечатлили. Их первый альбом был настолько ужасно спродюсирован, что они меня оттолкнули. Они облажались там, где Wire сделали все правильно — им следовало дебютировать с более сильным альбомом. Так они быстрее бы прорвались в Америку. Песни были поданы в раздражающей манере, в то время как «Anarchy in the U.K.» Pistols звучала цельно и мощно.

Марк Перри:

У меня с Clash случилась ссора. Я никогда не был тем, кто определяет, где панк, а где не панк, но меня взбесило, что Clash заключили контракт с CBS. Мне это показалось просто идиотизмом, по-моему, самая важная рок-группа в мире на 1977 год, и вдруг они идут и заключают контракт с CBS. Для меня это было полной катастрофой. Самой важной вещью, которую мог сделать панк в этом случае, это оставаться независимым, потому что экономическая независимость — самое важное. Вот так вот взять и продаться американской компании! Я давал телевизионное интервью, где сказал, что панк умер в тот день, когда Clash подписали контракт с CBS, на что они стали возмущаться: «Да как он смеет говорить такое о нас? Мы по-прежнему панки!» Я пошел на концерт Japan и Йена Хантера в Хаммерсмит Одеон, и там за кулисами был Мик Джонс. Иногда он очень добрый и милый парень, но в тот раз он попытался на меня наехать. Все это было довольно глупо. Думаю, им просто стало стыдно. Что ж, давайте посмотрим правде в глаза. После двух синглов подряд CBS выпустила сингл, который Clash не хотели издавать, «Remote Control». Вскоре Clash почувствовали, насколько независимыми они стали.

Clash могли оправдать те деньги, что им выдали. Вокруг панк-сцены постоянно крутились неплохие бабки. Были такие люди, как Джек Ривьера, Джефф Трэвис как раз запустил Rough Trade, были ребята из Rock On — они все были независимыми и на 100 процентов в теме. Они могли профинансировать выпуск сингла Clash. Представьте себе первый сингл Clash или ЕР с их лучшими песнями, изданными на их собственном лейбле, как это сделали через несколько лет UB40 — вот это было бы очень круто. Это вдохновило бы другие группы делать то же самое. Однако получилось так, что Clash заключают контракт с CBS, и поэтому другие группы делают то же самое: Jam с Polydor, Buzzcocks с UA, Siouxie and the Banshees с Polydor.[193]

Джон Лайдон:

Мне кажется, Clash прочитали несколько книг, в которых ничего толком не поняли. Большинство их вещей показались мне лозунгами. Подчеркиванием предложений и ссылками на Карла Маркса. Это паршивенький выход. Если тебе хочется ссылаться на буржуазных интеллектуалов ради своего политического фокуса, то ты проиграл, приятель.

Группы типа Clash — эти ребята выбрали не ту дорожку с их марксистской чушью. У них была такая позиция, как у студентов университета: и чему они бросали вызов? Вообще, когда пыль осела, понятно, что все это было бессмысленно и мило. Pistols приняли на себя основной удар, а они просто вскочили на подножку, не приложив никаких для этого усилий, и в результате обеспечили себе нереальные продажи и очень хорошие и уютные позиции в рекорд-индустрии. Вот такой вот панк-рок, а? (Глумливо улыбается.) Я очень доволен тем, что все эти группы нашли свое место — лежат все вместе на одной помойке.

Тони Уилсон:

Независимая дистрибуция стала доступной благодаря Rough Trade. Это было чудесно — этика независимых была неотъемлемой частью панк-этики. Хотя панк никогда не являлся атакой на корпорации: первый раз Pistols подписали договор с EMI, а когда я впервые услышал Clash, на их альбоме стоял стикер CBS. Buzzcocks ушли на United Artists в день, когда умер Элвис Пресли. Мейджоры всегда присутствовали. Независимые лейблы были способом для групп перебраться на мейджор.[194]

Роб Ллойд:

Во время тура Anarchy мы тусовались, прикидываясь группой с названием Gestapo, при этом Джонни Фандерс посчитал это название очень крутым. Clash это название очень не понравилось, они сказали, что мы должны назваться Blackshirts (Чернорубашечники). Они заявили: «Если вам хочется фашистского названия, то, по крайней мере, пусть это будет что-то британское!» Роттен предложил назваться Nasty Party. Все началось с воображаемой группы, а потом у нас появилось несколько песен, которые потом игрались в Prefects (название группы, на котором мы остановилсь). Мы разместили объявление в Birmingham Evening Mail, мол, бас-гитарист и вокалист хотят создать группу. И было так. Я пошел и встретился с ними, и вот у нас уже концерт.

Мы начали репетировать в школе. После пары репетиций мы решили, что уже готовы. Первым нашим концертом стало выступление на чьей-то вечеринке в начале 1977 года, и все закончилось приездом полиции, при этом хозяин дома вышвырнул меня на улицу! (Смеется.) Это был хаос. Потом мы играли в клубе Rebecca's в центре Бирмингема. Там играли мы и две других панк-группы — одна группа не приехала, а вторая вообще не была панк-группой.

Майк Барнетт и Дейв Корк из Эндейла, которые занимались туром Anarchy, стали агентами Clash, и они занимались организацией весеннего тура White Riot с Clash, Buzzcocks, Subway Sect и Slits, и еще Jam, которые только что выступили в Rainbow в качестве особых гостей. Они связались со мной, сказав, что Slits отказались выступать в Rainbow потому, что там были только сидячие места, и они считали, что это место продажное. Не могли бы там сыграть Prefects? Мы согласились. Мы отыграли всего лишь пару концертов, и тут Rainbow.[195] И тут до нас внезапно дошло. Мы же толком не репетировали. Нас вообще группой назвать-то нельзя. И я связался с Ричардом Буном, менеджером Buzzcocks. Они тогда давали концерты в Бирмингеме и Стаффорде. Я ему сказал: «Через пару недель мы будем выступать с вами и Clash. Мы отыграли только пару концертов, и мы просто мусор. Можно как-то у вас попрактиковаться?» Так или иначе, нам дали возможность выступить еще пару раз с Buzzcocks перед Rainbow — в общем, у нас получилось пять концертов.

Мы играли первыми и начали выступление с нашего семисекундного, двухаккордного номера «VD», где были такие слова: «Помогите мне, пожалуйста, помогите, мне так хреново, у меня венерическая болезнь, помогите мне, помогите, мне так хреново, у меня венерическая болезнь». Там был Джон Пил, и он пригласил нас к себе в передачу. За день до этого он был на концерте Genesis, у которых не было ни одной песни короче получаса, и его впечатлила продолжительность наших песен. Нас пригласили, мы пришли и отыграли пару сессий. Никто из нас до этого никогда не был в студии.

Билли Брэгг:

В Rainbow мы посмотрели выступления Prefects, Buzzcocks, Subway Sect. Когда вышли Jam, возникло такое ощущение, будто зал был для них слишком большим. Их выступление было не настолько хорошим, как это бывало в Red Cow или клубе Нэшвилл, но Clash просто снесли всем голову. Я не знал их вещей, но смотреть на них живьем, это было что-то. У них было все, что нужно! Я был на концертах Stones в Earls Court в 1975-м и Who в том же году, однако Clash были нашими ровесниками. Глядя на Clash во время тура White Riot, я понимал, что мы их любим за то же, за что любили Stones, но они были из нашего поколения! Для меня это был великий момент. Как будто на себе ощущаешь, каково это быть рок-звездой: ты просто делал это сам. Тебе не нужно было ждать кого-то, кто придет и сделает тебя звездой. Это было самым лучшим, что вышло из панка. В Clash было что-то, чего ты не получал от других групп. Так же на концерте случились беспорядки — вместо того, чтобы наблюдать за всем со стороны, я оказался в самом центре бунта.

Мы пришли домой и отрезали волосы, потом купили узкие штаны. Это был Год Ноль. Великий момент.

Вик Годард:

Мы не чувствовали особой схожести с кем-либо. Prefects звучали и выглядели как мы. Они брали какой-нибудь хит из чартов, который был на первом месте, например, «Mull of Kintyre» или «Bohemian Rhapsody» и исполняли его настолько ужасно, насколько могли. Buzzcocks были нашей манчестерской версией. Мы на самом деле с ними подружились. Мы обменивались с ними текстами — из всей тусовки они нравились нам больше всех. Тексты Clash были не похожи на наши. Buzzcocks намеревались делать примерно то, что делали мы.

Стив Диггл:

Джо Страммеру нравился Гарт. Во время тура White Riot Clash устроили большую вечеринку в большой гостинице. Я стоял у бара с Джо и мы наблюдали за тем, как шесть вышибал пытались вытащить Гарта из здания. Гарт был самым, самым крутым чуваком. Джо всегда помнил об этом.

Примерно в то же время Гарта выгнали из группы. Как-то мы поехали за ним к его родителям, и они сказали, что он ушел в паб. Мы поехали в паб и по пути увидели его идущим с шестью банками пива. Он проторчал в пабе несколько часов. Когда он сел в автобус, началась ругань. Потом, когда мы вышли играть, он отыграл одну песню и швырнул свой бас на пол, ушел, потом снова вернулся и вел себя как безумный. В автобусе у нас был большой магнитофон, геттобластер, на тот момент это было чем-то новым. Мы заехали на заправку, и он купил не те батарейки, и из-за этого произошла ссора. Он пытается засунуть эти здоровенные батарейки, и вдруг взрывается. Время от времени с ним такое случалось. В общем, нам пришлось от него избавиться. Мы ему сказали: «Это не для тебя, Гарт».

Мы устроили прослушивание на место нового бас-гитариста. Пришло несколько человек, в том числе и Стив Гарви. Стив сходил в магазин и купил Джону Маеру шоколадку Марс, и мы подумали: «Нормальный парень. Возьмем его вместо того чувака из Smirks!» Стив Гарви был правильным парнем. Он хорошо адаптировался. После его прихода в группу на наши концерты стало ходить куда больше девчонок!

Роб Ллойд:

В туре White Riot мы должны были отыграть только один концерт, а потом они продолжили без нас. Трое из нас поехали в Лестер посмотреть на них. До конца тура оставалсь три-четыре выступления и Гарт тогда еще был в Buzzcocks — он был хорошим парнем, но большой головной болью для группы. После концерта в Лестере его вышибли из Buzzcocks, а поскольку на выступлении в Лестере присутствовало трое из нашей группы Prefects, ребята из Эндейла сказали: «Buzzcocks выходят из тура. Не хотите их заменить?»

Мы позвонили Полу Эпперли, которого с нами не было, и сказали ему: «Мы в гостинице в Лестере и завтра играем в Челмсфорде. Ты не мог бы приехать на поезде и привезти гитары?»

К тому времени Clash уже стали поп-группой. Никто так не торчал от Slits, или Subway Sect, или от нас так, как от них. Мы шли четвертыми в списке, а это значило, что нам как следует досталось от публики. Мы любили специально доставать народ. Когда мы играли в Rainbow с Clash, они с нами обращались как с дерьмом. Мне было ясно, что происходит вечная история — их зазвездило. В Rainbow за кулисами был бар для VIP. Сьюзи Сью и Билли Айдол зашли туда и веселились, а нас туда не пустили. В Челмсфорде на концерт пришел мэр города и их сфотографировали для местной газеты. Я тогда подумал: «Это не то, чего бы мне хотелось», — и свалил оттуда.

День, когда мы вписались в тур, был единственным разом, когда мы переночевали в гостинице, помимо Ramones, конечно. Да, мы ограбили мини-бар, и на следующее утро Берни нам сказал: «Вы выпили алкоголя на 21 фунт, так что сегодня вы ночуете в автобусе.[196]

У меня было такое наивное ощущение, будто происходило что-то революционное, которое Clash разбили на кусочки. Само по себе это было здорово, потому что в противном случае я бы еще несколько месяцев пробыл бы в шкуре одной из панк-овец. Мы разочаровались во всем этом на ранней стадии нашей «карьеры». Именно тогда мы подумали, что панк-рок был полной профанацией и начали играть такие вещи, как «Going Through The Motions», и пытаться доставать панк-публику, делая что-то другое. Мы снова обратились к музыке, которая нам нравилась до панка.

Нужно помнить, что нам тогда было по шестнадцать-семнадцать лет, и мы были очень наивными. С Subway Sect и Slits у нас сразу сложились хорошие отношения. Оглядываясь назад, я все больше понимаю, что в панк-роке было много позерства. Мы были простыми гопниками, и мне кажется им нравилось притворяться нашими друзьями, потому что наше рабочее происхождение приближало их к улице. (Смеется.) Мне на самом деле нравилась их музыка. Мы хорошо ладили с Палмолив и Subway Sect. Большой проблемой было то, что менеджером Subway Sect был Берни Роудс, который также был и менеджером Clash. Он нас просто ненавидел. Так что напряг постоянно чувствовался. Они пели «No More Rock'n'Roll» и были такими крутыми и альтернативными — они любили глумиться над Clash вместе с нами — однако, я постоянно думал: «А почему это у них один и тот же менеджер?»

Ари Ап:

Мик Джонс постоянно пытался приручить Slits. Он долго нас вел, и Джо там тоже принимал участие — они были кем-то вроде тайных членов группы. До Slits Палмолив встречалась с Джо. Джо очень нравилась идея создания девчоночьей группы, и он поддерживал Палмолив в ее создании. У Палмолив был женский взгляд. А Мик Джонс встречался с нашей гитаристкой, Вив Албертайн. Неважно, насколько были хороши Slits, по мнению Мика Джонса, мы должны были быть простой как алфавит, прямой рок-н-ролльной группой. Когда была написана песня «Typical Girl», Мик Джонс попытался изменить ее по своему вкусу, и если бы у Вив не было ее гениального безумного стиля игры на гитаре, песня могла бы звучать как любая песня Clash. Я на него не наезжаю, он хороший человек, но Мик думал категориями хитовых коммерческих пластинок. Он хотел сделать все традиционно, а мы хотели все делать по-своему, поэтому не важно, что там говорили парни, мы не собирались следовать их советам.

Малкольм был нашим менеджером пару недель. Он был таким умным парнем, который раскрутил Pistols, и хотел сделать то же самое и со Slits. Проблема была в том, что он хотел нас изменить; он хотел быть одним из группы! Он контролировал саунд Pistols — может быть, они его слушали. Он говорил нам, что гитары нужно вывести на первый план, он не хотел, чтобы звук баса был тяжелым. Он говорил: «Бас — не главный инструмент. Бас не должен быть на переднем плане». Ему нужна была женская версия Pistols, хорошо продающийся продукт, но мы уже серьезно ориентировались на выделенный бас.

Именно это и слышно на сессиях у Джона Пила. Именно это и делает Slits уникальными. Никто еще в панк-роке не играл так на бас-гитаре, даже Clash.

У нас был такой регги-бас поверх панк-песни. Если бы мы следовали советам Малкольма, то не было бы того уникального саунда Slits. Печально, что мы разбежались, дело было не в бизнесе, мы просто не могли терпеть вмешательство в нашу музыку.

Стив Диггл:

Джо Страммер сказал, что мы кучка ботаников из Манчестера. Поначалу ему не нравились Buzzcocks, но после тура White Riot Страммер на нас подсел. Он приезжал в Манчестер на концерт Pistols. Мы поехали в гостиницу с Pistols, а за нами рванула куча газетчиков. Мы с Pistols сидели в номере, Джо тоже там был, а газетчики ждали нас снаружи. Мы взяли его с собой в Томми Дакс, и ему там очень понравилось.[197] Я его потом водил туда несколько раз. «Мне нравится тот паб с трусами!» — говорил он.

Роб Ллойд:

Берни Роудс был отвратительным мудаком! (Смеется.) Уж не знаю, что их связывало с Малкольмом. Ему явно хотелось создать какое-то движение, и ему хотелось, чтобы Clash его возглавили, а его другие группы шли бы за ними. Prefects это было не нужно. Мы не были выходцами из Лондона. Нам не хотелось вращаться в орбите Clash. Мы любили над ними поиздеваться. Мы были ершистыми и не задумывались над тем, что говорили. Мы не особенно жаловали политику, а у них были свои мысли по этому поводу. Для него это все было революционным арт-движением, хотя ему самому хотелось играть в группе, и поэтому мы для него были низшими существами и никогда ему не нравились. Если ты кому-то нравишься, обычно этот человек вызывает и у тебя симпатию, так что происходит постоянное движение. Может, в этом парне и было что-то хорошее, не знаю. Лично я этого никогда не замечал.

Я понятия не имею, что о нем говорили другие. Он нам попортил много крови. Это было хорошим уроком для нас. С одной стороны, надо отдать ему должное: мы были молодыми и глупыми, и мы учились чертовски быстро даже несмотря на то, что это было негативным опытом. Лично у меня для него времени нет. Ему нравилось купаться в отраженных лучах славы. Все притворялись молодыми выходцами из рабочего класса — а ему не нравилась молодая группа выходцев из рабочего класса, которым на все было наплевать.[198]

Вик Годард:

Это была фантастика. Мы отлично провели время. На больших площадках выступало много групп — Slits, Jam, Buzzcocks — а на маленьких выступали мы и Clash. Те, другие группы, никогда не ездили с нами в автобусе — они приезжали сразу на концерт. Еще были Prefects. Бывало, они выходили первыми, иногда первыми выступали Slits. Мы постоянно меняли очередность. На одном из концертов мы одновременно играли со Slits на одной сцене — это было потрясающе. Это случилось в последний день тура, в Данстейбле. Дон Леттс снял все это на пленку. В какой-то момент микрофон затерялся в толпе — народ орал в микрофон всякую хрень. Мы сделали аранжировку песни «Sister Ray» Velvet Underground. У нас было три бас-гитариста, а гитаристы брали разные аккорды.

Дон Леттс:

Таблоиды как с цепи сорвались, и Roxy закрывается.[199] Ребята, которым принадлежал магазин Acme Attractions, Стив и Джон Райнеры, хотели разбогатеть на панке и вышли из подвала на Кингз Роуд. Они открывают Boy именно тогда, когда началась шумиха в таблоидах. Я терпеть не мог Boy, не стану этого отрицать. Это были не лидеры, а последователи. Они наживались на этой новой разновидности таблоидного панка. Начался тур White Riot, и Slits ищут нового менеджера, и я говорю: «Я попробую».

Я получал деньги из кассы Boy — это я перераспределял капиталы! Acme профинансировали The Punk Rock Movie. Я этого никому не говорил! В общем, начинается тур White Riot, и я даю Slits деньги, чтобы они могли поехать в тур, поскольку я их менеджер… (пауза) Никто не может управлять Slits! Помню, как я стоял с Берни Роудсом в углу зала, смотрел на выступление Slits и думал: «Нееет!» Они были слишком ненормальными, чтобы ими можно было управлять! (Смеется.)

Ари Ап:

Первый концерт, на котором мы выступили в первый раз, был в одной обойме с Buzzcocks, Subway Sect и Clash в Харлсдене. Это было потрясающее место. Там были все эти люди с камерами. Помню, было ощущение, будто на нас смотрит весь Лондон. Черт! Вся пресса там была. Я думала: «Вот я на сцене. А завтра это будет во всех газетах». Я думала так. Я даже музыку не слышала — мы скакали по всей сцене! (Смеется.)

Помню, как Дон Леттс снял штаны и показал всем задницу из окна машины. Было очень весело. Я помню, насколько были шокированы проезжающие мимо люди; они смотрели на нас как на инопланетян. Машина, полная панков, за рулем которой сидит черный парень с дредами — для людей это было слишком в те времена. Дон над ними глумился. От тура White Riot у меня остались только хорошие воспоминания. Другие музыканты нас оберегали. Не думаю, что Slits смогли бы выжить без поддержки парней. Это было такое понимание с полуслова. Они были очень классные, мы хорошо повеселились.

Каким бы классным ни был Дон и каким бы он ни был панком, когда дело касалось женщин и нашего менеджмента, шовинизм все же проявлялся. (Смеется.) Нами было трудно управлять, конечно. В то же самое время он сам не был профессиональным менеджером — он был другом.

Нашим менеджментом занимались несколько человек. Нам с ними было весело, и мы никогда ни с кем из них не ссорились. Моя мама занималась нашим менеджментом какое-то время. На самом деле она продержалась дольше всех. Мы ее не нанимали. Она много нам помогала: выбивала для нас концерты, помогала с репетициями. В общем, она была неофициальным членом Slits.

Дон Леттс:

Мне понравился тур White Riot — это был очень важный тур. Я мало что помню. Я постоянно был как в тумане. Я помню, как выписывался однажды из гостиницы вместе с Clash, а менеджер забирает с собой еду, бухло… и почему-то отсутствует одна дверь.

Я был вместе со Slits, потому что я был их менеджером, — я их регистрирую в гостинице, и вдруг Ари плюет на пол и нас тут же вышвыривают оттуда! Чувак, Slits — это те еще подруги: они дрались не только на сцене, они дрались и вне сцены! Таких, как они, не было. В них сочеталась девчоночья энергия и энергия панка, а еще мощь Арианны — такую, как она, не найти.

Менси:

Я ушел из школы как раз перед началом панк-движения. Работы хватало. Шахты еще работали да и доки тоже. Когда я уходил из школы, считалось постыдным сидеть на пособии. Я как раз работал в забое Хоуп Колльери, когда увидел две группы, изменившие мои взгляды на жизнь. Одной группой были Clash, которых я увидел в университете Ньюкасла, а второй были Jam, выступавшие в Сиберн Холле.[200]Абсолютно феноменальные выступления. С Clash играли еще две группы, которые на тот момент мне показались полным отстоем — Slits и Subway Sect. Я подумал: «Если такие, как они, стоят там на сцене и играют, то почему я не могу?» Именно Slits и Subway Sect дали мне толчок. Я не стремился быть таким как Clash — они были феноменальны. Jam, на тот момент, когда я увидел их во время тура In The City, не были панками в прямом смысле, однако у них была энергия панка и этого было достаточно.

После концерта Clash я создал группу буквально на следующий день. Я стучался во все двери. Я знал одного парня, который умел играть на ударных, это был Декка. Я знал парня, умевшего играть на гитаре, хотя он был не в восторге от этого — это был Монд. Мы взяли в заложники бас-гитариста, Мики — его мама не разрешала ему играть в группе. Я был старше всех. Мне было около 20 на тот момент.

В апреле 1977-го Pistols продолжали искать контрактов, группа для многих лейблов казалась слишком тяжелой ношей. CBS были еще одной компанией, отказавшейся от контракта с группой, потом французский лейбл Barclay, потом Virgin Ричарда Брэнсона. Только 12 мая Virgin подписали контракт с группой, дав ей постоянный дом после месяцев безрезультатного шатания.

Еще через день Сид был госпитализирован с гепатитом. Единственным человеком, который его посетил, была Нэнси Спанджен: прилетев в Англию, чтобы потусоваться с Heartbreakers, и отвергнутая Джонни Роттеном, она завязала отношения с новым басистом Pistols и так началась трагическая, но ставшая канонической история. Так же это стало моментом, когда панк начал терять свою невинность и на сцену проникли тяжелые наркотики.

Марк Перри:

Sex Pistols со всеми их разговорами о революции и прочем приземлились на Virgin. Все это такая скука! Ричард Брэнсон, этот старый хиппи, был готов заключить с ними контракт. Pistols меня здорово повеселили: они наехали на EMI как раз после того, как оказались на Virgin. На самом деле они должны были поджечь офис Virgin или что-то вроде этого! Это было бы революционно, не думаете? (Смеется.) Когда у панка появлялись такие возможности, все вдруг давали задний ход. Люди сразу начинали: «Мы можем на этом сделать карьеру, лучше никого не расстраивать».

В самом начале у меня были хорошие отношения с Миком Джонсом. Мы ходили на вечеринки, на концерты и много трепались о музыке. Кто-то вроде Мика Джонса хотел бы просто играть в группе. Если бы панка не было, я бы работал где-нибудь в банке и продолжал покупать пластинки. А Мик Джонс все равно был бы в музыкальном бизнесе — вот такая вот разница.

Если ты музыкант, и часами репетируешь, и тебе нравится рок, то ты все равно будешь искать возможности подписать большой контракт с лейблом. Мне кажется, в панке было слишком много профессиональных музыкантов, чтобы он мог бы быть революционным, ну, в духе уличных бойцов. Эти ребята не собирались громить свои «гибсоны» и «фендеры» на сцене, не так ли? Им было что терять, поэтому они все свели примерно к такому варианту: «Ладно, беспорядков мы устраивать не будем, а лучше мы о них споем». И это, в общем-то, нормально, по крайней мере хоть кто-то об этом поет, вот только не надо строить из себя такого бескомпромиссного революционера. Ты просто становишься поп-группой, чем и стали Clash. Они были отличной поп-группой, вот только к панку никакого отношения не имеющей. Настоящие панк-группы пришли через пару лет, например, Exploited, которых мы все ненавидели и другие злобные рабочие люди, (Смеется.) которые побывали и за решеткой и проблемы у них были с полицией, к тому же они все не из Лондона.

Марко Пиррони:

Pistols были сами по себе: они должны были быть переоцененными, очень популярными, им следовало делать то, что они делали и влиять на мир. Все то, что там наговорил Марк Пи насчет заключения сделки с Жопой Рекордс да еще бесплатно — полная ерунда. Это бы никогда не сработало.

После появления больших пистолетов огромное количество полностью сформировавшихся групп заявило о себе. Панк, помимо всего прочего, был пулеметной атакой отличных синглов, доказывая старую максиму о том, что в каждом человеке находится великая песня. Заключенный в самопальный конверт, семидюймовый сингл был королем момента. Лавина фантастических групп прорвалась, и споры о том, кто был панк-группой, а кто нет, начались тут же, как только началась борьба за душу панк-рока. По всей стране, в каждом городе и городке панк-тусовки стали расти как грибы после дождя, а региональными эпицентрами стали клубы вроде ливерпульского Eric's и манчестерского Electric Circus.

Крис Бейли:

Saints впервые добрались до Англии летом 1977 года. Когда я впервые услышал Sex Pistols, то подумал: «Эта пластинка очень хорошо сделана». Мне они показались похожими на Alex Harvey Band. Честно говоря, именно такой была моя первая реакция — громкая поп-музыка! Мне это нравилось. К тому времени, как мы добрались до Англии, панк стал маркетинговой стратегией Кингз Роуд. Даже несмотря на то, что я никогда не ассоциировал себя с панк-роком, мне все это казалось крутым. Типа рок-н-ролла в его ранние дни. Но все это было требованием рынка: если ты не играл в панк-группе, то считалось, что ты играешь музыку динозавров. Все это очень быстро стало модным. Говоря об этом, я имею в виду демократизацию шоу, что мне нравилось, и в бизнесе по-прежнему были люди, которые производили такое впечатление. Первые концерты, которые мы отыграли в Англии, были вместе с Ramones и Talking Heads. Для нас было шоком то, что у нас была аудитория — у Saints не было хитов аж до 1984 года! (Смеется.) Не хочу сказать плохого, но Ramones мне всегда казались мультяшной группой. Когда я их впервые услышал, они мне показались чем-то вроде комиксов Арчиз, такой американской комиксовой группой. На самом деле Ramones уходят корнями к Shirelles, Ronettes и музыке Фила Спектора. Мне кажется, что на Ramones напрасно навесили ярлык панков. У меня всегда для них много времени было — вдохновлялся поп-музыкой.

Роб Ллойд:

Когда Ramones вернулись в Англию в 1977 году, в мае их первый концерт прошел в Eric's в Ливерпуле. и мы туда пошли. Я путешествовал с ними в том туре. Они выступали вместе с Talking Head. Мне очень понравилось тусоваться с Ramones.

Баджи:

В Ливерпуле было очень серьезное «перекрестное опыление». Помню, еще я ездил в Манчестер. Манчестерская тусовка была куда более разделенной. Ливерпуль был гораздо больше интерактивным, с его театром, клубами, уличными перформансами — все были на одной улице. Многие люди приезжали в Ливерпуль, потому что им было интересно что-то делать. Когда я закончил колледж в 1977 году, многие люди ушли в то же самое время. Люди больше уделяли внимания одежде, чем разряженной атмосфере арт-колледжей. Было много безумных идей, родившихся во времена панка, — например, идея избавиться вообще от всех инструментов! Пит Уайли, Джулиан Коуп и Йен МакКаллок создали такую группу. Она называлась Crucial Three. Правда, они так и не дали ни одного концерта, может разок порепетировали и все.

В моей жизни появился панк. Первыми, кого я послушал, были Clash, а потом сходил на пару концертов в Eric's, когда там еще был стрип-клуб наверху — Saints там играли. Это были ранние концерты, промоутерами которых были Роджер Игл и Пит Фулвелл.[201] В конце концов они взяли себе помещение внизу и сделали Eric's. Первым нашим выступлением должен был стать концерт в Eric's на разогреве у Siouxie and the Banshees, который так и не случился. Мы туда опоздали. Потом мы уволили вокалиста, взяв на его место Пола Ратерфорда. Мы пару раз порепетировали и начали выступать. Пол, Холли Джонсон и Джейн Кейси были сумасшедшим трио: законодатели мод и разрушители барьеров, они были первыми на ливерпульской панк-сцене.[202]

В Ливерпуле была своя тусовка. Был свой маленький лагерь у Пита Бернса, в основном вращающийся вокруг магазина одежды. Помню, Пит заполучил собственный уголок в Probe Records. Играть за пределами Ливерпуля было страшновато — когда мы играли вне города, мы не понимали, где находились. Покидать свою территорию было как брать жизнь в собственные руки. Ты же ехал антагонизировать, а в некоторых городках панк терпеть не могли!

В Манчестере уже выпустили «Spiral Scratch», да и The Fall уже шумели вовсю. Люди приезжали в Ливерпуль и говорили: «Ты слышал Марка Смита?» или «Мой приятель — Пит Шелли». В общем, понемногу связи налаживались. В Ливерпуле еще была группа Deaf School, они заключили сделку с Warner Bros. и записали пару альбомов, и все в арт-колледже знали, кто такие Deaf School. Я решил, что могу тайно проникнуть в эту группу — я думал, что я бы мог играть в Deaf School.

Spitfire Boys играли в Лондоне. Пол был большим поклонником Патти Смит и Ари Ап. Каким-то образом они друг с другом связались. Когда мы играли в Рок Саду Ковент Гарден, там не было никого, кроме Slits! Мы с ними познакомились и поехали к ним домой, на Кингз Роуд в Челси. Там жила Линда, давняя партнерша Джона Маккея, и еще постоянно прибегал и убегал парнишка по имени Стив Стрейндж. В Лондоне все кого-то знали. Мы тусовались со Slits. Они были как родные; они были блестящими безумцами.

Крис Бейли:

Мы записали еще часть материала, на этот раз качественно. Наш второй сингл «This Perfect Day» вышел очень быстро. Это забавно. Песня в минорном ключе, а когда ты берешь открытый минорный аккорд, получается нечто уникальное — в этом, наверное, и заключается очарование «This Perfect Day». Недавно мы сделали акустическую версию и получилась, в общем-то, милая вещица, очень похожая где-то на «Paint It Black».

Артуро Бассик (The Lurkers: бас-гитара):

Вообще-то я пробыл в Lurkers примерно месяцев шесть, потом я ушел, чтобы создать собственную группу Pinpoint. Я сыграл на двух синглах Lurkers, на «Shadow» и «Freak Show». Мы были любителями типа Ramones, только мы не умели так хорошо играть. Хотя Пит Страйд умел писать отличные мелодии. Lurkers были настоящей панк-группой. Мы не тусовались в модных кругах. Мы не покупали шмотки в магазинах Boy или Sex. Мы не могли этого себе позволить! Мы одевались в вещи, сделанные своими руками.

Тони Ди:

Я видел Lurkers и 999 в Red Cow, в Хаммерсмит, в нескольких остановках от того места, где я жил. Каждую среду там был бесплатный вход. Lurkers были очень классными, а 999 оказались куда лучшей группой, чем я думал. И еще я ходил на концерт Slaughter and the Dogs и Eater в Roxy.

Развитие Adam and the Ants было довольно сложным. После распада Bazooka Joe Адам женился и пропал из виду, однако вскоре он вернулся со своим собственным, идиосинкратическим подходом к панк-року. Adam and the Ants не были похожи на другие группы. Видение Адама было невероятным: сочетая секс и садо-мазо, он несколько раз менял состав Ants, и некоторые музыканты впоследствии вошли в состав Monochrome Set (отличная группа, оказавшая куда большее влияние на Franz Ferdinand, чем Gang Of Four, которым ошибочно приписывают ключевое влияние на группу), а некоторые в Bow Wow Wow.

Оригинальные Ants быстро приобрели себе поклонников на исходе взрыва панка, одевавшихся в садо-мазо костюмы и носивших первые «ирокезы». Они обзавелись поклонниками среди тусовки панков, искавших что-то мрачное и свое все те месяцы, когда панк становился мейнстримом — для них то, что делал Адам, подходило идеально. Это было нечто абсолютно противоположное тому, что в конце концов принесло ему мега-популярность с его блестящим цветным трайбл-попом альбома Kings Of The Wild Frontier, однако равнозначно харизматичное — просто это была более извращенная и опасная харизма.

Тони Ди:

Я продавал свой фэнзин и это финансировало мои походы в Compendium Books и Rough Trade. Магазин Sex никогда не брал на продажу мой фэнзин, а в Boy проблем с этим не было. Большинство магазинов одежды брали фэнзин на реализацию. Поли Стайрин брала кучу для продажи в своем магазинчике на Бофор Маркет. Я продавал примерно тысячу экземпляров. Я рассылал фэнзины по почте с работы до тех пор, пока не получил строгое предупреждение от босса.

Следующим большим событием для меня был старт Ants в мае — июне 1977 года в пабе Man On The Moon на Кингз Роуд, где была жесткая атмосфера, потому что там тусовалось много тедов. В то время мы жили на Портобелло Роуд, где было намного спокойнее и вещи были куда дешевле.

Мне очень понравились Adam and the Ants, для меня это был момент Damned, момент Sex Pistols. Не видел ничего им подобного. Именно таким, как я надеялся, должен был бы стать панк-рок: люди торчали от садо-мазо, бондажа и порнографии, ходили в вещах из латекса. Ants пели об этой стороне жизни — в текстах других групп такого не было. Они выходили в садо-мазо прикидах, кожаных масках, смирительных рубашках на молниях и рубили эти грязные риффы. Потом выходит Адам, садится на стул, бас-гитарист открывает молнию на его маске и он начинает петь «Plastic Surgery». В записи это не так круто. Минут через десять он вскакивает с кресла, переворачивает его, извивается как Игги Поп на полу под ногами людей. Кто-то срывает с него маску. Люди его пинали, он их целовал, вспыхивали драки. Потрясающе.

Там был Энди Жезовски, Марко, много народу из Sex, кроме Малкольма и Вив. Джордан была там, она стала менеджером вскоре после этого концерта. Артуро Бассик там был. Я там оказался потому, что Поли Стайрин сказала мне, что я должен посмотреть эту группу. С ними играли еще X-Ray Spex. Несколькими днями ранее Ants играли в ICA.

В шестом номере Ripped and Torn я сделал с ними первое интервью. Ants стали большой частью Ripped and Torn. Я стал ходить почти на все их концерты. У них стали появляться последователи, все эти «секслюди». Народу нужен был фокус, семья. Внезапно Ants стали очень популярными от Нэшвилла до Лицеума, при этом не имея контракта с рекорд-компанией.

Целая новая формация панков стала прибывать в Лондон из других городов — это было лето панк-рока, и все эти люди искали свою версию панка. Случился наплыв новых образов. Штаны из шотландки и брюки с соединенными лямками пришли на смену английским булавкам и краске на одежде. С волосами происходили безумные превращения. Это был абсолютно новый взгляд на то, как нужно выглядеть. В Boy продавались дешевые бондажные штаны. Помню, один из тедов стал фанатом Ants — он носил куртку Ants и «ирокез». Появлялся новый цвет, и вышло еще больше новых пластинок, возникло много новых групп.

Том Вейг (редактор фэнзина Vague):

Адам Ант всегда был безумцем, плохим и опасным парнем. Оригинальный состав Ants играл достаточно тяжело. Они играли в Сейлсбери, когда я учился в арт-колледже: я помню байкеров, размахивавших велосипедными цепями и лупивших всех, у кого были странные прически. На тот момент была куча суб-культов, воеваших друг с другом. С того момента я стал делать фэнзин Vague об Ants. Vague выходил два раза в месяц. Панк приобрел национальное значение с Pistols и Clash, и с тех пор я постоянно был в дороге, ездил автостопом за Ants и другими экстремальными группами вроде Throbbing Gristle и Joy Division.

Для Ants Ливерпуль и Манчестер были большими городами. У них были такие хардкор-фэны, которые одевались экстремально — некоторые из этих фэнов были даже больше известными, чем сама группа, например Боксхэд из Ливерпуля или тусовка из Ньюкасла, а еще Роббо, у которого был один из первых «ирокезов», Митч, роуди Rezillos.[203] Ребята из тусовки Ньюкасла одевались безумно, при этом они жили в Байкере и работали в доках! (Смеется.) Не все фанаты так одевались. Когда я впервые увидел Ants, фанаты одевались либо простенько, практически по-футбольному, в кардиганы и кеды, либо, наоборот, экстремально, в проклепанные ремни и килты.

Джез Коулман (Killing Joke: вокал):

Я поклонялся ранним Adam and the Ants. Много ездил на их концерты. До «Kings Of The Wild Frontier» они были просто потрясающими.

Джорди (настоящее имя Кевин Уокер, Killing Joke: гитара):

Адам был изумительным перформером. Он приходил на наши концерты закутанный в долбанный плащ. Мы играли «Wardance» и видели его среди публики, это было в том старом помещении у Виктории, которое принадлежало Virgin. Он смотрел, как мы играем. Это было еще до того, как он стал делать это племенное дерьмо. Когда ушел Энди Уоррен, Ants наступил конец.

Еще до того, как Virgin выпустили второй сингл Sex Pistols «God Save The Queen», у группы начались с ним проблемы: сначала на заводе отказывались печатать пластинку, потом были проблемы с печатью обложки по той же причине. Приходилось заставлять рабочих делать свою работу. Забавно, но Virgin попытались прорекламировать сингл, проиграв его на шоу Билла Гранди. Неудивительно, что на Thames TV не позволили им это провернуть.

23 мая Pistols сняли видео на песню в клубе Марки и, наконец, 27 мая сингл со знаменитой обложкой, автором которой был Джейми Рид, появился в продаже. Кампания по его продаже стала самой большой за всю историю Virgin. Им не стоило так беспокоиться. От гитарного интро Стива Джонса, от которого по спине мурашки бегут, до скрежещущего конца в песне было все, что нужно: великолепная мелодия, нарастающий припев, взрывные слова, спетые с потрясающей злобной издевкой, гениальная гитара, долбящая по нервам, и фантастическая энергетика. Сингл был политической гранатой, брошенной посреди недели юбилея, и наивысшей точкой панк-рока. Редко удается поп-пластинке выйти настолько своевременно. BBC, естественно, запретила эфир сингла, а многие магазины пластинок отказались ее распространять.

7 июня был днем основных празднований юбилея в Лондоне, а также днем знаменитого плавания Sex Pistols по Темзе. Как пишут мошенники от паблисити, это был один из лучших моментов. Pistols играли на корабле Queen Elizabeth, плывя вниз по Темзе. Закончилось все конечно же хаосом, когда копы захватили судно и арестовали присутствовавших.

Эл Хилер:

Казалось, что послание стало распространяться по всей стране, и «реальные» люди из рабочих районов Манчестера, Бирмингема или Лидса стали постепенно проспаться под музыку, созданную культурной поп-революцией. Возбуждение на улицах Лондона было неописуемым. Ожидания и приготовления к серебряному юбилею королевы казалось только добавляли карнавальной атмосферы, и планы на этот праздник создавали ощущение, будто все просто готовились к охренительной безумной вечеринке, где для всех найдется место. Pistols отлично запечатлели атмосферу 1977 года, а «God Save The Queen» была его безусловным гимном.

Кит Левин:

Я знаю, что все отдают должное Pistols за их «нет будущего» — так это Джейми Ридом было подано, так это было упаковано. Однако мы и так знали, что находимся в полной заднице. Работы не было.

Джон Лайдон:

Я написал песню «God Save The Queen» как прикол. Это ржач, водевиль, бурлеск. Это не оголтелое антимонархическое заявление. Далеко от этого. Врубитесь в программу, мальчики и девочки! Когда я пел «Pretty Vacant», то не имел в виду, что я привлекателен или свободен. Это была ирония.

Вся эта идея насчет куплета/припева была не для меня. Я так никогда текстов не писал. Я пишу тексты, которые не вписываются в структуру куплет/припев. Если вы как следует послушаете «God Save The Queen», то поймете, что она не структурирована в обычном смысле, как и другие песни Pistols. Мы нарушили все возможные правила, и никто этого не заметил, и, наверное, это можно назвать талантом. Мы очень гордились тем, что нас называли плохими музыкантами — это было достижением, на мой взгляд, большим достижением.

Музыкальный мир на тот момент управлялся группами вроде ELP или Pink Floyd, которые принесли этот аспект медленного, пустого самодовольства, а это с музыкой имеет мало общего, на мой взгляд. Мы были против этого; по крайней мере, мне так казалось. В реальности, я думаю, Стив вообще не умел играть, и именно поэтому мне его игра и нравится. Никто не может играть на гитаре лучше Стива! Пол Кук был кем-то вроде Чарли Уоттса из Rolling Stones, крепкий, как скала, без всяких выкрутасов ударник, возможно, один из лучших музыкантов, с которыми мне приходилось работать на сцене. На Пола я всегда мог рассчитывать, у него всегда было идеальное чувство ритма.

Некомпетентность — это действительно потрясающая вещь, не теряйте этого. Ты находишь путь, когда все у тебя получается естественно, и ты находишь что-то, во что веришь. Ты не пытаешься соответствовать формату. Ты притворяешься, когда вся цель песни состоит в наличии структуры — вот уж это должно быть самым последним, о чем тебе следует думать. В песне должен быть смысл и цель, а не структура.

Мы делали то, что хотели. Мы не размахивали чьими-то флагами, возглавляя колонну всех желающих. Наоборот. Мы вставали и кричали о том, во что верили, и если некоторые делали то же самое, то все хорошо и мило, только не нужно этой ерунды с массовыми движениями, потому что тогда ты становишься овцой. Ты становишься проблемой, когда так поступаешь.

Ари Ап:

Я тоже была на корабле, когда Pistols запретили повсюду. У них были серьезные проблемы с организацией концертов. Мы с Джоном Греем недавно смеялись над этим. Джон Грей рассказал, как они с Джоном избежали ареста. Джон Грей потихоньку увел их. Джон и кто там еще был, Пол Кук, наверное, где-то спустились по лестнице и свалили в паб. Мы долго смеялись: все глупцы были арестованы, а мы, умные ребята, избежали ареста, потому что были в пабе!

Марко Пиррони:

Меня не пригласили на вечеринку на корабле. Они вообще меня никуда не приглашали.

Джон Лайдон:

Я вам честно скажу: на той вечеринке на корабле я даже не знал, что за юбилей был именно в тот день! Я просто думал, что это вечеринка на Темзе. Вот настолько мне все было неинтересно на самом деле.

11 июня сингл «God Save The Queen» стал хитом № 1 даже несмотря на отсутствие телевизионных и радиоэфиров. Это был один из величайших моментов в поп-истории. Чарты попытались подать все так, будто сингл был № 2, однако все знали, кто именно был на вершине. Была неделя юбилея, и пока половина страны поедала черствые сэндвичи под одеялом, мы, остальная часть населения, объединялись. У группы начались проблемы. На следующей неделе после вышеупомянутых событий, на Джона Лайдона была совершена пара нападений на улице. Теперь панк стал конфронтационным и атакующим самое сердце государства. Политика, полемика и хулиганские мелодии стали истинной душою панка.

Марко Пиррони:

Я видел выступление Pistols в Нотр-Дам Холл. Тот раз был единственным разом, когда я видел их с Сидом и когда я впервые услышал «God Save The Queen». Они играли ее раз за разом, и это было потрясающе. Немного похоже на «Cum On Feel The Noize» Slade — первый аккорд тот же самый. Это величайший поп-рок-н-ролльный сингл. На пластинке присутствовало все, что нужно. Тот факт, что сингл стал Не Номером Один в хит-парадах, только добавлял радости. Иногда мы пересекаемся с Полом и Стивом, и я им говорю: «У меня было немало Номеров Один, но у вас был сингл, который добрался до Не Номера Один». Не уверен, что они осознают значимость этого.

Сьюзи Сью:

До того, как мы побывали на шоу Билла Гранди вместе с Pistols, и до того, как в панк вцепились таблоиды, был такой нормальный страх перед нашим появлением. Забавно, как этот страх быстро превратился в ненависть, стоило только феномену определиться — или, по крайней мере, считаться определенным и законсервированным. Как-то я взяла на прокат в Berman's & Nathan's костюм, чтобы пойти на концерт Roxy Music в Уэмбли Арена в 1975 году (нечто среднее между русалкой и девочкой из хора — фиолетовые блестки и шлейф в виде рыбьего хвоста.) Я так и не переоделась в туалетах станции Чаринг Кросс. Я так и поехала в город. На меня, конечно, посматривали удивленно, но чаще люди просто отводили глаза. Мне кажется, что люди чувствуют эту твою целеустремленность и не решаются тебя трогать. Но все это изменилось, как только на панк набросились медиа. И тогда реакция публики стала действительно оскорбительной.

Менси:

В Сандерленде в то время была очень маленькая панк-тусовка. Нам часто доставалось. Однажды меня хорошо отметелили в Джарроу, и в Сандерленде мне тоже досталось. То, что писали в газетах о возмутительном поведении панков, только подливали масла в огонь. Люди нападали на тебя на улицах. Нас пинали и били. У меня была прическа иглами и кожаная куртка. Когда я стал играть в группе, новость об этом распространилась со скоростью лесного пожара, и люди часто на нас набрасывались за то, что мы были панками.

Потом панк становился все более популярным, и стало приемлемым нас слушать, особенно среди футбольных фанатов — им нравились вещи, где пелось о «полицейском беспределе» — так что круг замкнулся: сначала они нас избивали, а потом стали нашими поклонниками.

Первый концерт, на котором я играл, состоялся в молодежном клубе в Саут Шилдс, потом в Джарроу — все это были маленькие площадки на протяжении всего 1977 года. Туда приходили серьезные люди. Внезапно у нас появилась масса фанатов: хулиганы, уголовники и прочие антисоциальные элементы. Мы прошли от неизвестности до нереальной популярности. Когда мы начинали, у нас было только шесть песен, и нам приходилось играть их дважды. У нас была одна классическая вещь — «Police Oppression». «Liddle Towers» появилась вскоре после нее, а еще «Leave Me Alone» и пара каверов типа «Let's Dance» Криса Монтеза.

Йен Браун:

Невозможно объяснить, какими были те времена. Тебя гоняли на улицах за то, что у тебя волосы торчали иглами и ты носил узкие джинсы. Тебе приходилось охотиться за вещами. Панковские шмотки нельзя было купить — в этом и заключался смысл DIY.

Джей Джей Бернел:

Песня Stranglers «Something Better Change» была олицетворением того времени. В ней подводятся итоги происходившего. Помню, как-то шел по улице на одну из сессий записи альбома No More Heroes, а с другой стороны улицы тедди-бойз швыряли в меня бутылками за то, что я был в узких джинсах или в чем-то вроде этого. Им просто не понравилось то, как я был одет. Они подошли ко мне, и я вырубил самого языкастого. Я подумал, что в 1977 году появились вещи, сильно раздражающие людей. Вот так вот все было.

Гай Трелфорд:

Когда Sex Pistols выпустили «God Save The Queen», юнионисты в основной своей массе восприняли песню как оскорбление монархии, а лоялисты объявили нас, панков, в антибританской позиции (может, в некоторых случаях, так оно и было, но определенно не во всех.) Когда Rudi играли в Стратерн Отеле вскоре после выхода сингла, Голливуд Ю Ди Эй (UDA была самой большой лоялистской парамилитаристской организацией) угрожали прийти туда en masse (всем скопом), чтобы убивать панков! К счастью, они так и не выполнили свою угрозу, однако этого было достаточно, чтобы завести панков и показать то, против чего мы выступали.

Через пару лет эта песня вернулась, чтобы преследовать нас. Я и пара моих друзей целый день пьянствовали. Закончили мы в баре за городом. В Северной Ирландии годами существовала традиция играть перед закрытием баров, пабов, клубов и кинотеатров национальный гимн «Боже храни королеву» в протестантско/юнионистско/лоялистских районах, и всем нужно слушать стоя. И в том баре получилось так. Под закрытие, когда группа начала играть национальный гимн, мы уже были вдрызг пьяные. Насколько я помню, мой приятель валялся пьяным на сидении, я блевал под столом, а другие двое начали петь «God Save The Queen» Pistols! Мы не знали, что в том баре сидела лоялистская парамилитаристская банда, и когда мы уходили, они вышли за нами и на автобусной остановке вышибли из нас все дерьмо!

Джон О'Нил:

Когда о Pistols заговорили, можно было видеть, что дело тут не только в музыке, но и позиции — в особенности в неуважительном отношении ко всему, это была фантастика. А еще они записывали потрясающие пластинки. Когда Джонни говорил, в его словах было очень много смысла — они задевали очень многих, и это было еще лучше. В Дерри большинство людей не воспринимали все это всерьез. А вот мы очень серьезно к этому относились, и было еще человек 20–30, которые тоже были в теме. Это были наши Beatles и Stones, наша музыка для нашего поколения.

Брайан Янг:

Панк вышел на поверхность из андеграунда благодаря всей той шумихе, которую устроила вокруг него пресса. В Белфасте стало еще опаснее, когда таблоиды подстегнули повальное увлечение панком. Здесь тоже религиозно-политическая обстановка добавляла пикантности. Считаться про- или антимонархистом могло очень испортить тебе жизнь.

Билли Брэгг:

Я проживал начало скучных семидесятых, и пришло время, когда мое поколение собиралось разобраться с теми вещами, которые хиппи так и не смогли реализовать. Мы переделывали нашу культуру более динамичным способом. Не думаю, что мы преуспели, хотя мы и пытались по-своему оставаться свободными, сказал он фразой из песни Clash! (Смеется.) Я по-прежнему вовлечен в политический процесс. Из 1977/78 у меня остался взгляд на мир, возникший в результате моих ощущений от силы и злости панка.

В Англии было много апатии, а с приходом панка многие захотели быть на переднем крае, который был виден куда отчетливее в те дни, чем сейчас. Нашей музыки не было на телевидении, ее не было в рекламе машин. Было только Radio One, да и те панк-рок не крутили.

У нас был только наш гнев. Люди были по-настоящему оскорблены тем, что мы делали, и это давало отличные ощущения. Людей могло оскорбить даже то, что ты не носишь обычные брюки, причем до такой степени, что тебя могли избить.

Страммер сказал одну великую фразу: «Каждое поколение должно искать собственные способы борьбы с тоской». Несколько лет назад я бросил ему эту фразу обратно, а он удивился: «Я что, правда говорил такое?» Он даже не помнил, что это говорил.

Они были самыми мерзкими, смешными, темными, непредсказуемыми, странными поп-звездами аутсайдерами. Самая отвязная группа во всем каноне панк-рока — брутальная волна злой и рычащей панк-психоделии, нарезанной на трехминутные куски чистой поп-магии. Эта мрачная позиция комбинировалась с убийственными мелодиями; их поза плохих парней и темная харизма были хорошим дополнением. Они говорили и пели о инопланетянах, карате, Юкио Мисиме, Льве Троцком, героине, Нострадамусе, крысах, воронах и отчуждении… Это была необычная группа.

История запомнила Clash и оставила за бортом остальные панк-рок-группы. Очень жаль, однако, что все, кто вырос на панке, помнят Clash, а Stranglers задвинуты историей в сторону. Их влияние было огромным и незаслуженно недооцененным. Их чистая агрессия и оригинальность их музыки, темные завихрения клавишных, ТОТ САМЫЙ бас и те гитарные хуки, комбинированные с боевыми голосами вокалистов-близнецов фронтменов Джей Джей Бернела и Хью Корнуэлла, и все это смешано в один из самых могущественных саундов того периода, что и продемонстрировали высокие продажи их пластинок. Может, они и стали неприкасаемыми для критиков, но люди их любили. А это в панк-роке единственное, что имеет значение.

Джей Джей Бернел:

В ноябре 1976 года мы подписали контракт с United Artists и направились прямо в студию. На UA нас привел Эндрю Лодер, подписавший также Dr. Feelgood. Он хотел записать нас живьем, как альбом Dr. Feelgood Stupidity, ставший Номером Один — возможно, последний концертный альбом, который был столь успешным. Однако, в конце концов мы все же засели в студии TW в Фулхэме. Мы записали большую часть первых двух альбомов на той сессии. Для No More Heroes мы добавили еще несколько песен за лето 77 года. Мы добавили «English Town», «No More Heroes» и «Something Better Change». Все остальное было достаточно хорошо сделано в период первой сессии.

Когда случилась так называемая панк-революция, мы в нее не вписались, что было просто здорово. В общем, лучше быть самому по себе, самому себе хозяином, не быть в обойме, иметь свою индивидуальность, свою свободу. После издания нашего альбома Rattus Norvegicus в начале 1977 года, он оставался в топ-10 целый год.

Алан Эдвардс, наш пресс-агент, помог нам стать такими, какие мы есть, то есть полными противоречий. Хотя у него был сырой материал! Ему не нужно было слишком много придумывать. Хью не было равных в доставании людей. Потом к нам прилепился ярлык сексистов. Стоит только назвать кого-то чмом — это я так просто, навскидку — и тут же тебя называют фашистом или грубияном. Так называемые правильные люди, например, Rough Trade, отказывали нам в распространении наших пластинок за их сексизм и мужской шовинизм — этот ярлык нам мало чем помог, мягко говоря. Это было скорее отражением тех, кто на нас клеветал, чем нас самих, потому что если вы присмотритесь ко всему этому более внимательно, то увидите, что наши тексты были достаточно журналистскими, взглядами на себя как на парней и на время, в котором мы жили. Я думаю, это очень ценно. Мы были честными; мы не защищали избиение женщин. Вот уж не понимаю, как это получилось, что люди восприняли как руководство к действию песню о парне, ударившем свою подружку в определенной ситуации. Думаю, людям хочется видеть то, что им хочется видеть.

Существовала постоянная конфронтация. Такая была жизнь. Нужно понимать, что когда ты сильно толкаешь кого-то, что-то может сломаться, а я не собирался ломаться сам. Умники сказали бы, что, мол, ты поешь об интеллектуальных вещах в этой песне, говоришь о чем-то историческом или генетическом, а в следующий момент ты вдруг становишься грубым и очень злобным. Они считают, что если ты пишешь умные песни, то тебе следует быть очень чувствительным нытиком. В то время насилия было много — все мы бились за аудиторию, и ты не мог дать задний ход, потому что в таком случае ты теряешь всяческое доверие. Мы объединяли эти две вещи, и я не видел в этом никакого противоречия.

Мы цеплялись ко всем. В Глазго я всем, кто был в зале, предложил выйти со мной разобраться, и они быстренько заткнулись. (Смеется.) Кто-то швырнул в меня пивом. Я устроил показное шоу с вытиранием полотенцем, потом выжал его, и сказал: «Кто это сделал? Выходи сюда». Две тысячи человек молчало. «Я же слабак с юга, а вы крутые ребята из Глазго». Никто так и не пикнул.

Мы все достаточно часто принимали в те времена ЛСД. Помню, как однажды вечером Дэйв, я и Хью закинулись кислотой, а Джет для нас был ведущим, поджигал в доме фейерверки и всякое такое (Смеется.) и орал: «Это Дьявол!» Джет употреблял все, кроме кислоты. В какой-то момент ему дали кличку Мистер Пылесос.

Эл Хилер:

1977 год для меня почти весь в тумане: Stranglers были подобны огненной колеснице, несущейся вперед. За тот год они отыграли не меньше 150 концертов, записали два альбома и четыре классических сингла. «Финчли Бойз» старались попасть на все концерты, и под конец я потерял им счет.

В течение лета 77 года мне повезло наблюдать за процессом записи группой Stranglers альбома No More Heroes. Вместе с другими «Финчли Бойз» мы набивались в крохотную студию TW на Пэлэс Роуд в Фулхеме и заворожено наблюдали за тем, как прямо на наших глазах создавался этот легендарный альбом, записанный в течение двух недель. Дух и сущность того времени требовалось запечатлеть и записать очень быстро, и я на самом деле думаю, что Stranglers могли бы записать No More Heroes в мусорном контейнере, если бы у них возникла такая потребность. Еще более впечатляет то, что Stranglers писали весь этот материал будучи постоянно в дороге, и эти песни родились благодаря нашему опыту того периода.

В самом начале своей карьеры Stranglers были потрясающей единицей как в музыкальном плане, так и в своих отношениях с прессой. Джон и Хью защищали друг друга, остальных членов группы или «Финчли Бойз» от любых нападок с бескомпромиссной свирепостью, с которой защищают только своих родных. Когда дерьмо попадало в вентилятор, никогда не возникало вопроса кто прав, а кто нет; все было просто — мы против них.

В 77 году между Хью и Джоном происходило что-то вроде относительно добродушного соперничества, и это отразилось на качестве песен. У них присутствовали свет и мрак, что кажется есть во всех блестящих партнерских союзах сонграйтеров, и их движущей силой было желание переплюнуть друг друга в сочинении потрясающего гитарного риффа или ошеломляющих басовых линий. Что бы там о них ни писали, Джон и Хью уважали друг друга и доверяли друг другу. Помимо динамичного подхода к своей музыке, их соперничающие характеры дополняли друг друга, и они были готовы на все.

Pistols выпустили свой третий сингл «Pretty Vacant» 1 июля. Сочиненная Гленом Мэтлоком мелодия, будучи менее вызывающей по сравнению со своими предшественницами, все же смогла запечатлеть нигилизм панк-поколения в фантастическом поп-гимне. Магазины Boots, Woolwirth, W.H. Smith сняли запреты на продажу пластинок Pistols, и к середине июля группа даже смогла снять промоклип для сингла, показанный впоследствии в программе Top Of The Pops.

16 июля Capital Radio транслирует 90-минутное шоу с названием Punk And His Music, где Джонни Роттен ставил в эфире треки со своих любимых пластинок. Подборка музыки удивила многих: вместо ожидаемых панк-пластинок, в его плей-лист вошли Chiftains, Тим Бакли, Нил Янг и Captain Beefheart, хорошая доза даб-регги и восемнадцатиминутный трек Can «Hallelujah».

Тони Ди:

Я помню, как выделялась «Pretty Vacant». На пластинке она была слишком медленной — живьем это был настоящий ураган. Я тогда впервые подумал: «Это очень важный момент». И «Did You No Wrong» была офигенной песней, хотя и она живьем была намного лучше.

Крис Бейли:

Мы выпустили третий сингл «This Perfect Day» с «L.I.E.S» в тот же день, когда Sex Pistols выпустили «Pretty Vacant». Наш сингл стал хитом: он добрался до 34 места в чартах и это помогло нам попасть на Top Of The Pops в тот же вечер, что и Pistols с их «Pretty Vacant». По-моему, это было невероятно смешно, и, в общем, была в этом ирония, поскольку по поведению мы были куда большими панками, чем они.

Даже когда я был совсем юным, я принял сознательное решение никогда не быть поп-звездой. Мне нравилось петь в группе. Я любил музыку. Мне нравилось работать в студии. Я даже не против выступать на сцене — но быть поп-звездой? Мне это было вообще неинтересно. Вторжения в личную жизнь, обязанность соответствовать меня вообще не интересует. Но так уж вышло, что наш сингл стал хитом, и, скажем так, мы отреагировали непрофессионально. Выступать в то время в Top Of The Pops значило открывать рот и кривляться под фонограмму, поэтому я бросил микрофон и стал петь без него, из-за чего у нас были неприятности.

Дон Леттс:

Помню, тусовался с Джоном Лайдоном, Slits и Clash, и никто не сидел дома, слушая панк. Джон смотрел вперед. Ему хотелось делать что-то похожее на Can. Он проигрывал вещи, о которых я никогда не слышал. Он сделал то знаменитое радиошоу, где крутил много офигенной музыки. Джон, Джо и Пол уже были там с их регги.

Джон Лайдон:

Когда в 1977 году я ставил пластинки своей любимой музыки на Capitol Records для меня это было не так уж важно. Это был прикол. Меня попросили прийти и проиграть мои любимые диски, и так я и сделал. Весь менеджмент Pistols был в ярости. Малкольм создал из меня некоего персонажа, даже не потрудившись спросить моего мнения. По его мнению, я должен был вести себя тихо, как человек-загадка. Ха! Я не тихоня, и уж точно во мне нет ничего загадочного. Он явно гавкал не на то дерево.

В качестве фокуса постоянного раздражения, Малкольму равных не было. На хрен все это! Это было совместное усилие, однако, буду абсолютно честным с вами, каким образом кто-либо может иметь ко всему этому отношение, если у него не хватает смелости выйти на сцену и представить это? Точка. Каждый раз, когда вы слышите недовольных менеджеров или парикмахеров, плюйте на них.

В июле 1977 года Pistols устраивают тур по Скандинавии. Без приключений не обошлось. Сиду Вишесу пришлось лететь домой, чтобы заплатить штраф за ношение ножа на фестивале, устроенным 100 Club. В середине августа, Sex Pistols поехали в короткий тур по маленьким клубам Англии под вымышленными именами вроде Tax Exiles, Hamsters и SPOTS (Sex Pistols On Tour Secretly). Это был единственный способ для группы избежать запретов и назойливого внимания прессы. Они играли по таким городам, как Уолверхэмптон, Донкастер, Плимут, и, 26 августа, Мидлсбро.

Том (панк-фэн из Мидлсбро):

За день до концерта пошли слухи о том, что Pistols играют в Rock Garden, в Мидлсбро. Я позвонил в клуб, и мне там сказали, что будут играть некие Acne Rabble. Помня о том, что Pistols запретили выступать в большинстве клубов Англии, и они играли под фальшивыми вывесками, я решил рискнуть и пойти.

Мы пришли туда, и там была куча безбилетных людей, тусовавшихся у входа. Атмосфера была напряженной, и я нервничал, однако я все же подошел к охранникам и сказал, что у меня есть билет. Они пропихнули меня внутрь. Атмосфера в клубе была наэлектризованной. Люди приехали со всего севера Англии. В туалетах народ разнюхивался попперсами. Свет был приглушен, и стоял нереальный гул. Я даже не уверен, что половина присутствовавших знала о том, что будут выступать Sex Pistols! Потом на сцену вышли Кук, Вишес и Джонс, а когда раздались первые аккорды «Anarchy in the U.K.», вышел Джонни Роттен. Народ как с ума сошел: тела летали, плевки душем обрушивались на сцену, Роттена и жутко недовольных охранников у сцены. Роттен вытерся полотенцем и сказал: «Я так понимаю, мы вам понравились». Вишес был весь в крови из носа, который он разбил себе сам, и было видно, что он не в себе. Сет включал в себя все их классические вещи. Закончили они песней «No Fun». В ту ночь из поклонника прог-рока я превратился в абсолютного панка.

Марк Перри:

Я уже год делал фэнзин и за это время здорово разочаровался в панке и группах вроде Clash, заключивших сделку с CBS и новой обоймой групп, вроде уличных панков U.K. Subs. Хорошие парни, но не моя тема. Я посчитал, что смогу что-то сделать сам. Я считал себя сонграйтером, и именно поэтому я сформировал Alternative TV. Это была моя попытка сделать что-то другое. Мне кажется, ближе всего к ATV был Фрэнк Заппа, потому что мы делали такие вещи, как нарезки, вставки живых выступлений в студийные записи и четырнадцатиминутные треки. Я импровизировал на сцене, писал свободной формы стихи и прочее. Я не считался панком, хотя думал, что мы ими являлись. Быть панком значило делать то, что хочешь. Не превращаться в сумасшедшего любителя джаза, но свободно эксплуатировать рок-музыку. Думаю, что ATV были самой жесткой панк-группой, но в то же время и самой чувствительной, самой интересной.

В первую пару месяцев после начала выпуска Sniffin' Glue, я вообще не знал о существовании других фэнзинов. Но затем начали появляться другие фэнзины, и мы поняли, что, возможно, мы влияем на других людей. Первые месяцев шесть фэнзины играли очень важную роль, потому что о панке не писали так, как я считал должны были писать большие музыкальные газеты. Однако год спустя, после юбилея и всего такого, фэнзины потеряли свою актуальность. Нужда в них практически отпала, потому что газеты быстро изменили свое отношение к панку в лучшую сторону. Невероятно, но в течение шести месяцев — года Clash, или Stranglers, или Jam можно было увидеть на первых страницах и обложках газет и журналов. К этому можно добавить — хотя, на мой взгляд, в фэнзинах нужды не было — на локальном уровне фэнзины были нужны для того, чтобы информировать людей о происходящем в местных клубах, на радиостанциях, о местных группах и прочем. Причина, по которой я делал Sniffin' Glue, заключалась в том, что больше ничего такого не было. Я перестал издавать фэнзин после двенадцатого выпуска. Sniffin' Glue мог стать глянцевым журналом и мог бы быть довольно успешным. Много людей предлагало мне деньги для того, чтобы я продолжал выпускать его в формате обычного журнала, но мне не хотелось делать на нем деньги и становиться магнатом-издателем. Когда нужда в нем исчезла, я просто перестал его делать. Сейчас фэнзины делаются для того, чтобы издатели других фэнзинов могли их читать. Не вижу в них нужды, потому что сейчас можно купить любой музыкальный журнал и узнать о происходящем в музыке.

Лето 1977. Разгар панковских войн. Группы первого эшелона избрали целью своих атак истеблишмент. А тем временем появилась целая генерация новых музыкантов.

Практически каждую неделю выходило по отличному панк-рок-синглу. От причудливого реструктурирования рока группой Wire до мощного, ударного дебюта 999 «I'm Alive». Панк быстро раскалывался на множество различных интерпретаций. Каждый приходил в панк со своими планами, и теперь все пользовались инструментом панка по своему усмотрению.

Колин Ньюмен:

Мы выпустили наш первый альбом Pink Flag в 1977 году. Майк Торн, продюсировавший его, делал альбом Live at the Roxy. Открывающий альбом трек «Reuters» был попыткой наехать на Who. (Я в своих ссылках очень, очень туманен — никто в них не врубается, кроме меня.) На Pink Flag видна деконструкция рока. Мы брали историю рока, разбирали ее на части и собирали заново. Это было чем-то вроде концептуального сэмплинга. (Смеется.) Дело было не в простом уничтожении рок-н-ролла. Отсылки были очень особенными и где-то неуважительными, в определенных смыслах, по отношению к классическому рок-н-роллу.

Ник Кэш:

Мы заключили контракт с United Artists. Они хорошо поработали со Stranglers, и в 999 у нас были те же самые менеджеры, что и у них. Они нас немного затмили, конечно. Синглы продавались довольно неплохо. Мы были популярными в Японии и Америке, где стали известнее остальных групп. Люди говорили: «Мне так наскучили США», — это была полная ерунда. Оставайтесь в своих муниципальных брикстонских квартирах! Мы спросили наших фанатов: «Думаете, нам стоит поехать в Америку?» И они нам ответили: «Если бы мы были на вашем месте, то обязательно бы поехали и сыграли там». Люди одинаковы во всем мире, неважно Америка это, или Бразилия, или Япония. У тебя есть симпатия с молодыми людьми, которым далеко не все безразлично, так почему бы не поехать и не выступить перед ними?

АкиКюреши(Southern Death Cult, Fun-Da-Mental: ударныеипродюсер):

Мой старший брат сразу же подсел на панк, едва тот появился, к полному неодобрению моих родителей, выходцев из Пакистана. Для моего отца все это было шоком. Он послал сына в частную школу на зарплату автобусного кондуктора, и вот результат! Помню, я купил пластинку — кажется, это были Clash — и сходил с ума, слушая ее на дешевеньком проигрывателе Waltham. Я был обращен в новую веру! Через день я пошел в школу с детской соской-пустышкой, свисавшей из кармана моего дурацкого джинсового жилета, а мои волосы трансформировались из прически в стиле Джона Траволты в неопрятное подобие прически Сида Вишеса. Все охренели. Пакистанец — панк? Ну и комбинация!

Казалось, все группы, записывающие пластинки, так или иначе создавали вокруг себя шумиху. Креативность была евангельской — не помню ни одной пластинки, о которой я мог бы сказать, что это дерьмо. Все было волнительным. Мне нравились 999 и Penetration. Adam and the Ants появились немного позже из-за элитности их последователей, но я ценил их творческую неординарность. Вообще, если серьезно, мне нравилось сочетание всех этих групп, а еще на меня повлияли местные команды вроде Negatives. Регги-сцена так же была частью общей картины. Столько всего происходило.

Полин Мюррей:

Примерно в то время начинался взлет Penetration. Stranglers выступали в Ньюкасл Сити Холле. У них был контракт на запись альбома, и они стали появляться в чартах. Мы их поддерживали, и это было здорово.

Мы записали демо в местном молодежном клубе на магнитофон. Мы поставили к стенам биллиардные столы, чтобы замаскировать звук. Настоящий DIY! Мы отнесли демо в магазин пластинок Virgin в Ньюкасле, бывший тогда маленьким магазинчиком, и их менеджер послал кассету в лондонский офис. Они сказали: «Запишите нормальную демокассету», — что мы и сделали, и они предложили нам контракт на выпуск одного сингла, которым стал «Don't Dictate». Прошло еще много времени, прежде чем они заключили с нами нормальный контракт. Наш звук специально не продумывался. Мы были молоды, нам было примерно по восемнадцать лет, а нашему ударнику было шестнадцать. Были в группах и пятнадцатилетние, например в Eater. А еще был древний Джет Блэк! (Смеется.) Многие группы были лет на десять старше нас — Элвис Костелло. Джо Страммер, Патти Смит — и они очень поддерживали новые группы.[204] Сейчас трудно поверить, но в те времена люди на самом деле получали удовольствие от новых групп и поддерживали их. Одинаковых групп не было. Как только во все это вмешались рекорд-компании, все стало разрозненным.

Единственной причиной, по которой мы ушли на Virgin, было то, что там были Sex Pistols, а нам хотелось быть на том же лейбле, что и они. Decca тоже проявила интерес к нам. Мы не были особенно замороченными насчет деловой стороны. Не думаю, что Virgin так уж стремились нас заполучить. Они поняли, что мы неплохо выступали живьем, что у нас были фанаты, однако мы не были их группой. Им больше нравились XTC и Devo. XTC были ручной группой Ричарда Брэнсона. Мы же просто были на лейбле и должны были смириться с этим.

Марк Стюарт:

Было круто. Все смешалось. Панк-клубы стали открываться в таких городах, как Бристоль, где выступали Siouxie and the Banshees и Slaughter and the Dogs. В Бристоле у нас были фанк-диджеи, саунд-системы — все вливались в тему. Образовались The Cortinas, и мы тусовались с ними. Мы начали играть на школьных вечеринках, а потом уже играли с Джонни Фандерсом и Heartbreakers. Мы начали играть то, что умели, минимальное количество вещей T.Rex и «I Wanna Be Your Dog». Тут же мне захотелось играть «Ear» Эдвина Старра и «Firebird» Ohio Players. Мы остановились на хулиганском диско, или что там это было. Для меня идеей панка была техника «cut and paste»: если ты можешь вырезать голову королевы и прилепить ее к голому телу, то почему нельзя наложить норвежский дэт-металл на рэгги.

Регги тоже имел место быть. The Pop Group играли на вечеринках друзей и школьных танцах. В школе я был немножечко промоутером. У нас был диджей, поэтому еще до того, как мы начинали играть, люди уже танцевали, разогревшись. Все рвануло вверх буквально за два-три дня, местная пресса с ума сошла. Через пару месяцев стали приезжать журналисты из национальных газет, посмотреть на нас, играющих в местных церквях. Они называли нас «передовыми» и «авангардными».

Нам нравились заводные Орнетт Коулман и Альберт Эйлер.[205] Мы не пытались быть леваками, просто хотели стать поп-группой. Мы считали, что панк уже случился, поэтому не было смысла делать все снова. Мы пытались быть снова панками, смешивая панк и фанк. Я чувствовал родство с Джеймсом Ченсом и Contortions. Я тусовался в Нью-Йорке с Китом Лебланом и Sugarhill Gang, Дугом и тусовкой Бамбаатаа, ранними DNA.[206]

Нам нравилась вещь «Little Johnny Jewel» Television. Мне и моим друзьям головы посносило. Она вышла в 1975 году, задолго до того, как все произошло в Англии. Ранее Television уже выступали в Бристоле. Мы торчали от Патти Смит, с которой мы вместе ездили в тур, будучи еще школьниками. Я пропустил экзамены потому, что мы должны были выступать в Париже вместе с Pere Ubu!

Нам нравилась электронная музыка. Перед концертами мы крутили эту странную музыку Пьера Анри, чтобы дестабилизировать людей.[207] Недавно я разговаривал с Ричардом из Cabaret Voltaire, и они слушали подобную музыку еще в 1974 году. Таким же был Дженезис Пи-Орридж. Люди в изоляции слушали такую музыку. Панк дал людям уверенность пробовать себя там, где им хочется. До этого им приходилось одеваться в костюм и идти в частные школы вроде Чартерхауса. Clash открыли для людей множество дверей, сломали множество барьеров.

Марко Пиррони:

Выступление с Banshees в 100 Club для меня было исключением из правил. Мне не хотелось быть в группе. Им не нравился я, но и Сид им не понравился тоже! Я думал, и так понятно, что они могут делать то, что захотят, это было в их названии. Потом я сошелся со старыми фанатами Боуи и Roxy, моими школьными друзьями, и мы создали эту группу, The Models, отыграли несколько концертов, но было уже слишком поздно. Мы собрались не вовремя. Слишком много времени заняли у меня раздумья на тему, стоит ли мне это делать или нет. Была первая и вторая волна панка, а мы попали между ними! Я был слишком занят валянием дурака.

«Freeze» группы The Models был одним из великих потерянных панк-синглов. Он был выпущен на Step Forward, одном из первых панк-лейблов, принадлежавшем Майлзу Коупленду, среди клиентов которого числились Chelsea и Sham 69. Ответственным за артистов был не кто иной, как Марк Перри.

Джин Октобер:

Панк в 77 году менялся очень быстро, потому что многие жадные люди вынуждали его меняться. Им всем хотелось быстренько заключить побольше хороших сделок, что заставляло тех, кто такую сделку не заключил, думать о себе как о мусоре — если ты хорош, то у тебя есть контракт. Но я рад за то, что у Chelsea был контракт со Step Forward. Там была хорошая атмосфера и отличные люди. Если тебе нужно было немного денег, Майлз Коупленд давал их тебе. Я ел, я спал, я выпивал — а чего еще желать? (Смеется.)

Наш сингл «Hi Rise Living» очень уличный, где поется о жизни в быстро развивающихся районах, что было серьезной темой в Лондоне тех дней. И во многих городах эта тема вообще не поднималась.

Марко Пиррони:

The Models гастролировали с Heartbreakers в конце 77 года.[208]

Дэмиан О'Нил:

Я, Винсент и мой брат сэкономили все деньги с пособий и поехали посмотреть на выступление Джонни Фандерса, игравшего в манчестерском политехе. Мой старший брат Джим тогда учился в университете, и он нас туда вписал. Джонни Фандерс был моим героем. Он был в отличной форме, не под героином, и у него на разогреве играли Banshees и The Models — отличный состав! Я запомнил Сьюзи Сью, потому что она была в своей футболке с сиськами. Я подумал: «Уау!» Дерзко. Как же она не похожа на девочек из Дерри!

Дон Леттс:

Я поехал в тур с Heartbreakers вместе с Siouxie and the Banshees, чтобы заснять их на пленку. Я снимал The Punk Rock Movie, который на следующий год покажут в ICA. Это был мой первый фильм.

Мик Росси:

Slaughter and the Dogs часто выступали в Лондоне. Мы играли в клубах Roxy и Vortex, мы играли в Марки — отличный был концерт. Мы ездили туда-сюда в автобусе, мерзли на задних сидениях с аппаратурой. У нас там были свои поклонники. Все хотели заполучить панк-рок-группу. Мы появились в фильме Дона Леттса The Punk Rock Movie, я об этом узнал только пять лет назад!

Кэптен Сенсибл:

Нас делали невидимыми для других две или три вещи. Первая: мы не участвовали в шоу Гранди. Вторая: нас запретили показывать по ТВ. В то время нам объявил бойкот профсоюз техников. Не помню, из-за какого именно шоу это произошло, но по пути на выступление мы остановились, чтобы купить пневматические ружья. Мы устроили перестрелку из них прямо в студии! Мы стреляли в задницу операторам, когда они снимали другие группы. Все прошло не очень хорошо, и нас запретили на шесть месяцев, что не очень-то помогает подъему твоей популярности.

Другой проблемой было то, что люди вроде Дона Леттса снимали в то время на камеру все, что двигалось по сцене, а Джейк Ривьера, или кто там за нами присматривал, просили 500 фунтов за разрешение нас снять. Конечно же, ни у кого не было пятиста фунтов на тот момент, поэтому нас так и не сняли. Другие группы типа Clash или любые другие, кто в те времена выступал, снимались повсюду, а вот съемок Damned того времени практически нет, и все именно из-за этого! Когда люди смотрят документалки тех времен, то Damned в них не найти.[209]

А они все продолжали появляться: каждую неделю выходило по отличному синглу. Дебютный сингл X-Ray Spex «Oh Bondage! Up Yours!» познакомил мир с фантастическим голосом Поли Стайрин, ее очаровательным ярким подходом к жизни, и текстами, что били на куда большем количестве уровней, чем люди могли воспринимать.

Джон Лайдон:

Мне нравилась Поли Стайрин. X-Ray Spex — вот это была крутая группа! Они пришли с саундом и позицией, которые не имели отношения к происходившему вокруг. Они были супер.

Поли Стайрин:

Многие люди неверно восприняли песню «Oh Bondage!» Они думали, что она о садо-мазо сексе. Отчасти была и моя вина в этом. Я оставила пространство для воображения. Я выросла в религиозной семье, и как говорится в писании, сама идея свободы заключается в том, чтобы избавиться от пут материального мира. В этом смысле я не стала углубляться в духовный аспект бондажа. Я не пошла так далеко. Я, конечно, знала о бондаже — все эти образы из истории, приковавшие себя к стенам суфражистки, закованные в цепи рабы, вот что мне в этом случае представлялось. Когда я увидела бондажные штаны от Вивьен Вествуд, то не очень понимала, что она хочет этим сказать, но они символизировали все другие элементы бондажа, с которыми я выросла, и каким-то образом все вылилось в песню.

Я поняла, что потребление тоже является бондажем. Именно поэтому я стала хиппи. До этого я работала в индустрии моды младшим продавцом. Я ехала домой на автобусе, и все мне казались рабами своих зарплат. Связанными большим бизнесом. Но ты мог стать хиппи или отбросом — выйти из крысиной гонки. Многим умникам нравились X-Ray Spex.

Я записала демо «Oh Bondage! Up Yours!» еще до X-Ray Spex в 1975 году. На этом демо играет Гэри Мур![210]

Не знаю, что с этим потом было. Гэри был потрясающим гитаристом. Та версия была немного блюзовой, но не в прямом смысле — она была слишком изощренной. Когда я сформировала X-Ray Spex, мне захотелось сделать эту вещь более сырой. Я посчитала, что будет лучше, если она будет более короткой и быстрой.

Баджи:

Spitfire Boys существовали всего лишь несколько месяцев, но было ощущение такое, словно прошло уже несколько лет. Нами заинтересовались RKO Records — они, как и все остальные, хотели издать сингл какой-нибудь панк-группы. Это были наши две минуты славы. Мы записали пластинку, но не могли ее даже продать! На нашем последнем концерте в Eric's мы швыряли их в толпу со сцены: «Берите! Нам они больше не нужны!» (Смеется.)

Именно после этого Big In Japan решили стать более серьезной группой. Билл Драммонд был очень амбициозным парнем. Он хотел замутить настоящую группу. Легенду!

Spitfires свернули свою деятельность в 1977 году, в декабре, потому что к тому моменту басист Пит Гриффитс захотел стать издателем журнала — ему хотелось стать Уильямом Берроузом. Мне кажется, Холли сам был увлечен гомосексуальной иконографией и фантазиями Берроуза. Я вошел в состав Big In Japan, и тогда мы стали нормально репетировать: я, Йен Броуди и Билл Драммонд. Мы каждый день ездили в Eric's и работали над песнями. Время от времени с нами работала над своими песнями Джейн. Шесть месяцев мы работали над вещами. Лейблы нам отказывали — все шло не так, как нам хотелось. Мы как-то выдохлись. В Big In Japan работали люди, которые впоследствии добились популярности, в группе было много драйва, и, помимо всего прочего, она была плодородной почвой для остальных.[211]

Мы записали наш ЕР и решили, что с нас достаточно. Мы отыграли наш последний концерт на Мэтью-стрит. Нам было хорошо, и мы сказали, что больше этим не занимаемся.

Рутс — революция рабочего класса, обещанная панком, быстро осуществлялась. Вдохновленный первоначальным взрывом панка и его DIY этикой сформировался целый новый пласт групп. Вторая волна панка, подхватившая эстафету в 1977 году, была в основном более жесткая по саунду и в куда меньшей степени интеллигентская по сравнению с первой волной. Во главе этой волны стояли такие группы, как Sham 69, Angelic Upstairs, Menace, Members, Cockney Rejects и Ruts. С этим можно спорить, но группы этой второй волны исполняли изначальное пророчество панка. Это был настоящий звук улиц и выступления выходили из-под контроля. Это варево было изрядно приправлено политикой, что вызывало периодические очаги возгорания.

Деко:

Вторая волна была куда больше первой. Первая волна была студенческой. Это был не настоящий панк. Это была музыка богатых ребятишек. Вторая волна была куда более жесткой.

Сегс:

Я познакомился с Раффи, ударником Ruts, в магазине импортных пластинок фанка, что около Виктории, в 1976 году. Я покупал фанк и пластинки таких групп, как Parliament. На тот момент у меня еще были длинные волосы. Он играл в группе Hit and Run. Как-то я зашел к нему и увидел на нем самодельную футболку Ramones. Я спросил: «А кто они такие?» И он поставил «Beat On The Brat». Я подумал: «Охренеть! Потрясающе!» Потом вышел сингл «Anarchy in the U.K.», и мы катались по Лондону, слушая «Spiral Scratch». Я стал тусоваться с группой, и когда они перетасовывали состав, я к ним присоединился, хотя мне для этого пришлось постричься! Дело было дома у Пола Фокса — Малкольм набил огромную трубку черным гашишем, и мы сделали по здоровенной дороге кокаина.[212]

Они сказали: «Ты прошел прослушивание», — пока я вращал глазами от прихода!

Мы оформились как панк-группа. У Малкольма с Фокси уже были такие песни, как «Lobotmy», «Out Of Order», «Rich Bitch», «Stepping Bondage», «I Ain't Sofisticated» — примитивный панк-трэш в очень хорошем исполнении. Раффи был отличным ударником. По-настоящему. Мы играли и в Roxy, и в Vortex. Мы, конечно, не дотягивали до уровня Roxy. На нас смотрели как на представителей второй волны панк-рока.

МикиГеггус(Cockney Rejects: гитара):

Мы всегда со стороны наблюдали за тем, что происходило в панке. Мы терпеть не могли панк-тусовку. После концертов мы возвращались в Бридж Хаус, что в Вест Энде, и слушали доморощенные панк-группы вроде Tickets. Бридж Хаус был важным местом. Там для нас все и началось.

Панки были настоящим аппер-классом, практически все. На что только ни шел Берни Роудс, чтобы скрыть их мидл-классовое происхождение. Иногда это доходило до абсурда. Они говорили правильные вещи и делали отличную музыку, но все это напоминало Джаггера с его «Street Fighting Man». Сомневаюсь, что Джаггер когда-либо дрался в своей жизни.

Когда я впервые услышал «New Rose» Damned, мне просто крышу сорвало. Я подумал, что это отличная роковая песня. Вскоре стало понятно, к чему все это шло, что само по себе здорово, особенно когда тебе семнадцать-восемнадцать лет. Поначалу я несколько раз был на концертах Damned. Винс ездил на концерт Pistols, когда они выступали как SPOTS.[213]

Еще мы ходили на концерты Nazareth и Skids, когда те только начинали — они были отличной группой, просто охренительной. Они и сегодня получше многих будут.

Джимми Перси:

Наш первый концерт Sham 69 был просто ужасным. Казалось, каждый долбанный придурок меня преследовал. Но, пожалуй, это были самые лучшие времена в моей жизни, те первые выходы на сцену, когда я тусовался с Марком Перри и Дэнни Бейкером, Тони Парсонсом и Джулией Берчил и прочими. Те ранние деньки были отличным временем, потому что все, с кем я общался, были со мной на одной волне, и мы росли вместе со скоростью света.

Марк Перри видел, насколько честными мы были. И я не пытался продать себя как рок-звезду. Мне еще помогло то, что большинство ребят было из южного Лондона — Тони Парсонс, Марк, Дэнни Бейкер — и они повлияли на NME.

В то время тебе надо было действительно любить то, что ты делал, иначе лондонская аудитория сожрала бы тебя живьем. Уже через два месяца после выхода нашего первого сингла «I Don't Wanna» нам стали говорить, что мы продались. Через это мы все прошли: Pistols, Clash — все. Именно поэтому Clash не стали выступать на Top Of The Pops. Мы сказали, что там выступим, потому что вместо того, чтобы позволить им избавиться от нас, кто-то должен был сыграть на Top Of The Pops — панк-движения не было бы без выступления панк-групп на ТВ. Группы никто бы не увидел, и они бы просто исчезли.

Терри:

Мне на самом деле очень нравились Sham 69. Мне понравился их первый LP. Все другие панк-группы звучали уверенно, а тут эти крутые кокни зазвучали так, как, по моему мнению, и должен был звучать панк. Их концерт, на котором я побывал, был очень странным — скинхеды лупили всех почем зря. Я был в шоке. В Голландии такого не происходило! (Смеется.) Скины в Голландии безобидные. Но в Лондоне… Боже! Помню, на концерте Angelic Upstairs я случайно опрокинул пиво у одного скинхеда и это было по-настоящему страшно. Все было очень жестко, не то, что в Голландии. Меня все это потрясло. Такие жестокие ребята, и так любят музыку. (Смеется.)

Ноэл Мартин:

Когда я был в Menace, мы тусовались с Crisis, Chelsea, Марком Перри, Wasps, Cortinas. Они были такими же, как и мы. В 1977 году мы вышли на того же агента, что работал с Sham 69. До этого мы уже играли с Sham пару раз в Roxy, а после этого мы стали с ними выступать постоянно.

Мы играли все эти небольшие концерты. Первый панк-фестиваль должен был состояться в Чарльтон Атлетик Футбол Клаб, но его очень опасались, и GLC (футбольная организация) отменила его. Так что из-за этого мы написали песню «GLC». Текст не имеет значения, он вроде как о власти. На тот момент мы понятия не имели, будет ли это хорошей песней или нет. На самом деле, это Уэйн Каунти нам сказал, что мы должны записать ее. Хотя вообще-то мы в любом случае это бы сделали — у нас всего-то было одиннадцать песен и мы записали их все! (Смеется.) Как мы их до сих пор играем, меня просто удивляет! Удивляет и то, что эти песни оказывают влияние на многих.

Мы играли на севере, не далее Уолверхэмптона, на западе, в Ньюпорте и на юге, в Саутхэмптоне. В основном мы играли в Лондоне и его окрестностях, что печально, поскольку нам сказали, что люди в Ирландии очень нас любят. Даже теперь мы по-прежнему сами себе враги!

В те времена мы особо не нравились ни журналистам, ни агентам, ни рекорд-компаниям. Денежки постепенно перестали поступать, и в один прекрасный день наш вокалист, на тот момент это был Морган, просто не пришел. Мы не знали, что у него тогда были проблемы с наркотиками.

Песня Menace «GLC» является одним из великих рок-гимнов того времени. Припев, «GLC, you full of shit», стал одним из первых футбольных панк-гимнов, который просто влезает в твою голову и остается там. Эта вещь по-прежнему остается коронным номером в выступлениях группы. На концертах этой песне, написанной еще до их рождения и даже не бывшей хитом, подпевает огромная толпа панков.

НикиТеско(The Members: вокал):

На Members очень повлияли даб и регги. Это была музыка, которой лично я отдавал предпочтение: Марли, Делрой Уилсон, Джонни Кларк, Ли Перри были нашей поп-музыкой. Это было тем, что мы слушали. Регги был нашей отдушиной.

Джей Си Кэрролл:

Ники Теско предложил мне присоединиться к Members. Он, как и я, также был из Кемберли. У панка был широкий спектр — возьмите, например, Ramones и Television. Казалось, люди считали, что достаточно кожаных мотоциклетных курток, чтобы быть похожими на Ramones, но дело обстояло далеко не всегда так. Это давало другим шанс.

Первый наш концерт был с U.K. Subs. В те дни у Чарли Харпера был успешный парикмахерский бизнес.

Брайан Экс:

У Чарли Харпера, благослови его Господь, на тот момент все еще была парикмахерская. U.K. Subs — одна из величайших панк-групп, вам не кажется?

Чарли Харпер:

Я ходил в лондонские клубы и видел зарождающуюся панк-сцену, частью которой мне хотелось стать. Мы с Ричардом начали писать песни, ставшие впоследствии номерами U.K. Subs, а потом я присоединился к группе моего друга. У них было отличное название, Subversives, которое сократилось потом до Subs, а потом мы узнали о шотландской группе Subs, спасшей старушек из-под снежной лавины. В общем, нам пришлось изменить название группы.

В один из уикендов 1977 года я пришел домой, а в комнате у меня сидел Ники Гэрратт. Приятель из его тусовки рассказал ему о нашей группе US Jets! У него было неверное название, но правильный адрес! Я проиграл ему наши кассеты, и они ему понравились. Ему тут же захотелось избавиться от всех каверов и начать писать собственные вещи. У него уже была собственная группа Specimens и несколько своих песен. Он дал мне свою музыку. За два-три дня мы уже сделали семь номеров, среди которых были «I Live in a Car» и «Stranglehold». У нас появилась программа, и мы впервые начали выступать в октябре. Ники ненавидел тот ритм-энд-блюз, что я делал. (Смеется.) Его идолом был Ричи Блэкмор! Он торчал от Deep Purple — это можно услышать на ранних вещах Subs. Он играет на «стратокастере», очень похоже на Блэкмора. Ники звучит немного металлически. Мне не очень нравится хеви-метал, но когда ты поешь поверх этого, звучит как панк-рок.

В 1977 году произошел взрыв панка. Pistols поехали в Америку, Clash — в Европу, Siouxie гастролировали по Англии, у Jam и Stranglers появились хиты: все группы первой волны заполучили большие туры, и народ отовсюду съезжался в Лондон посмотреть на происходящее. Мы оказались в нужном месте в нужное время. Мы олицетворяли идею многих о том, каким должен быть панк. В то время было много радикального. Панк зажигал людей. Мы много гастролировали. На наши концерты клубы южного Лондона набивались под завязку. Мы играли быстро и яростно. Помню, как мы вчетвером шли по Оксфорд-стрит, а навстречу нам шли Pistols. Панки были повсюду. Мы играли в Vortex, на всех площадках. Хотя о панке писали все газеты, мы не думали, что это движение примет такие масштабы. Мы не думали, что будем в авангарде музыки. Было много отличных групп. Buzzcocks — по-прежнему одна из величайших команд в мире.

Buzzcocks выпустили свой второй сингл почти год спустя после выхода «Spiral Scratch». Поскольку они только что заключили контракт с United Artists, над их синглом поработал Мартин Рашент, слегка отполировав его, и «Orgasm Addict» ознаменовал появление новых Buzzcocks во всем их новоприобретенном блеске. Сама песня, конечно же, стала классикой. А ее обложка работы Линдер Стерлинг сама по себе является иконой панка.

Тем временем оживленная манчестерская панк-сцена продолжала развиваться, и на свет появилось немалое количество успешных и влиятельных групп, играющих в различных стилях.

Стив Диггл:

Мы гастролировали повсюду, и куда бы мы не приезжали, повсюду были очереди на концерты. Мы выпустили «Spiral Scratch», и нам стали каждый день звонить по шесть представителей мэйджоров, жаждавших заключить с нами контракт. Парень из CBS предлагал нам столько денег, сколько нам хотелось, но мы еще хотели и творческой свободы, и мы знали, на что идем. Нам нравилась наша публика. Дело было не в славе, а в музыке. «Spiral Scratch» для нас очень много значил — когда ты часто гастролируешь, непросто быть рекорд-компанией на колесах. И нам с Питом не хотелось управлять рекорд-лейблом в той степени, в которой нам хотелось играть в группе. Однако нам так же не хотелось заключить сделку и исполнять то, что нам скажут другие люди. Следующим синглом должен был стать «Orgasm Addict» и нам совсем не хотелось, чтобы лейблы нам отказали в выпуске песни с таким названием.

Мы репетировали на Литтл-Питер-стрит. Joy Division были в одной части, а мы в другой. Мы просто приходили и бомбили песни. Мы очень быстро их писали; это было волшебство нашей группы. Другие команды часами репетировали вступление, а мы за это время уже записывали пару песен! Химия, возникшая между нами, была очень важна. Мы знали, что делаем.

За нами гонялись все эти рекорд-компании, и с нами связался этот парень из UA, Эндрю Лодер. Мы с ним познакомились, болтая после выступлений. Мы ему сказали, что нам нужен полный контроль над тем, что мы делали, и что нам не хотелось бы, чтобы кто-то накладывал запрет на наше творчество, если оно кому-то казалось возмутительным. Именно поэтому мы приняли его предложение. Мартин Рашент оказался бонусом к этому контракту. Он был кем-то вроде их штатного продюсера. Он уже добился большого успеха со Stranglers.[214]

В общем, мы поехали в студию, где он работал, TW в Фулхэме, и приступили к записи альбома. Мартин Рашент был хорошим продюсером. Мы прогоняли песню раза три, потом выбирали лучшую из фонограмм и накладывали на неё вокал. Там это было легко сделать. Мы были очень крепкой группой. Многие говорят, что первый альбом спродюсирован лучше всех панк-альбомов. Он не был приглажен, он был правильно спродюсирован.

Линдер Стерлинг:

Я сделал фотомонтаж для «Orgasm Addict» в конце 76 года, хотя это было лишь частью серии. Buzzcocks попросили меня стать их дизайнером, однако типографские дела давались мне трудно. Типографские уроки были с утра по четвергам, а в среду вечером я всегда ходил в Poly Disco, одно из немногих мест в Манчестере, где играли интересную музыку. Из-за этого с утра в четверг я слегка плавал, и мне было непросто сосредоточиться на размерах шрифтов и наборе текста. Я попросил Малкольма Гарретта помочь мне с дизайном обложки для Buzzcocks.[215]

Я слабо помню весь демократический процесс отбора, и мой фотомонтаж оказался лучше всех. UA заплатили мне 75 фунтов, на которые я купил себе бондажные штаны. Малоизвестный факт, но Энтони Уилсон позднее попросил меня поработать дизайнером для Factory, но я тогда двигался вперед и передал эту работу молодому Питеру Сэвиллу, который учился курсом младше.

Позднее я делал журнал Secret Public с Джоном Сэвиджем. Он публиковался в New Hormones. В типографии нам не давали квитанций, потому что посчитали журнал порнографическим. Интересно, что и книжные магазины вроде Grass Roots тоже отказывались его продавать. Даже копировать эти фотомонтажи в Манчестере казалось почти невозможным. Мне пришлось поехать в одно бюро фирмы Rank Xerox и объясниться с их менеджером. Не удивительно, что вышел только один номер Secret Public. Мой фотомонтаж, иллюстрирующий фразу Buzzcocks «TV Sex», был сделан разворотом и украсил многие стены у кроватей.

Клинт Бун:

Buzzcocks были очень значимой группой. Они были выдающимися. Они были первой местной панк-группой. Они были Beatles панк-сцены — все их синглы становились хитами. А еще были Drones, Slaughter and the Dogs и Worst, бывшие настоящими панками, потому что считали выпуск пластинки предательством идеалам. (Смеется.)

Марк Райли:

Концерты, на которые мы в то время бегали, проходили в Rafters/Jillys. Диджеем был Роб Греттон. Алан Уайз устраивал выступления таких групп, как The Fall, Warsaw, Buzzcocks.[216]

Мы ходили на концерты Buzzcocks, проходившие в маленьких клубах. Потом плотину прорвало, и появилось много другого — Generation X, все эти панк-команды. К тому времени мы повсюду ездили за The Fall.

Buzzcocks нам тоже очень нравились. Пит писал отличные песни о любви — он мог бы существовать в любой эпохе. Пит считал себя панком, но то, что он писал, не особенно отличалось от чистой поп-музыки вроде Rubinoos.[217]

Как только мы увидели выступление The Fall, то сразу же в них влюбились и ездили за ними повсюду. В основном мы ходили на концерты, проходившие в южном Манчестере. Electric Circus был не на той стороне города. Единственный раз я там побывал как раз перед его закрытием осенью 1977 года.

Роб Ллойд:

Мы играли с группами настолько разными, насколько можно себе это представить. Мы гастролировали в Йоркшире с Sham 69, мы играли с Ultravox, мы играли на всех концертах, какие удавалось заполучить. К счастью, Buzzcocks и Ричард Бун, заключив сделку с UA, взяли нас с собой в тур.

Мы часто выступали в Манчестере и по всей стране с манчестерскими группами. Там мы чувствовали себя как дома, тусуясь с группами типа The Fall, Worst, журналистом Полом Морли и фотографом Кевином Камминсом. Там была куча народа. По какой-то причине Манчестер нас полюбил.

В Бирмингеме панк-групп не было, были только паб-рок-группы, сменившие штаны, постригшиеся и начавшие играть свой репертуар чуть быстрее. Мы решили, что это отличное время поэкспериментировать и позлить людей. Наверное, в Манчестере на тот момент были такие же настроения. В Бирмингеме не было Пэтов Бунов, Хауэрдов Девото или Полов Морли, т. е. полуинтеллектуальных мыслителей, смелых Кей Кэрролс, поэтому мы все придумывали по ходу пьесы.[218]

Buzzcocks и Magazine очень нам помогали, давали нам гитары и все такое. Уж не знаю, как так получилось, что мы были единственной не манчестерской группой, выступавшей на закрытии Electric Circus.[219]

Нас будто усыновили. У нас была позиция не записывать пластинок — даже когда нам предложили записать альбом, мы отказались.

Prefects никогда не были в студии, за исключением двух сессий в программе Джона Пила — это было вершиной наших амбиций касаемо записи. Никому не хотелось записывать наши пластинки. Пол ушел из группы. Ему не нравились наши эксперименты, которыми нам хотелось заниматься, — ему больше нравилось то, что делали Ramones. Девушка нашего басиста залетела, кто-то нашел нормальную работу. Даже несмотря на то, что нам было по восемнадцать, мы не думали, что становимся моложе! Все развалилось. А потом я получил телеграмму от Джеффа Трэвиса и Майо Томпсона из Rough Trade с предложением выпустить пластинку, однако было уже поздно.

Марко Пиррони:

Мне нравились Subway Sect. Heartbreakers были реальной группой, хотя и слегка староватыми, и они умели нормально играть — они открыли нам глаза. Они заставили людей больше репетировать. Они действительно умели играть гитарные соло, барабанные вступления — их песни были хорошо структурированы. Отличная группа. Banshees были очень интересной группой. И мне нравились Buzzcocks — они были потрясающими. Я до сих пор считаю Spiral Scratch охренительной пластинкой.

Помимо них не было никого. Вот так вот. Мне не нравились всякие там Slaughter and the Dogs. Всем этим группам недоставало загадочности, той мысли, что уходила к ранним группам, той артистичности — я на этом воспитывался. Панк стал тем, что мог делать каждый, однако не каждому это удавалось. Если хочешь этим заниматься, отлично, но это не значит, что ты в этом деле хорош!

Марк Райли:

От панка все быстро устали. Он стал предсказуемым и прозрачным, а The Fall были чем-то другим. Глядя назад понимаешь, что только The Fall, Prefects, Subway Sect и ATV обладали настоящим духом панка. Я никогда не был в этом панковском цирке с мусорными мешками и прочей ерундой.

Марк Смит как-то со мной разговорился, и вот я уже загружаю аппаратуру в их грузовичок и получаю место роуди, а потом вообще присоединяюсь к группе. Парень, игравший в группе до меня, ушел в Invisible Girls.[220]

У него были нестабильные отношения с Марком Смитом. Его заставили уйти из группы два случая: первый, когда он отказался участвовать в программе Джона Пила Peel Sessions, а второй, когда Марк швырнул в него стулом. Я знаю, что тогда они хотели взять в группу Стива Гарви, но тут внезапно обнаружился я. Сейчас ясно, что Марк скорее взял бы в группу покладистого шестнадцатилетнего юнца, который практически не умел играть на бас-гитаре, чтобы сила группы не сдвинулась в сторону музыкантов.

Шестидесятые может и были сексуальной революцией, но музыка к ней писалась мужчинами. В панке же, несмотря на то, что он был движим парнями, было много музыкантов женского пола и большая женская аудитория. И это было первым случаем в поп-культуре, когда от девушек не ожидали, что они будут одеваться традиционно, скромно, но сексуально. Уродство могло быть красивым. Дресс-коды рушились. И девушки, игравшие в панк-группах, делали самую смелую музыку.

Ари Ап:

Панк очень нас поддерживал. Было здорово, что окно было открыто и для женщин — Гэй Адверт, Поли Стайрин, Сьюзи или Крисси Хайнди — девушки входили в это окно панка. Печально, что это ушло. Теперь об этом забыли. Когда умер панк, женская энергия умерла тоже. Именно поэтому такого сейчас не происходит. О Slits, в общем, не писали. Все заслуги приписывались Rolling Stones! Женская глава отсутствует в истории рока полностью, а в панке такого не было вообще. В панке было открыто окно для того, чтобы женщины могли быть сами собой.

Ти Ви Смит:

Таких поп-звезд, как Гэй, раньше вы бы никогда не увидели. Ну, может, Сюзи Кватро, хотя она была более продуманной. Гэй стояла на сцене, жуя жвачку, и в футболке с надписью «Fuck Off». Она была даже более злобной, хотя всегда разговаривала с фэнами после концертов.

Беки Бондейдж (Vice Squad: вокал):

В панке самым лучшим было то, что тебе не нужно было быть виртуозом, чтобы выйти на сцену и запеть. Я присоединилась к Vice Squad, когда увидела их объявление в музыкальном магазине Revolver. Они не все сошлись во мнении, однако девушка, пришедшая передо мной, вообще петь не умела, а я немного могла, поэтому меня и взяли. Наш первый концерт состоялся после двух-трех репетиций в мамином гараже нашего басиста. Я ходила в бристольский университет на выступление Crisis, и когда я туда вошла, увидела нашу маленькую фотографию, на которой было написано, что мы выступаем! (Смеется.) Мне об этом никто не сказал, и это был наш первый концерт. Я напилась, вышла на сцену, и выступила, подражая Сьюзи Сью, вот и все. Людям это понравилось, и парни, ранее игнорировавшие, смотрели теперь на меня. Я подумала: «Ух ты! Эта работка для меня!» Я заметила, что у тебя появлялась сексуальная власть, которой раньше ты не обладала, но я на этом не зацикливалась, потому что эти парни были стариками лет 20 с лишним, а я все еще была школьницей!

По какой-то причине я стала пин-ап девушкой панк-рока. Я не особенно комфортно чувствовала себя в этой роли. Это одна из тех вещей, которые ожидают от женщины. Я всегда считала, что выгляжу ужасно. Позирование для фотографий похоже на пение: это что-то, где ты должна чувствовать себя комфортно, а я никогда не выглядела правильно. Ты учишься этому со временем. Когда ты подросток, ты очень зажат. С этим у панка были проблемы: он не мог похвастать сексапильностью. Если кто-то пытался выглядеть сексуально, это считалось «попсой», что странно, поскольку рок-н-ролл в сущности очень сексуален. Само это слово означает «трахаться». В панке было много агрессии, и панк-рок был в большей степени насильником, чем соблазнителем. Вся эта тема с пин-апом была дурацкой. Она меня не обогатила ни в каком смысле.

Полин Мюррей:

Люди меня спрашивали: «Каково это быть женщиной в роке?» Я никогда не считала себя женщиной в роке. Я просто думала о себе как о части группы. Однако, оглядываясь назад, кажется очень революционным то, как вели себя женщины. Женщины в группах ломали стереотипы. Многое из этого прошло незамеченным.

Крисси Хайнди:

Панк был против дискриминации. Именно поэтому я и занялась созданием группы, поскольку знала, что девушка в группе не будет чем-то новым. Это было так: «О, ты умеешь играть на гитаре! Давай создадим вместе группу».

И к сексу это мало относилось, что было очень интересным и свежим. Я хочу сказать, конечно же секс был, но о нем говорили как о «хлюпающей сессии». Он был безличным. У тебя не было каких-то отношений. Джон Роттен приходил ко мне домой, оставался на ночь, и ничего такого сексуального не происходило. Возможно, меня не так уж трудно было на это уговорить, но ему не хотелось, понимаете?

Ари Ап:

В четырнадцать я все еще оставалась девственницей. Было такое подростковое давление. У всех это уже было, а у меня нет. Палмолив постоянно надо мной прикалывалась, но я рада, что не пошла на это. Я оставалась девственницей до восемнадцати, а это долго.

Нильс Стивенсон:

По моему опыту панк был очень сексуальным да еще подогретым амфетаминами. Многие девушки, хотевшие переспать с рок-музыкантами, здорово упрощали задачу поиска доступной пизды. Часто секс был очень убогим, не особенно хорошим, просто его было много. В туалетах клубов Лондона, Бирмингема, Манчестера. Мы не занимались извращенным, интересным сексом вроде того, что проповедовал магазин Sex с его кожаными масками и всяким таким. Для этого не было времени. Секс был биологической функцией. Глэм-тусовка врубалась в секс и сексуальность. В панке такого не было — ты просто делал это не думая.

Джон Лайдон:

Наконец-то на страшных девчонок стали обращать внимание. Тебе не нужно было быть красивым. Ты мог сколько угодно уродовать себя, и это считалось красивым, интересным и свидетельствовало об открытости и свободе мышления, и это бесконечно помогало женщинам в музыке. Трагедия в том, что они сфокусировались на слове «музыка», и в результате у нас появились Go Go's и… Мадонна.

С музыкой это не имело ничего общего, и все, что ни для кого ничего не значит, не имеет отношения и к музыке. Музыка — это Pink Floyd и суетливое потворствование потребительским вкусам масс. Звуки ярости не мелодичны. Мне не нравится музыка. Я не называю это музыкой, как не называю то, что я делаю, искусством. У меня не зашоренные мозги.

Мне не нравится категоризация, что происходит в музыкальном бизнесе. И в любом случае, мне никогда не нравился ярлык «панк-рок». Это пошло от Кэролайн Кун — она назвала меня панк-королем. Я не слишком удивился, узнав, что так называют личного педика какой-нибудь криминальной шишки в американских тюрьмах. Лично я себя не таким видел, когда орал «Анархия!» Уж точно не гомиком.

В августе 1977 года состоялся второй панк-фестиваль в Мон-де-Марсан, где в этот раз выступали Clash и Damned. К сентябрю обновившийся состав Damned (Брайан Джеймс добавил еще одного гитариста, чтобы сделать звук еще более насыщенным. Новым гитаристом стал Роберт «Лу» Эдмондс) уже записывал свой второй альбом, выпущенный в ноябре, буквально через пару месяцев после их сильного дебюта. На новом альбоме Music For Pleasure, нет той сумасшедшей энергии и потрясающих песен, что имели место на их дебюте, однако и на нем были отличные вещи, вроде «Problem Child» или «Don't Cry Wolf» и замечательный бонус в виде оформления обложки диска. Альбом все же оказался провальным, и группа вскоре распалась. Первая команда, сделавшая в панке все, в том числе и первой распавшаяся, находилась в полном раздрае.

Кэптен Сенсибл:

Clash меня швырнули на забор из колючки в Мон-де-Марсан. (Смеется.) Это случилось из-за того, что я над ними как следует поглумился. Я подумал, что они какие-то слишком серьезные и решил выскочить на сцену во время их выступления. Я достал несколько вонючих бомб и, взорвав их, повыдергивал провода их гитар и перевернул их усилители. Охранники прикола не оценили и скинули меня со сцены прямо на ограждение из колючей проволоки, что было так себе удовольствием. Кажется, я отрубился.

Удачи им, этим Clash. В то время мы не очень-то ладили. Нам не нравился их Берни Роудс. Он был занудой. У меня всегда были нормальные отношения с Миком, но Берни, Малкольм и Джейк Ривьера постоянно грызлись за первенство. Выглядело это глупо. Пик этого случился во время тура Anarchy. Споры шли о том, кто был Номером Один и всяком таком, но поскольку Pistols матерились в прямом эфире, то они и победили.

Когда мы записывали второй альбом, Брайану нужно было написать немало песен. Он здорово поработал. Damned были группой Брайана, что справедливо. Я под этим полностью подписываюсь. Мне было интересно писать песни, потому что именно этим ты и должен заниматься, если ты в группе. Сейчас почти все в большей степени перформеры, чем сонграйтеры. Но я знал, что это тема Брайана. Теперь нас было пятеро — Брайан взял в группу Лу Эдмондса. Он отыграл свой первый концерт в Мон-де-Марсан. Мне не кажется, что это хоть чуть-чуть помогло группе. Никакого неуважения к Лу, он хороший парень, но Damned нужна была только одна гитара. Врубаешь звук на полную катушку и понеслась! Мне кажется, у Брайана в мыслях были МС5 — две гитары могут хорошо звучать, но Лу и Брайан не были музыкантами МС5. Мне все это не покатило.

Брайан Джеймс:

Мне хотелось иметь в группе еще одного гитариста. Мне хотелось, чтобы музыка была еще более энергичной, более живой, как у МС5. Наверное, я совершил большую ошибку. Мне просто хотелось попробовать и посмотреть, что из этого выйдет. Если у меня засела такая мысль, я просто должен ее осуществить. В общем, мы взяли в группу Лу Эдмондса, и он не нажил себе популярности.

Рэт Скэбис:

Приглашение Лу в группу было ошибкой. Я хочу сказать, мне нравится Лу в любом его аспекте, но нам не нужен был еще один гитарист. У нас был Брайан. Я не видел смысла. Это обесценило Брайана, потом мы должны были записывать альбом. На запись первого альбома нужна целая жизнь, а на запись второго нужно три месяца. Я понял, что нам не хватает материала, и альбом получился не таким, каким бы мне хотелось. Ранее я уже пытался уйти из группы. Мне надоело. Группа больше не была тем, чем мне бы хотелось. Я спросил совета у Джейка, и он мне ответил: «Как твой менеджер, я говорю, что ты можешь уйти, но как менеджер Damned я говорю останься, доделай альбом, а потом можешь уходить».

В общем, мы стали записывать второй альбом, который выбился из плана. Кэптен постоянно твердил о том, что продюсером альбома должен был стать Сид Барретт, но когда тот пришел в студию, у нас уже был Ник Мейсон. Это не совсем правда![221]

Мы хотели записать психоделическую пластинку. Мы очень хотели быть похожими на Electric Prunes. Ник Мейсон проделал отличную работу, представив нас такими, какими мы были, однако нам требовалось больше продюсерской работы.

Кэптен Сенсибл:

Была такая мысль пригласить Джимми Пейджа продюсировать наш второй альбом, и мне кажется, он был бы куда круче того придурка из Pink Floyd. Изначальная идея была пригласить Сида Барретта — это было бы лучше всего. Джимми Пейдж был на втором месте. Причина, по которой всем хотелось заполучить Сида Барретта в качестве продюсера, состояла в том, что всем хотелось вернуть его в музыку, вытащив из добровольного заточения. Все думали, что это могло помочь, но он так и не появился, и в открытую дверь вошел Ник Мейсон, и все охренели.

Мы все были очень бедными и каждый день нам приходилось ехать на метро. Мы говорили: «Твою мать, Ник, меня чуть контролер не заграбастал. Пришлось дать ему по рогам», — (Смеется.) а он только и мог сказать: «А я приехал на моем Феррари».

Дело в том, что мы не могли пригласить кого-то еще, потому что ребята из Pink Floyd очень были заинтересованы в том, чтобы этим занимался Сид и, кроме всего прочего, это была их студия. Мы не могли послать Ника Мейсона подальше, потому что тогда они бы сказали: «Валите на хрен из нашей студии. И не то, чтобы он был плохим парнем, совсем нет. Просто это не было встречей родственных душ. Брайан Джеймс до сих пор мечтает вернуться в студию и, все переделав, записать все так же, как был записан наш первый альбом, очень по рок-н-ролльному и сыро, потому там все клинически чисто. Они использовали кучу компрессоров и гейтов, все эти дорогие игрушки, чтобы подчистить саунд, и это не рок-н-ролльный альбом. Именно поэтому у меня его нет дома. Если кто-нибудь знает, где все эти кассеты, пожалуйста, отдайте их Брайану! Сделайте всем нам одолжение. Хороший альбом ждет своего часа.

Брайан Джеймс:

Мне кажется, на альбоме были отличные моменты, которые в свое время не оценили, однако в целом альбом меня не устраивает. По прошествии времени ясно, что продюсерская работа была паршивой. Сейчас, когда я его слушаю, он не кажется мне таким уж дерьмовым.

Было круто пригласить Лола Коксхилла сыграть на нем на саксофоне. Мне нравится его игра. Это было поклоном в сторону «Funhouse» Stooges, где Стив Маккей сыграл все эти классные партии. Ник Мейсон был большим поклонником Лола. В то время в студии работали только мы трое. Мы записали все, что он сыграл, и все, что было им сыграно, звучало просто здорово.

Рэт Скэбис:

Денег мы так и не заработали. Большую часть времени я получал 19 фунтов в неделю. Если дела шли неплохо и я мог позволить себе покупку билета на поезд, я считал это удачей. Когда мы писали в студии наш второй альбом, я по-прежнему был без денег, и напряжение висело в воздухе. Брайан был диктатором. Никому не позволялось писать песни, кроме него. По-моему, когда дело дошло до второго альбома, у него попросту не было песен.

К тому времени у меня уже исчез всякий интерес ко всему этому. Ты присоединяешься к группе, когда тебе лет восемнадцать-девятнадцать, а потом ты взрослеешь. Внезапно ты понимаешь, что эта группа людей вовсе не то, чем они себя считают. У нас не было песен. У меня не было плана. Я посчитал, что самое время уходить. Все превратилось во что-то непонятное. Мне это показалось искренним. Единственное, что мы не могли себе позволить, так это быть фальшивкой. Наша публика быстро бы это разглядела.

После Damned я ожидал, что что-то появится. Кое в каких проектах я поучаствовал. Только когда ты создаешь такую великую группу как Damned, ничто с ней уже не сравнится. Я собрал группу White Cats с экс-вокалистом London SS Кевином Колни и Эдди Коксом и играл в ней какое-то время.

Кэптен Сенсибл:

Мы попробовали играть после того, как ушел Рэт. Мы взяли моего приятеля из группы Джонни Мопеда в качестве ударника, потом Джона Мосса.[222]

Альбом появился в ноябре. Мы продержались кое-как до Рождества, а потом Stiff разорвали с нами контракт. Брайан видел, что это ни к чему не ведет, и собрал нас всех в пабе в начале 78 года. И все же я был шокирован, когда он сказал: «Я собираюсь заниматься другими вещами». Он произнес речь. У Брайана доброе сердце. Он настоящий джентльмен. Он сказал: «С вами было очень здорово работать, и мне очень жаль, что я должен уйти». И все. Я был в шоке. После собрания — кажется, я там пропустил несколько стаканов — я вышел из паба, и поняв, что все кончено, расплакался! (Смеется.) Я подумал, что мне не стоило гулять в таком эмоциональном раздрае, и зашел в кино — там шел фильм про группу ABBA. Я отчетливо это помню. Я сидел в зале с этими чертовыми фанатами ABBA в своей вонючей кожаной куртке и панковской прической, весь в слезах и соплях. Наверное, я смотрелся очень странно. Придя в себя, я вышел оттуда и поехал в гости к группе XTC, у которых была вечеринка по случаю выхода их альбома. Там у них был большой торт с надписью XTC, и должен признаться, этот торт разлетелся по всей комнате. (Смеется.) Я был весь на эмоциях и подумал: «К черту их сраное пирожное!» И торт отправился в полет.

Гай Трелфорд:

«Белый бунт, я хочу бунта, белого бунта, бунта моего». Вот к чему призывали Clash, и именно это они и получили, приехав в даунтаун Белфаста! Я был большим поклонником Clash. Я помню, какими мы были радостными с моим дружком Датчи. Это было большим панк-событием для Северной Ирландии. 20 октября сотни панков (в их числе и мы с Датчи) собрались в центре Белфаста и направились к Ольстер Холлу. Однако концерт отменили, и панки были просто вне себя от злости, некоторые окна Ольстер Холла были разбиты, панки разлеглись на дороге, и движение застопорилось. Приехал полицейский спецназ, кое-кому поразбивали головы, кого-то из ребят забрали, камеры конфисковали, а пленки засветили.

Этот инцидент впоследствии стал известен как Бунт на Бедфорд-стрит. Надо признать, по сравнению с теми жестокими восстаниями, к которым мы привыкли в Северной Ирландии, этот бунт был слабеньким. Вот только была в этом случае большая разница — в нем участвовали ребята противоположных убеждений, католики и протестанты, которые стояли плечом к плечу, бросались на представителей властей от горького разочарования, поскольку концерт их любимой группы запретили! А когда такие ребята сталкивались друг с другом в те времена, обычно это заканчивалось швырянием в противников кирпичей и бутылок и вышибанием дерьма друг из друга.

Ожидая, пока что-то решится, панки общались, разговаривая о Clash, панк-роке, других группах и т. д.; политика и религия не упоминались, и возникло что-то вроде стандарта общения на местной панк-сцене. Барьеры были сломлены и сформировалась дружба. В результате Clash так и не выступили, но это событие стало катализатором для всей панк-сцены Ольстера. Джо Страммер пообещал вскоре вернуться и народ начал потихоньку расходиться.

Разочарованные фанаты обвинили (ошибочно) группу в срыве концерта. Другим не понравилось, что «народная группа» остановилась в самом пафосном отеле Белфаста «Европе». Конечно же, когда о событиях того вечера стали писать музыкальные газеты, во всех историях говорилось, что Clash останавливались «в самой часто подвергающейся атакам террористов гостинице «Европа»»! Мощная пиар-машина Clash даже умудрилась обратить катастрофу в триумф. Заголовки газет кричали: «Панк-Рокеры Clash Объединяют Протестантскую И Католическую Молодежь Невзирая На Отмененные Выступления И Репрессии», и давались фотографии позирующих на фоне Фоллс Роуд и полицейских блокпостов. Кое-кому это показалось циничным использованием ситуации в свою пользу, но, по крайней мере, у них хватило мужества вообще сюда приехать, в отличие от Pistols, Jam, Sham 69 и множества других групп, и все вскоре было забыто и прощено, когда Clash пообещали снова приехать в Белфаст и сдержали свое обещание, выступив в декабре в университете Куинс. Их встретили как героев, и многие из нас нынешних тот концерт до сих пор считают самым потрясающим и самым влиятельным концертом из всех, на которых нам когда-либо приходилось бывать.

Джейк Бернс:

Очень распространено ошибочное мнение о том, что мы создали группу после того, как побывали на концерте Clash. Группа уже существовала и до концерта, но именно после него мы решили, в каком направлении идти. Генри Клуни пришел домой к моим родителям со всеми пластинками панк-рока, которые вышли на тот момент. Я купил себе несколько вещей, хотя некоторые не стоили тех денег. (Смеется.) Но некоторые были просто потрясающими. Генри усадил меня и сказал: «Теперь мы панк-группа, давай разучим несколько вещей». К концу вечера я был полностью увлечен панком, подумав: «Надо бы придумать нечто свое, оригинальное, вместо тупого копирования».

Мы уже договорились насчет нашего первого концерта, но потом сказали промоутеру, что решили изменить название группы. Он возмутился: «Какого хрена! Я уже разместил рекламу. Не могу же я оставить там пустое место». Я сидел с Генри, и так получилось, что у меня оказалась обложка альбома Vibrators Pure Mania. Я пробежался по названиям песен и сказал: «Объясни ему, что мы будем называться Stiff Little Fingers — мы можем потом изменить название». Но оказалось так, что о нашем концерте написали хорошо в местной газете, и мы остались с этим названием. Тогда мы просто терпеть его не могли. Потом мне было приятно увидеть наше название на спине чьей-то кожаной куртки. Для названия группы было длинновато. Это было задолго до таких названий, как Orchestral Manoeuvres In The Dark. (Смеется.)

Мы написали пару песен о скуке и о том, как хреново застрять на бесперспективной работе, и вроде как уперлись в кирпичную стену. И тогда Гордон сказал: «Даже обладая богатым воображением, вы, ребята, не смогли описать то, через что вам пришлось пройти в жизни».[223]

До того момента я всегда придерживался позиции Undertones: людям не нравится, когда им читают лекции. Он сказал: «Вам не нужно читать людям лекции, просто расскажите им о своих чувствах». И тут словно открылась какая-то дверь, потому что ты должен был держать рот на замке, нельзя было жаловаться на Траблс (Ирландская парамилитаристская организация). Тогда я понял, что когда ты выходишь с гитарой на сцену, люди на самом деле к тебе прислушиваются. Гордон подарил мне целый текст песни «Suspect Device», сказав: «Это как раз то, о чем я говорю. Не знаю, пригодится ли он тебе, но возможно он заставит тебя начать».

Я подумал, что текст просто супер. Как только я увидел слова, передо мной словно распахнулась дверь, и я за неделю написал музыку к «Suspect Device» и «Wasted Life», и с того момента вся злость и разочарование, что мы чувствовали долгие годы и не могли выразить, вдруг вышли наружу. Даже сегодня не все люди верно понимают наши тексты: они мне пишут, спрашивая, на чьей я был стороне, но все дело в том, что мы не были ни на чьей долбанной стороне. Я говорил: «Они превращают нашу жизнь в ад, и нам это надоело». Подавляющее большинство людей в Северной Ирландии чувствуют себя точно так же.

В политической неразберихе, что пришла после появления панка, каждый боролся за обладание душой движения. Одним из его ответвлений стало движение анархистов, уходящее корнями к движению хиппи конца шестидесятых. Главной группой этой сцены была Crass, заявившая о мире и анархии серией своих замечательных пластинок и художественных работ, разъясняющих анархическую риторику Sex Pistols подросткам-панкам и вдохновлявшей куда большее количество людей, чем принято считать. Crass насаждали идеи вегетарианства и другие концепции в дикую и плодородную почву постпанковского поля битвы; они были группой невероятных масштабов и тотемом для более молодых ребят, ухвативших самый конец панка. К ним относились как к группе, жившей своими идеалами и не отступавшей от них, группой, которая доела политику панка до ее финала. Их пластинки и сейчас звучат потрясающе, выдержав проверку временем. Они звучат авангардными шедеврами, спрятанными в самых яростных песнях из всех, когда-либо написанных. И работы Джи Ваучера, оформлявшего обложки пластинок, им вполне соответствуют.

Пенни Рембо:

К тому времени все куда-то разъехались. Джи улетел в Америку на какое-то время. Я жил здесь, в Дайал Хаусе, в одиночестве. Однажды ко мне приехал Стив Игнорэнт, и музицирование стало для нас способом скрашивать вечера.[224]

У меня все еще оставалась моя барабанная установка. Стив приезжал ко мне домой годами. Когда мы с ним познакомились, он был еще совсем мелким пацаном. Он пришел, когда мы разбросали пепел Уолли по камням. Потом он исчез, когда я заканчивал книгу о Уолли. Постепенно из дома стали уходить остальные, отчасти потому что я становился одержимым поисками убийцы Уолли, и дома становилось все тоскливее и все более некомфортно. Дом опустел! Джи был последним, кто ушел. Я остался в полном одиночестве, если не считать козла, цыплят, кошек и собаки Джи — вот такие у меня были друзья! К тому времени я стал большую часть времени проводить в другом доме, примерно в миле от моего, где жила Ив.[225]

Я сошелся с ней отчасти потому, что она жила рядом, а отчасти потому, что она была красивой женщиной.

Я был испуган настолько, что сжег книгу. Я подумал, что если я ее сожгу, то, когда за мной придут, не смогут узнать, что я задумал. Отчасти мне хотелось избавиться от призраков. Это было ужасно и печально и мне понадобилось немало храбрости, чтобы сделать это. Хотя я так и не сжег ее до конца. Когда я написал Shibboleth, то почувствовал огромное облегчение оттого, что мне все-таки удалось донести части книги до широкой публики.

В общем, Стив снова стал появляться у меня. Я был намного старше него, из другой прослойки общества — то, что мы оба чувствовали себя потерянными, помогло нам подружиться. Летом 1977 года мы разучили примерно пять песен. Мы просто валяли дурака, потом стали появляться другие люди и тоже валять дурака, и с большим количеством выпивки, помогавшей нам со всем этим справиться, мы начали играть различные концерты и на бенефисах; все происходило очень хаотично. На нас реагировали по-разному. Нас запретили в Roxy. Потом мы спели: «Они сказали, что они хотят видеть послушных мальчиков. Они что, думают, что гитары и микрофоны — хреновы игрушки?»

Однажды один парнишка, занимавшийся оформлением витрин для музыкальных магазинов, услышал наше творчество и попросил нас дать ему копию, которую он потом отнес в Small Wander Records. С нами связался Пит Смол Уондер, выпустивший затем наш сингл — это даже не планировалось.

Самым важным элементом Crass было то, что мы не смотрели на других сверху вниз, мы были на равных с нашими слушателями. Мы представляли собой широкий спектр возрастов и происхождений. Я никогда не прятал свой акцент. Ив начала петь, а ее голос настолько невыразительный, насколько это можно себе представить! Мы не стыдимся того, что мы есть. Мы никогда не притворялись кем-то еще, и это, по-моему, работало. При этом существовала масса панков, притворявшихся кем-то, кем они не являлись.

Хиппи и панки на самом деле одно и то же. Не думаю, что они чем-то особенно отличались. Pistols написали песню «Kill All Hippies», только если кого и можно назвать настоящим хиппи, так это Макларена. Честно говоря, и в манере одеваться большой разницы не было. Одежда для Crass покупалась в Оксфэм. Мы запихивали всю одежду, что покупали, в стиральную машину и красили ее в черный цвет. Это было нашей реакцией на происходившее в панке, таким DIY глэм-роком. Люди вроде Вествуд делали свои заявления, а мы думали, что молодежь снова ограбят. Мы видели, как в магазинах стали появляться панковские вещи, то есть их бледное отражение, продававшиеся по завышенной цене. Для нас это было попыткой сказать: «Да пошло оно все на хер!»

Мне нравился ранний рок-н-ролл. Это было моим панк-роком. Джин Винсент, Литтл Ричард, Биг Боппер, ранний Элвис. Для меня все это было таким революционным. Pistols близко подошли к этому: какое-то время они были нереальной рок-н-ролльной группой, однако очень быстро забрались сами к себе в задницы. Это их «будущего нет» мне казалось боевым воплем. Весь негатив был неправильным. Точно как и в случае с хиппи: мне не хотелось, чтобы люди думали, будто все, кто живет коммуной и выращивает еду для себя, являются чертовыми Чарльзами Мэнсонами. То же самое и с панком: это были хорошие люди — не нужно меня ими пугать, демонизируя их. Я наблюдал, как демонизировали Pistols и за тем эффектом, который это оказало на их личности. Скорее всего они были милыми молодыми ребятами. Никто не должен так страдать из-за рок-н-ролла.

Мой первый опыт с панком был связан с Патти Смит и должен сказать, я воспринимал ее в контексте джаза, что было разумно. Clash были фантастической рок-н-ролльной группой, однако мне не кажется, что они вышли из чего-то другого. Я понимаю, что когда тебе шестнадцать, то они — твой Элвис. Я смотрел на панк, как на неизбежное и позитивное продолжение идей хиппи. Шаг за шагом мы учимся. В истории было много таких людей, пытающихся сделать мир лучше. Панки, хиппи, богема, битники и все другие движения, существовавшие до них, все пытались сделать это, а мы просто продолжение друг друга.

Терри:

Мы видели Clash в клубе Paradiso в Амстердаме. Они были очень, очень громкими. Они произвели ошеломляющее впечатление. Появились первые обращенные панки, такие как Джо.[226]

Он услышал панк по радио. Забавно, как быстро появились амстердамские панк-группы. И это были не только Clash и Stranglers, но и много неизвестных групп, выступавших в маленьких клубах, и это меня восхищало.

А еще в Амстердаме в то время было много сквотов, и можно было делать то, что хочется тут же — тебе не нужно было искать место для репетиции или места для выступлений, все можно было делать в сквотах. Мы постоянно были в этой тусовке. Сейчас трудно себе представить тысячи сквотов в Амстердаме. В то время это было нормально. В Англии было немного по-другому, больше предрассудков. Сквоты в Амстердаме открывали мастерские по ремонту велосипедов, рестораны, клубы, бары и даже свои радиостанции. Все это было оптимистично, оглядываясь назад, это кажется потрясающим. Открывался новый сквот, и все помогали его обустроить, строили сцену, если там планировалось устраивать концерты, в общем, все эти практические вещи, и помогали играть бенефисы. Это было тем, чем ты занимался, будучи в группе: ты готовил, строил, шумел и играл концерты с такими группами, как BGK или Nitwits.

А еще существовал международный обмен. У нас было интернациональное мировоззрение. Весь Амстердам был интернациональным. Я никогда не думал о себе как о голландце — это скучно. У нас было много общего с Англией. Наши любимые группы вышли оттуда.

Crass нам казались слишком уж черно-белыми. Они нам нравились; они были вдохновляющим примером того, как можно записывать свои пластинки и быть оригинальными. Нам так же нравились Mekons и Membranes — даже больше чем другие группы.[227]

Crass были очень вдохновляющими, но слишком узконаправленными, хотя я так же был их большим поклонником. Помню, как-то приезжал к ним на ферму погостить: они были очень серьезными, и тебе приходилось оправдываться, прежде чем они тебя пускали, неважно прав ты или нет. Я помню, как Crass на одной встрече разговаривали с тайными агентами ЦРУ и России! Серьезные дела были. Странно!

Я ходил на все приезжавшие панк-группы. Еще я ездил в Лондон на концерты. Тогда можно было недорого съездить в Лондон и остаться там на несколько дней — позже такое стало невозможным. В Голландии вся тусовка очень быстро стала голландской. Эта DIY, «иди и — играй» тема стала возможной благодаря сквотам, и панк легко понимался в Голландии. Он выглядел таким простым, что мы решили попробовать играть его сами. (Смеется.) Все это было очень наивным. Нам предложили выступить на голландском панк-фестивале в Paradiso; я подписал контракт на выступление, хотя у нас даже гитар не было! Нам пришлось быстренько покупать гитары и решать, кто на чем будет играть. Мы практиковались как ненормальные. Барабанщик понятия не имел, что нужно считать, когда играешь! (Смеется.) Сейчас все это кажется фантастикой. Мне очень нравилась эта идея: просто играть. Ex начинали как панк-группа. Мы ездили в Швейцарию и Италию благодаря нашим связям в сквотах.

Тони Ди:

Кассету Crass я приобрел на Рождество в музыкальном магазине Small Wander. Начнем с того, что я их просто возненавидел. Кассета была оформлена трафаретным форматом, и еще там что-то написал Пенни. Там было много этих дидактических революционных разглагольствований. Еще мне дали International Talk, и тут я понял, что там целый мир. Все мне в них казалось потрясающим, кроме музыки, но на Рождество меня вставило. Они отлично звучали! Я зашел в Small Wander и сказал им спасибо.

Потом я увидел Crass живьем и это была фантастика. В списке так же был Патрик Фитцджеральд.[228]

Crass заставляли тебя почувствовать, насколько все становится декадентским — была в них такая злость. Они были почти авангардной группой. За день до этого я был на концерте Japan, и они были очень глэмовыми. Crass же были тем, что мне было нужно, тем, что я хотел. Еще я тем летом был на многих концертах U.K. Subs. Чарли Харпер постоянно был на концертах.

Я переехал в Лондон и снял там комнату, где мы жили втроем. Кое-кто из моих друзей жил в сквоте на Латимер Роуд, и они пригласили меня к себе. Я сразу же проникся этой темой — я встал на обе ноги. Это не были панк-рок-сквоты. Дома там покупались государством для расширения района Уэстуэй, а потом весь район заселили сквоттеры. Все было очень хорошо организовано. Все садики на задних дворах были приспособлены для общественных нужд, повсюду были припаркованы автобусы хиппи. Это было очень классное место.

Кевин Хантер:

У меня осталась запись нашей первой репетиции. Мы играли вещь в духе AC/DC под названием «Livewire». Мы пытались сделать саунд более грубым, сырым, ускорить его, сыграться как следует. Стыдно признаться, но первое название нашей группы было Antichrist, потому что оно было в первой строчке «Anarchy in the U.K.»! Сейчас оно звучит как название дэт-металлической группы, но в то время оно на самом деле звучало лихо.

До ноября 1977 года мы не выступали. Я тогда жил в Хартфордшире. Мы не могли найти кого-то, кому бы нравился панк, для того, чтобы сформировать группу — нашему первому ударнику вообще Moody Blues нравились! Вот такие вот люди были.

Нам несколько раз пришлось ездить в Лондон. Забавно, но в нашем местном рок-н-ролльном клубе Hound Dogs в ноябре 1977 года проводился панк-рок-вечер. Было стремно в те времена быть панком — в городе было слишком много тедов — однако, тот клуб приветствовал всех, и теды нас приняли. Но в декабре 1977-го там появились Screwdriver и все обосрали. Они избили кого-то из тедов и нам туда больше хода не было.[229]

Помню слушал, как Джон Пил крутил панк-рок. Я был его благодарным слушателем — упокой Господи его душу. Он явно ставил не на ту лошадку в 1976 году, учитывая то, что он тогда крутил по радио. Помню, он тогда играл множество этой ужасной фолк-музыки, настоящей, традиционной, а потом потихоньку в его программы стал просачиваться панк-рок. Помню первую сессию с Banshees в конце 1977 года, и после нее пошла прямая трансляция живого концерта Jethro Tull в Мэдисон Сквер Гарденз, так что быстрого переворота не получилось. В свое время, помню, он гонял Ramones. Мне Ramones показались более коммерческими, чем я ожидал.

Год спустя после выхода «New Rose» Damned уже сворачивались, а Clash находились под давлением — им нужно было выпускать второй альбом. Тем временем, находившиеся в тени большую часть года Pistols выпускают свой LP Never Mind The Bollocks 28 октября. Идиотского названия альбома хватило для того, чтобы привлечь к суду пару музыкальных магазинов, продававших альбом. Защитник Джон Мортимер разнес все аргументы обвиняющих сторон в пух и прах. Яркая, аляповатая обложка альбома идеально дополняет трехмерную рок-н-ролльную отвязность группы.

Глен Мэтлок:

Я играл на «Anarchy», «No Fun» и «I Wanna Be Me». Сид на Bollocks не играл. Это мои песни. Ощутите разницу, послушав бас-гитару в «Anarchy» и «Bodies». Вот что я скажу: бас-гитара на Bollocks скучная. Нормальная игра на басе дает другой грув, она что-то добавляет песне, это не простое подыгрывание другим инструментам. Я добавлял в музыку больше цветов.

Помню, как-то разговаривал с Джоном Греем, большим другом Роттена. Он сказал: «Видишь ли, Глен, если бы у Джона была бы возможность сделать звук группы таким, каким бы он хотел, это было бы невозможно слушать. Отличные тексты, но никто бы не стал это слушать, потому что это был бы просто ужасный рев».

Именно сочетание жесткости с мягкостью сделали звучание таким.

Я знал, что мы можем играть хорошо. Конечно, по сравнению с Yes мы играть вообще не умели, но нам это было и не нужно.

Все в группе внесли свою лепту: Малкольм, Берни, Софи в офисе. Когда в группе был Сид, все превратилось в какой-то комикс. На половине тура Anarchy все превратилось в какой-то цирк. Я не жалею ни о чем, но мне все же хотелось бы записать больше альбомов.

Ноэл Мартин:

Умея немного играть, мы могли сказать, что Bollocks был очень хорошо спродюсированным альбомом. Они распахнули двери для многих. Я бы очень хотел, чтобы того инцидента с Гранди никогда не было, и они оставили свое наследие и записали еще альбом.

25 декабря Sex Pistols играли в Ivanhoe's, в Хаддерсфилде. Первые два выступления были устроены для детишек местных пожарных. Это были последние два выступления группы в Англии.

Американский тур Sex Pistols, состоявшийся в январе 1978 года, развалил группу. С первого же дня начались проблемы: от получения виз до постоянно меняющегося маршрута гастролей, из-за которого группе пришлось проехать с выступлениями по консервативному Югу, вместо более ожидаемого и более продвинутого Севера. Группа была брошена в городках Библейского пояса, где ее появление воспринималось местным населением не слишком радостно. В результате клубы, где проходили концерты, были набиты искателями острых ощущений и просто идиотами, пришедшими для того, чтобы забросать группу мусором и освистать ее. К тому времени, как группа добралась до Сан-Франциско, измотанный Джон Лайдон, вынужденный наблюдать за самоуничтожением Сида Вишеса, убивающим себя наркотиками и алкоголем, ушел из группы после финального выступления в Уинтерленде. Последними спетыми в составе группы словами Лайдона были слова из песни Игги Попа «No Fun»: «Это… не весело…совсем…» Сгорбившийся на сцене, забросанный мусором, он стоял рядом с Сидом Вишесом, бессмысленно лабающим на бас-гитаре — с располосованной стеклом грудью тот выглядел настоящей звездой рок-н-ролла, но был абсолютно бесполезным — Лайдон добавил ироническое замечание: «Вы когда-нибудь чувствовали, что вас надувают?»

Более удачный уход трудно себе представить. Конец Pistols ознаменовал окончание всей эры для все более разочаровывающегося Лайдона. Однако уже через несколько месяцев он вернулся в музыку с собственным проектом Public Image Limited.

Тем временем, покинувший примерно за год до Лайдона Pistols Глен Мэтлок не терял времени даром. Вместе с вокалистом Slik Миджем Юром, который ранее пробовался и на место вокалиста Sex Pistols, он собрал группу Rich Kids. Помимо них туда так же входили Расти Иген и гитарист Стив Нью, который успел поиграть в нескольких ключевых панк-группах. Эта команда была достаточно тепло принята, хотя так и не смогла прорваться к вершинам, что жаль, поскольку их пауэр-поп был отлично исполнен.

Джон Лайдон:

Панк в какой-то момент стал клише. Он стал пародией на себя. Бесчисленное количество читающих Sun и Daily Mirror дебилов подумало, что достаточно яйца в волосах, кожаного пиджака и шузов на платформе — да я сам все это носил, у меня нет с этим проблем, но это не должно быть униформой, чем-то застывшим. Я это ненавижу. Ментальность в смирительной рубашке. Для меня самым худшим, впрочем, как и для большинства людей, было бы увидеть первые тридцать рядов людей в одинаковой с тобой униформе. Даже не знаю, как Siouxie and the Banshees могли это терпеть.

Дон Леттс:

Развал Pistols пришелся на этот период. Как только это случилось, мне позвонил Джон: «Ты хочешь поехать на Ямайку?» И это говорил человек, который никогда не покидал страну! На следующий день я у Джона, а еще через день мы уже на Ямайке. Джон попросил меня поехать с ним, наверное, потому, что я был черным, и еще потому что я там никогда не был. Ближе всего к Ямайке я был, когда смотрел «Тем сильнее они становятся» в Классик Синема в Брикстоне.

Я приехал с этим ненормальным белым, а они понятия не имели, кто он и что он. Панк-рок здесь ни хрена не значил. Это было сделано, чтобы избежать внимания папарацци. Джон вместе с Ричардом Брэнсоном решили открыть собственный лейбл, Frontline, который был прямым ответом на новый интерес к регги, подогретый панк-роком. Джон там оказался в качестве советника Брэнсона, чтобы заключать контракты с регги-исполнителями.

Мы оказываемся на Ямайке и снимаем целый этаж в гостинице Шератон. Там мы живем в течение месяца. Я с Джоном и Дэннис Моррис. По округе ползут слухи, мол, какой-то белый тип ищет артистов, чтобы заключить с ними контракт. Короче, сижу я в Шератоне у бассейна и говорю: «Привет, Биг Ют! Как дела, Ю Рой! Что нового, Абиссинианс! Тапер Зуки! Глэдиэйторс! Принс Фар Ай! Как поживаете?» Все там были, кроме Боба Марли и Питера Тоша. Шесть или семь человек тусовались. Это был тот еще трип. Для нас эти ребята были легендами, и вот они сами нас пытаются охмурить, надеясь на хорошую сделку.

Мы подружились с Ю Роем. Мы пересекались и курили эти огроменные косяки. Я и Джон — ирландцы, это белые ямайцы, и мне наплевать, что там говорят другие! У Ю Роя была огромная саунд-система: она грузилась в грузовик, потом отвозилась на холмы, там ее настраивали и гоняли по полной. Однажды мы поехали с Ю Роем совершенно убитые в хлам. И вот мы на холмах, Джон и Дон и эта огромная трубка для ганжи. Мы садимся и раскуриваемся. А следующее, что я помню, это постукивание по плечу: «Просыпайся, Дон!» Они настроили саунд-систему, поиграли музыку и сломали ее — всю хрень! А мы в отрубе были.

Какому-то гению пришла в голову мысль записать регги-версии «God Save The Queen» и «Holidays In The Sun». Нужно сказать, это были приторные регги-версии, совершенно дурацкие — это было зарабатывание бабла, а не регги. Всем заплатили. Джон, я и Принс Фар Ай много тусовались вместе. Люди приходили высказать Джону свое уважение, и я снимал их, когда мы гуляли по городу.

Когда мы с Джоном были на Ямайке, Малкольм пытался сделать фильм Great Rock'n'Roll Swindle, и они снимали нас в Шератоне у бассейна из кустов, потому что Малкольму нужны были кадры с Джоном, чтобы вставить их в фильм. Я вернулся с Ямайки с Джоном, а Вивьен, покрасив фасад магазина Seditionaries флуоресцентной оранжевой краской, написала: «Джон уехал на Ямайку, чтобы стать черным». Этим она, в общем-то, опускала Джона, мол, он предатель и все такое. Я беру камеру, свою Super 8, чтобы снять все это и, возможно, использовать это как концовку для моего фильма Punk Rock Movie. Вивьен, а я люблю эту женщину, даже сейчас люблю, но она набросилась на меня на улице. Она маленькая леди, а тут представьте, белая женщина и черный парень дерутся на улице. Представляю, как это выглядело! Мне пришлось прижать ее к стене и попросить успокоиться. Она со мной с тех пор не разговаривала — да у нас и возможности такой не было. Она перестала разговаривать задолго до этого, с того самого момента, как только я стал работать с Джоном Крайвином, потому что она видела в Acme своих конкурентов. Меня запретили пускать в Sex, а люди, ходившие в Sex, должны были скрывать то, что ходили в Acme! Сейчас я вспоминаю эту драму с удовольствием.

С Малкольмом у меня сложились нормальные отношения. У этого чувака очень забавный взгляд на вещи.

Хауэрд Девото:

Следующим движением, что пришло в 1978 году, было дано название пауэр-поп.[230] Кажется, к Buzzcocks тоже прилепили этот ярлык. И к Rich Kids.

Баджи:

Я решил, что мне нужно ехать в Лондон, потому что мне позвонил Глен Мэтлок. Он писал песни для Warner Chappel в их студии. Помню, как он делал «Ghosts of Princes in Towers» со Стивом Нью. Я встретил этих ребят, когда они формировали Rich Kids. Глен приезжал в Ливерпуль потусоваться с Джейн Кейси и остальными — я тогда с ним познакомился.

Я играл на ударных для пары других вещей с Клайвом Лэнджером. Я находился в необычной позиции, будучи барабанщиком без группы.

Глен Мэтлок:

Что касается Rich Kids, то дело в том, что мне было бы легко после Pistols создать еще одну панк-группу и делать все заново, вот только мне не хотелось этого делать. После Pistols появилось много панк-групп второго эшелона. Clash, Damned, Jam — у них дела шли нормально, но после шоу Билла Гранди появилась куча других групп, а мне не хотелось быть частью этого — хотелось делать что-то другое. Я прослушал много вокалистов, но запомнил Миджа Юра.[231]

Он был достаточно успешным: у Миджа был хороший голос, и я подумал, что дам ему шанс сделать что-то крутое, но, наверное, он был не таким подходящим парнем.

С Rich Kids мы провернули колесо музыки еще один раз.

Никогда поп-культура так быстро не дискредитировалась, как это было с панк-роком. Как только панк-рок появился, его основные игроки, казалось, старались от него откреститься. Для многих исследователей движения настало время либо двигаться дальше, либо снова обратиться к той музыке, которая им нравилась раньше, до панка. Для других это был шанс на воплощение своих прог-роковых фантазий или шанс покривляться в качестве «новых романтиков» — другой день, другая мода! Для некоторых это стало возможностью создать поистине оригинальную музыку, заронив семена будущего постпанка.

Постпанк стал мощным ярлыком для направления, где царили определенные группы, вроде Gang Of Four, которым приписывают ключевые роли и чьи достоинства явно преувеличены. В 1978 году существовало множество других групп, которые меняли музыкальные формы. Новые направления создавались из осколков панка, от ранних готов до сайкобилли, от возрождения модов до новой волны британского хеви-метал.

Появилось так же новое поколение молодежи, чьей первой музыкой был панк, и если первая волна групп желала отойти от трехаккордного панк-рока, то эти ребята не собирались этого делать! Пока медиа кричали «Панк Мертв!», новое поколение начало строить свои планы. Примерно с этого места панк начал становиться андеграундом, при этом одновременно становясь все более популярным, как это ни странно, поскольку огромное количество молодых ребят прониклись его бунтарским духом. А в то же самое время более старые группы пытались нащупать что-то еще…

Кэптен Сенсибл:

В 1978/79 годах панк стал более гомогенизированным. Все оригинальные группы были очень разнообразными.

Ти Ви Смит:

Панк начал становиться консервативным. Что-то, бывшее в начале очень свободным, становится все более закрытым. Ты вроде как понимаешь, что это более не твой маленький секрет. Медиа налетают на панк-рок и создают собственное о нем представление, которое скармливается людям, не стоявшим у истоков движения в самом его начале. Люди получали представление о панке от тех, кто на самом деле сам о нем понятия не имел. Я об этом сказал в «Safety in Numbers».

Я надеялся, что это движение будет творческим, где люди будут иметь возможность для самовыражения, а группы не будут связаны ничем, кроме своего творчества. Мне не хотелось наблюдать группы, исполняющие то, что им говорила рекорд-компания. У нас такая ситуация была годами. Нас радовали такие люди, как Игги, Dolls и Боуи, которые всегда сохраняли свою индивидуальность, несмотря на происходившее вокруг них, и так же я думал о панке. Великие группы вроде Clash или Buzzcocks были очень оригинальными и выражали себя по-своему, а не следуя за кем-то. Целая обойма групп игнорировала поп вообще и рекорд-компании в частности. Существовала отличная музыка с отличными текстами.

Полгода спустя появилось множество групп, музыканты которых носили кожаные куртки и притворялись группой Ramones, играя агрессивно и быстро. Для меня это не является творчеством — это обычное копирование, по-моему.

Мик Хакнелл (Simply Red и соло: вокал):

Мой друг ходил на ранние концерты Sex Pistols. Он приходил и возбужденно рассказывал о том, как это было круто. Возбуждение, энергия — это было мое поколение. Для меня это было идеальным временем. Около года все было просто невероятно, однако я быстро во всем этом разочаровался. С самого начала и до весны 1978 года это были кожаные куртки и волосы, стоявшие как иглы у дикобраза. Все это было слишком роковым. Но в первую очередь меня во всем этом привлекала оригинальность, а когда все это закончилось, я вроде как отошел в сторону. Люди постоянно говорят обо мне, мол, вот он был панком и резко переметнулся в соул, но это не так. Это был постепенный процесс. Я был соулбоем и до панка. Когда в Уигане северный соул достиг своего пика, я был, пожалуй, слишком маленьким. Я ходил на соул-вечеринки в своем районе в Манчестере.

Джон Лайдон:

Если вспомнить, то Stooges называли панками. Игги Поп — это не панк-рок. Stooges тоже. Ramones не были панк-рокерами. Сам термин является лучшим образчиком абсурда. Боб Марли записывает «Punky Reggae Party» — полная чушь. Они все пытались вскочить на поезд, отчаянно стараясь прилепиться к этому идиотскому слову. Это просто бессмысленно! Как только ты согласился прилепить на себя такой ярлычок, ты уже раб системы. Ты заменяешь то, против чего ты так бунтовал. Ты становишься просто другой структурой с той же идиотской ментальностью. Я хочу быть личностью, и мне жаль, что такая категория как панк к индивидуальности не имеет никакого отношения. Я не нуждаюсь в компании мудаков. Я счастлив сам по себе. Я тону или плыву благодаря своим достоинствам, и мне не нужно оправдание сотни придурков.

Индивидуальность? Она в магазинах не продается. Это то, на чем ты воспитываешься. Это в твоей культуре. Может это и генетическое, но определенно она важна. Еще ощущение ценностей, честная игра. Не лгите, не обманывайте и не кидайте друг друга — у нас для этого есть целая политическая система.

Я мог с тем же успехом родиться в Тимбукту, а не в Ирландии. Дело не в географии. Дело в ментальности. Ирландцы могут над собой посмеяться, как это раньше умели делать англичане.

Колин Ньюмен:

Самым важным в 1978 году было его полное отличие от 1976 года. Например, что делал Джон Лайдон в 1978 году? Он не хотел ассоциироваться с каким-то конкретным стилем музыки или каким-то моментом в истории. Если подумать, то почему я должен был быть привязан к какому-то одному стилю музыки? Это бы не имело смысла. Когда вы покупаете мыло, вы же не требуете, чтобы оно было с запахом сосисок! В музыке, если все пластинки звучат одинаково, они надоедают.

Баджи:

Изначальный удар ушел мимо цели. Чтобы там ни произошло, оно исчезло. Это было странное время. До того, как я познакомился с Banshees, существовала тусовка, где ты должен был знать людей: был лагерь Clash, лагерь Pistols, наверное, был и лагерь Damned. Было много других лондонских групп. Vortex все еще функционировал. По-прежнему ощущалось настроение каких-то перемен, только когда ты туда попадал, речь шла о выживании, что очень отличало Лондон от Ливерпуля. В Ливерпуле, в центре, ты знал всех.

Эрик Дебрис:

В некотором роде панк провалился. Мы распахнули двери, но мы забыли их закрыть за собой после этого! Вся эта новая волна пришла сразу же после нас и поглотила все — мысль о том, что любой может играть в группе, была, конечно, хороша, только групп появилось уж слишком много.

На французское общество панк почти не повлиял. Появилось несколько инди-лейблов, возникло немало групп, но здесь все гораздо сложнее делать. Группе очень непросто гастролировать — у нас очень мало клубов, в которых можно играть. Во Франции люди по-прежнему говорят о панке, только они не понимают, о чем говорят. По Англии гастролировать было гораздо проще. Мы были с Rough Trade Records, но закончились деньги, и нам пришлось свернуть тур. Это был большой облом.

Альбом Saints Eternally Yours является жемчужиной классики панка. Группа сочетала стремительный напор мелодичной гитары Эдда Куэппера и фантастический глумливый вокал Криса Бейли с мощной и наглой духовой секцией, заставив все это работать. Альбом задал новый стандарт для панк-рока, неоднократно использованный многими группами после его релиза. Альбом стоило купить только из-за одной вещи, «Know Your Product», сметающей все на своем пути валом сырой энергии соула, движимой духовой секцией, одного из лучших синглов периода панк-рока.

Другие группы также не стояли на месте. Появились отличные синглы и альбомы от таких коллективов, как Vibrators, 999, Penetration и X-Ray Spex, чей альбом является недооцененной классикой того периода, где в серии замечательных треков присутствует умная игра слов и идиосинкратический взгляд на общество потребления в текстах Поли Стайрин и потрясающий саксофон Лоры Лоджик. А пионеры панка Damned, первая распавшаяся панк-группа, были снова первыми, кто решил реформироваться. Теперь панк пошел в разных направлениях, поскольку каждый интерпретировал его по-своему.

Крис Бейли:

Первые пару лет в Англии было здорово. Потом было уже не так — мы были на EMI, и у нас был близорукий менеджмент. Группа была молодой и нам пришлось взрослеть очень быстро. Мы хотели вернуться обратно в Австралию — у нас были непростые времена.

Наш второй альбом Eternally Yours вышел в 1978 году. Для меня он стал первым нормальным релизом, потому что (I'm) Stranded был просто кучей демо, а еще у нас на тот момент имелся бюджет — мы просто приходили, включали многодорожечник и отрывались от души в студии. Утонченность, может, и не самое верное слово, но явно это был кивок в ту сторону.

«Know Your Product», где я выразил свое отношение к культуре потребления, был издан, и ничего не произошло. Сингл не понравился Тони Блэкберну, что было большим комплиментом в те времена.[232]

Спасибо Сэму и Дэйву за духовую секцию! И трубам Stax. Они нас очень вдохновляли. Мы научились одной великой вещи — сочетать духовые инструменты с громкими гитарами. Меня всегда привлекало сочетание малосочетаемых инструментов. Я всегда считал Saints рок-н-ролльной группой, но мне всегда нравилось то, как мы все переворачивали с ног на голову — даже в духовой секции мы использовали разные трубы. Таким же образом я использовал и струнную секцию, даже несмотря на то, что это звучит немного дадаистски. Блюз и ритм-энд-блюз — это краеугольные камни, на которых построен рок-н-ролл.

Панк-рок быстро стал маркетингом, и у нас не было желания пользоваться этим. Учитывая это, мы хотели быть экспериментальными и стараться выпускать непохожие друг на друга пластинки. Мы двигались прочь. Хотя мы все еще обладали той же энергией, что присутствовала на нашем первом альбоме, добавление духовых как-то смутило людей, и пластинка затерялась. У нас не было никакого влияния на EMI, и я слышал разговоры о том, что мы им вообще не нужны. Наш менеджмент не знал, что с нами делать, да и наш имидж, я думаю, нам мало чем помог. Музыкальный бизнес просто ненавидит группы.

Вскоре после выпуска нашего третьего альбома Prehistoric Sounds, Эд ушел из группы и вернулся в Австралию, собрав там Laughing Clowns.[233]

На мой взгляд, на альбоме есть несколько достойных вещей, хотя есть на нем и несостыковки. Он звучит как запись, сделанная разваливающейся группой, и вскоре после записи альбома состав группы резко поменялся.

Я принадлежу к поколению, для которого бит-музыка была такой же важной, как поэзия. Мне нравится находиться вне рамок, и я очень рад, что нам удалось записать эти пластинки по нашему собственному усмотрению. Многие люди отдают должное Saints, например, Rocket from the Crypt.

Панк-рок должен был сделать молодежь более свободной и стать шагом вперед. Странно, что он стал таким закрытым и что группы-имитаторы оказались более влиятельными.

Гевин Фрайдей:

Периоду с 1978 по 82 год значения не придается. Мы же больше имеем отношение к тому периоду. Это заметно у фэнов Боуи, ставших поклонниками панка. У групп вроде Joy Division. В ту же сторону пошли Public Image Limited. Slits, Pop Group, Cabaret Voltaire, ребятки из пригородов Манчестера и Шеффилда — вся эта бригада в серых плащах и с подведенными глазами. Все это добралось сюда, и мы привлекли внимание этой тусовки.

На радиостанциях нас избегали. Вся эта ретротема, что происходит сейчас, эксплуатирует именно тот период с 1978 по 82 год. Gang Of Four, Joy Division, Banshees — кое-какие из наших вещей могли быть записаны в Нью-Йорке 2003-го года. Думаю, так происходит всегда.

Нокс:

Мы записали наш новый альбом V2. Ушел Джон Эллис и его заменил Дэйв Берч — на тот момент у нас было пять музыкантов. Мы очень много гастролировали. В один вечер мы могли отыграть потрясающий концерт, а на другой день все могло быть куда хуже. Люди приходили и уходили — у нас в группе никогда не было правильных людей. Следующими к нам в группу пришли Грег Ван Кук из Electric Chairs и Бен Брирли, который был женат на Марианне Фэйтфулл.

Я не был уверен, что смогу выдержать весь этот тур. Я поговорил об этом с кем-то из CBS — я был уверен, что это неофициальный разговор, однако эта девушка пошла и рассказала все Маффу Уинвуду, и он перекрыл группе финансирование. В результате мы тогда не смогли записать наш третий альбом и я ушел из группы, потому что она деградировала. В моих намерениях такого не было, я был, конечно, очень наивным, подумав, что наш разговор — неофициальный. Несколько лет между нами была пропасть. Эдди продолжал удерживать группу на плаву и добился с ней некоторого успеха.[234]

Ник Кэш:

Сингл «Homicide» попал в чарты, и мы должны были выступать на Top Of The Pops, но в первую неделю там случилась забастовка, а на вторую мы сами не смогли выступить. Мне плевать — пока я играю концерты, я счастлив. Мы были сами по себе. Мне действительно все равно — мы делали то, что делали. Мы слетали в Америку. У нас был собственный стиль. Я ни с кем никогда по этому поводу не спорил.

Полин Мюррей:

Пластинки Penetration хорошо продавались, но никогда не попадали в хиты либо потому, что они были недостаточно хороши, либо потому, что у них было недостаточно промоушена. Не думаю, что Virgin поддерживали группу в той степени, в какой следовало бы. Это было печально — дела у нас шли неплохо, но мы не попадали в чарты, что, конечно же, не являлось причиной, по которой мы занимались музыкой, но это бы не помешало. С более активным промоушеном мы могли бы это сделать.

Мы имели контракт с City Management, которые занимались менеджментом Status Quo и Рори Галлахера с офисами на Уордур-стрит. Гари Чаплин в тот момент ушел. Возможно испугался. Мы не просмотрели контракт, просто подписали его и все. Мы сказали: «Если нас и ограбят, то, по крайней мере, сделают это профессионально». Но без них мы бы, наверное, так далеко не уехали.

Поли Стайрин:

Когда я была хиппи, а дело было в Девоне и Сомерсете, мы там жили на земле, возврат к природе и все такое. После этого я вернулась в Лондон, где меня шокировало много мелких пластиковых вещей. Тогда общество было не настолько ориентированным на потребление, но все же везде было полно дурацких пластиковых товаров — меня как в лицо ударили, и я начала писать об этом, комментируя все, к чему я привыкла с детства: Weetabix, Kleenex и всякое такое.[235]

У меня возникло немало проблем с телевидением по поводу рекламы, но я просто создавала дневник того времени. Почему я должна притворяться, будто я живу в другом времени? Зачем прикидываться неоклассиком, если все, что я вижу, современно? Может я где-то и футурист, но это в большей степени актуально сейчас, например, в таких моих песнях, как «Artificial». Тогда я читала статью о генной инженерии, а на тот момент это было чем-то новым. Этим первыми стали заниматься нацисты. Они проводили эксперименты на женщинах.

Большинство людей считает, что песня «The Day The World Turned Day — Glo» о наркотическом трипе, но это не так. Мое поколение помнит коричневые пакеты в магазинах. Постепенно все становилось более красочным. Дей — Гло символизирует переход от натурального к пластику. Вроде одежды: вместо хлопка покупайте бри-нейлон, британский нейлон — вы можете носить одежду из нейлона в школе, и вашей маме не придется ее гладить — все это было придумано для того, чтобы облегчить жизнь домохозяйкам. Я писала именно об этом.

Мы регулярно играли в маленьких клубах. Мы начали с резидентства в Man at the Moon, а потом нас стали приглашать выступать повсюду. Мы заключили контракт с EMI International, и нас стали приглашать за границу: Швеция, Германия, выступление на японском ТВ, CBGB в Нью-Йорке. Это все происходило до видео. Жаль, что мы разминулись с этой эпохой — наша группа идеально подошла бы для видео. После выхода альбома, группа свернула свою деятельность.

Вскоре я занялась сольным проектом. Меня это успокаивало. В то время я видела летающую тарелку.[236] Я встречалась с главным гипнотизером на ВВС, его жена была экспертом по НЛО в этой стране. Они оба сказали, что у меня повысилось сенсорное восприятие; у меня оказались все симптомы человека, видевшего НЛО.

О кришнаитах я слышала от Джорджа Харрисона.[237] Я познакомилась с ними в Бате — они жили в нашей коммуне. Когда я увидела НЛО, они были единственными, кто объяснил мне, что именно я видела. Они знали о многих свидетельствах межзвездных путешествий — сюда прилетали люди с других планет.

После панка я много узнала о Кришне. Это духовный путь. Я не одеваюсь как они, не чувствую в этом необходимости. У меня есть гуру, принципы, которым я следую, и я читаю мантры, чтобы очистить мое духовное я. Это часть моей философии.

Колин Ньюмен:

Мы выпустили наш второй альбом Chairs Missing в сентябре 1978 года. К концу семидесятых эксперименты уже не в твою пользу. EMI, мэйджор, уже не понимал, что делали Wire, а у нас не было возможности разбираться с культурой EMI. Мы продали столько же копий Chairs Missing, сколько было продано копий Pink Flag, только там не было пересечений с поп-музыкой. Отчасти это была вина Wire, отчасти EMI — они просто не понимали, что мы были за группа. Все пошло наперекосяк. Наш сингл «Outdoor Miner» попал в чарты, но они отменили выступление Wire в Top Of The Pops — мы упустили хорошую возможность быть странными и попсовыми одновременно![238]

Ирония была в том, что позднее Elastica и Blur оказались в хит-парадах, использовав наш саунд. Вы же понимаете, что экспериментальная музыка одного поколения становится поп-музыкой следующего поколения и наоборот.

Саунд изменился на «Chairs Missing». Скорость, с которой группа путешествовала, была невероятной. Когда появилась «Practice Makes Perfect», мы поняли, что эта вещь не похожа на что-либо, существовавшее на тот момент, и она задала тон всему альбому.

Сам альбом мрачноват, но он очень летний — мы его записывали летом. Pink Flag писался очень трудно, мы его делали на пределе своих возможностей, особенно когда накладывали бэкинг-треки, к тому же это было намного интереснее, потому что у нас была куча новых игрушек: гитарных эффектов, секвенсоров, синтезаторов, плюс большая заинтересованность в том, чтобы сделать аранжировки интересными, а музыку странной. Это было единственным разом, как мне кажется, когда группа была полностью вовлечена в процесс и наслаждалась этим.

«I Am The Fly» была самой абсурдной вещью.[239] Мы записали ее, используя дисторшн и флэнжер, настроенный на полный фидбэк, и получилось забавно. «I Am The Fly» — это вообще перехераченная полностью двенадцатитактовая вещь. Начинается она с ми и повышается неправильными аккордами. Она была сыграна со всей возможной абсурдностью, и в тексте были лишь повторяющиеся постоянно слова «I Am The Fly». Мы посчитали эту вещь такой фигой в кармане, приколом.

Кэптен Сенсибл:

Когда развалились в 78 году Damned, я уехал в Голландию, где присоединился к группе Softies. Я жил на катере у стадиона «Аякс» вместе с барабанщиком Джои Тампером и Биг Миком, гитаристом и вокалистом — он раньше был роуди у Damned. Он нам здорово помог в кое-каких неприятных ситуациях в провинции, где панк тогда был, мягко говоря, не очень популярным. Помню, как в Дрилл Холле, в Ливерпуле, в зал ворвалась толпа каких-то уродов, чтобы избить нашу публику и попытались влезть на сцену, чтобы навалять и группе — он с ними разобрался. Он был здоровенный. Он служил в армии, хотя и был мягким парнем. Он никогда не ударил никого из группы, хотя мы и напрашивались. Поскольку он служил в армии, у него на базах были знакомства, и он устроил нам там несколько выступлений. Я радовался этому где-то месяц — это было так просто. Пару раз у меня были неприятности из-за того, что я рисовал гитлеровские усики на портретах, висящих на базах.[240]

Я вернулся в Англию, и из всех людей только Рэт Скэбис позвонил и спросил: «И как там поживает твоя долбанная группа?» В то время я пытался собрать в кучу группу с Генри Бадовски под названием King. Я ему ответил: «Неплохо. Генри, он гений. И как с большинством гениев, с ним трудно работать. А как твоя банда поживает?» Он говорит: «Нормально. Денег маловато. Как насчет собрать Damned снова? Ты будешь играть на гитаре, а басиста мы найдем». И в этом был смысл. При этом бас-гитаристом, которого мы пригласили, оказался сам Лемми! Он нам помогал какое-то время. Рэт хреначил по барабанам, сидя сзади, Лемми и я играли посредине, а Вэниан был впереди всех. Это было потрясающе. Я думал: «К черту King. Надо снова собирать Damned.» Или, как мы называли группу, Doomed.

Рэт Скэбис:

Мы с Кэптеном не теряли друг друга из виду. У White Cats не слишком хорошо шли дела, честно говоря. Меня не очень радовал материал — он был так себе. Кэптен вступал на скользкую дорожку с его группой King. Мы посчитали, что нам стоило бы снова собраться. Нам нужен был вокалист, и единственным выбором был Вэниан — он был лучшим. Мы оба понимали, что если мы заполучим обратно Вэниана, то это снова будут Damned. Брайан был занят в Tanz Der Youth.[241]

Кэптен Сенсибл:

И тогда мы подумали, что нам стоит издать альбомом наш материал. Мне пришлось запереться дома и попробовать написать тексты — нужно было делом заниматься, а не болтать.

До этого Брайан уже позволял нам написать пару песен. Я попробовал и подумал, что это чертовски трудная работа. У меня был катушечный четырехдорожечный магнитофон, на котором я записал несколько треков с музыкой для телерекламы. Я спер эти мелодии. «Do the Shake and Vac, bring your freshness back» («скажите Шейку и Ваку да, и в вашем доме свежесть будет всегда!») — вот вам и готовая Machine Gun Etiquette! Конечно, Дэйв сам был неплохим сонграйтером. Мне очень нравится та вещь, что он написал, «Melody Lee». Я всегда считал Дэйва готом, опередившим свое время.

Рэт Скэбис:

Странно все это было: мы играли с White Cats перед аудиторией в 30 человек, а когда мы выпустили «Love Song», я не понимал, что есть некий интерес и к Damned.[242]

Кэптен Сенсибл:

Мы работали в студии, не считаясь с тем, что людям хотелось бы от нас услышать. Мне действительно очень хотелось поработать с Сидом Барреттом. Я любил панк, и думал, что было бы идеальным добавить к панку немного психоделии и безумия — выбросьте книгу правил и делайте то, что тебе когда-либо хотелось делать. Мы так и поступили с Machine Gun Etiquette. Мне правда показалось, что это сработало.

Мы работали с Chiswick, другим маленьким лейблом, и они кажется понимали, что мы хотим. Роджер, парень, управлявший компанией, присматривал за тем, чтобы мы сильно не напивались и иногда ели.[243] Chiswick — отличный лейбл. Там работали настоящие фанаты музыки.

Дебаты о том, являются Stranglers панк-роком или нет, стали абсолютно неуместны. Если кому-то и удалось в то время записать альбом столь же убойный, как диск 78 года Black and White, то я его не слышал. Чтобы оценить мрачное, искривленное воображение Stranglers, послушайте черную сторону альбома; если вас интересует мелодическую изобретательность группы, то вам на белую сторону. Эта пластинка стала кульминацией эстетики ранних Stranglers, их зловещей мрачности и их извращенной панк-психоделии — все это представлено здесь в лучшем виде. Эту пластинку стоило купить лишь за один звук баса.

Джей Джей Бернел:

На Black and White нам впервые пришлось сесть и написать новый материал, и нас отвезли куда-то на природу недалеко от Питерсборо — место называлось Бершенк Лодж. Там поблизости обитал Билли Брэгг. Помню, мы там проторчали месяца три. К нам приехала пара ребят из «Финчли Бойз», и я начал собирать материал из множества кусков и фрагментов песен. Денис из «Финчли Бойз» играл на ударных, и я ему сказал: «Вот так и продолжай». Так мы записали «Toiler On The Sea». Во время тех сессий я так же записал демо своего соло-альбома Euroman Cometh.[244]

Билли Брэгг:

Наша группа Riff Raff распалась из-за неспособности изменить мир, выступая с концертами в Нортхэмптоншире, где мы все жили потому, что были слишком бедны, чтобы жить где-то еще. Мы работали в студии, где Stranglers писали новый альбом, и влачили жалкое существование.

В 1976 году Манчестер был второй колыбелью панка после Лондона. В 78 году он снова заявил о себе как о ключевом центре разнообразных движений, впоследствии объединившихся под вывеской постпанка. Несмотря на то, что Buzzcocks становились звездами — на тот момент у них в активе было два альбома, попавших в топ-20, и четыре сингла, в том числе и бессмертные «What Do I Get» и «Ever Fallen In Love» — появлялось немало новых важных групп. Была новая группа Хауэрда Девото Magazine, язвительная группа Марка И. Смита The Fall и были Joy Division, познакомившиеся на концерте Sex Pistols в Лессер Фри Трейд Холл в 1976 году. Возглавляемые экстраординарным вокалистом Йеном Кертисом, Joy Division повели постпанк во мрак внутренних пространств.

ГенриРоллинз(Black Flag, The Henry Rollins Band: вокал):

У этих великих манчестерских групп, таких как Joy Division, Buzzcocks, The Fall очень интересная история. Я один из тех ребят, кто всегда будет утверждать, что у The Fall нет плохих альбомов. Марк Смит очень крут. Я просто фанатик The Fall! У меня есть все их пластинки. Я с ним тусовался, и он был со мной очень дружелюбным. Мне повезло. Он подошел ко мне и говорит: (Очень хорошо имитирует голос.) «Привет, Генри».

Джон Лайдон:

Мне нравится кое-что у The Fall, но у этой группы слишком много песен, и все они звучат одинаково. Трудно сказать, где начинается песня и когда она заканчивается. Слишком много повторов. Для меня The Fall — это группа, которая постоянно записывает одну и ту же песню и никак не могут ее закончить, и у них уже 8000 версий. Хорошая песня — давайте следующую.

Тони Уилсон:

Joy Division были первыми экспериментаторами. Они были истинной панк-группой, которая пошла собственной дорогой. Посмотрите на аккорды ранних Joy Division: прежде вам приходилось учить много аккордов, чтобы написать песню, но после них можно было просто передвигать один аккорд вверх и вниз по грифу.[245]

Панк нарушил все правила. Он все ломал. У тебя было двенадцать ладов на грифе гитары, и можно было сыграть песню, используя их и один аккорд.

Барни Самнер (Joy Division: гитара, New Order: гитара, вокал):

Мне кажется трудно составить точный портрет Йена. Он был очень странным человеком. Наверное, в какой-то момент в Маклсфилде произошла утечка окиси алюминия в питьевую воду. Все, кто из тех мест, очень странные! Йен был очень интеллигентным. Он читал Берроуза, Ницше и все в таком духе. Мы с Хуки половины не понимали из того, о чем он говорил!

А еще у него было хорошее чувство юмора. Он умел приколоться. Иногда мы над ним подшучивали. Например, когда ему приспичило пописать в тот момент, как мы ехали в машине по оживленной трассе. Он стоял и отливал, стоя у машины так, чтобы его никто не видел с дороги, и мы сказали: «Стив, давай, жми на газ». Йен сильно разозлился, потому что он был в тапках, и машина колесом проехала ему по ноге.

На ранней стадии мы играли в пабе Hope and Anchor в Лондоне. Я был очень болен, и мне не хотелось ехать в Лондон, чтобы выступить перед аудиторией, состоявшей из пятнадцати человек. Я ехал, свернувшись на заднем сидении, и, укутавшись в спальник, дрожал. Йен был в очень плохом настроении — он мог быть очень надоедливым, как ребенок. Всю дорогу до Лондона он был сам не свой, а когда мы уже ехали обратно, где-то около Лутона он стащил с меня спальный мешок. Я ему говорю: «Не будь таким придурком!» Он снова его с меня стащил и укрылся им, рыча. Я сдернул с него мешок, и он начал махать кулаками, лупя Стивена, который вел машину. Мы кричим: «Стой, Стивен! Сворачивай! Что-то не так!» Он был очень расстроенным. Я, Хуки и Роб Греттон вылезли из машины очень злые, схватили Йена и поняли, что у него начался припадок. Я прижал одну его руку, Хуки вторую, а Роб ноги. Стивен прошелся по его карманам, вытащил пачку сигарет и закурил! (Смеется.)

Хауэрд Девото:

Первое, что я сделал после Buzzcocks в плане музыки, так это встретился с Джоном МакГеоком и отрепетировал с ним пару песен на Лоуэр Браутон Роуд.[246]

Он изучал искусство в манчестерском политехе. Я вообще не представлял, что именно я буду делать. Был такой момент, когда я решал, стоило ли мне остаться менеджером Buzzcocks или продолжить заниматься музыкой. Потом я повесил объявление в магазине Virgin. В нем, кажется, говорилось о том, что я искал людей, играющих быструю и медленную музыку. Так я познакомился с Мартином Джексоном, Барри Адамсоном и Робертом Дикинсоном.[247]

Мы разок порепетировали, а потом я снова пересекся с Джоном. Я уже знал, что он неплох. Я подумал, что и остальные тоже хорошо играли — Барри сказал, что начал играть на бас-гитаре за несколько недель до нашего знакомства. Мартин Джексон до этого уже играл в паре групп.

Уйдя из Buzzcocks я все же продолжал писать песни с Питом: «The Light Pours Out Of Me», «Shot By Both Sides». «The Light Pours Out Of Me» была одной из ранних вещей. Это была моя первая попытка сделать что-то другое. Еще я пытался закончить курс колледжа. Я все-таки получил диплом.

Когда Magazine заключили контракт, аванс был не таким уж большим. Я предпочел творческую свободу деньгам, и в контракте была куча параграфов, где говорилось, что если мы захотим прекратить выпускать пластинки, то мы можем это сделать, никаких проблем. На протяжении многих лет я читал о музыкантах, которые ныли о том, что они были ограблены этой ужасной музыкальной индустрией, поэтому я держал ухо востро, думая: «Все вы жулики». Мы заключили контракт на выпуск только одной пластинки. Я даже не был уверен, сможем ли мы вообще записать альбом — если вы помните, я никогда не работал над альбомом. Эта идея казалась достаточно пугающей. Именно поэтому мы и предусмотрели столько пунктов, позволявших нам без особых проблем выйти из этой истории. Мне лишь хотелось выпустить «Shot By Both Sides» — это был отличный трек.

Пит продемонстрировал мне аккорды и соло, дававшие общее представление о «Shot By Both Sides», когда мы были на Лоуэр Браутон Роуд. Трек «Lipstick» стал ее версией, позже записанной Buzzcocks — не знаю, был ли у него в то время ее текст. Уверен, у него была вокальная мелодия. Он дал мне гитару, и я играл аккорды, а он основную мелодию. Мне эта вещь очень понравилась, и он сказал, что она моя. Она определенно была моей — я мог взять ее и что-нибудь с ней сделать, но от нее осталась только гитарная фраза. Остальное я написал, основываясь на ней. Хотя я был слегка обескуражен, когда Buzzcocks записали «Lipstick». (Смеется.) Версия Пита была более мелодичной. Он использовал тот рифф в песне гораздо чаще, чем это делал я.

Когда мы записали эту вещь, мне она очень понравилась. Я помню, когда записывал вокал, у меня было ощущение будто это один из самых важных моментов в моей жизни. Я едва не отрезал кусок ковра, на котором стоял! Что касается текстов, то политические взгляды были тем, с чем я боролся много лет — у меня всегда была тенденция спорить с противоположным моему мнению, наверное, я просто пытался петь о том, каково это. С такими ощущениями у тебя нет полной уверенности ни в чем. Здесь не всегда бывает легко.

Линдер Стерлинг:

Я сделала обложку дебютной пластинки Magazine Real Life. Мы с Хауэрдом просмотрели все картины символистов, а в моей записной книжке 77 года нашлась цитата: «Красота и Бог живут на небесах. Наука ползает по Земле». Это было таким бальзамом на душу в то время. Я работала в монопринте, что было очень трудным методом, там использовалось четыре цвета. Я сделала сотни голов, и Хауэрд сделал свой финальный выбор.

Хауэрд Девото:

Работа Линдер была очень важна. Особенно для меня — она меня всячески поддерживала и ее видение вещей и замечательный ум очень мне помогли. Ее советы как стилиста, во что мне одеваться, так же были немаловажны. Она жила на Лоуэр Браутон Роуд. Мы все съехали оттуда в конце 77 года. Малкольм Гаррет и Джон МакГеок снимали на двоих дом. Через Малкольма я познакомился с Джоном. Пит какое-то время пожил у них. Марк Робертс, снявший на Super 8 выступление Buzzcocks вместе с Sex Pistols во Фри Трейд Холл был там и Ричард Бун тоже. Сначала это был дом, где собирались студенты, потом политические радикалы, затем дом стал пристанищем для музыкальной тусовки на полтора года.

Мик Росси:

Когда Slaughter and the Dogs работали над альбомом «Do It Dog Style», мы попросили Мика Ронсона поиграть на гитаре.[248]

Я купил этот маршалловский усилитель, Мик приходил и пользовался тем же усилителем и теми же настройками, и это звучало невероятно! Педалька уау-уау был наполовину включена, а наполовину отключена — вот такой вот трюк и давал такой же тон, как у гитары Мика.

Вышел альбом, и мы выступили в Лицеуме — это было супер. Потом мы поехали в Европу на гастроли, где Уэйн во Франции познакомился с девушкой и переехал туда. Do It Dog Style оказался не тем, что мы хотели, и группа распалась. Уэйн ушел, мы искали нового вокалиста, и к нам пришел Моррисси. Это было задолго до того, как он стал знаменитым.

У меня остались четыре демотрека, что мы записали с Моррисси в доме моей матери. Они никогда так и не вышли.

Он был очень робким, очень интровертным, не похожим на себя нынешнего. Он пел куда проще, чем потом в Smiths, когда его пение плавно переходило из куплета в припев совсем не так, как в обычной песне, где эти вещи идут раздельно. Уже тогда было ясно, что он очень талантлив. У нас ничего так и не вышло, несмотря на сходство вкусов.

Вокалистом мы взяли Эдди Гэррити из группы Ed Banger and the Nosebleeds. Какое-то время он работал у нас в качестве роуди и был нашим старым другом, однако все же было бы лучше тогда, если бы Уэйн вернулся. Альбом не получался, но взыграло самолюбие, и мы продолжили без Уэйна, что было ошибкой. Дэйл Гриффин, в прошлом барабанщик Mott the Hoople, стал продюсером второго альбома. Мы взяли в группу клавишника Mott, Моргана Фишера, и он был супер — со своими усами он выглядел как Терри-Томас.

Кевин Хантер:

В мае 1978 года моя группа распалась. Мы раньше тусовались в Триаде, в Бишопс-Стортфорд. Там выступали Motörhead, Уэйн Каунти и Banshees. Там была очень хорошая тусовка. Я познакомился с Колином из Epileсtics и присоединился к ним в середине 78 года.

Впервые мы увидели Crass, игравших на разогреве у какой-то совершенно неинтересной группы в Бишопс-Стортфорд, и когда мы увидели их одетых во все черное и со всеми их баннерами, то подумали, что они фашисты! Вы бы тоже так подумали. Они отыграли один номер, и мы орали: «Fuck off, фашисты!», а потом… После пары песен мы подумали: «А они, вообще-то, ничего», — и после концерта разговорились с ними. Они оказались очень хорошими людьми и устроили Epilectics концерт в Бейсмент, в Ковент Гарден, где буквально одна группа играла для другой группы! Трудно сказать, что могло понравиться Crass в Epilectics и почему они давали нам возможность выступить — возможно, им нравилось наша позиция.

Мы были тогда очень наивными. Колину было в то время лет шестнадцать-семнадцать.[249]

Я был старше всех, но врал насчет собственного возраста. Удивительно, как на нас всех повлияли Crass. С ноября 1978 по февраль 79-го Дерек и Колин были полностью в теме, куда быстрее въехав в группу, чем я. В группе было два определяющих момента — они придавали большое значение каждому аспекту, в то время как нам с барабанщиком просто нравилось играть в группе.

Мы купили альбом Crass The Feeding of the 5000 — трудно было отыскать что-то подобное. Ближе всех подошли только Unwanted с синглом «Withdrawal» — в музыкальном отношении они были похожи на Crass, у них был тот же напор. После 5000 все остальное казалось приторным.

Деко:

Я был сумасшедшим вандалом. Прямо из исправительной школы в безумный мир — я ненавидел всех, разрушал все вокруг себя и пугал людей. Такие группы как Crass дали мне направление моему поведению. Я стал задавать себе вопросы, направлял свою агрессию в другое русло. До них у меня не было отдушины, и я просто избивал людей.

Билли Брэгг:

Crass для меня были слишком крутыми. Я уважал то, что они делали. Они были анархистами, и по своей природе они не имеют ничего общего с мейнстримом. Думаю, они взяли принципы, на которых был основан панк, и расширили, насколько могли.

Тони Ди:

Сквоты для этих людей были очень важны. Наш сквот апеллировал к Евросоюзу с просьбой признать нас независимым государством!

Постоянно появлялись новые сквоты. Ты встречался с этими людьми на каждом концерте. Со всей Европы съезжались люди, французы приезжали автостопом с одним фунтом в кармане. Люди расписывали одежду к каждому концерту. Граффити на стенах прославляли Crass и Ants.

Я ходил на Killjoys — они были супер.[250] Я следовал за Lurkers и Generation X. The Psychodelic Furs были нереально популярными. Меня очень разочаровали PiL — я думал, что они станут следующей большой группой. Ранних Banshees не издавали очень долго. То же и с Ants — вы даже не представляете, какой властью они обладали в начале своей карьеры.

В семидесятые Национальный фронт стал серьезной силой. Ультраправые попытались примазаться к панк-движению, но получили прямой отпор. 30 апреля 1978 года в Виктория Парке состоялся большой концерт «Рок Против Расизма», ставший серьезным заявлением о солидарности. Некоторые панки и скинхеды повелись на риторику ультраправых, но их было меньшинство и антифашистские настроения были очень сильны в пабах, клубах и на концертах панк-групп. Все это было частью пейзажа конца семидесятых — депрессивная жизнь в Англии и реакция на нее. Панк предлагал жесткие решения для жестких проблем. В этих решениях было много политических идей, но далеко не все из них были верными.

Полин Мюррей:

Было время, когда движение скинхедов подняло свою уродливую голову, — у нас было несколько стычек с ними. Они начали устраивать беспорядки на концертах. Если ты кричала на них со сцены, то они потом поджидали тебя после концертов, и тебе приходилось запираться в гримерке.

Гарри Бушелл:

В то время прошла странная волна расизма. Марш Национального фронта по Льюисхэму — такие вот дела происходили.[251]

Мы вышли, чтобы противостоять этому. Я получил кирпичом, брошенным своими же! (Смеется.) Тогда в воздухе витало много политики. Все казалось очень нестабильным.

Фронт набирал силу какое-то время до прихода панка. Все это совпало с волной расизма, прокатившейся по Англии в том году, и «Рок Против Расизма» был реакцией на спич Эрика Клэптона и выходку Дэвида Боуи на вокзале Виктория.[252] Под эгидой «Рок Против Расизма» прошло много концертов панк-групп.

В газете Socialist Worker была статья, в которой говорилось об ультраправых убеждениях панков, и я написал другую статью, где доказывалось обратное.

Билли Брэгг:

Я слушал политические песни Боба Дилана. Я слушал политиков. Но круче всего было, когда Clash, вместо жалких высказываний в интервью, заявили: «Мы устраиваем концерт „Рок Против Расизма“». Я подумал, что это самое крутое, что можно себе представить. Национальный фронт задавил нас, но были группы, готовые высказать свое мнение по этому поводу.

Говорят, что самой политической вещью на их первом альбоме была их версия «Police and Thieves». Какой же она была взрывоопасной! Эта вещь просто снесла мне крышу, не то, что эти гладенькие регги-песенки, что впоследствии делали Police, и, как мне кажется, она позволила нам, белым ребятам, наконец познакомиться с черной культурой, которую мы так обожали, основываясь на любви к регги, — то же самое было и со Stones, и с Beatles, и с Who, которые популяризировали черную музыку в шестидесятых. Они отлично ассимилировали ту силу, что присутствовала в текстах песен. Clash совместили обе эти вещи.

А вершиной всего стал «Рок Против Расизма», выступление против Национального фронта — кроме этого я не сделал в своей жизни ничего, связанного с политикой. До этого я даже никогда не голосовал, но это было первым, что я сделал. Когда я пришел в Виктория Парк, а это опыт, на котором основывается все, что я делаю в музыке, то Clash даже не были в верхней части списка выступающих. Они играли во второй половине дня. Их выступление было очень сильным. После них шел Том Робинсон, и, когда он пел свою ключевую песню «Glad To Be Gay», все чуваки вокруг меня стали целоваться в губы! И тут я понял, что стою прямо под баннером, на котором было написано: «Пойте, если вы рады быть геем». Не буду ничего говорить насчет этого: я был восемнадцатилетним парнишкой из Баркинга, Эссекс, и я никогда не встречал геев. Меня это, конечно, здорово напрягло тогда, но я достаточно быстро понял кое-что очень важное. Моей первой мыслью было: «А чего это геи собрались на антирасистском концерте? Это касается черных». Но монетка упала. Ксенофобы-фашисты всегда выступали против тех, кто другой. Неважно, пол ли это, цвет кожи или позиция. Я пообещал себе, что буду настолько непохожим на них, насколько это возможно, чтобы раздражать их при каждом удобном случае. Это здорово изменило мои взгляды. Я не слышал никаких речей, но именно песня Тома, а не Clash, изменили мое восприятие мира и на то, что может сделать поп-культура. Она не может изменить мир как таковой, но она может изменить твое восприятие мира. Спасибо Clash за то, что я там оказался, спасибо тем геям, что имели достаточно смелости выражать свою сексуальность на поле, полном фанатов Clash, — они дали мне те политические взгляды, которых я придерживаюсь и по сей день.

Джимми Перси:

Моя аудитория внезапно заполнилась этими ультраправыми фашистами, бьющими друг другу морды. Мне на хрен не упали эти сраные нацистские идиоты, что приходили на мои концерты! А кому бы это понравилось? Они стали приходить потому, что Sham были группой из самых низов рабочего класса. Эти уроды запугивали людей, заставляя вступать в их ряды. Они говорили: «Приходите к нам. Представьте, какой силой мы будем вместе!» Мои другие ребята говорили: «Ни хрена! Пошли к черту!»

Представьте, насколько больше людей приходило бы на концерты Sham, если бы этого не было, если бы они не пугали народ. Представьте, насколько бы популярнее мы были. «Angels With Dirty Faces» стала хитом, «If the Kids Are United» тоже, да и наш альбом Tell Us The Truth продавался неплохо. Мы сделали все хорошо, но вокруг нас творилось какое-то безумие. Я находился в смятении. Кем я хотел быть? Энтертейнером? Политиком? Долбанным комедиантом? Каково мое предназначение? Несколько лет назад ко мне заезжал Моррисси, и он сказал, что понимает меня, потому что многое, через что ему в то время пришлось пройти, было очень похоже.

С панком у нас будто не было ни карты, ни адреса. Как если бы кто-то угонял машину и спрашивал: «Кто с нами?» Мы едем по дороге, а машина разгоняется все быстрее и быстрее, и кто-то спрашивает водителя, а куда мы, собственно, несемся, и он отвечает, что сам не знает. Меня никогда не просили быть делегатом. Это было глупо. Джонни Роттену могло такое сойти с рук, потому что он всегда делал язвительные замечания. То, что он говорит, всегда отдает горечью. Моя проблема была в том, что я больше играл в чувствительность, я пытался понять проблему и поговорить о ней, а не закрывать на нее глаза и прятаться за язвительными ремарками. Джонни был сильной личностью. Я же был немного более эмоциональным.

Аки Кюреши:

Главной базой панка в Брэдфорде на тот момент был паб Manville Arms, и там постоянно стоял дым коромыслом — нас было не так уж много, но важно было существовавшее племенное единство. Многие персонажи и безумцы привлекали панков из других городков, и хорошая доля сумасшествия как-то оздоровляла тусовку. Хиппи, Рабы Сатаны, Ангелы Ада, скинхеды и другие аутсайдеры тусовались в тех же местах, что оживляло атмосферу, хотя и провоцировало стычки между различными группами. Единственными безопасными местами для панком были гей-клубы и гей-пабы.

На тот момент было не важно, мусульманин ты или нет, хотя из мусульман были только мы с братом. Со временем в тусовке стало появляться все больше азиатов. Хотя мусульманский аспект все же проявлялся, когда дело касалось выпивки или наркотиков — нас никогда это не привлекало, что казалось странным, учитывая царивший среди панков гедонизм, хотя многие панки уважали нашу позицию. Когда они задавали мне вопросы, я не был достаточно информирован, чтобы грамотно отвечать на них — я просто инстинктивно знал, что мне это не нужно. Могу сказать, что через много лет после этого, когда я узнал куда больше о моей религии, чтобы можно было отвечать на неумные вопросы, я вдруг увидел связь панка с исламом. Цитаты «Благословенны будут непокорные» было для меня достаточно, чтобы не дистанцироваться от религии.

Энди Каноник (Demob: вокал):

Demob сформировались в 78 году. Глочестер получил свою первую панк-группу после того как два основателя группы, Терри Элкок (гитара) и Джон Мелф (экс-барабанщик), решили, что молодым ребятам Глочестера нужен голос улиц. Джон и Терри начали репетировать в спальне у Терри дома и оглушительный грохот вскоре привлек внимание Майка Хау, который вломился в группу в качестве вокалиста, проложив дорогу Тони Уэйкфилду (бас). После этого репетиции стали более конструктивными или, лучше сказать, деструктивными, и Майк попросил меня присоединиться к группе в качестве второго вокалиста. Я запрыгнул на борт, и вскоре за мной последовал лидер-гитарист Крис Раш. Да, вот так вот, панк-группа из шести человек!

В начале панк-сцена была нереально оживленной. Куда бы вы ни посмотрели, на каждом углу вы видели панков. Массы тогдашних тинейджеров приветствовали освобождение.

Demob были по-своему уникальными, потому что мы были мультирасовой группой. Вскоре мы столкнулись с тупостью некоторых кретинов, однако истинно в стиле Demob нашим ответом придуркам было: «Нарываетесь? Ну идите сюда, получите!» Мало кто осмелился, а те, кто рискнули, получили по заслугам от Demob Спецназа. Глочестеру повезло, когда начались расовые проблемы — там черные и белые росли вместе и отлично ладили. Проблемы, конечно, случались, но в основном с полицией или приезжими.

Demob были не единственными, кто чувствовал давление со стороны полиции. Angelic Upstairs выпустили один из первоклассных панк-рок-синглов «Murder of Liddle Towers», где сочетались изобретательные аранжировки и откровенный социополитический текст, в котором рассказывалось о случае с местным боксером по имени Лиддл Тауэрс, умершем от побоев, полученных в полицейском участке, где он провел ночь. После этого отношения группы с полицией были испорчены. В молодежном журнале, издаваемом социалистической рабочей партией Британии, Менси обвинил полицию в симпатиях Национальному фронту, и на их концерты стали приходить полицейские в гражданской одежде. Панк-рокеры не желали мириться с произволом и говорили об этом открыто.

Менси:

Мы издали наш первый сингл «Liddle Towers» вместе с «Police Opression» на нашем собственном лейбле. Мы напечатали 500 копий. Они продались за два дня. Саут Шилдс Мьюзиум купил аж две копии! (Смеется.) Наверное, они почувствовали, что что-то должно было произойти. Small Wander взяли несколько, а потом Rough Trade переиздали его, и он стал номером один в независимых чартах, продавшись в количестве 30 000 копий. Если ты продавал столько в те дни, считай ты будешь Номером Один недель десять. (Смеется.)

Я в жизни не написал ни одной песни о любви. Я писал о том, что происходило с нами на улицах, как, например, в «Police Opression». На нас обрушилась полиция. Нам крепко доставалось. Это стало одной из основных причин нашего переезда в Лондон. Наши проблемы начались из-за песни «Liddle Towers». Мы наделали футболок и тех ребят, что носили их, закрывали. Вся полиция северо-востока имела на нас зуб. На меня напали копы во время матча Сандерленд — Ноттс Форест.

Мы переехали в Лондон и заключили контракт через Polydor с лейблом, что открыл Джимми Перси. Он назывался JP Records. Джимми меня просто потряс. Я думал, что у него солнце из задницы сияет! (Смеется.) Мне хотелось быть на него похожим. Чем больше я проводил с ним времени, тем меньше стал его понимать. Вскоре мы с ним уже были на ножах и постоянно ссорились.

До этого мы были на Polydor, и у нас там были проблемы. Мы как-то выходили из их здания, шел снег, и мы все дурачились. Я даже не кидался снежками — это был наш маленький барабанщик. Какие-то секретарши выходили из подъезда, и с ними было трое парней, и он запустил в одну из них снежком. Он пролетел в миле от ее головы. И тут этот чувак останавливается и спрашивает: «Кто это сделал?» Нас там стояло четверо или пятеро, и я ему говорю: «Слушай, я не хочу неприятностей». А он: «Ты, бля, тут самый болтливый». Я ему: «Слушай, дружище, этот снежок и рядом с тобой не пролетал». А он мне: «Так значит это ты в меня снежком бросил». И он снимает пальто и перстни и идет на меня, ну я ему и врезал. Потом я поскользнулся и упал на задницу, а он навалился на меня и начал метелить. У меня в ушах звенело так, бойййнг, и мне показалось, что моя голова вот-вот отвалится. Он был здоровым парнем, и я стал грызть его ногу. Он охренел и начал орать. В конце концов я его отпустил. Джимми Перси подошел и влез между нами, и тут чувак говорит: «Я бы хотел пожать руку этому парню». Я протянул ему руку, и тут он мне снова врезал. Ну, я ему навалял еще.

Я пришел в офис Тони Гордона, что был в десяти минутах ходьбы.[253] Я зашел к нему, он на меня смотрит — а у меня шишка на голове, руки в крови — и говорит: «Вас уволили». Я его спрашиваю: «Это значит, мы получим кучу денег как Pistols?» (Смеется.) А он говорит: «Нет, мы не получим ни шиллинга. Не беспокойся об этом». Я ему говорю: «Не беспокойся?» Я там чуть не расплакался — для нас контракт с рекорд-компанией значил все. Я думал, это значит, что это делает тебя богатым и знаменитым, ездишь с гастролями по миру, устраиваешь свою жизнь, а я разрушил все это одной лишь дракой.

Я чуть не сломался! Но уже на следующий день мы подписали контракт с Warner Brothers. Тони Гордон сказал: «Я хочу кое-что вам показать». У него было четыре или пять телеграмм, все от мэйджор-лейблов, где говорилось: «Мы хотим эту группу. Назовите цену». Он говорит: «И с кем будем заключать контракт?» Я отвечаю: «Не знаю. Ты же менеджер». (Смеется.)

Возможно, панк и начался как элитное движение студентов арт-колледжей, но он быстро прижился на суровых улицах Англии. Начавшийся разговорами в очередях за пособиями рок осел в запущенных городах конца семидесятых. В Белфасте дополнительное политическое напряжение продолжало давать движению другое измерение и остроту.

Гай Трелфорд:

В 1978 году музыкальный магазин Good Vibrations, находившийся на Грейт-Виктория-стрит в Белфасте и принадлежавший Терри Хьюли, стал новым местом для субботних встреч молодых людей, заменив Carolibe Music. В 1978 году так же вышел первый сингл, изданный Good Vibrations. Им стал «Big Time» группы Rudi. Я до сих пор считаю «Big Time» лучшим синглом, когда-либо выпущенным ирландской группой.

Терри Хьюли был человеком с большим сердцем и с еще большим эго! Его можно любить или ненавидеть, но нельзя отрицать то, что он занял свое место в истории панка. Как и большинство боссов маленьких лейблов, Терри был наипервейшим фанатом новых групп, и у него было достаточно энтузиазма, чтобы заниматься делом, а не болтовней. Его эмпориум Good Vibration стала центром всей ольстерской панк-сцены через его магазин, лейбл и концертный промоушен.

Брайан Янг:

Мы забабахали «Big Time» за пару часов, записав бэкинг-треки вживую, потому что были уверены, что так и нужно! На самом деле мы сделали три записи, прежде чем поняли, что можно делать наложения.

Истории Терри Хьюли легендарны. У него тысяча интереснейших историй о том, как ему вставили стеклянный глаз и многие незадачливые посетители, поболтав с ним в пабе и допив свое пиво, находили на дне своей пинты этот самый глаз.

Джейк Бернс:

В Белфасте тогда было три группы — мы, Rudi и Outcasts. Мы слышали о той группе из Дерри с названием Undertones, но их самих никто больше не слышал.

Джон О'Нил:

Насколько мы знали в Белфасте, за пределами нашего города ничего не происходило. На нас смотрели как на деревенщину из пригорода. Но это где-то даже нам помогло. Дало нам внутреннюю силу. Stiff Little Fingers были из Белфаста и в них видели наших главных конкурентов. Мы к ним очень плохо относились, что теперь кажется немного несправедливым. Когда тебе шестнадцать, ты такой поборник чистоты стиля, и мы считали, что использование текстов того журналиста на их первом альбоме не соответствовало истинному духу панка.

У меня не было времени, чтобы слушать Boomtown Rats, но их ранние вещи были приличными поп-песнями. Они были между панком и новой волной. А мы терпеть не могли новую волну! Мы любили Ramones и Buzzcocks. Новая волна нам казалась выхолощенным панком, а мы-то точно были панк-группой.

К концу 1977 года мы поняли, что должны выпустить пластинку и доказать, что мы что-то сделали во времена панк-рока. Мы начали выдыхаться понемногу. Нам просто надо было выпустить пластинку и свернуть нашу деятельность — шансов пробиться куда-либо у нас не было.

Дэмиан O'Нил:

Мы записали демо «Teenage Kicks» на Пасху 1978 года в Дерри, и наш друг Берни дал запись Терри Хьюли. Терри не был в восторге от записи, потому что, по правде сказать, запись была дерьмовой, но он все же сдался и сказал: «Ладно. Пусть выпускают сингл». Мы чуть не охренели от радости, потому что уже готовы были разойтись, наверное, в двадцатый раз.

Джон О'Нил:

Мы поехали в Белфаст записывать ЕР «Teenage Kicks» сразу же после панк-концерта в Куинс Юниверсити Холл — там мы познакомились с другими группами, например, Rudi. Мне очень нравились Rudi — на них сильно повлияли New York Dolls. Остальные группы, и нас это поразило, копировали английские команды. На тот момент нам нравились Television и Talking Heads.

Конечно же, мы не считали «Teenage Kicks» серьезной песней. Слова в ней типичны, а аккорды просты. Аккордам в ней далеко до аккордов в «Anarchy» или «(White Man) In Hammersmith Palais». Но эта вещь очень хорошо передает энергию живых выступлений группы. У нас был всего час на ее запись, и мы сели и записали все вживую.

Идея заключалась в том, чтобы записать четырехдорожечный ЕР как это сделали Buzzcocks. Мы попали на Good Vibratons, и это было здорово. Следующим шагом должен был стать переход на мэйджор.

Все это благодаря Джону Пилу. В те дни можно было позвонить Пилу и Джону Уолтерсу в течение дня и заказать песню, а у Билли, у которого была кличка Билли Медная Шея, всегда хватало наглости позвонить им и поболтать.[254]

Джон Пил упоминал как-то нас, и мы так же послали ему демо. Он что-то где-то о нас слышал. Это еще одно доказательство того, каким потрясающим человеком он был — человеком, интересующимся всем. Он старался расширить горизонты других людей.

Дэмиан О'Нил:

Все те лейблы, что отказались от демо нашей группы, начали звонить нам как ненормальные после того, как Джон Пил начал крутить «Teenage Kicks». Они звонили домой моей матери, потому что у нас не было менеджера. Никто из нас не знал, как нужно разговаривать с этими людьми. Sire стал для нас естественным выбором потому, что с ними имели дело Ramones и Rezillos, которых мы тоже любили. Мы понятия не имели о контрактах. Мы просто увидели эти цифры и подумали, что нам теперь до конца жизни не нужно будет работать! Мы шли как агнцы на заклание! Но с Sire нам повезло.

Первый раз мы попали в Англию во время тура с Rezillos. Мы отыграли четыре или пять выступлений, и они распались, что очень для нас было хорошо, потому что вряд ли мы продержались бы долго в дороге. Мы никогда не играли больше двух концертов подряд. Остальные очень устали и хотели домой. Я был молод и неиспорчен. Я остался в Лондоне на неделю и увидел живое выступление Wire, и это было потрясающе. Тогда они были лучшими. Еще я посмотрел выступление Generation X, меня потряс профессионализм этих групп.

Нас это не обломало. На весь этот гламур нам было плевать. Я точно знаю, что если бы мы переехали в Лондон, то наверняка бы распались сразу же, так что это позволило нам твердо стоять на земле. Мы потратили все деньги на авиабилеты и такси, летая на выступление в Top Of The Pops.

Джон О'Нил:

Даже несмотря на наше выступление в Top Of The Pops, мы не считали это таким уж большим делом. Было круто играть в группе и не ходить на работу, круто видеть свои имена в списках рекорд-лейбла, как какие-нибудь Леннон и Маккартни — для нас это было куда круче выступления в Top Of The Pops.

Я всегда понимал, что не являюсь настолько уж хорошим музыкантом, в отличие от Дэмиана и Майки, а то, что я писал песни, так это случайно получилось. Я никогда не думал, что у меня есть к этому талант. Их тексты мне кажутся ужасными. Мне всегда казалось неправильным слишком долго упорно думать над словами; теперь я думаю, что лучше было мне над ними посидеть подольше! (Смеется.) У Майки с текстами было все хорошо. Взять к примеру его вещи «May Perfect Cousin» или «Mars Bar». Он писал отличные тексты, очень оригинальные.

Джейк Бернс:

Мы издали наш первый сингл «Suspect Device» на нашем собственном лейбле Rigid Digits. Джон Пил его тут же поставил в ротацию. Я на самом деле считаю Джона Пила наипервейшим и наиважнейшим человеком в британской рок-музыке. Если ты живешь за пределами Лондона, у тебя нет шансов на то, что рекорд-компании обратят на тебя внимание, и в этом случае Пил был решающим человеком. Нам пообещали сделку с Island, но тогда не срослось. Мы думали, что ничего с нами уже не произойдет. Мы не знали, что нам делать, и в этот момент Джон Пил стал нас продвигать.

В какой-то момент мы посчитали себя лучшими. Мы были слишком большой рыбой в маленьком пруду, явно самой лучшей группой в Северной Ирландии, и мы очень важничали до тех пор, пока не попали в Лондон. Одной из групп, с которыми нас сравнивали, были Skids. Мы приехали в Лондон на день или два и, увидев, что они выступают в Нэшвилле, решили туда зайти. Мы идем туда, и после первой же песни смотрим друг на друга, и думаем: «Эти ребята в сто раз лучше нас!» (Смеется.)

Stiff Little Fingers выступали в Дублине после того, как вышел наш первый сингл, потом мы попали туда во время семидневного тура, устроенного по примеру туров Stiff.[255]

Когда ты выступаешь за пределами Дублина, бывает на тебя смотрят, как на пустое место. Помню, как в одном из пабов, затерянных посреди Ирландии, хозяин здорово на нас разозлился. Он сказал: «Вы здесь никогда больше играть не будете!» И он оказался прав. Мы там больше никогда не играли! (Смеется.)

В Дублине была тусовка. Мы слышали о Radiators From Space, и Boomtown Rats выступали в Белфасте перед своим уходом. Люди забыли, насколько хорошей группой были Boomtown Rats. Их первый альбом великолепен. Потом они стали более попсовыми, и у них было три хита, попавших на первые места хит-парадов. Вот уж попали парни. (Смеется.) Гелдоф — очень умный парень. Вся эта его конфронтационная болтовня была идеально продуманной. И они были отличной живой группой. Люди забыли это, и списали их.

Именно в нашу первую поездку в Дублин я и познакомился с Боно. Мы играли на этом обменном концерте. Я был за кулисами перед тем, как мы начали играть, и тут ко мне подходит это чудо в леопардовых шмотках, протягивает руку и говорит: «Привет, у меня тоже есть группа. Мне очень понравился ваш сингл. Приходите на наш концерт завтра». Я пришел как раз в тот момент, когда их прогоняли со сцены, настолько они ужасно играли. (Смеется.) И что с ними случилось?

Гевин Фрайдей:

У Virgin Prunes было много поклонников в Лондоне. Люди думали, что ирландская музыка — это Boomtown Rats. Потом в Англию приехали U2. Они никогда не были панками, они играли пауэр-поп. Помню, я превозносил Public Image Ltd., а Боно славил альбом Jam All Mod Cons, который ему очень нравился. Мне же больше нравилась более мрачная музыка. Потом они поехали в Англию и прославились.

Джейк Бернс:

Гевину Мартину, издателю фэнзина Alternative Ulster, нужна была главная тема. Я сказал: «Давай я напишу песню». Он пришел на следующий концерт, и мы сыграли «Alternative Ulster». Я подошел к нему и спросил: «И что ты думаешь о песне?» Он говорит: «Херня полная». Потом Гевин стал редактором NME, что является показателем, насколько хорошо он разбирается в музыке! (Смеется.)

Rough Trade издали эту песню, и она рванула. Мы заключили сделку с мэйджором на тур с группой Тома Робинсона, но остались на Rough Trade и записали альбом Inflammable Material с ними. Он стал первым альбомом независимого лейбла, попавшим в топ-20. Что касается музыки, то нам повезло с Rough Trade. Не думаю, что альбом был бы таким же, если бы мы выпустили его на мэйджоре. Они бы сгладили все его острые углы. Теперь, слушая его, я понимаю, насколько сырым он был и насколько это было правильно. Эта пластинка стала серьезной работой для нас и Rough Trade.

Переезжать в Лондон было легко. Мы уже сделали все возможное в Ирландии, и нашим следующим шагом должен был стать прорыв на Большой земле. Только мы не понимали, что помимо Англии был еще и остальной мир. Именно поэтому мы и остались на том уровне, на котором были.

И куда же подевался в 78 году Джон Лайдон? Virgin хотели, чтобы он продолжил с Pistols. До определенного момента группа продолжала свое существование без него, снявшись в неоднозначном фильме Great Rock'n'Roll Swindle и выпустив под вывеской Sex Pistols саундтрек к нему, куда были включены всевозможные синглы, записанные без участия Лайдона. Некоторые из них были замечательными, например, песня Стива Джонса, написанная для Сида «Silly Thing», некоторые — полным мусором.

После крушения отцов-основателей панка, Лайдон собрал свой антироковый проект Public Image Limited. Их дебютный сингл «Public Image» сбил всех с толку. Это был напор отличного, хотя и очень искривленного рок-н-ролла с потрясающим дабовым басом и изумительной скрежещущей гитарой Кита Левина. Этот дебютный альбом PiL, изданный в декабре, был звуком раздираемого на куски мифа Джона Лайдона, терапией первобытного вопля, и мощным и увлекательным продолжением музыкальных идей дебютного сингла. Он был путем отступления для панка — частью споров о «постпанке», разгоревшихся после деконструкции рок-н-ролла на тысячи различных видов такими группами, как The Fall, Gang Of Four и Joy Division.

Джон Лайдон:

Было немало групп, которые мне нравились. Мне нравились Raincoats, Psychic TV — всевозможные странные вещи. Вик Годард, что бы там с ним ни было, всегда был очень странным. Парень просто ненормальный! (Смеется.) Все это дух захватывало. Многое пришло с севера страны, но потом появилось определенное противостояние. Это было как в футболе, северяне против южан, и это проникло и в панк-рок: слабаки с юга и северные ублюдки. И какого хрена вы делите? Парламент вон там — идите туда и там деритесь.

Дон Леттс:

Будучи на Ямайке, Джон что-то придумал, а когда вернулся, собрал Public Image. Сид тоже с ними тусовался, но из этого ничего не вышло.

Я оказался между двух лагерей — лагерем Clash и лагерем Pistols. У меня всегда были нормальные отношения с этими двумя лагерями. Когда Джон занимался своим проектом, я проводил много времени у него на Гюнтер Гроув, где он жил. Мы были настоящими друзьями. На Гюнтер Гроув была та еще тусовка: амфетамины, трава и бухло и много тяжелого даба. Приходили какие-то люди продемонстрировать свое уважение или чтобы над ними поиздевались Джон или мы. Там же у меня начались отношения с Дженет Ли — она там тоже тусоваться начинала.

Поли Стайрин:

Джон жил недалеко от меня на Гюнтер Гроув. В то время в его сторону лилось много яда, и я ему сочувствовала. Я заходила к нему несколько раз. Он не нуждался в симпатиях — он немного странный. Я там сталкивалась и с Сидом Вишесом — он тоже странный тип — он пошел на меня с огромным тесаком!

Джон старался соответствовать своему имиджу, быть человеком, которого все ненавидят. У него на стенах висели перевернутые распятия. Он был анархистом, очень странным человеком. В то время мы наблюдали за тем, как этого человека критикует мейнстримовая пресса. Не думаю, что он был настолько плохим, как те люди, которыми он себя окружил. У него всегда был антураж из таких персонажей, как Джа Уоббл, который был ненормальным, Сид, который был ненормальным, Кит Левин. Не могу сказать, что мы с ними были лучшими друзьями. Я вообще другой человек. Я заходила туда, потому что они были моими соседями. Ну и Дон Леттс еще.

Что касается Сида, то эта игра в плохого парня убила его в конце концов. Он был придурком, таким придворным шутом. Он делал плохие вещи только для того, чтобы другие посмеялись. Он развлекал окружающих, только как-то это было негативно.

Кит Левин:

Этот парень, Пол, который был охранником Джона, нашел меня и говорит: «Джон тебя повсюду ищет. Как там насчет этого: Если распадутся Pistols, мы вместе соберем собственную группу?»

Зашел я как-то вечером к Джону и все. «Мы это сделаем?» — «Ага». — «Назовем ее Public Image?» — «Limited. Заметано». Так все и случилось. Через три дня он говорит: «Уоббл должен заскочить». Так Джа Уоббл пришел в группу. Джон Грей, лучший друг Джона говорит: «Тебе не кажется, что нам стоит его называть Джа Уоббл? Ха-ха!»[256]

Мы подумали, что это очень круто. Он не умел играть на бас-гитаре, зато много знал о регги и музыке в целом. Мы тогда сильно торчали от даба.

Джа Уоббл:

В конце семидесятых мой дружок Ронни спер для меня мою первую бас-гитару. У меня была природная способность к этому инструменту. Меня в жизни больше всего радовали две вещи: играть на басе и стрелять по глиняным голубям.

Кит Левин пришел в группу из сквотов. Он явно знал об игре на гитаре больше всех нас. Он был тот еще тип. Кит увидел, как я играю в сквоте на басе, поэтому меня и взяли — не думаю, что был какой-то план. Фотограф Деннис Моррис проводил с нами много времени, он был в фирме, в банде. У него было много мыслей насчет того, как все должно быть упаковано.[257]

Кит Левин:

Джим приехал из Канады на прослушивание. Он был словно мечта, ставшая реальностью.[258] У нас в холле сидела толпа барабанщиков, и мы пробовали одного за другим. Мы усадили за установку Джима, и он был просто охренителен. Он поиграл секунд 45, и я сказал: «Все, стоп! Все идите по домам — вот наш парень».

Тогда был очень популярен даб. Это случилось со мной лично, но, как оказалось, самые сливки панк-рока тоже торчали от даба. Были и ребята из A&R, которые фанатели от даб-регги больше, чем от чего-либо другого. Мы знали основных ямайских музыкантов. Мы помогли им заключить контракты с Virgin. Я также помогал Slits в начале их карьеры создать их звук.

Я думал, что с PiL мы будем медленнее. В Clash все было гораздо быстрее. Мы собирались пойти дальше, но в новом направлении. Damned двигались очень быстро, но по старому пути. У меня в голове была другая идея. Манифест PiL был таким: никаких менеджеров, продюсеров, и адвокаты только в случае необходимости. Мы не группа, мы компания. Придумывай сам свои идеи. Тотальный контроль. Наверное, мы считали себя слишком важными и все такое.

У Джона была способность ослеплять людей. У него удивительная харизма. В то время он был на высоте. Он был на этой волне и в Pistols, и его очень разозлило то, что все развалилось. Можно сколько угодно ругать Джона за множество различных экстремальных способов развлекать себя, но у него есть эта базовая целостность.

Однако он может очень раздражать, ничем не помогая. Он знает, какой должна быть картинка. Когда что-то в ней не так, он начинает винить в этом людей. Ему нравится прикидываться сильным и считать других слабыми. Причина, по которой не все всегда срабатывает так, как хотелось бы Джону, заключается в том, что он не выполняет свою работу. Но тогда он действительно делал свое дело.

Джа Уоббл был добавлен в группу спонтанным решением. Я ему вообще не показывал, как надо играть на бас-гитаре, как это я делал с Полом Саймононом. Таким образом, Пол научился очень хорошо играть и начал придумывать что-то свое через какое-то время. Уоббл играть не умел, но он с нуля начал придумывать свои басовые фишки. Он не возражал против того, чтобы я их редактировал, но он всегда придумывал собственные басовые ходы.

Джа Уоббл:

Обложка первого альбома была пародией на журнал Time. Сделана она была очень хорошо, как модные съемки. Когда альбом вышел, критики его невзлюбили, потому что им хотелось рок-музыки. Они были мидл-классовыми любителями рока и не доверяли нам. Они терпеть не могли ребят из рабочего класса, которые писали такую музыку.

Кит Левин:

Мы записали сингл «Public Image», и он пошел нормально. Нам сходила с рук наша борзость — «Мы можем делать, что хотим, бля. Мы, бля, PiL. Идите в жопу». Люди не понимали, шутим мы или все это серьезно. Мы были серьезными.

В «Fodderstompf», где Уоббл говорит: «Мы сейчас пытаемся закончить альбом с минимальными усилиями, и это у нас получается очччень ус-пеш-но», — вот именно этим мы и занимались. Мы как-то записали ровно 30 минут музыки, как и было указано в контракте, потому что эти козлы нас кинули. Эти ребята играли жестко. Мы сделали то, что сделали, и это была хорошая первая пластинка. Но с ней все пошло наперекосяк из-за просчетов компании. Virgin импортировала ее в Америку, поэтому у нас так и не получилось нормального, официального американского релиза. Это здорово нам все облажало. Очень.

Брайан Экс:

Помню, как послушал «Public Image», первый сингл PiL, и как мне тут же снесло крышу. Они были как Sex Pistols, но при этом абсолютно другими, с охренительным басом и сумасшедшими гитарными партиями.

Кит Левин:

Мы хотели использовать голос Джона как инструмент, что нам казалось нереально охренительной идеей. Вокал не должен был быть на первом месте. Но сейчас я понимаю, что его-то голос как раз всегда очень выделялся и не был таким инструментальным, как мне тогда казалось.

Очень часто я брал слова его текстов, и даже несмотря на отсутствие в те времена сэмплеров, я вставлял их в различные места, где они не должны были быть. Или, если у него были проблемы с текстами, я просто брал и повторял куплет. Вот я сейчас говорю, и кажется, будто он половину времени ничего не придумывал. Он придумывал еще как. Например, «Theme», он сделал ее с первого раза, и она была идеальной. Мы вместе занимались продюсированием конечного продукта.

Джон Лайдон:

В PiL обязанности разделялись поровну. У меня не было полного контроля. PiL были похожи на реальный мир. Это были люди, с которыми я вырос и которых я знал. И мы просто ушли и стали заниматься тем, чем нам хотелось, не думая о коммерческой стороне. И самое странное, что ты действительно добиваешься коммерческого успеха, потому что, как это ни странно, люди все еще уважают целостность и честность. В группе все были равны. Нужно просто прекратить эту чушь насчет «я написал это» или «я написал то». Делите деньги поровну, и все у вас будет хорошо.

Кит Левин:

Когда мы собрались, и как только у нас появилось достаточно материала для живого выступления, что случилось чертовски быстро, мы отыграли концерт на Рождество в Rainbow Theatre, откуда вынесли все кресла. Мы тестировали нашу саунд-систему. Мы арендовали помещение в Брикстоне, пустой зал, просто чтобы проверить эту трехбасовую саунд-систему. Это была турбосистема, которую я хотел опробовать в Rainbow. По причине нашей любви к саунд-системам, у нас стали появляться новые мелодии.[259]

Именно в то время родилась «Death Disco».

Джон Лайдон:

Влияние музыки PiL ощущается не сразу. Это происходит не специально. Это происходит естественно. Понимаете, я вот, например, слушаю свинг, но я не вскакиваю тут же и не бегу играть «Chattanooga Choo Choo». Я не имитирую. Я всегда был поклонником регги, но вы не можете сказать: «Вот регги-альбом Джонни». Все не так. Регги отлично исполняют ямайцы — это их культура и их голос, и они высказывают в нем свои политические взгляды, и не белому считать, что он может влезть туда и украсть что-то.

Дон Леттс:

Те первые три альбома по-прежнему звучат охренительно. До сих пор звучат как завтрашний день. Они были спродюсированы при очень странных обстоятельствах, в основном по причине того, что кое-какие люди пошли вразнос из-за разной химии — кто-то вверх, кто-то вниз, а кто-то в стороны. Было как-то мрачно и странно. Забавно, но я ездил за ними по Европе, снимая их выступления на Super 8, и я ничего не видел, потому что Джон всегда выступал стоя спиной к залу. Но атмосфера была мрачной и напряженной. Концерты были странными и тяжелыми. Напряжение висело в воздухе и ощущение было такое, словно мы на волоске от драки, от бедствия. Все это напоминало последние сцены того фильма, «День саранчи», такое было ощущение. Каждое шоу Public Image было именно таким. И Джон был во главе всего этого.

Я снял первое видео Public Image в безопасной студийной обстановке. Вместо того, чтобы обратиться к какому-нибудь модному режиссеру, ребята решили поискать кого-нибудь из своей среды, и я был первым в очереди. Я понятия не имел, как нужно снимать музыкальные видео, но парни дали мне шанс. Когда они открывали дверь, то придерживали ее, позволяя другим войти в нее тоже. Хотя это долго не длилось.

Распад панка шел полным ходом. Высвобождаемая творческая энергия диверсифицировалась в мириаде направлений. Это был восхитительный и хаотичный период творчества, когда люди следовали своим собственным планам, пользуясь DIY этикой панка и агрессивной индивидуальностью, вдохновленной движением. В 1979 году появилось множество мини-движений, например, объявившие «смерть традиционному року» построкеры; замечательное движение 2 Tone, возглавляемое Specials; мод-возрождение, вдохновленное Jam (которые с 1979 по 82-й постоянно прописались в хит-парадах), с группами Chords, Secret Affairs и Purple Hearts; сайкобилли, вышедшее из рокабилли пятидесятых и заряженное под завязку энергией панка, где отличились Meteors и Cramps.

Еще было немало предшественников готов, движение тогда еще не имело названия, но его последователи уже одевались в черное и слушали Banshees, только появившихся Killing Joke и студенческие группы, продвигаемые Джоном Пилом вроде Gang Of Four и Echo and the Bunnymen. Это движение начало порождать собственные группы, выступающие в таких клубах, как Batcave в Лондоне, Phonographic и Warehouse в Лидсе, где тусовались будущие музыканты ключевых готических групп. В Ливерпуле и Манчестере существовали очень идиосинкразические направления и более компактные движения, вроде шеффилдского электропопа, формировались вокруг Human League и Cabaret Voltaire. Параллельно с этим шла вторая волна панк-групп, вынесшая панк-рок из арт-колледжей на улицы; скинхеды следовали по стопам Sham 69.

Казалось, каждый существовавший молодежный культ выбрался на улицы, и часто вспыхивали конфликты между враждующими бандами и движениями. Это было время эволюционного хаоса и бесконечных споров посреди осколков шрапнели, летящих с панк-сцены.

Посреди всего этого был альбом Clash London's Calling, пластинка, оказавшаяся в тени, несмотря на попадание в топ-10, но ставшая классикой всех времен и любимая все больше по прошествии лет. London's Calling, казалось, ухватил все свободные стандарты того времени. Переодевшись в дорогие костюмы и шляпы, Clash стали группой на пике сил, одетые с иголочки гангстеры, впаривающие революционный бит. На той пластинке присутствовали рокабилли, соул, регги, джаз, панк-рок, поэзия дна и уличные истории на фоне удивительного разнообразия звуков. Панк-рок был только началом; Clash хотелось взорвать мир всей возможной бунтарской музыкой, которую они только могли сыграть.

Тогда же произошла и трагическая смерть Сида от передозировки героином в Нью-Йорке в феврале.

Для Сида события развивались очень быстро. Конец Pistols оставил его не у дел. У него были и хиты, например, отличная бабблгам-обработка рок-н-ролльных стандартов «C'mon Everybody» и «Something Else», где Сид, наконец, выступил в роли фронтмена. Чтобы начать соло-карьеру у Сида было достаточно: злое чувство юмора, потрепанная красота и панк-рок-заслуги для придания остроты этому бабблгаму. Он мог стать знаменитым, как стал знаменитым несколькими годами позже Билли Айдол, однако Сид потерялся в паршивом героиновом мире и закончил свои дни в нью-йоркском наркотическом аду.

12 октября 1978 года Нэнси была обнаружена убитой в номере, который они снимали в отеле «Челси». До сих пор не ясно, было ли это убийством, суицидальным пактом или просто что-то пошло не так во время покупки наркотиков. Сида арестовали и поместили в тюрьму Райкерс Айленд. Его выпустили под залог, внесенный Малкольмом Маклареном и Virgin, и снова закрыли после того, как он разбил бутылку о голову брата Патти Смит, Тодда. Последние несколько месяцев жизни Сида Вишеса стали трагикомедией и, в конце концов, 2 февраля 1979 года, на вечеринке, устроенной его матерью по случаю очередного выхода Сида из тюрьмы, он умер от передозировки героином. Если бы этого не случилось, то через пару дней он уже был бы в студии с Куком и Джонсом и записывал альбом каверов под вывеской Sex Pistols, куда могла бы войти и такая песня, как «Mack The Knife».

Рэт Скэбис:

Я делал концерт с Сидом Вишесом. Это была та еще история, очень странная. В первый же день он опоздал, потому что в его квартире кто-то умер, и Сиду было хреново, потому что у него не осталось вен, кроме как на ногах.[260]

Дон Леттс:

Когда мы прилетели в Нью-Йорк во время всей этой саги с Сидом и Нэнси, я попросил его зайти в офис и подписать кое-какие бумаги, разрешающие его съемку в моем фильме. И вот он сидит там, а у него вот такенный нож, и он им тычет в Нэнси. Я ему говорю: «Сид, потише с этим. Можешь кого-нибудь им поранить». Нэнси говорит: «Больно». Он подписывает ту бумагу и через две недели он мертв. Я всегда утверждал, что Сид сделал это. Он был единственным, кто этого не знал. Он был потерпевшим. Он не был победителем, он был неудачником, и я не понимаю тех, кто расхаживает в футболках с Сидом. Он был постер-мальчиком панка, который не умел играть на бас-гитаре вообще — это показатель.

Марк Пиррони:

Сид не всегда был таким уж бесполезным. Он был очень умным парнем, просто для него это было слишком. Он не был сильной личностью. Он обладал самоуничижающим юмором. Он не говорил: «Я великий Сид Вишес», — он прикалывался над собой. Само имя было глупым. Я не знаю о его прошлом. Никто не знал его настоящего имени. Да он сам не знал! Не удивительно, что все было так запущено, потому что единственное, что у тебя есть, это персонаж тобою же придуманный, вот он к нему и прилепился из страха.

Когда Лайдон пришел в Pistols, это не помогло. Сид считал, что на его месте должен был быть он. Он бы сделал из них абсолютно другую группу. С Сидом это была бы глумливая глэм-рок-группа арт-школьников. Лайдон был более темным и более материальным. У Сида стиль преобладал над содержанием, что по-своему и неплохо, но мне не кажется, что Сид смог бы написать такие тексты, какие писал Джон. У Сида были свои тексты, например, «Kamikaze Pilot». Но не думаю, что это бы сработало. У Сида так же недоставало уверенности, чтобы выйти на сцену и сказать «Пошли все на хер!» А такого до Джона не делал никто. Это было абсолютно неслыханно. Мне кажется, Сиду хотелось быть Боуи — только вот таланта у него такого не было.

Джа Уоббл:

Он умер молодым и все такое, но сказать о нем толком и нечего. Он говорил, что хотел бы умереть, но это был не он — у него была такая природная интеллигентность, и все это вышло глупо. Если бы он выжил, то, наверное, торговал бы шмотками или что-то вроде этого, был бы в моде, «новым романтиком», типа того.

Сид не был крутым парнем. Он был долбанным занудой. Сейчас получается так, будто бы он был грабителем, и если бы я об этом знал, что ж, я из Ист Энда, и в той определенной среде откуда я сам, эту черту не пересекают. Иногда они не рассказывали мне такого рода вещи.

История с топором? Это был не я! Я не нападал на Сида с топором. Если бы нападал, я бы сказал. Я был там, когда это произошло. Я был наверху во время этого. Я был бухой дома у Джона. Самого Джона дома не было, и тут зазвонил телефон. Я взял трубку, а там Сид. Думаю, он хотел зайти, ему хотелось быть в банде PiL — он, кажется, чувствовал себя отвергнутым Джоном или что-то вроде того, он считал, что должен быть в группе — по-моему, его это и расстроило. Он пришел и начал пинать в дверь, и ему открыл этот чувак с топором. Если тебя рубанут топором, ты умрешь! Мне кажется, тот чувак его толкнул этим топором, а Сид вообще на ногах не стоял и скатился с крыльца. Скатился и разбил башку о решетку для чистки ботинок.

Когда люди говорят о Сиде, я вспоминаю, что все это было приколом. Мы давали друг другу смешные имена. Он поменял мое с Джона Уордла на Джа Уоббла, а оттого, что он выглядел таким заброшенным, мы прозвали его Сидом Вишесом.

Крисси Хайнди:

Сид был очень милым и очень честным. Он всегда говорил то, что думал. Он был такой нескладный. Если ты, например, разговаривала с девушкой у которой очень большой нос, он говорил: «Блин, ну у тебя и носище!» Но то же самое он говорил, если видел большие сиськи. Он говорил: «Блин, ну у тебя и буфера!» Он просто указывал на то, на что смотрел.

Я чуть не вышла за Сида замуж! Лишь для того, чтобы я могла остаться в стране. Мы пришли в регистрационный офис с фальшивым свидетельством о рождении, потому что Сид был несовершеннолетним, но офис был закрыт на праздники. А на следующий день ему надо было быть в суде за то, что он кому-то там глаз выбил стеклом. В общем, не получилось.[261]

Вообще-то, первым мне это предложил Джон! Но случилась та история с Биллом Гранди, и он чуть с ума не сошел. Я ему сказала: «Эй, Джон, помнишь, что мы собирались сделать, чтобы я осталась в стране?» А он такой: «Че? Че? Че такое? А сколько ты платишь за это?» Я ему отвечаю: «Два фунта. И я тебе их отдам сразу же, когда мы выйдем из регистрационного офиса!» Он всю ночь провел в моей постели, правда, был с другой девушкой, и они всю ночь не давали мне спать. Мне пришлось всю ночь за ним присматривать, чтобы он никуда не сбежал!

Я была на пару лет старше их. Страммер и другие ребята тоже были на пару лет старше, и эти два года очень много значили. Мне было около 27 лет. Я поездила по миру и многое успела сделать. Так что я была как бы мостиком, соединяющим поколения. Я могла тусоваться с Сидом, но могла и с его мамой! Так же, как я тусовалась с Линдой Маккартни, а теперь тусуюсь с их детьми.

Как только он понял, насколько все ненавидят Нэнси, он прилип к ней, как марка к конверту. Именно поэтому его и прозвали Сидом: он ненавидел эту кличку, поэтому все его так и звали. Но когда он был под кайфом, он становился очень злобным. Он кололся амфетаминами еще до того, как познакомился с Нэнси, и когда она подсадила его на героин, ему было очень просто на это переключиться. Потом он в этом увяз. Он никогда не был с женщиной в таких отношениях, чтобы она могла его так контролировать. Наверное, у них была любовь.

Джон Лайдон:

Наркотики, героин и влияние Нью-Йорка, Патти Смит/New York Dolls и всей этой хрени въелись в него, и он начал верить в мифологию Лу Рида насчет того, как это круто выглядеть как вампир и быть упоротым в слюни. Полный самообман. Самоуничтожение Сида вызывало депрессию. Это вызывало сожаление, но нельзя помочь тем, кто не может помочь себе сам. Все это было очень печально.

Регги и панк были молочными братьями с первого же дня. Ска, с его рубленным ритмом и танцевальностью, снискал себе невероятную популярность у скинхедов в конце шестидесятых, и было делом времени его появление на поверхности панк-сцены. В Ковентри группа Specials смешивали панк и ска, получая на выходе абсолютно новый гибрид, который они выпускали на собственном лейбле 2 Tone. Они появились на панк-сцене довольно рано. Как Coventry Automatics они были группой из конюшни Берни Роудса, куда так же входили Dexy's Midnight Runners, Subway Sect и Clash — у Роудса был хороший вкус. Они репетировали в студии Clash Rehersal Rehersals и вместе с ними же гастролировали.

К моменту превращения группы в Specials, они стали идеальным синтезом панка и ска, при этом музыканты группы очень лихо смотрелись в своих узких костюмах двух тонов и шляпах пирожком, устраивая зажигательные шоу в своих черно-белых нарядах (сейчас это общая практика, а тогда это считалось революционным) с обязательными призывами объединения черных и белых, грамотными политическими взглядами. Все это быстро сделало их одной из ключевых групп в стране. Их дебютный альбом был с уклоном в ска-панк, а их второй альбом был чистым ска-панком, где все смешалось, но на обоих было полно отличных синглов, указывающих путь поколению. И по сей день ключевые музыканты упоминают Specials в качестве вдохновителей. Specials — одна из британских групп, ставших классической.

По их следам пошли Madness, Beat, Selecter и Bad Manners, взорвавшие молодежную аудиторию. Около восемнадцати месяцев это движение было самым большим в Англии. Влияние 2 Tone прослеживается десятилетия спустя.

Рэнкин Роджер (The Beat: вокал):

Первой панк-вещью, которая меня по-настоящему вставила, была «(White Man) In Hammersmith Palais», которая, на мой взгляд, просто потрясающая. Clash упоминали таких людей, как Диллинджер и Лерой Смарт — это были звезды регги, на которых я рос, и я подумал: «Ух ты! Круто!» Поначалу я не врубился в Clash, но потом меня, как и всех остальных, зацепило. Тогда была любовь и единство, а потом я услышал «Police and Thieves» и подумал: «Они играют Ли Перри — это круто».

Кажется, Джонни Роттен перевернул все панком и регги. Все, что он говорил, меня вдохновляло. Он говорил, что люди должны слушать больше регги, потому что регги-исполнители говорили то же самое, что и панки. В общем, я стал панком. Поначалу я играл в группе Dum Dum Boys что-то вроде панк-версии Боуи. Вскоре я ушел и присоединился к Beat и это был как раз тот регги-панк, о котором я мечтал.

Невилл Стейпл:

Я работал в молодежном клубе диджеем, играл регги на тот момент, а Specials репетировали в соседней комнате — Джерри, Хорэйс и Линвел.[262]

Они спросили, не хотел бы я поехать с ними в тур и поработать роуди. В то время панк-движение еще не началось по-настоящему. Мы тогда назывались Automatics и играли регги-ска.

Я ходил на концерты панк-групп, когда они приезжали в Ковентри. Мы часто ходили на Clash. Когда образовались Specials и мы поехали в совместный тур, Out On Parole, это было очень круто.[263]

Впервые я увидел такое количество ребятишек, которые скакали и плевались — все это было, как фейерверк, чувак! Типа, какого хрена здесь происходит!

Панк заставил нас играть быстрее. Добавляло энергии и выступление перед этими ребятами. Мне очень нравились Buzzcocks, но именно Clash были к нам ближе всех — они были отличной группой. Знакомство с Берни Роудсом прошло через Джерри Дэммерса. Мы жили в Ковентри и у Джерри были все контакты, и он знал, куда нужно идти. Мы репетировали в Reherlsal Rehearsals — вот это, бля, была студия, чувак! Мы там ночевали в спальных мешках и крысы бегали повсюду.

Specials были лучшим периодом моей жизни. 2 Tones Records были идеей Джерри Дэммерса. Наш первый сингл «Gangsters» был о концерте в Париже, который так и не состоялся. Нас послали на концерт, который устроил Берни Роудс. Мы приехали туда на трех машинах, а там полная неразбериха. Мы должны были оплатить гостиницу, и нам сказали: «Вы отсюда не съедете, пока не заплатите».

2 Tone стали очень популярными. Все это было круто, но немного странно. Я делал те же самые вещи и ездил в те же самые места, но люди вели себя по-другому со мной.

На концерте возникли потасовки, потому что кому-то не хотелось, чтобы черные и белые были вместе. Именно из-за этого они и пришли. То, о чем мы говорили, доходило до людей. Мы пели о том, что происходило с нами. Люди вокруг нас называли это политикой, но тех, кто пел о любви и всяком таком, хватало и без нас.

Рэнкин Роджер:

Помню, когда я появился в панк-тусовке в 1978 году, в Бирмингеме было только два черных панка. Большинство черных осуждало тебя, когда ты шел по улице. На меня шипели за то, что на мне была рваная футболка с Юнион Джеком и за носовой платок, торчавший из кармана моих бондажных штанов. Никогда не забуду, как на меня смотрели люди: «Почему ты так одет? Почему ты пытаешься быть белым? Ты позор своей расы».

Но я твердо заявлял им: «Я верю в любовь и единство и буду продолжать свое дело». И годом позже, и 20 лет спустя, я продолжаю нести этот посыл людям. Я хочу показать, что где-то посреди всего этого есть любовь и единство — это всегда было моей целью.

Я продолжал делать то, что делал, и пробился ко многим, и те же самые люди годом позже восхваляли меня, потому что я выступал в Top Of The Pops! Я подумал: «Что это за лицемерие? Я всего-то надел шляпу-пирожок, немного изменил свой имидж, но я по-прежнему думаю так же, как и год назад». Все стало немного странным, когда половина панков стала скинхедами-расистами, не обычными скинхедами. Они явно следовали за модой и не понимали, почему стали расистами, хотя по-прежнему слушали и панк, и регги. Этого я никогда не мог понять.

Сейчас, когда разговариваешь с теми же расистами, они все такие хорошие. Они приходили к тебе на концерт и орали «Зиг хайль!» — и они же стали первыми скинхедами антирасистами. Они поняли, насколько хреново все это было, и они выросли, у них появились дети, но они снова вернулись к музыке. И это здорово: подходит к тебе такой огроменный скинхед, и ты думаешь, что не хотел бы повстречаться с таким в темной аллее, а он и говорит: «Здорово, Родж, ты мне настроение поднял. По-прежнему отличная музыка. Ты всегда меня вдохновлял!» Здорово, что можно как-то доносить это все до людей.

Возможно, самой великой группой второй волны панка были Ruts, толкнувшие в 1979 году панк-рок в новом направлении. Их альбом The Crack показал, что они равны лучшим панк-рок-музыкантам того периода. Настолько же замечательные, что и классики 77 года, Ruts сочетали потрясающий музыкальный талант, способность писать великие песни и энергию, и смогли совместить панк и регги так, как не мог до них никто, кроме Clash. Эта пластинка никогда не стареет и сегодня звучит столь же мощно, как и во время своего первого издания.

На одном уровне с Ruts стояли и U.K. Subs (находившиеся там с момента начала движения), у которых было несколько хитов и отличные альбомы (все названия которых шли в алфавитном порядке!) и бывшие группой, снискавшей уважение почти в каждом направлении панк-рок-фронта. Прописавшиеся в Top Of The Pops, группы второй волны стали мини-бумом, случившимся после изначального взрыва популярности панк-рока. Такие группы, как Angelic Upstairs, Cockney Rejects, Exploited, Ruts и U.K. Subs попали в волну серией синглов. Туда же можно отнести и Discharge, чьи антивоенные гимны не имели шансов попасть в чарты, но которые вместе со своими коллегами GBH очень сильно повлияли на многие группы, в том числе и на группу Metallica.

Во вторую волну групп также входили и более попсовые команды, например, припанкованные Members, которые пришли и тут же ушли, выпустив изобретательный альбом с большим хитом «Sound of the Suburbs» (который поднялся до 12 места в хит-параде в ноябре 1979 года).

Гарри Бушелл:

Я тогда издал фэнзин Napalm. Потом перешел в журнал Sounds. Мне повезло — я что-то для них написал, и они мне сказали: «Покажи, что ты умеешь». Им понравился фэнзин, и я сделал около восьми рецензий за двенадцать дней, просунул им под дверь, и они написали мне с предложением постоянной работы. В 78 году ушла Джейн Сак, и на ее место пришел Джон Сэвидж, которому больше нравилась творческая, артистичная сторона всего этого.[264] Внезапно везде начали появляться все эти группы. Я ходил на концерты Skids, Subs, Members — теперь панком занимались реальные люди.

Ники Теско:

Наш сингл «Sounds of the Suburbs» стал большим хитом. Это было большим сюрпризом, не в меньшей степени и для Гэллап. Они посчитали, что Virgin проплатила его успех и опустили его в чартах. Мы продавали в четыре раза больше копий нашего сингла, чем «Oliver's Army».[265]

Он был на третьем месте, а мы могли быть на первом. Мы продали четверть миллиона. Мы заложили фундамент. На наши концерты ломился народ. Это говорило о чем-то: люди в панке притворялись городскими жителями, но многие из них пришли из пригородов вроде Кимберли, откуда был и я, и у них были свои разочарования. Подросткам нечем было себя занять. В результате легкие наркотики, беспорядочный секс и пьянство были повсюду. Он стал гимном неприкаянных и доморощенных групп. После этого Members совершили все возможные ошибки. Нам следовало переиздать «Solitary Confinment» и повторить успех, но нам не хотелось обворовывать ребят, поэтому мы выпустили «Offshore Banking Business», который не стал хитом, и это не помогло альбому At the Chelsea Nightclub.

Джей Си Кэрролл:

Секрет панка заключался в том, что внутри каждого человека есть одна очень хорошая песня. Именно поэтому панк-компиляции намного лучше полноценных альбомов тех же групп того периода.

Генри Роллинз:

Британия всегда поставляла отличную музыку от психоделии до рок-н-ролла. Я до сих пор слушаю эти ранние семидюймовки и альбомы — первые четыре альбома U.K. Subs для меня являются альбомами, которые я бы взял с собой на необитаемый остров. Пластинки, без которых никуда.

Джон Лайдон:

Панк перестал иметь значение с этой ужасной группой, где поет этот Чарли Харпер — U.K. Subs. Они играют очень быстро, тысячу миль в час, ду-ду-ду-ду…[266]

Все это для меня просто невыносимо. Если ты не умеешь играть, скоростью этого не заменишь. О чем ты переживаешь? Какая проблема с тем, что ты не умеешь играть? Признайся, ты просто ноль, ты не можешь позволить себе покупку собственных инструментов, все знают, что ты их украл, у тебя не было вечности на уроки пианино и тренеров по вокалу — просто скажи как есть. Или играй в U.K. Subs.

Генри Роллинз:

Ruts просуществовали очень недолго, чтобы делать плохую музыку. Они были одной из немногих групп, которые действительно умели играть. Их ритм-секция была очень продвинутой, продюсерская работа была потрясающей, а Малкольм Оуэн был очень искренним, харизматичным и удивительным вокалистом. Меня до сих пор вставляет их музыка, и у меня есть все их бутлеги, и все синглы, и альбомы The Crack и Grin and Bear It. Великолепно.

Сегс:

«In A Rut» был нашим первым синглом, вышедшим в 79 году. Он не выходил, пока у нас не появилась возможность его выпустить. Мы с Раффи работали в гараже, оба на пособии, и этот парень, хозяин, дал нам денег на выпуск «In A Rut». Мы напечатали 1000 копий, а потом распространили пластинку через лейбл People Unite, принадлежавший регги-группе Misty in Roots, с которыми у нас было много совместных концертов.[267]

Поначалу 1000 копий, лежавших кучей под кроватью Руфи, выглядела очень большой, но в результате мы продали 52 000 копий. Все началось, когда один наш знакомый, ставивший пластинки, сунул наш сингл вниз той кучи, которую он дал Джону Пилу, а Пил предоставил нам сессию, и так все началось. В один момент никто не хочет и знать о Ruts, а в следующий момент уже очередь стоит в квартал, чтобы нас послушать.

Мы с Руфи хотели продолжать независимо. У нас была песня «Babylon's Burning», и мы попытались записать ее сами на 8-дорожечный магнитофон, но получилось не очень. Потом все стали бегать за нами как сумасшедшие, пытаясь заключить с нами контракт, и мы заключили ужасную сделку с Virgin и выпустили «Babylon's Burning». Этот трек получился слишком чистым на мой взгляд. Все сказали, что мы продались, — это стало доктриной поколения.[268]

Писать песни в Ruts было удовольствием. Например, работаем мы над басовой линией «Babylon's Burning» и просто улетаем — не важно, что именно ты там должен играть. «Savage Circle» был вдохновлен Captain Beefheart. Неважно, откуда именно бралась музыка. Малкольм слушал «Mr. Blue Sky», и ему понравился рифф, и после того, как мы с ним немного повозились, результатом стала «I Was Cold». (Смеется.)[269]

Мы часто приходили к Малкольму послушать офигенную музыку. Потом он продал свой проигрыватель, чтобы купить героин. Мы слушали Kraftwerk, Human League, Таппер Зуки, курили траву, а потом шли играть.

Мы были политическими по определению. Мы говорили, что нам политика не интересна, но все же на самом деле это было не так. Мы участвовали в туре «Рок Против Расизма», в Антинацистской лиге. Национальный фронт тогда становился очень популярным, и мы выступали против этого. У нас был черный друг, Кларенс Бейкер, менеджер Misty, он часто приходил домой к Малкольму. Мы все любили регги. Я научился играть регги во время джемов с Misty — они всегда говорили: «Меньше нот, меньше нот…»

Рэт Скэбис жил на нашей улице. Он сказал: «Вы бы не хотели поиграть у нас на разогреве в туре?» Во время тура «Babylon's Burning» добрался до седьмого места в хит-парадах, в то время как у Damned дела шли совсем хреново. (Смеется.) Я с теплом вспоминаю Damned, они хорошие друзья.

Энди Каноник:

Demob играли на закрытии самого престижного панк-клуба в Глочестере Witcombe Lodge в 79 году — мы играли с U.K. Subs. Отличная была ночка. Ублюдки тори закрывали площадки по всей стране, и в ту ночь мы помогли им, разнеся этот клуб в щепки голыми руками. Чарли Харпер до сих пор вспоминает тот концерт, и когда мы выступаем с U.K. Subs, он часто упоминает те события в разговоре. «No Room For You» как раз и была написана о том закрытии Witcombe Lodge, и эта песня озвучивает то, что чувствуют сегодняшние молодые ребята.

Были ли мы второй волной? Интересный вопрос. Нас, Demob, определили во вторую волну, хотя я до сих пор не могу понять, где закончилась первая волна и началась вторая, поэтому я просто решил, что лично для меня это ни хрена не значит. В начале восьмидесятых сцена начала делиться на панк, Ой, хардкор, анархик и т. д. Я никогда на это не покупался. Панк есть панк, неважно, какой ярлык вы на него пытаетесь повесить. У всех была такая позиция: к черту систему, освободитесь братья/сестры, понеслась, и обратно к рабочему классу.

Вторая волна, если таковая имела место быть, позволила независимым рекорд-лейблам заполучить больше панк-групп, о которых никто раньше не слышал, издать их шум и продавать его по всей стране. На ум сразу приходит Cherry Red Records: это был один из самых быстро развивающихся панк-рекорд-лейблов того времени, и они по-прежнему много помогают нынешним панк-группам.

Менси:

В тот год Angelic Upstairs записали первый альбом Teenage Warning. Мы должны были выступить в Top Of The Pops с «I'm An Upstart», но оператор отказался с нами работать из-за того инцидента со снежком — я вписал того самого парня. Он испугался насилия. У нас была репутация гопников. На тот момент у нас было мнение, что каждый может говорить то, что ему хочется, прав он или нет, и до тех пор, пока они не кричат «Зиг хайль!», люди могли прийти в студию на наше выступление. Я думал: «Ваши взгляды неверны, но меня это не беспокоит». Вскоре это изменилось, когда они начали редактировать наши слова. Такие маленькие шепотки, вроде: «Вам не следует этого говорить» или «Неправильно так говорить». Не нужно указывать мне, как и что говорить.

Если кто-то приходил в студию и устраивал проблемы, я считал своей обязанностью сойти со сцены и навалять ему как следует — я считал, что так все поступают! В конце концов, люди стали говорить: «Я тут ходил на драку, и посреди неё начался концерт Angelic Upstairs!» (Смеется.)

Перед выступлением мы ходили по пабам и смотрели, что там за ребята. Мы очень быстро поняли, что все проблемы идут от фашистов, и стали на них охотиться. Люди говорят: «Возьми самого здорового и навешай ему как следует». Иногда нам попадались самые мелкие. Мы были в пабе в Олдхэме, а там всегда были проблемы на площадке Оддис. Чувак, который был самым борзым, оказался самым мелким. Мы подождали, пока он не пойдет в туалет, потом я подошел к нему и сказал: «Не важно, кто из твоих дружков начнет сегодня драку, вам хана!» И в тот вечер не было никаких проблем.

Возможно, Angelic Upstairs и заслужили себе репутацию крутых ребят, но лишь эта эпитафия была бы несправедлива. На Teenage Warning полно отличных песен, хриплых гимнов и отличной музыки, послужившей площадкой для мощного, хриплого голоса Менси, наполненного праведным гневом рабочего класса. Альбом отлично выдержал проверку временем.

Джимми Перси:

Я продюсировал альбом Angelic Upstairs. Не хотелось быть слишком радикальным по этому поводу, но они не имели ничего общего с тем, что делали мы. Я их продюсировал. Я с ними заключил контракт. Я дал им все шансы для того, чтобы они были тем, кем хотели быть, но то, что они делали потом, это их дело. На тот момент то, что они делали, у меня вызывало только восторг, но то, что они стали делать потом, отличалось от того, что делали мы. У тех групп было мало общего с Sham. Группами, родственными нам, были Killjoys, Saints, Ramones, Stooges, MC5 — они больше всех других групп были похожи на Sham. Они были по сути саундом 1977 года. Сейчас это ушло. Мы единственная группа, которая продолжает так звучать, потому что это наш саунд. Именно так мне нравится — мощный саунд и простота.

Мне хотелось заняться чем-то еще и тут появились Стив Джонс и Пол Кук с идеей насчет того, что я должен петь в какой-то их панк-супергруппе. Мне кажется, эта парочка искала пути отхода, когда из Pistols уходил Джонни. Может, я мог бы заменить его? Я беспокоился, не зная, куда это может завести. Там вовсю употреблялись тяжелые наркотики, и это меня пугало до усрачки. Sex Pistols жили своей славой, а Sham были одной из лучших живых групп в мире.

Разные вещи сходились вместе, но в конце концов ничего нормального из этого так и не получилось. Когда Sex Pistols реформировались несколько лет назад, им приходилось играть те же самые песни снова и снова — они словно кабаре. Не понимаю, почему бы им не выступать в Лас-Вегасе. По-моему, для них там самое место, самая идеальная обдираловка.

Менси:

Году в 1979 я перестал понимать действия Джимми по отношению к людям. Я думал, это простое неуважение. Я не понимал, почему он так себя вел с прессой. Я обвинял его во всех грехах при каждой нашей встрече. Мы были как огонь и вода. Я бы лучше его воспринимал, если бы он не повел себя так с официантом в ресторане. Его зазвездило, а парень всего лишь делал свою работу. Я ему говорю: «Он здесь по двенадцать часов в сутки вкалывает, Джимми. Это люди из рабочего класса». Он стал вести себя как один из Crass — и левые, и правые неправы. За короткий период времени мы стали чужды друг другу.

Последним ударом стала его работа с Куком и Джонсом в 1979 году. Я вообще этого не понял. Джимми сказал: «План такой. Мы едем в Глазго играть концерты и выступать на фестивалях. Менси — ты теперь вокалист Sham 69». Я отвечаю: «Чего?! Хер тебе!!! У меня своя группа. С какого перепугу я должен быть в Sham 69? Найди какого-нибудь другого долбоеба для этого. Если с Angelic Upstairs покончено, то и я ухожу». С того дня мы один на один никогда не пересекались. Жаль, конечно. У Sham 69, по-моему, были фантастические вещи в начале их карьеры.

Мики Геггус:

Sham и Джимми, благослови его Господь, явно притворялись будто вышли оттуда, откуда вышли мы. У Джимми было большое сердце. Если бы он мог предвидеть, он бы никогда не стал бы делать того, что он сделал для тех любителей кусать кормящую руку. Он в открытую шел против многого дерьма и всегда делал все от сердца, а не ради денег. Когда они начинали, они были великой группой. «Angels With Dirty Faces» — какая великая пластинка! «If The Kids Are United» — тоже великая вещь.[270]

На них обрушилась вся злоба медиа, причем без особых на это причин, но они написали хорошие доступные вещи, и мне нравится думать, что мы с Rejects продвинули их тему еще дальше.

Гарри Бушелл:

Я вышел из метро на Финсбери Парк и увидел, как человек 200 из британского движения бегают и бьют витрины. Это был бунт Sham 69. Sham так и не смогли в достаточной степени переубедить скинов. Джимми один из тех людей, которые верят в последнее, что услышали. Человек с добрым сердцем и хорошими намерениями. Одним словом, наивный.

Джимми Перси:

Разве можно не быть наивным в этом мире? Наивность в музыкальном бизнесе — дело естественное. Я работал в долбанном баре Уимпи, а через полгода я уже стою на сцене в Рединге, и 40 000 человек мне подпевают. Конечно, я был наивен.

Наци-скинхеды нам все испортили. Это было глупо. Я им говорил: «Вы откуда, черт подери, все взялись? Вам не кажется, что вы слегка припозднились? Чертов поезд уже ушел!» Я сказал: «Я не хочу быть вашим долбанным лидером!» Кое-кто из них предположил, что я гей. Я подумал: «Хорошо. Прикинусь геем, лишь бы вы от меня отвалили!» (Смеется.)

Беки Бондейдж:

На панк мы серьезно подсели где-то в 1978/79. Мы увидели по телевизору Damned в программе Marc, и я читала музыкальную прессу.[271]

О Clash и Pistols писали во всех газетах. Мне сразу же понравились U.K. Subs. Помню выступление Slits — абсолютная какофония! Это было очень весело и круто видеть девчонок, играющих эту музыку. Большинство групп, на которые мы ходили, выступали в Бристоль Мекка Боллрум. Мой бойфренд был немного старше меня, и он покупал билеты и провожал нас туда. Мы притворялись, будто нам по восемнадцать, хотя нам было всего лишь по тринадцать-четырнадцать.

В Бристоле была отличная панк-сцена. Я пропустила первую волну панка. Она была более артовой — казалось, она была сделана людьми, ставшими знаменитыми за то, что они хотели быть знаменитыми. Я была очарована всем этим и захотела поучаствовать во всем этом. Группы второй волны, например, те же Subs, становились все более популярными, и мы себя больше ассоциировали с ними. У нас был свой паб, куда мы все ходили на Олд Маркет в Бристоле, место называлось Crown. У ирландцев, которые держали этот паб, была овчарка, и я помню, как один из панков мучал их котенка, а они заперли его с этой собакой, мол, хочешь поиграть с животными, поиграй с овчаркой! (Смеется.)

Колин Эбрахолл (GBH: вокал):

Мы с друзьями бухали в бирмингемском пабе — все или были в группе, или хотели играть. Мы с Филом, первым ударником, взяли Шона в группу. Мы не были даже гаражной группой, мы были группой, играющей в спальне! Наш первый концерт состоялся в канун нового, 1979 года в доме, где мы жили.

Все большие группы каждую неделю выступали в Top Of The Pops. Мы были проще: нас нравились Damned и Clash, но для нас это было нереально. Наши музыкальные способности были не очень, и от этого музыка была сырой. Мы услышали сингл Discharge и подумали, что мы с ними похожи.[272] Через месяц у нас появилась возможность выступать у них на разогреве. Мы с ними здорово поладили, и они предложили нам поехать с ними в тур. И тут же нам звонит Майк Стоун и предлагает сделку.[273]

Вторая волна породила новое большое движение уличного панка, Oi, непонятое и заработавшее дурную репутацию. Термин придумал Гарри Бушелл, впечатленный фронтменом Cockney Rejects Джеффом «Стинки» Тернером, вопившим «Ой!» (английский эквивалент русского «Эй!») перед началом каждого номера Rejects, заменяя таким образом привычные панковские «1,2,3,4!» (До этого «Ой! Ой!» было любимым восклицанием Йена Дьюри, хотя и он, похоже, украл его у комика кокни Джимми Уиллера, восклицавшего «Ой, ой, вот и вы». А еще раньше два артиста мюзик-холла, Флэнэган и Аллен, тоже кокни, пользовались этим восклицанием в своих варьете номерах 30 годов.)

Большинство Oi-групп были либо аполитичными, либо придерживались левых взглядов, но недопонимание испортило репутацию движения — на некоторые группы навесили ярлык ультраправых, хотя они и не являлись таковыми.

Стив Кент:

Изначальная идея создания движения Oi принадлежала Гарри Бушеллу. Он работал в Sounds, и ему казалось, что журналисты NME и того же Sounds были модными университетскими людьми, которые использовали длинные слова и пытались быть артистичными в своих материалах, теряя при этом связь с реальностью. Бушелл был не из этой тусовки, хотя у него очень высокий IQ. Мне кажется, ему хотелось отличаться от остальных авторов, и так у него появилась идея этой более уличной, более настоящей музыки.

Гарри Бушелл:

Панк должен был быть голосом микрорайонов, голосом стоящей в очередях за пособием молодежи, но в реальности большинство групп этим голосом не являлись. Контингент Бромли вышел из милого мидл-классового Бромли. Отец Джо Страммера был дипломатом, а он пел о «белом бунте», живя при этом в большом доме. В этом нет ничего плохого. Только Oi было реальностью панк-мифологии. Группы вроде Upstairs были из Саут Шилдс — везде все закрывалось, и не было работы. В тех местах, откуда появились Cockney Rejects, было куда жестче и агрессивнее, и оттуда вышло много качественной музыки.

Мики Геггус:

Мы подумали: «Мы можем делать эту музыку так же, как и остальные, но получше некоторых групп». Было много дерьма в музыке. «Господи, если это то направление, куда катится панк, то мы его закроем».

Я никогда не играл гитарных соло, пока не попал в студию. Все произошло очень быстро. Мы получили резидентство в Бридж Хаус, отыграли там четыре или пять концертов до подписания контракта с EMI — вот она, сущность панка! (Смеется.) Наш первый сингл «Flares'n' Slippers» вышел на Small Wanders в 1979 году, и мы взлетели.

Гарри Бушелл был очень важным человеком. Он очень быстро вписался в тему. Гал вышел из той же среды, что и мы — стопроцентный рабочий класс. Он из Феррьер Эстетейт, что в Кидбруке, южный Лондон, одной из самых жутких дыр, которые только можно себе представить. Гал был простым парнем. Мы пришли к нему на встречу. Наверное, каждый день общаться с мидл-классовыми фальшивками не просто, и когда мы зашли к нему, для него это было словно глоток свежего воздуха. Мы сразу же нашли общий язык. Гал заслуживает наивысших оценок: он начал это движение с нуля и преобразил сцену. Элита его ненавидела за то, что он отстаивал, да и нас тоже, но я никогда не понимал почему.

Гарри Бушелл:

Я занимался Cockney Rejects, пока они не заключили сделку с EMI. Я думал, что смогу быть хорошим автором или рок-н-рольным менеджером, и предпочел писательство. Им нужен был кто-то крутой, кто мог бы их раскрутить, и Тони Гордон был отличной кандидатурой.

Мики Геггус:

Это был большой прорыв. Мы не могли поверить своей удаче: мы заключили сделку с EMI и получали 25 фунтов в неделю. Это было целое состояние! Джеффу тогда было всего лишь четырнадцать, и он еще учился в школе.[274] Ему пришлось попросить папу подписать контракт. Мы получили 500 фунтов в качестве бонуса. Джефф вернулся в школу (в которую он не ходил толком) и купил всей школе чипсов! (Смеется.)

Стив Кент:

Не могу описать тот юношеский восторг, ту анархию! Дело был не только в политике, ты просто выступал против правительства. Такие группы, как Crass, дали нам другой взгляд на вещи — их концерт всегда был событием. Стив Игнорэнт приходил со мной на концерты в шляпе. Панк уже разделился на фракции: были уличные панки, такие как мы, наверное, были сквоттеры вроде Crass, была тусовка The Fall, тусовка ранних Cure, «новые романтики», рокабилли, моды и фанаты ска.

Наша группа подружилась с Марком Бреннаном.[275] Мы назывались Blackouts, и у нас были свои фанаты. Хорошие были песни. Впоследствии менеджер Business с нами связался. У них была сделка с рекорд-лейблом, и им сказали: «Вам нужна команда сонграйтеров для записи следующего альбома». Нас втянули в работу с Майки Фитцом и создание новых Business.

Вся концепция Business заключалась в том, чтобы во главе группы панков стоял скинхед. Позднее я понял, что это был умный ход, рассчитанный на то, чтобы продавать больше пластинок как скинхедам, так и панкам — это называлось «сканк». Blitz создавались на той же основе.[276]

Все пошло просто отлично. Идея заключалась в том, чтобы не воевать друг с другом, а противостоять реальному врагу. Панки и скины были вместе на одной сцене — таким был посыл. Иногда это послание доходило до людей. Позднее мы играли со многими хардкор-группами, и там было большое разделение, и мы показали, что можно снова объединиться.[277]

Мики Фитц (The Business: вокал):

Мы начали именно из-за Sham. Когда я впервые услышал самые ранние вещи Sham, я подумал: «Мне нравится. Я тоже так могу». Оттуда мы и стартовали. Они задали скинам стандарты. К тому времени мы все стали скинами, скорее даже бутбоями — хулиганами. Наша аудитория по большей части состояла из скинов. Скины и панки дрались — Бог знает почему, но так и было. Именно поэтому у нас были такие вещи, как «Loud, Proud and Punk». Мы пытались объединить эти две тусовки.

Ноэл Мартин:

Гарри Бушелл сказал, что мы были вроде как предшественниками Oi. Лично я так не считаю, разве что мы были больше из рабочего класса. Тогда нас критиковали за аполитичность, но панк изначально был аполитичным. Мы выросли в районах Кингз Кросс и Холлуэй, мы из рабочего класса. Мы пели о том, что знали. Было в этом и немного политики, хотя мы и старались держаться от нее подальше, в отличие от некоторых Oi-групп, которым хотелось треснуть вас по голове. Мы пытались быть более интересными. Смысл можно найти во всем, если захотеть, хотя он может быть и не явным.

Менси:

Лично я не понимаю всех этих разговоров насчет второй волны. Там были хорошие группы. Я не очень понимал, что это такое. На мой взгляд, все это казалось местами движением ультраправых. Мне не нравилась эта эксклюзивность движения белого рабочего класса — лучше было бы это просто движение рабочего класса. Правые хватались за каждую группу, и в этом нет вины самой группы. Иногда они сильно запугивали людей, и группы боялись выступать против них. Я написал эту песню, «England», и ее постоянно понимают неверно. Иногда она вызывает у меня такие эмоции, что волосы на теле дыбом встают или мурашки по коже бегают — это самая странная вещь, которую я написал. Эту песню неверно интерпретировала пресса, разнеся ее в пух и прах. Думаю, я этого не заслужил.[278]

Йен Браун:

Я несколько раз выступал с Angelic Upstairs и тусовался с ними. Я видел, как они пинали по сцене свиную голову в полицейской каске во время песни «Liddle Towers», и мне показалось, что это очень круто.[279]

С ними работал мой приятель по кличке Брамми Боб, и я видел их живое выступление в Болтоне, а потом поехал с ними на гастроли, на пять или шесть концертов. Люди считали их Oi-группой, но они точно не были Oi.

ДжонО'Нил:

Мне очень нравятся первый и второй альбомы Undertones. Они хорошо смогли передать то время. Я по-прежнему считаю, что эти песни лучше всего звучат живьем. Мы позволили диктовать нам условия в студии — я бы очень хотел записать все заново. На втором альбоме мы уже чувствовали себя более уверенно, сочиняя песни. Мы все больше углублялись в ритм-энд-блюз и писали такие поп-песни, как «My Perfect Cousin».

Дэмиан О'Нил:

Clash играли много вещей из London's Calling до того, как вышел альбом. Тогда мы впервые услышали «London's Calling», «Armageddon Time», «Wrong 'Em Boyo» и «Guns Of Brixton», да еще и в Америке! Потрясающе! И нас очень хорошо приняли. Нам предложили полноценный тур, пять-шесть недель, только остальные музыканты отклонили предложение, потому что не хотели так долго быть вдали от дома. (Смеется.) Ну что я могу сказать?

С нами все прошло нормально, но Америка не была готова к другим панк-группам. Первый наш концерт состоялся на 10 000 арене. Они отгородили половину, но все равно было потрясающе. Мы не тусовались с Clash потому, что были очень робкими. У Clash был здоровенный гастрольный автобус, а мы следовали за ними в минивэне. Трудно было — мы не высыпались. И все происходило очень быстро. Ближе к концу мы стали разговаривать с ними и тут нам уже уезжать — было жаль.

Гай Трелфорд:

Нам нравились Clash, но у некоторых фэнов настроение стало кислое в 79 году, когда Джо видели в футболке с надписью «H-Block», призывающего вывести английские войска из Северной Ирландии. Вмешиваться в политические разборки Северной Ирландии — дело стремное, как это позже осознал и Джо, когда ему пригрозили расправой лоялистские парамилитаристы, и в результате запланированный концерт в Дерри был отменен. Понятное дело, что многие молодые панки (в особенности из протестантской части населения) были сильно обеспокоены и разгневаны за поддержку их героем ирландских республиканцев и ИРА. Чуть больше года назад Джо купался в лучах славы, говоря об «объединении протестантских и католических ребят на почве любви к панк-року», а тут наш герой вдруг стал сталкивать этих же ребят лбами.

Подобные заявления еще больше осложняли жизнь панков, живших в протестантско-унионистских сообществах, когда лоялисты стали (ошибочно) подозревать всех панков в левых взглядах, симпатизирующих республиканцам. Подозрения усилились, когда через пару лет Undertones появились в Top Of The Pops и Дэмиана увидели с черной повязкой на рукаве в знак уважения к члену ИРА Бобби Сэндзу, объявившему голодовку. И у Джо, и у Дэмиана были свои причины сделать то, что они сделали, и я это уважаю. Но, бля, как же они некоторым из нас усложнили жизнь! В этом я с Джо не согласен, но я уважаю мужика. У него хватило смелости привезти Clash еще пару раз в Белфаст даже после того, как ему угрожали смертью. Некоторые из моих друзей полностью разочаровались в Clash, но я все равно ездил на их концерты в Белфаст, потому что несмотря на их косяки и проколы, (что лишь добавляло им человечности — черт, мы все ошибаемся) они без сомнений были одной из величайших рок-н-ролльных групп нашего поколения.

Не имеет значения, насколько сильно Джон Лайдон достает людей, все, что ему нужно сделать, это показать два его альбома: один, естественно, дебют Sex Pistols, ставший саундтреком 1977 года, а вторым будет Metal Box группы PiL, доказавший, что со своей когортой, Левином и Уобблом, он был также и прорицателем. Редко в рок-музыке группа музыкантов может двигаться так быстро. От раскаленного добела панк-рока к трем двенадцатидюймовым синглам, запечатанным в жестяные коробки, где даб, фанк, диско, авангард, Can и Captain Beefheart были втиснуты в ошеломительные звуковые ландшафты, абсолютно непохожие на первоисточники. Тяжелый дабовый бас Уоббла и гипнотическая пронзительная гитарная шрапнель Левина потрясали, а сардоническая поэзия Лайдона и его непохожая ни на что манера пения были выше всяких похвал. Пластинка не стала международным бестселлером, но ее влияние ощутимо до сих пор. Это был особенный момент, связавший болтавшиеся вокруг панк-рока концы в разносторонний шедевр, вписывавшийся тем не менее в контекст панка. Большая часть групп постпанка и близко не смогла подойти к его оригинальности.

Тони Уилсон:

Постпанк бы не случился без энергии панка, потому что именно она и была его основным элементом. Энергия рока была взята из простой формы и превращена в более сложные вещи. Лайдон, отец всей постпанк-сцены, сделал лучший альбом того времени — Metal Box. Невероятный альбом.

Джа Уоббл:

Джон был фанатом Бифхарта. Metal Box был плотной, глубокой, темной работой, очень статичной. Треки находятся в одном некомфортном месте. Он продержался очень хорошо. Мы все были ненормальными по-своему. Он был настоящим. Многие группы позиционируют себя на рынке как непредсказуемые со всеми этими наркотиками и прочим, и это используется для маркетинга, но угрозы в них не больше, чем в Микки Маус Клабе с Кристиной Агилерой и Бритни Спирс. Но мы были настоящими. PiL на самом деле были такими, и это можно услышать в нашей музыке.

Кит Левин:

Metal Box оказался даже большим, чем мы хотели. Тогда у нас было много свободы в студии. И мы сильно постарались сделать бас как можно громче и глубже.

Джим ушел из группы, потому что Уоббл затерроризировал его, а он понятия не имел, что такое юмор кокни из Ист Энда. Он больше не мог этого терпеть и просто ушел. Джим мне очень нравился. Мы не знали, кто будет играть на ударных, хотя потом мы нашли Ричарда Дудаски, сыгравшего на большинстве треков Metal Box.

На нас не давили, требуя закончить запись к определенному сроку. Мы просто арендовали две недели в Мэнор. Там многие записывались — это огромный особняк в Оксфорде, купленный Брэнсоном. По-моему, «Poptones» была одной из первых записанных нами вещей.

Еще одной вещью была «Death Disco», потому что мы уже работали над ней с Джимом, хотя так и не записали. Эта песня называлась «Death Disco» из-за мамы Джона. Человек, о котором он поет, «видя в твоих глазах», — это его мать, умирающая от рака. Именно об этом и пел Джон — и, надо добавить, очень страстно. Я же просто пытался сделать что-то с музыкой. Я не знал тогда, о чем он пел. Он говорил: «Это „Диско Смерти“, вот что это такое, Кит!»

Мы научились звукозаписывающему процессу во время работы над первым альбомом. Второй альбом мы записываем уже в этой роскошной студии. Мы сделали несколько перестановок и нашли комфортный способ работы. Мы подключались, а инженер записывал. Я сказал ему, чтобы он записывал все подряд. Иногда мы что-то играли, и это звучало так, будто мы валяем дурака, а потом из этого выходит что-то серьезное — так мы записали «Albatross».

В PiL чаще всего мы старались все сделать с одной гитарой, потому что в группе был один гитарист. Это не было правилом, это было тональностью. Кажется, будто у меня было немало строгих правил, которых я придерживался, но главным правилом было нарушать правила. Иногда я придумывал собственные правила, чтобы их нарушать. Можно провести аналогии с Брайаном Ино. Как будто у меня был собственный набор карт Косвенная стратегия. Если работает, то используй это. Если нет, подвергай сомнениям.

У нас с Джоном была какая-то волшебная телепатия, потому что мы никогда не продумывали ничего — нам так лучше работалось. Мы думали, что делаем что-то радикальное, записывая песни так, как Бог на душу положит. Это было довольно смело.

Хотя когда я об этом думаю, то вспоминаю, что мы с Уобблом никогда не обсуждали музыку. или процесс ее производства. или что-то еще. Это косвенно повлияло на раскол в группе. На Metal Box мы быстро начали экспериментировать. Микшерный пульт превратился в инструмент. Он стал важной частью процесса. Вся студия стала большим синтезатором. Мне пришлось играть на многих других инструментах. Для меня открылась целая новая область. Мне пришлось пробовать все это, потому что больше некому было этим заниматься.

Джа Уоббл:

Metal Box мне нравится все больше и больше, но первый альбом самый любимый. «Low Life» — отличная вещь. Очень недооцененная. Будто квантовый скачок к Metal Box — произошло что-то волшебное. И все же первый альбом — мой самый любимый. В нем есть такая попсовая чувствительность.

Кит Левин:

У нас не готово было оформление, но мы знали, что нам нужно. Нам нужна была необычная упаковка. Ничего такого в ней необычного не было, но все же это была крутая упаковка. Мы думали: «Как бы нам упаковать пластинку, как консерву, и сделать так, чтобы ее трудно было открыть?» Я и не подумал, насколько это будет похоже на коробки для кинопленки, но мы все же в итоге остановились на металлической коробке, куда паковались три двенадцатидюймовые сорокапятки. В целом это должен был бы быть двойной альбом. Пластинка крутилась на 45 оборотах, поэтому она выжимала максимум из вашей саунд-системы.

Нам пришлось вернуть 30 000 фунтов из нашего аванса, чтобы «официальный ограниченный тираж» увидел свет. Second Edition — так назывался вариант для Warner. Они сказали: «Забудьте про металлическую коробку, даже не думайте». (Смеется.) «Вам еще повезло, что у вас хотя бы картонная будет».

Джа Уоббл:

Вокруг PiL были хреновые вибрации, когда выходил второй альбом. Первый альбом был очень оптимистичный, вроде как ребята играют в рок-группе, такие настроения. Потом все стало мрачным и депрессивным. Слишком много наркотиков употреблялось. Это вообще не весело.

Подчеркивая многообразие стилей, выходивших из панка, Killing Joke завернули панк в абсолютно неожиданном направлении. После Metal Box все казалось возможным, и Killing Joke с их тяжелым лязгающим грувом, создавали дикую и темную музыку, примитивную и первобытную, повлиявшую на огромное количество музыкантов (просто спросите у группы Nirvana). По прошествии лет в связи с постпанком, похоже, упоминают лишь Gang Of Four и The Fall, которые, конечно, сыграли свои роли, но в то время это определение было куда шире и легко охватывало такие экспериментальные группы, как Killing Joke, Joy Division и часто недооцениваемую язвительность дебютного альбома Adam and the Ants (по-настоящему нестандартную запись, послужившую эталоном для таких групп, как Blur и Elastica). Существовала так же масса малоизвестных групп, раскрученных сессиями Джона Пила и разрастающимися независимыми лейблами — группы играли в подсобках пабов для дюжины упертых ребят по всей стране, оставаясь верными собственному видению музыки и не поддаваясь рекорд-индустрии.

Джез Коулман:

Я знал, что буду делать другую музыку. Я знал, что она будет взрывной. Я был очень недовольным человеком. Когда мне было лет шестнадцать, в стране началось панк-движение. У меня была огромная коллекция панк-пластинок. Потом я начал искать чего-то, где было бы больше воображения. Когда я познакомился с Джорди, все произошло очень быстро.

Я перебрался в Лондон, чтобы заниматься музыкой. Я играл на клавишных сессии с регги-группами, потом я занял место в Matt Stagger Band, играл на клавишных с Полом Фергюсоном, и вскоре мы поняли, что хотим делать что-то совсем другое. Мы прослушали много музыки и решили, что мы хотим играть в группе, которая бы звучала, как огонь.

К моменту смерти панка мы серьезно подсели на различные ритм-секции, черные ритм-секции от регги до фанка. Эта идея очень белой панковской «1, 2, 3, 4!» темы уже нас не интересовала. Нам нравился гитарный нойз, но не более того.

Сразу после панка пошла экспериментальная фаза — Joy Division, PiL и мы. Мы все начали уходить от традиций. Вы не найдете гитарных соло на треках Killing Joke. Есть определенные вещи, которые мы позаимствовали из всего периода: мне кажется, что до сих пор талантливый и одаренный артист может существовать без лимузинов и эго-трипов, и мне это нравилось в панке, нравилось то, что можно было поиздеваться над героями и рок-звездами. Я рад, что начал именно тогда, когда начал. Это было очень волнующее время: музыка, которую, как я думал, буду играть, переехав в Лондон, оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял.

Моим первым жильем стала трехкомнатная квартира в Ноттинг Хилл, за которую я платил 7 фунтов в неделю. Вот где начался карнавал. Там была марокканская община, вест-индская община, португальская община — там и началась многокультурность. В этом было нечто прекрасное: британская группа, вдохновленная результатами нашей колониальной системы.

Мы презирали панк-униформу. Все мы, кроме Юта, выглядевшего, как панк, выпадали из общей темы. Нас не могли вписать в рамки, потому что мы не следовали правилам.

Я не ностальгирую по тем временам, хотя бывали по-настоящему хорошие моменты — это были времена, когда мы формулировали наши музыкальные идеи, философию. Лондон был депрессивным местом. Было ощущение, что ядерная война вот-вот начнется. Мы ездили в Берлин записывать два наших первых альбома, и там было ощущение холодной войны, и мне это даже понравилось. Это было мрачное время. Помню, мы играли совместный концерт с Joy Division — мы ездили с ними в тур и также были хедлайнерами — и пресса окрестила нас Южным Стомпом (stomp — топать), а их Северным Мраком! (Смеется.)

С Joy Division мы отыграли шесть или семь концертов. На их выступлении никто не двигался. Физической реакции вообще не было. Все просто смотрели на Йена Кертиса. Странная была атмосфера.

Джорди:

Помню концерт в Хай Уайкомб. В нашей гримерке было полно народу и играла какая-то музыка для вечеринок. Помню, я шел по коридору в нашу гримерку, где веселье было в полном разгаре, и, проходя мимо гримерки Joy Division, увидел, что они там сидели все мрачные, опустив головы. (Смеется.)

Джез Коулман:

На нас Public Image повлияли так же, как и Sex Pistols. Ют дружил с Джоном Лайдоном. Между нашими группами были связи. Лайдон дал нам первый толчок. Послушав нашу кассету, он сказал, что мы единственная группа, которая ему нравится, и это как-то совпало с нашей сессией у Джона Пила. Пил поставил в эфир наш ЕР с тремя треками.[280]

Роб Ллойд:

Prefests развалились, а мне по-прежнему хотелось заниматься музыкой. Мне всегда хотелось, чтобы группа, в которой я бы играл, называлась Nightingales. Не знаю, почему мы назвались Prefects — поганое название, слегка конформистское. Большинству хотелось называться как-нибудь вроде Exploited, что-нибудь в таком духе. А назвать себя Prefects все равно, что назваться Crimefighters или что-то типа того!

Мы начали собирать Nightingales, и по иронии туда входили четверо бывших музыкантов Prefects. Я получил ту телеграмму от Джеффа Трэвиса и поехал в Лондон на встречу с ним. Я ему сказал: «Слушай, у нас ничего не записано, есть только восемь песен для Джона Пила». Он говорит: «Это та самая сессия, которую мы слышали? Мы хотим ее издать». И я ответил: «Можете издавать, если дадите нам денег на запись». Он согласился, и с этого началась другая история.

До этого казалось, что мы были сами по себе. Все эти «ирокезы», кожаные куртки, забрызганные краской штаны показали мне, что панк пошел не тем путем. Ранее в музыкальном отношении это было тем, что мне хотелось делать.

Поначалу Nightingales были более импровизационной группой — нам действительно хотелось экспериментировать после Prefects. Нам не хотелось больше находиться в одном списке с Sham 69, и нам не хотелось, чтобы в нас плевали на концертах. Это утомительно. Но мы, создавая Nightingales, не думали о новых планах — мы просто пошли дальше. Я не притворяюсь, будто мы какие-то невероятные экспериментаторы. Мы просто делали то, что делали.

Когда Nightingales начинали, появилась новая волна панк-групп, таких как Exploited, и некоторые были чертовски хорошими, например, Violators или Vice Squad — их было множество.

Колин Ньюмен:

Альбом 154 вышел в конце 1979 года. Разрыв между Pink Flag и Chairs Missing создал больше разрыва между Chairs Missing и 154. Мы улучшали звучание. Кое-где альбом просто фантастика, а местами ужасен. Это первый альбом Wire, который я не могу слушать полностью. Процесс записи этой пластинки был болезненным. Получилось так, что EMI вписали нас в тур с Roxy Music, как раз перед уходом Брайана Ферри — это стоило целое состояние. Их команда и звукоинженеры предложили нам так мало, что это казалось ужасной потерей времени, и мы подумали: «И это все? Мы что, хотим быть на них похожими? Я так не хочу».

Если бы в 1979 году Wire были бы чисто экспериментальной группой, EMI не стала бы выпускать наших пластинок. Нам некуда было бы идти. Нам нужны были поп-песни на альбоме, и мне интересно было этим заниматься. Другим хотелось идти в одном направлении — если посмотреть на то, что на самом деле происходило с андеграундными лейблами, дистрибуцией которых занимались Rough Trade, видно, что Wire могли бы стать частью этого. От EMI мы получали 40 фунтов в неделю. Мы были нищими!

МикКрадж(The Fits: вокал):

Adam and the Ants выступали в Норбек Касл, в Блэкпуле.[281] Я, честно говоря, толком не знал, кто они такие — мы просто ходили на все панк-концерты, которые проходили в городе. Помню, даже их роуди странно выглядели. Едва они вышли на сцену, как все тут же начали сходить с ума. Когда я услышал Pistols, я понял, на кого бы мне хотелось быть похожим, но когда я увидел Ants, я понял, кем бы мне хотелось быть. Уже через пол-песни буквально незнакомой группы я уже валялся на полу у сцены. Помню, я смотрел вверх на Адама — кожа, макияж — странная, опасно выглядящая группа, нападающая на нас. Мэтью Эшман, их гитарист, выглядел просто обалденно. Кажется, тогда только вышел сингл «Young Parisians». Они были настолько не похожи на эту пластинку — по какой-то причине их саунд того времени так и не попал на винил. У меня до сих пор мурашки по коже бегут, когда я это вспоминаю. Нам очень повезло увидеть их живьем в их лучшие времена.

В 1977 году Slits заслужили репутацию раздолбайской, вызывающе агрессивной, влиятельной девчоночьей панк-рок-банды. Год спустя они стали делать потрясающую музыку.

Баджи:

Было круто получить звонок от Slits. Я ходил посмотреть на них. Группа чуть ли не дралась на сцене — такого нигде не увидишь. Палмолив отлично управлялась с ударными. Она по-своему отсчитывала время, меняя ритм в одном и том же куплете — уникальный способ игры. Я видел много женских групп в семидесятые, и все они хотели звучать как мужская рок-группа. Палмолив могла бить по барабанам очень сильно, при этом она была самоучкой и не пыталась быть рок-барабанщицей. Примерно как Мо Такер из Velvet Underground.[282]

Они мне позвонили помочь им с записью демонстрационных версий новых песен, заполучив сделку с Island. Первой записанной песней стала «Typical Girls». У меня был кое-какой опыт работы с различными видами музыки, и это был первый случай, когда я почувствовал, что могу собрать все это воедино.

Девчонкам хотелось более правильного танцевального регги бита. Благодаря Роджеру Иглу я слушал много регги в Eric's, и я естественным образом вписался. Это сработало, и мы поладили. Они были очень лояльными и защищали людей — в Лондоне были маленькие лагери лояльных друг другу людей, которые не доверяли кому-либо до тех пор, пока не узнавали их поближе. Мы поменяли пару продюсеров, потому что они были из музыкального бизнеса. Они считали, что Slits — просто очередная женская группа, которыми можно попользоваться, и поэтому этим парням без всяких церемоний указали на дверь.

Мы поехали с Clash в Give'Em Enough Rope тур. Это было просто потрясающе. Все было по полной программе и без остановки. Я такого никогда не испытывал. Мы ездили в машине за большим автобусом Clash (Смеется.) — это был настоящий рок. Мы подружились, и все начало хорошо складываться в плане игры. Я знал кое-какие их старые песни, и они их переписывали по ходу, а завершилось все на студийных сессиях для альбома Cut. Это был мой первый альбом. Я до сих пор его слушаю и удивляюсь. Это была работа, сделанная с любовью. Немало времени ушло на то, чтобы его довести до ума. Отличную работу проделал и Деннис Бовелл — он хорошо постарался и заставил меня думать по-другому. Вив и Тесса усиленно работали над своими партиями. Умом они понимали, чего им хотелось бы, но у них ушло чуть больше времени на то, чтобы научиться тому, как это сделать. Ари была вундеркиндом — она не по годам была развита! (Смеется.) Она могла тебя с ума свести. Она была очень молоденькой. В этом было ее очарование: она была неукрощенной юной дикаркой. Мы все были сумасбродами, но у Ари вообще не было никаких правил, так уж ее воспитали. Она страстно любила музыку. И с ней было очень весело.

Ари Ап:

Мы какое-то время были вместе. Панк уже умирал. К тому моменту, как мы заключили сделку, у нас уже сформировался саунд. Недавно я послушала вещи Slits и поняла, что я их фанатка. Тогда все были уверены, что мы не умеем играть. Сейчас многие парни пытаются играть эту музыку, и понимают, что ее очень, очень трудно играть. И тогда ты понимаешь, насколько хороши мы были. Когда я слышу эти вещи в программе Джона Пила, я удивляюсь, насколько хорошо они звучат, а люди говорили, что мы играть не умеем. Кажется, мы сделали наши песни слишком сложными!

Баджи:

Под конец Slits очень старались. Споров было много, но это хорошо — споры придавали им остроты. Много хороших напрягов делают ершистый альбом. Да и с инструментами они непочтительно обращались, выкручивая бас на всю катушку, а барабаны у них звучали, как маленькие жестянки из-под печенья. А в целом все это создавало что-то, чего ты раньше никогда не слышал — они не пытались быть похожими на другие герлз-бэнды вроде Au Pairs или Kleenex.[283]

Эти группы были похожи на женские версии Gang Of Four. Было что-то политическое в том, что в этих группах играли девушки. В случае со Slits дело было в музыке — это была стихия Ари.

На фото обложки альбома Cut меня не было, потому что я ушел до прихода Пенни Смит.[284]

Да и в любом случае я вряд ли хорошо бы смотрелся в грязи (Смеется.) — это было похоже на фильм «Миллион лет до нашей эры»! На тот момент я не знал о том, что происходит. Наверное, я посчитал, что пришло время двигаться дальше. Я ушел не потому, что хотел присоединиться к другой группе, просто мне надоело торчать в студии. После меня пришел Брюс Смит, чтобы поработать на перкуссии, потом Брюс стал играть на концертах — он был барабанщиком в Pop Group.

Теперь Banshees, укомплектованные хит-синглом «Hong Kong Garden», добились своего. Последние из класса 76 года, кто добился сделки и хита, группа теперь была у всех на слуху, а Сьюзи со своей сногсшибательной внешностью и агрессивной индивидуальностью приобрела статус иконы сначала панк-, а потом и гот-сцены, не отдавая предпочтения ни той, ни другой. Однако первый большой тур был на грани срыва…

Стив Северин:

Нильс Стивенсон был очень, очень осторожным в выборе лейбла, с которым Banshees могли бы подписать контракт. Он не хотел заключать сделку лишь на один-два альбома — они искал чего-то более долгосрочного. И мы ждали. Некоторые лейблы нас просто боялись! Но когда они услышали «Hong Kong Garden», мнение о нас поменялось. Лейблы услышали хит, и это дало нам возможность подписать контракт с Polydor. По правде говоря, они подумали, что они поимеют с нами один хит и все. До подписания контракта у Нильса пару месяцев была сильная депрессия. Он уже почти готов был все бросить, и тут появился Polydor. У нас был полный контроль. До тех пор, пока вы выдаете хиты, они счастливы, и не важно, о чем вы поете.

Вышел первый альбом, и мы много гастролировали. Мы гастролировали с Cure. Группа разделилась на два лагеря: мы с Сьюзи и остальные. С остальными мы пересекались только по деловой необходимости. Через пару месяцев Кенни нарвался на мой кулак. Они ушли из группы внезапно, прямо посреди тура, в Абердине. Это был кошмар! Мы вынуждены были отменить несколько выступлений, и Роберту Смиту из Cure пришлось разучивать гитарные партии, чтобы мы могли продолжить тур. Потом мы взяли Баджи из Slits на ударные.

Пол Рисерч:

Scars гастролировали с Banshees. Мы были там, в Абердине, когда ушел Джон Маккей. Когда мы приехали на концерт, на саундчеке было только два человека из Banshees. Ко мне подошел промоутер и говорит: «Если вы сейчас не выйдете играть, то выступление придется отменить и это будет на вашей совести», — и нам пришлось выйти и отыграть этот чертов концерт. Потом Cure отыграли очень долгий сет, а после этого вышли Banshees с Робертом Смитом в качестве гитариста. Это было его первое выступление с ними, и честно говоря, это было ужасно. Я мог это сделать! Это был один из тех моментов, когда думаешь: «Стоит мне это сделать или не стоит?» Я знал несколько их песен. Думаю, если бы я в тот момент вышел на сцену с гитарой, они бы позволили мне играть с ними.

Я был очень расстроен. Это был первый день тура. Джон Маккей был моим героем, и я не мог поверить в то, что он ушел до того, как мы отыграли с ними концерт.[285]

Баджи:

После Slits я сидел дома. Ничего особенного не происходило. Я играл с Гленом Мэтлоком, Стивом Нью и Дэнни Кустоу. Мы отыграли несколько концертов по лондонским пабам, играли песни Глена — он много писал, и ему хотелось послушать, как они будут звучать живьем.[286]

Все это ни к чему не вело. Кажется, мне и Psychеdelic Furs звонили. Я подумал, что это еще одна девчоночья группа, и отказался, кажется, так было дело.[287]

Затем был звонок, перевернувший все, от менеджеров Banshees. Я не мог поверить в то, что группа могла распасться прямо во время тура, как раз перед американскими гастролями.

Не знаю, почему они ушли. Только Сьюзи знает это. Я встречался в разные периоды с Джоном и Кенни, и у них ощущение потери. Возможно, в то время им и казалось, что это правильное решение, но очень скоро они поняли, как сильно ошибались. Их гордость не позволяла им вернуться обратно после того, как они оскорбили своих коллег. Мне кажется это трусостью. Тогда это было очень некстати, потому что они были очень сильной группой, и ей пришлось меняться. Группа стала чем-то другим. Насколько гибкой была оригинальная группа? Могли бы они измениться? Мы этого никогда не узнаем.

Времени, чтобы что-то сделать, не оставалось. Кажется, Пол Кук, послушавший альбом Slits, предложил Нильсу узнать, доступен ли я, потому что ему этот альбом понравился. Сначала они предложили это место Полу, но он отказался, посчитав что на тот момент это была не его тема.

Я находился на репетиционной базе вместе с Марко — он помогал им с гитарными партиями на тот момент. Они искали ударника, но Марко был единственным, кто знал все песни Banshees! Марко начал играть, а я понятия не имел, как нужно играть! (Смеется.) Но каким-то образом все срослось. Я никогда до этого не встречался с Сьюзи. Я видел ее в Фулхэм Грейхаунд, куда я ходил без Slits. Я немного знаком был с ее саундом, но не с ее песнями. Это была инициация огнем, по полной. Мне сказали: «Если хочешь здесь тусоваться, садись за барабаны». А потом они уже прослушивают гитаристов, и все это кажется очень странным — я себя чувствовал почти частью команды! Пока я разучивал песни, мы пытались найти гитариста: всех претендентов заворачивали, они все были ужасны, и тогда и появился Роберт Смит. The Cure выступали на разогреве у Banshees в туре, и кто-то сказал: «Роберт Смит знает эти песни». Времени не оставалось, и было решено, что Роберт будет играть два отдельных сета, и мы продолжили тур, и я начал разучивать песни во время выступлений. Сейчас тур полностью отменяется, а тогда мы вернулись в него через неделю. Это была довольно быстрая замена, но она стоила группе денег и поездки в Америку — она замедлила её развитие на несколько лет.

Стив Северин:

Когда мы делали второй альбом Join Hands, Джон МакГеок ушел из Magazine, чтобы с нами играть. Но даже тогда Стив Джонс играл для нас на нескольких треках. Лично я хотел добиться с Banshees полного погружения, «выхода из себя», вращения дервиша, о котором я говорил в песне «Icons» на нашем втором альбоме. И поэтому самым плохим опытом для меня были моменты, когда мы, по какой-либо причине, не могли достигнуть этого ощущения левитации во время концертов.

В Шотландии панк-движение было довольно оживленным, от футуристического подхода к этой музыкальной форме группы The Skids до приправленного комиксами фантастического панк-рока Rezillos. Был еще острый постпанк от эдинбургских Scars, а в Глазго на Postcard Records выходили пластинки таких постпанк-групп, как Orange Juice, Josef K и Fire Engines. А еще были короли второй волны панка The Exploited.

Пол Рисерч:

В Эдинбурге было не так много людей с экстремальными прическами или обесцвеченными волосами. Скорее больше школьных блейзеров и английских булавок. Кожаные куртки и штаны скорее относились больше к металлической теме, типа Exploited. Мы тусовались с Fire Engines и Josef K — они были нашими ровесниками. Мы достаточно вызывающе выглядели. Мы были вроде как предшественниками этих групп. Мы начинали как панк-группа, и когда вышел наш сингл «Horrorshow», мы подписали большой контракт с лейблом.

Мы мало слышали о панк-сцене в Глазго. В Эдинбурге движение было более активным. Мне кажется, дело касалось движения вперед: каким должен быть наш следующий шаг? Нужно сделать что-то другое. Даже в эпоху панка мы никогда не опускались до пауэр-попа. Мы всегда стремились быть резкими, даже фанковыми, старались найти другое направление. The Buzzcocks, Banshees, Gang Of Four — нам больше нравилась эта сторона.

Юджин Рейнольдс (The Rezillos: вокал):

До прихода панка в Эдинбург мы выделялись как, больной палец. Не было никого даже отдаленно похожего на нас, что нам было только на руку. В основном народ слушал доставший всех прог-рок и псевдо-фанк-группы. Тьфу! Смыслом нашего существования был в том, чтобы поднять пыль на местной музыкальной сцене. Нас тошнило от клише, нас не интересовали ни местные, ни национальные группы. Нам было наплевать, нравимся мы кому-то или нет. Для нас это было музыкальной войной. И мы намерены были победить.

Мы слышали обо всем этом панке через всяческие медиа. Мы посчитали все это признанием нашей позиции и поведения. Когда мы настроились на все это, оказалось, что по-своему мы являемся родоначальниками этого движения. Поскольку мы были шотландцами, мы, конечно же, не получили такого количества шумихи и раскрутки, какая была у многих лондонских групп, и (в то время) к нам не было такого внимания со стороны медиа, какое получали южане. Нашим отношением было: «В жопу Лондон! Мы создадим собственную сцену там, где живем, и не будем следовать за модными течениями». Откуда ни возьмись появилась куча «реальных панк-групп», пытавшихся прокатиться на этой волне.

Мне кажется, что вся эта шумиха насчет нашего «трэша и угара» здорово преувеличена. Я понимаю, что наша группа заслуживает такого комментария, и мы достаточно честны, чтобы признать это. У многих групп настолько хрупкое и больное самомнение, что они избегают простой правды, однако, я считал, что быть в группе — значит бунтовать, т. е. веселиться. Но, наверное, мы воспринимаем нашу музыку более серьезно, чем другие группы.

Самым глупым было то, что как только публика (куда входила и часть нашей аудитории и кое-кто из промоутеров) читала все эти идиотские заголовки в дурацких газетах, мы часто сталкивались с очень злобными элементами в аудитории, чье мнение было испорчено помойной прессой. Часто те же самые люди, что вызывали нас на бис, увидев нас впервые, считали своим долгом с нами подраться на следующем нашем выступлении. Мы должны были быть опасностью, но именно они желали повоевать.

В какой-то момент мы решили дистанцироваться от панк-сцены, потому что она быстро превращалась в цирк, и внезапно все стали панками. Нас очень бесило, когда в нас начинали плевать. Впервые это случилось в Глазго, в ночном клубе Shuffles. Мы просто не могли в это поверить, я до сих пор не могу. Мы просто останавливались и говорили этим идиотам: «Или вы прекращаете в нас плевать, или мы больше не играем». Невозможно тогда было сказать, являлся ли панк для нас преимуществом или нет. Судя по тому, как росла наша аудитория в начале, боюсь, что и без панка мы бы прорвались, однако существование панка определенно гальванизировало нас и дало нам направление.

Когда у нас появились хиты, мы все почувствовали себя дешевками, учитывая методы, используемые мэйджорами в области чартов. С самими хитами проблем не было, хотите верьте, хотите нет. Трудно было иметь дело с искажением наших жизней. Мы были детьми и привыкли работать в стесненных обстоятельствах без всяких инвестиций со стороны. С успехами в хит-парадах к нам пришли напряги, которых мы не хотели.

Мы прервали деятельность Rezillos и позднее сформировали Revillos, в которых я и Фей ушли с резкой наклонной. Мы поляризовали нашу аудиторию. Revillos, это уже другая история, которую стоит рассказать в другой раз.

Ричард Джобсон (The Skids: вокал):

Будучи подростком, в семидесятые я состоял в банде. Это было жестко, но и круто — крутая одежда, музыка, крутое время. Тебя могли сильно избить, но и ты избивал людей. Такие вещи потом начинают суммироваться. Когда ты мальчишка, ты высокомерен и бесстрашен; с возрастом ты становишься более осторожным.

Панк-рок спас мне жизнь. Он меня изменил. Быть в группе все равно, что быть в банде, только теперь насилием была музыка. Мне не нужно было больше выходить на улицу и избивать людей — музыка стала для нас спасением.

Когда семидесятые подошли к концу, пара задающих тон людей из первой волны панка почувствовала, что эта дорога ведет в никуда. В октябре 1979 года The Adverts распались. Тем временем Марк Перри, решивший после Sniffin' Glue заняться делом и собрать собственную группу Alternative TV, казалось, также растерял весь свой энтузиазм по отношению к панк-движению.

Ти Ви Смит:

Crossing The Red Sea был первым альбомом Adverts, и он был закончен. Не было смысла повторять самих себя. Мы могли выпускать один и тот же альбом снова и снова с другими песнями, но эта идея меня не привлекала. В плане текстов я двигался к другим вещам, более рискованным. Я писал о том, что чувствовал. Многое из этого касалось неизбежного конца группы. Я здорово вырос.

Гэй Адверт:

Мне никогда не нравилась вся эта поп-звездная чушь. Я становилась очень зажатой. Я ненавидела, когда меня фотографируют, поэтому я всегда смотрела волком в камеру. Нашему барабанщику не нравилось то, что на меня постоянно обращали все внимание. Это вызывало проблемы внутри группы. Мне просто хотелось быть такой же, как и остальные, но с прессой такой номер не проходит.

Состав группы поменялся. На место ударника пришел Род Латтер. Мы по-прежнему гастролировали. В Германии публика была классной, но мне не очень нравилось гастролировать, и мне не нравилась холодная погода — я жутко мерзла на площадках, дожидаясь пока привезут аппаратуру — скука смертная. Мы всегда знали, что должны попасть в Америку. Мне всегда туда хотелось. Я читала комиксы Marvel, да и Игги с New York Dolls оттуда и многие другие хорошие вещи. Я туда попала лишь пару лет назад.

Мы записали второй альбом. Он хорошо пошел, не хуже первого. Когда лейбл продали RCA, это стало началом конца. Они сделали дурацкую обложку для альбома. Мы хотели, чтобы там была фотография горящего буддиста, ту, которую потом использовали Rage Against The Machine, но они настояли на дурацкой фотографии группы.[288]

Генри Роллинз:

The Adverts — какая удивительная группа! А Ти Ви по-прежнему делает замечательную музыку. У него очень дальновидный взгляд на музыку. Каждый раз, когда я пишу тексты, он один из людей, которых я всегда вспоминаю — могу ли я написать песню настолько же хорошую, как песни Adverts? Он и Гэй — абсолютно неиспорченные — они очень крутые ребята.

Марк Перри:

Благодаря фэнзину я заработал уважение, и поэтому многим хотелось послушать, на что мы будем похожи. Мы неплохо поработали на первых пластинках. Мы выпустили альбом The Image Has Cracked. Мы получили хорошие рецензии. Пол Морли назвал этот альбом «вехой в роке» — не просто в панке, но в роке. Но через полгода я слетел с катушек полностью. Мне надоел панк. У меня была куча проблем в личной жизни. Я просто подумал: «К черту этот шоу-бизнес». Затем в 1979 году я записал второй альбом Vibing Up The Senile Man. Это было ужасно. Кто-то сказал, что этот альбом звучит так, будто кто-то разносит все в щепки, и это, в общем, верно. Мы напечатали 10 000 копий. Их разослали по магазинам, и люди начали приносить их обратно, говоря, что это ужасно. Думаю, это была моя предсмертная записка панку. К тому времени, к концу 1979-го, я был сыт по горло всем этим.

В 1980 году случилось две смерти, лишившие панк- и постпанк-сцену двух самых гипнотических фронтменов: Йена Кертиса и Малкольма Оуэна. Атмосфера 80-го года была мрачной и тяжелой. Сценарии апокалиптической ядерной войны накладывались на разочарование от так и не случившейся контркультурной революции. Снова! Смерти Оуэна и Кертиса казались печальным концом книги о панк-революции. В заголовках теперь преобладали «новые романтики». Революция кончилась, к власти пришли тори и начинались алчные восьмидесятые.

Для многих это был конец эры панка, но следующие несколько лет оказались замечательным периодом, в котором происходила битва за саму душу панка. И если мейнстрим был скучен, то в андеграунде происходили бурные процессы. Панк-рок распался на множество разных фракций, и каждый его аспект исследовался. Множество направлений нашло свои пути: от суровой уличной полемики Oi и зарождающейся гот-сцены до антивоенной позиции Crass, и мегауспешных Jam, и возрождения модов. Энергия панка по-прежнему заявляла о себе повсюду. В культурном отношении это был абсорбирующий период, с большим количеством отличной музыки и экстремальных контркультурных акций, отвечающих обещаниями изначальной панк-революции, однако в музыкальном отношении все это находилось вне видимости радара. А вот политический фон был полной противоположностью всему этому. Начало восьмидесятых было политическим полем битвы, при этом люди хорошо помнили крайности периода панка, и эти настроения проявлялись повсеместно. Были беспорядки 1981 года, война на Фолклендах 1982 года, антитэтчеровские арьергардные акции — в общем, таков был политический фон, на который должно было отреагировать панк-поколение. Кульминацией стала забастовка шахтеров и наступление ужасного, предсказанного Оруэллом года — 1984.

Барни Самнер:

Мы и понятия не имели о том, что Йен в таком ужасном состоянии. Он уже пытался сделать это парой месяцев ранее, но мы все же не ожидали чего-то такого. Впервые мы это поняли, когда он пришел на репетицию весь в ножевых отметинах там, где он себя резал. Он проснулся и не понимал, что с ним произошло. Он показал нам свою грудь, и там были горизонтальные ножевые порезы. Он порезал Библию и вырвал из нее все страницы.

Он делал какие-то безумные вещи, например, когда мы выступали в Rafters[289], его здорово унесло. Он начал разносить сцену, выдирал доски и швырял их в публику. Мне это показалось очень необычным! Люди начали швырять в нас бутылки, которые разбивались о сцену. Он упал на стекло и начал в нем кататься, вроде как Игги.

Еще был концерт, когда он поспорил с менеджером клуба, и, чтобы доказать свою точку зрения, он надел на голову ведро и начал нести ахинею, как Квазимодо. У Йена явно были проблемы и по его текстам это видно, но мы, честно говоря, не вслушивались в его тексты до самой его смерти.

Большую часть времени он был в порядке. Иногда случались моменты, когда он терял контроль. Но иногда все теряют терпение, не так ли? Он был очень вежливым человеком. С ним очень интересно было разговаривать, у него всегда было свое мнение, он никогда не молчал, но это не было негативом. Он не судил. Он не портил людям настроение. Он был достаточно позитивным. Думаю, болезнь все же победила. Все меняется. Сейчас очень хорошо всем известно, что у него была эпилепсия.

Сейчас все думают, будто он был очень депрессивным. Он таким и был, но лишь под конец его карьеры, когда на большинстве его фотографий он сидит с опущенной головой и небритый. Думаю, из-за этого и из-за его текстов это стало его имиджем. Но он таким не был.

The Ruts были откровением. Несколько их хит-синглов были не только великими, острыми как бритва панк-гимнами, но они еще шли в комплекте с уличной поэзией, спетой одним из величайших хриплых голосов панка — голосом Малкольма Оуэна. В 1980 году они вне всякого сомнения были самой лучшей группой на сцене. Их печальный конец стал не только персональной трагедией их харизматичного фронтмена, умершего в июле 1980 года, но и бедствием для британской панк-сцены — если бы группа выжила, они стали бы флагманами, в которых так отчаянно нуждалась сцена восьмидесятых

Энди Каноник:

На мой взгляд, The Ruts были в музыкальном отношении далеко впереди остальных. Я видел их выступление. Потрясающе.[290] Народу было под завязку, и звук был замечательным. Две недели спустя Малкольм Оуэн умер от передозировки героином. Какая потеря!

Сегс:

Смерть Малкольма не была внезапной. Печально все это. Никто из нас не торчал на героине. Кокаин — это максимум. Героин был наркотиком, который никто из нас не трогал. Один парень, тусовавшийся с нами, иногда употреблял, и Малкольм тоже позволял себе чуть-чуть. «Это скучный, тухлый наркотик», — говорили мы ему. Сейчас его употребляют повсеместно — каждый знает кого-нибудь, кто сидит на крэке или на героине. В те дни это был наркотик для рок-звезд. Малкольм тусовался с Филом Лайноттом. Фил был в ужасном состоянии.[291]

Малкольм начал нюхать понемножку. «Я знаю, что делаю», — говорил он. Я брал пример с Малкольма, но потом он начал употреблять героин внутривенно. Мы постоянно с ним ссорились из-за этого в тот год, но он стоял на своем. Он был готов отстаивать свою болезнь. Во время последнего тура у него в горле обнаружились полипы, и он обратился в больницу. Врачи сказали нашему менеджеру, что они не могли его прооперировать, пока он не слезет с иглы. Малкольм лег в госпиталь и переломался. В больнице он написал песню «Shine On Me».

Мы приходили к нему. К тому моменту группа разошлась. Я ему позвонил, когда мы распались. Малкольм расстроился. Мы были очень близки, мы любили друг друга. Это был ужасный телефонный разговор. Мы продолжали играть втроем, пока он был в госпитале. Он вернулся к жизни и сказал: «Давайте устроим прощальный концерт». Мы согласились. Малкольм был на подъеме, и у него были планы на будущее для Ruts, и мы были готовы им последовать, если он бы оставался чистым. Мы с Раффи вернулись обратно в южный Лондон, думая: «А вдруг получится снова собрать группу? Было бы здорово! Мы сможем продолжать». Мы с Раффи всю ночь не спали, хорошо повеселились.

Следующим утром нам позвонили и сказали, что Малкольм умер. Кто-то дал ему героин, он пошел и укололся. Он поставил себе то же количество порошка, которым он кололся до больницы. Он поставился в ванной и передознулся. Это было ужасно.

Мы не знали, что делать. Горе настигло меня только через пять лет. Мы продолжали выступать (как Ruts DC — группа была замечательной в музыкальном отношении, но им все же недоставало искры и фокуса Оуэна), и вспоминая то, что я писал и делал, я понимаю, что все это было пронизано горем утраты. До тех пор я был веселым и счастливым человеком. Малкольм был замечательным другом. Нам было хорошо вместе. Мы делили многие гостиничные номера, напивались, веселились. Он отлично смотрелся на сцене.

Группа двигалась в интересном направлении под конец. «Staring at the Rude Boys», «Secret Soldiers» — мы двигались в эту сторону. Это было чертовски круто: отличные тексты и голая музыка. Следующий альбом должен был быть очень интересным.

Мик Крадж:

Я любил Ruts. От их первого альбома мурашки по спине бегут. Я могу слушать их синглы вроде «In The Rut», «Babylon's Burning» и шедевр «Shine On Me» снова, и снова, и снова. Как жаль, что Малкольм Оуэн умер.

В начале восьмидесятых группы первой волны панка претерпевали изменения, адаптировались и развивались. Классические первые три альбома Stranglers довели их угловатый, построенный на мощном басе саунд до максимума. Их четвертый альбом The Raven был больше прог- и поп-роковым и оставался самым любимым альбомом фэнов на протяжении нескольких лет. Альбом 1981 годаThe Gospel According To The Meninblack был чем-то абсолютно другим. В нем пелось о пришельцах и НЛО, а музыка была самой странной из всего ранее ими сделанного. Альбом не очень хорошо продавался, но все же выдержал проверку временем. Позднее, в том же году, Stranglers выпустили шестой альбом La Folie с их самым большим хитом «Golden Brown», и группа оставалась финансово успешной на протяжении всех восьмидесятых и далее.

Это был почти конец для Buzzcocks. Поток их хитов иссякал, и после их третьего альбома A Different Kind Of Tension в 1979 году они собрались снова, чтобы записать четвертый. Однако серия из трех синглов, на которых они извратили и вдоволь поиздевались над форматом, выпущенная в 1980 году не имела успеха, и Пит Шелли, записывавший демо с продюсером Мартином Рашентом, решил начать сольную карьеру. Первым его синглом стала его старая вещь «Homosapien», переделанная в стиле современного электропопа. Его соло-карьера так и не принесла ему коммерческого успеха, хотя реформированные в наши дни Buzzcocks по-прежнему играют потрясающие живые концерты и периодически выпускают альбомы, на которых их магия остается нетронутой.

Clash, несмотря на многие происшествия, хаотичные, инстинктивные решения, оставались одной из величайших групп в мире. «Тройник» 1981 года Sandinista ругали за то, что он был слишком длинным и раздутым, хотя он и содержал много скрытых жемчужин. Хотя большие американские гастроли и понимание американской культуры сделало их популярными по ту сторону Атлантики, что отразилось на их следующем альбоме 1982 года, Combat Rock, ставшим их самым большим бестселлером наряду с изданным в Америке синглом «Rock the Casbah», автором которого был ударник группы Топпер Хэдон. И когда они, казалось, завоевали Америку, из группы ушел Мик Джонс. Clash в свою очередь обновили состав, который, несмотря на отличные живые выступления, записал самый их слабый альбом Cut the Crap в 1985 году. Из оригинального состава на альбоме присутствовал только Джо Страммер, что было вызвано странным продюсерским решением, превратившим бунтарскую музыку Clash в электронную поп-жвачку. Выделялся только сингл «This Is England», и то только благодаря великолепному тексту Джо и замечательному вокалу, поднимающему песню на максимальную высоту; остальные песни звучат хорошо лишь на концертных бутлегах тех времен. Тем временем Мик Джонс нашел свою золотую жилу и продолжил движение вперед с Big Audio Dynamite (куда вошел и его старый приятель Дон Леттс), смешивая электро с зарождающимся хип-хопом, сэмплами из кинофильмов и футуристичным рок-н-роллом.

Джа Уоббл ушел из Public Image Limited, а Джон Лайдон записал еще один альбом с Китом Левином, наполненный перкуссией Flowers Of Romance, после чего Левин так же покинул группу. PiL продолжали свое существование и в восьмидесятые, но несмотря на такие большие хиты, как «This Is Not A Love Song» и «Rise», они постепенно отходили от своего статуса злободневной группы, которым они обладали в конце семидесятых.

Damned продолжали свой извилистый путь. После возвращения с третьим альбомом Machine Gun Etiquette, несколько вещей с которого стали хитами, они выпустили свой The Black Album в 1980 году и спустя два года Strawberries. Удивительно, но у Кэптена тоже случился хит в том же самом году. Им стала шизофреническая обработка песни группы Rogers and Hammerstein «Happy Talk». В середине восьмидесятых к ним пришел запоздалый коммерческий успех благодаря хит-синглам, таким как «Grimly Fiendish» и в особенности «Eloise». К тому времени у руля группы стоял Дэйв Вэниан, и они стали фаворитами гот-сцены отчасти благодаря вампирскому облику Вэниана, который он придумал десятилетием ранее.

Зловещая готическая сцена действительно была в самом расцвете. Музыка таких групп, как Sisters Of Mercy из Лидса, нортхэмптонский Bauhaus, и лондонские Sex Gang Children, и UK Decay, и даже мрачные Cure, стала саундтреком большой, но абсолютно игнорируемой влюбившейся в инди-рок прессой сцены.

Никто никогда не признается, что был готом. Это была никогда не существовавшая официально сцена, и многие из ее икон, например, Сьюзи Сью и Ник Кейв, всегда отрицали свою причастность к ней. Однако сногсшибательная внешность Сьюзи, ее высокомерная готическая сексуальность и хорошее чувство моды сделали ее главной иконой движения, что катапультировало Banshees в высшую лигу. Они наслаждались коммерческим успехом до самого распада в 1996 году.

Черный был цветом того времени. Апокалипсис был ключевым словом. Все твердо были уверены, что отсчет времени до начала ядерной войны уже начался. Имела место постпанк-депрессия. Как бы то ни было, черный — все же самый крутой цвет. И не было мужчин чернее, чем мужчины в черном, The Stranglers.

Джей Джей Бернел:

Stranglers заработали репутацию наркоманов. В нашем поколении мы были одними из первых, кто серьезно подсел на героин. Для нас героин стал одержимостью. Изначально все это началось с идеи употреблять его каждый день и посмотреть, какой из всего этого получится альбом. В результате получился Meninblack, который вообще был из другой оперы. Я думаю о Meninblack как о ребенке-уроде, которого я люблю. Это был опасный период, о котором я не люблю вспоминать. Мы попали в замкнутое пространство, и, к счастью, нам удалось выбраться обратно на главную дорогу. Сейчас я рад, что нам удалось выбраться из всего этого целыми. Это самый ужасный наркотик в мире. На несколько лет я бросил занятия карате, но, к счастью, у меня была возможность снова начать и сфокусироваться на этом. Я никогда не кололся; я его курил и меня нормально вставляло. Я бы никому не рекомендовал героин. В этом нет никакого гламура. Мы помогли друг другу выбраться из этого.

Мы увлекались разными вещами, в том числе и оккультными. Помню как-то ночью, когда мы были в Чиддингфолд, Дэйв вызывал духов — он общался с парнем, который был чернокнижником или что-то вроде, и другой чувак, зашедший к нему, поседел за одну ночь. Дэйв может рассказать вам о том, что он вызвал какого-то демона. Не знаю, правда это или нет. Есть вещи за пределами нашего видения; есть измерения, могущие быть за пределами нашего восприятия.

Там существует интересный мир, где многое можно исследовать, обсуждать и писать об этом. Не могу вспомнить ни одной простой песни в нашем творчестве. (Смеется.) Мы четверо интересовались очень многими вещами и до сих пор интересуемся. Ты об этом пишешь, и если некоторые люди начинают интересоваться ими благодаря нашей музыке, значит мы сделали им услугу. Жизнь коротка. Можно, конечно, изучать и свой пупок, но помимо этого существует огромное количество интересных вещей на этом свете.

Стив Диггл:

Пит Шелли писал песни о любви, а мне хотелось писать о других вещах — Рэй Дэвис из Kinks вдохновлял меня, выросшего на улицах среди бедноты. Два наших стиля совпали естественным образом. Если бы я учился с ним в школе, то Пит не был бы одним из тех ребят, с которыми я тусовался. Я бы посчитал его чертовым дрочилой! (Смеется.) Но есть и сходства. Мы с ним посидели во многих пабах за эти годы — Пит умеет бухать, это точно!

Мы записали первый альбом Buzzcocks и Love Bites, а на третьем A Different Kind Of Question пришло время сделать что-то другое.[292]

Мы пошли в направлении темноты. Мы всегда писали необычные песни вроде «Moving Away From The Pulsbeat», «Fiction Romance» и «Anatomy», которые не были похожи на типичные вещи Buzzcocks — «Pulsbeat» была на тот момент очень экспериментальной — а еще би-сайды, например, такие как «Why Can't I Touch It», которая была очень грувовой вещью. К моменту выхода третьего альбома мы уже раза три объездили весь мир и естественным образом нам хотелось двигаться дальше. Безумное время. Мы постоянно были в разъездах, было много вечеринок — нас тогда просто разрывало! Трудно удерживать все это в куче.

EMI купили United Artists, и люди там постоянно менялись. Мы не понимали, кто нами занимается. Казалось, никому это не интересно — нам приходилось объяснять, кто мы такие снова и снова. Мы написали эти три песни и думали, что сможем выпустить их тремя синглами. Мы пошли в студию и записали их как демо. Мартин Рашент куда-то уехал, и мы записали их с Мартином Ханнетом, и они вышли в Америке двенадцатидюймовым синглом. Все эти песни вышли здесь синглами — отличные песни, только некоммерческие. Панк умирал, и песни становились мрачнее. Люди предпочитали другую музыку.

После этих синглов мы вернулись в студию записывать альбом. Мы ждали возвращения нашего продюсера Мартина Рашента, и, казалось, что пришел конец всему. Мы чувствовали, как над нами сгущаются тучи, и мы с Питом тусовались со множеством разных людей, были разные напряги. Они с Мартином Рашентом пошли в студию, чтобы поработать над его песнями. Он воспользовался электронными примочками и записал Homosapien.[293] Он написал письмо, в котором говорилось: «Я покончил с группой», — и все здорово на него разозлились. Он просто должен был позвонить — мы бы его поняли после пяти лет, проведенных вместе! Мы долгое время не разговаривали — это было плохое ощущение. Странно, но именно я никогда не покидал группу!

Но это было и облегчением в некотором роде. Мы месяцами гастролировали по Америке — наркотики, женщины, отсутствие сна. Нам было лишь по 26, когда группа распалась, но за этот короткий срок мы сделали очень многое. Мы постоянно были в разъездах — мы отыграли 32 концерта в Англии, тогда как все остальные играли не более 15. Мы никогда не останавливались и вот результат.

Йен Браун:

Мы как-то попали на запись «Bankrobber» Clash в Манчестере. Я и Пит Гарнер и Сай Уолсонкрофт были в Гранби Роу в городском центре Манчестера.[294]

Мы просто гуляли. Мы даже не знали, что они там, мы просто услышали барабаны. Игра прекратилась, и кто-то сказал: «Вы чего там делаете? Входите, входите!» Страммер писал текст рядом с часами своего деда. Он был в шляпе федора и щелкал пальцами в такт часам. Пол Саймонон спросил: «Какой фильм вам больше всего нравится?» Майки Дред там тоже был — это была абсолютная случайность — мы познакомились с их роуди, Джонни Грином, который подарил нам их лонгплей, и мы чуть не поссорились, споря о том, кому из нас троих достанется диск. Кажется, мне досталась пластинка, а Питу конверт от нее. (Смеется.)

Я разлюбил Clash после Give' Em Enough Rope. Мне нравился первый лонгплей, но только не второй. Я был тогда слишком молод, чтобы понимать, что он рассчитан на американский рынок. Clash подсадили меня на регги — во времена панк-рока эти два направления шли рука об руку, не так ли? Для меня это было так важно.

Дон Леттс:

Важным в Clash было то, что продолжительность жизни группы была особенно не важна. Большинство групп, что мне нравятся, жили естественной органической жизнью лет семь-восемь: The Smiths, Led Zeppelin. Когда люди слишком долго держатся на сцене, они разрушают собственный миф. Есть несколько исключений. Но всем остальным лучше было бы остановиться пораньше. Есть возможность — используй ее и сваливай на хер с дороги.

После распада Clash Мик маялся без дела. Я зашел к нему и спрашиваю: «Мик, и что ты собираешься делать? Ты же не собираешься стать молочником?» Лео Уильямс был бас-гитаристом, вот вам уже и две трети группы — а если вы White Stripes, то это целая группа получается! Он берет Лео, берет Топпера на какое-то время, но по определенным причинам все это не срослось.[295]

Как-то вечером мы были в клубе: я, Мик и Лео. Мик смотрит направо, а там Лео. Смотрит налево, а там я. «Ну, похоже есть группа», — говорит он, и в следующий момент предлагает мне место в группе, а я ему говорю: «Мик, я не умею ни на одном инструменте играть». Он говорит: «Да ладно тебе, Дон, это же панк». А я говорю: «Есть у меня парочка идей в рукаве». Я заморочился с сэмплерами, посмотрев фильмы. Кажется, мы стали первой группой, у которой был хит, засэмплированный в «e=mc²». Я не умел играть ни на одном из инструментов — это был панковский способ создания и воссоздания звука. Я не писал особенно много текстов. Большую часть текстов мы написали вдвоем с Миком. У меня был более кинематографический подход, больше в стиле Ника Роега, более абстрактный. Именно люди, наименее сведущие в искусстве, придумывают самые интересные вещи. У них нет ограничений. Меня всегда окружали люди, умевшие играть на инструментах, но их идеи никуда не годились.

Я выходил на сцену с BAD, с этими клавишами, на которых куча разноцветных наклеек, и мне было наплевать на всех! Я поднимал клавишные и показывал их публике, как бы говоря: «Если у вас есть яйца, выходите и сделайте то же самое!»

Кит Левин:

Первый тур Public Image случился из-за того, что Warner выпустили Metal Box как Second Edition.[296] Они сказали: «Ребята, вам нужно прорекламировать это». И в следующий момент у нас уже есть долбанный тур-менеджер и мы уже находимся в сраном туре. А мы сделали так: остановились в Нью-Йорке, отыграли концерт в Палладиуме, потом организовали следующий, потом следующий и так далее, и это здорово их разозлило! После Палладиума мы отыграли в Гилдерсливс, в этом притоне Ангелов Ада в Бауэри. Это был отличный, убойный концерт.

Джа Уоббл:

Все это становилось скучным. После выхода Metal Box мы отыграли концертов пятнадцать за два года, но ни одного в Англии! У нас не было менеджмента, дела шли ужасно, сделки были дерьмовыми, деньги уходили. Много лишних людей крутилось вокруг группы. Пришло время соскакивать.

Я употреблял траву, и порошки, и колеса еще до PiL. Еще я серьезно бухал — нельзя жить такой жизнью, когда ты постоянно в дороге. Я никогда не придавал этому особого значения. Терпеть не могу, когда все эти селебрити начинают ныть, будто бы это базовый ход в этой игре, иметь проблему. Это просто незрелость относиться к таким вещам безответственно. Эта проблема имела быстрое развитие — я употреблял наркотики, много пил, каким-то образом функционировал, и внезапно все это достигло стадии, когда я не мог работать и был полной развалиной.

Я перестал пить и употреблять наркотики и, в конце концов, получил работу машиниста в метро. Займитесь делом! Это стало одной из лучших вещей, которые со мной случились.

Кит Левин:

Мы записали еще одну пластинку Flowers Of Romance. Мы не искали замену Уобблу, который ушел из группы. Теперь в группе были я, Джон и Дженет Ли — я оставался единственным, кто хоть как-то умел играть на инструментах. У меня была привычка ходить вокруг и находить всякие странные инструменты, вроде этих акустических скрипок и сопрано-саксофонов. Был еще такой странный бамбуковый инструмент, который я использовал на «Hymie' Hymn» — Ричард Брэнсон купил несколько таких на Бали и дал мне один. Мы пошли в Мэнор Студио, и у нас было три недели студийного времени, что было большой удачей.

Пластинка вышла очень, очень разрозненной. В сингле «Flowers Of Romance» нет гитары — только контрабас и барабаны. Мы записали бэкинг-трек и стали заниматься компьютерным микшированием, потому что это интересовало Джона. Он записал на этом треке саксофонное соло — он не умел играть, и получилось то, что получилось. Я сказал: «О'кей, мы можем это использовать». Получалось очень экспериментально. Будто документальная хроника о том, как я знакомился с другими инструментами, и запись кого-то, кто вообще не умеет играть ни на каких инструментах. Я придерживался мнения о том, что детский рисунок может быть таким же классным, что и рисунок Ван Гога. Я использовал неумение Джона для артистической выгоды. В то же самое время я понял, что иду в другом направлении.

Я всегда считал альбом недоработанным, но он все же выдерживает проверку временем. Я всегда чувствовал, что мне следовало больше использовать гитарных партий на нем. Можно было сделать больше, но я не сделал.

Рэт Скэбис:

Мы очень серьезно относились к критике. Люди говорили, что мы одномерная панк-группа, и поэтому мы включили в Machine Gun Etiquette вещь «Just Can't Be Happy Tonight» и долгое вступление к «Smash It Up». Мы поняли, что это было хорошо воспринято, и когда дело дошло до The Black Album, мы снова использовали творческий подход. Мы поехали в Рокфилд и записали очень интересно звучащий альбом.

Кэптен Сенсибл:

The Black Album был альбомом Дэйва. Снова было много экспериментов, и мы обнаружили себя в первых рядах движения готов. Девчонки отлично выглядят в готических прикидах. Что плохого в готах? Они охренительные!

В случае со Strawberries была идея записать гаражный альбом. Мы ходили на концерт Chocolate Watch Band и других групп, которые нам нравились. К тому же это снова была музыка, которая нравилась Дэйву. Он гаражный гуру, и я имею в виду настоящий гараж, а не Джей Ло! (Смеется.)

В защиту своей сольной карьеры (Безумный смех.) могу сказать, что у меня собралось где-то пятнадцать песен, от которых отказались Damned — они были слишком сахарными. Короче, я подумал: «Ты их либо выбрасываешь, либо записываешь их сам». Если ты чистильщик сортиров и у тебя никогда не было чертовых денег, ты используешь все, что возможно!

Моя тогдашняя подружка, Кирсти, слушала New Music, группу, которая пела «Living By Numbers».

Она сказала: «Сходи на них в Фэйрфилд Холлс». Я сказал: «Я знаю, как туда бесплатно вписаться. Мы не будем платить за вход». В общем, мы прошли бесплатно и посмотрели концерт. Она сказала: «Парень просто гений». Я говорю: «Ладно, как скажешь». У нее хорошо подвешен язык, и мы прошли за кулисы.

Она потащила меня с собой и познакомила с вокалистом Тони Мэнсфилдом, который потом стал меня продюсировать.

Я очень много работал над продвижением «Happy Talk» и «Wot», летал по всей Европе и не мог работать с Damned. «Happy Talk» добавили в альбом только потому, что не хватало одной песни — я взял ее с альбома моих родителей South Pacific. Мне не хотелось выпускать ее синглом, но она потом стала Номером Один в чартах. Джон Пил считал, что она замечательная — он стал первым диджеем, кто ее поставил в эфире.

Баджи:

Когда я присоединился к Banshees, их видение того, что они хотели делать, оставалось прежним, что и показал следующий альбом.[297]

Изначальные демо «Christine» и других песен были другими по подходу. Я привнес в них целую кучу вещей, под впечатлением от прослушивания которых находился. В отличие от Джона и Кенни я играл во многих группах. У меня была куча идей, помимо Banshees, а у них это была первая группа. Да и в любом случае у нас с Робертом Смитом были разные источники вдохновения, и мы играли каждый по-своему. Потом пришел Джон МакГеок и присоединился к сессиям Kaleidiscope. Самым первым пришел Стив Джонс. Я его видел недавно, и он ничего не помнит о сессиях Kaleidoscope, и я ему говорю: «Ты был супер!» Он сыграл в «Paradise Place» и «Skin» — он внес туда этот нереальный звук гитары Gibson, и это было круто. Это также внесло в процесс записи новое измерение. Сьюзи и Стив вносили свои идеи, а я в процессе добавлял партий ударных в треки.

Потом мы записали демо песни «Happy House» и би-сайд «Drop Dead» и «Celebration» — все это делалось с МакГеоком. С Джоном мы обрели новый голос. Он занимался группой Magazine. Северин видел их выступление, и мы все вместе постарались отговорить его от этой затеи. Такие люди, как Кит Левин и Джон МакГеок определенно слушали друг друга, хотя я не уверен, кто к кому прислушивался. Манера игры Джона тоже добавляла что-то новое. Мы записали альбом в студии, и когда мы начали играть вживую, все стало складываться. Когда мы писали песни для следующего альбома Ju Ju, мы уже достигли пика телепатии. (Смеется.) О таких моментах можно только мечтать, и я счастлив, что я это испытал.

В 1980-81 гг. движение Oi быстро развивалось. Возглавляемое такими людьми, как Cockney Rejects и Business, казалось, что оно станет таким же мощным, как и панк-движение в его начале. Его уличная крутизна отлично вписывалась в брутальную реальность тэтчеровской Британии. Но такое вечно продолжаться не могло, и один концерт стал поворотной точкой.

4 июля 1981 года Business, 4 Skins и Last Resort выступали в Hamborough Tavern в Саутхолле. Концерт проходил в самом центре азиатского района, и местная молодежь была настроена агрессивно после серии фальсифицированных слухов об ультраправой направленности мероприятия. Ни одна из групп даже отдаленно не принадлежала к ультраправым, и все они стали невинными жертвами сплетников и более темных сил. Трагедией движения Oi стала именно их предполагаемая принадлежность к неонацистскому движению. Слухи вызвали недовольство местной молодежи, и они атаковали паб и выступавшие там группы. Это стало причиной беспорядков, и в течение нескольких дней беспорядки начали вспыхивать в маленьких городках по всей Англии. С тех пор, как тори снова оказались у власти, в стране росло недовольство, и на протяжении 1981 года произошло несколько серьезных инцидентов, главным катализатором которых были беспорядки в Саутхолле. В следующий раз столкновения произошли в Токстете, Ливерпуль, потом в массе городков по всей Британии. Теперь уличные бунты, о которых так много пели панк-группы, стали реальностью. Результатом всего этого стала увеличивающаяся власть полиции, разбитые окна и дешевый героин, заполнивший улицы Британии. Беспорядки в Саутхолле нанесли сильный удар по разраставшемуся движению Oi, к которому тут же прилип ярлык ультраправого. Лишь через несколько лет ключевые группы движения смогли выступать без всего этого неонацистского багажа, которым их нагрузили.

Уотфорд Джон (Argy Bargu: вокал):

Такие группы, как Cocks Sparrer, Cockney Rejects и Menace, торчали от футбола, и никто из них не имел отношения ко всей этой тусовке с Кингз Роуд.

У многих первых панк-групп было огромное количество фанатов среди скинхедов, и мне кажется, что связь идет с тех пор. Кто-то может сказать, что те группы были «настоящими панками», группы, вышедшие из спальных районов и трущоб нации, и потому быстро нашедшие общий язык со скинхедами, поскольку видели в них равных себе, и так оно и было.

Микки Фитц:

Инцидент в Саутхолле случился давным-давно. У меня очень много плохих воспоминаний, никто из нас не хочет говорить на эту тему. Нас подставили, вот и все. Хорошо, что я остался в живых. Все старые картинки Hamborough Tavern сгорели — минивэн, припаркованный у парадного входа, был моим. Мы выскочили из него за десять секунд до того, как его забросали бутылками с бензином. Было страшно. Жаль, что это произошло.

Стив Кент:

Я в группу пришел позже, поэтому я не застал Саутхолл. Не думаю, что люди, поучаствовавшие в этом, гордятся произошедшим. В любом случае страна находилась на грани анархии, и я не удивляюсь тому, что это случилось — в те времена от правительства были одни неприятности, и это последствия их деятельности. Правительство прикончило движение Oi посредством медиа.

Я думаю, что у Oi очень социалистические принципы. Лично я считаю замечательным то, что у рабочего класса есть возможность сказать свое слово, и это стало самым важным посланием уличного панка. Это простая, хорошая, позитивная музыка. Я горжусь тем, что такие группы, как Rancid и Dropkick Murphys, говорят о своих Oi-корнях. Их любят очень многие ребятишки. Основной посыл панка очень позитивен: права животных и всякое такое. Вся эта сцена была позитивной, а не негативной.

Гарри Бушелл:

Насчет этого у меня позиция твердая. Причина, по которой этим группам так досталось от прессы, заключается в том, что эти ребята из рабочего класса. В музыкальной прессе немало снобизма: несмотря на то, что большинство людей там придерживались левых взглядов, все же некая чванливость присутствовала, когда речь шла об этих группах. Из-за того, что их концерты проходили в Кэнниг Таун, только мы с Гари Джонсоном ходили на них. Когда случилась вся эта история в Саутхолле, людям легко было говорить о том, что это ужасно, хотя сами они никогда не были на таких концертах. В Бридж Хаус расизмом никогда и не пахло. Это просто не позволялось. Вся эта идея о том, что эти группы поехали в Мидлсекс, чтобы устроить беспорядки, абсурдна. Мы обсуждали забастовки, а не марш Национального фронта. Никто из Oi-групп не носил свастики, в отличие от тех же Sex Pistols.

Мики Геггус:

Я никогда не хотел ассоциироваться с Oi, поскольку в свое время понял, что это джин в бутылке, только и ждущий, чтобы оттуда выбраться. Это было причиной многих проблем, и когда случился бунт в Саутхолле, я понял, что оказался прав.

На мой взгляд, нет ничего необычного в том, что случилось в Саутхолле. Мне эта идея с самого начала не понравилась — многие группы подставились из-за этого, я в этом уверен. Многое было придумано. У групп не было политической подоплеки — политика, это последнее, о чем ребята будут разговаривать за кружкой пива. После происшествия в Саутхолле пресса просто уничтожила их репутацию. Большинство из этих ребят сейчас уважаемые отцы семейств, и это преследовало их многие годы. И Гарри мне тоже жаль: ему за это крепко досталось, а у него вообще никаких скрытых мотивов не было. Это был печальный день для всех.

На наших концертах нацистов не было. Если мы замечали нацистов, мы их быстро выводили и вваливали им как следует. Они ужасные люди: что они вообще делают в стране, победившей нацизм? Еще меня злило то, что они дома слушали регги, будучи расистами. Они самые тупые люди. Из-за них все накрылось и еще они постоянно нарываются. Ты видишь, как они постоянно достают людей, а это нам не нравится — как-то шесть этих козлов наехало на двух мелких панков. Попробовали бы наехать на нас! Я занимался боксом и Джефф тоже. Винс тоже здоровенный парень и может постоять за себя, а наши роуди вообще ненормальные как мартовские зайцы.

Гарри Бушелл:

Название альбома Strength Through Oi было невинной ошибкой.[298] У нас уже был Oi, the Album и я думал назвать альбом The Oi of Sex.

У Skids был ЕР с названием Strength Through Joy, и я решил приколоться над этим, скаламбурить. Когда я спросил Ричарда Джобсона насчет использования этого названия, он сказал, что взял его из биографии Дирка Богарда! Идея о том, чтобы использовать нацистский лозунг была несерьезной — мы даже не знали, что выражение «Strength Through Joy» было нацистским лозунгом!

Самым серьезным аргументом против нас была фотография агрессивного скина на обложке альбома. Этим скинхедом оказался нацист-гей Ники Крэйн, позднее умерший от СПИДа. Вот правда: изначально предполагалось использовать в качестве модели чувака из Вест Хэма и впоследствии бодибилдера, Карлтона Лича. Карлтон появился на одной фотосессии в Бридж Хаус, которую потом забраковали. На вторую он не пришел. Сроки поджимали, и я решил использовать образ со скинхедской рождественской открытки, который, я был уверен, попал туда из фильма Wanderers.[299]

Вообще эта фотография принадлежала авторству скинхеда — фотографу Мартину Дину. В самую последнюю минуту Decca высмеяла обложку — на ней явно были видны нацистские татуировки. У нас был выбор либо заретушировать татуировки, либо отложить выпуск диска на месяц и сделать новую обложку. Я сдался. Моя ошибка. Простите.

Большинство Oi-групп придерживались левых политических взглядов. Но после Саутхолла даже Socialist Worker придерживался версии событий, напечатанной в Daily Mail. Среди скинхедов была очень небольшая нацистская прослойка. Намного больше было антинацистов. Единственной газетой, давшей справедливую оценку тем событиям, была Guardian, напечатавшая отличный материал. Они пришли и взяли интервью у правильных людей.

Насколько я знаю, тогда получилось так, что разозлившиеся на проведение концерта молодые азиаты заранее приготовили «коктейли Молотова». Они ожидали большую толпу и были готовы. Фанатов атаковали еще на подходе. Группы не собирались провоцировать местных. Им сказали, что к ним в район собирается наведаться куча нацистов. Вы понимаете их положение. И в паб полетели бутылки с бензином.

После Саутхолла на концертах стали появляться люди, думающие, что это слеты ультраправых, а это вообще и близко не было правдой. Многие пострадали именно от ультраправых. На меня напали в 100 Club. Движение Oi так и не стало популярным из-за этой стигмы.

Мики Геггус:

Мы выступали в Top Of The Pops три раза, и каждый раз был катастрофой. Мы всегда думали об этом как о хорошей шутке. Мы шли туда, как следует набравшись, и когда снималась группа, мы хорошо прикалывались. Было несколько инцидентов, когда нам пришлось навалять кое-каким людям. Помню, я как-то спросил Стива Райта: «А нет ли возможности стоять рядом с тобой, когда ты представляешь группы?» — и он ответил: «Нет проблем». В общем, стоим мы рядом с ним, а он выталкивает из кадра моего приятеля. А тот говорит, что убьет его! (Смеется.) Наверное, хорошо, что нас больше туда не приглашали.

Я всегда считал панк-рок восьмидесятых безликим. Не было таких боевиков, как у групп, что были до них. Никакого неуважения, но я не слушаю ничего из этого сейчас. Люди меня спрашивают об этих группах, а мне и сказать-то нечего.

Гарри Бушелл:

С правильным менеджментом и продакшном Cockney Rejects могли бы добиться куда большего. О них много говорили в 79 году, и Мики отличный гитарист. Их звук был таким разнообразным, и это было их большим достоинством. Люди считали, что Oi весь был «1, 2, 3, 4!», но были такие группы, как Business, с очень разнообразными и весьма мелодичными песнями. Эти группы были просто задвинуты и забыты.

Смущение умов происходило в сквотах и спальнях. Причудливый мир сексуальных людей Adam and the Ants и анархические идеи Crass смешивались в головах ребят в черном. Разговоры шли о мрачном рок-н-ролле, анархизме Crass и ядерном холокосте; разочарование, вызванное концом панк-движения и фашистским правительством мерзкой Тэтчер; эскапизме волшебства, язычестве, анархизме, дешевых наркотиках и закусках к пиву. Все это смешалось с классическим панком и постпанком и черными одеждами, одновременно сексуальными и удобными. На обложке NME появилось название, данное этой разрозненной тусовке — «позитивный панк» — данное в пику негативности остальной панк-сцены. Одновременно с этим существовала пост-Боуи/Roxy Music-сцена, двигавшаяся в сторону темноты, и это тоже внесло свой вклад в бурлящий котел идей, из которого потом появилась готика.

Термин «позитивный панк» был придуман журналистом и гитаристом Brigandage Ричардом Нортом и упомянут в главной статье NME о зарождающейся новой сцене, которую вскоре глумливо назовут «готикой». Движение это появилось вокруг ранних Ants, Southern Death Cult, Siouxie and the Banshees, Sex Gang Children, UK Decay (фронтмену которых, Аббо, приписывают первенство в использовании термина «готика» в отношении этой музыки), Bauhaus и даже Birthday Party и Joy Division, которые изначально были слушаемы только появляющейся аудиторией готов даже несмотря на то, что они не являлись стопроцентно «готическими» (с другой стороны, ни одна группа не признала бы себя стопроцентно «готической»). За этими группами повсюду ездили их поклонники, проходившие на их концерты по гостевым спискам со спальными мешками. Это была круглосуточная культура, о которой так замечательно писали фэнзины вроде Vague, Panache и Kill Your Puppy. Пока эта сцена набирала силу, Адам пробрался в мейнстрим, собрав новый состав Ants. Расстроенный неудачными попытками пробиться в высший эшелон, Адам заплатил Малкольму Макларену 1000 фунтов за менеджерский совет. Макларен посоветовал Адаму поменять имидж на пиратский, но потом вообще уволил его из группы! Вместо этого Макларен использовал Ants в качестве группы для его большой надежды, Аннабеллы Луин, в новой группе Bow Wow Wow. Адам все же воспользовался советом Макларена насчет бурундийских барабанов и пиратского облика. Для этого он рекрутировал Марко Пиррони и аккомпанирующую группу. (После кончины Models, Марко играл в новой группе Rema Rema, чей сингл «The Feedback Song», был отличным образцом издевательств Марко над барабанным битом.) Новые Ants были комбинацией глэм-рока, бурундийских барабанов, резких гитар и трехмерного попа. Все они были разодеты в театральные костюмы (пираты, разбойники и всякое такое). Со своим альбомом Kings Of The Wild Frontier, великолепной пластинкой яркой поп-музыки, они штурмом взяли чарты, сделав Адама самой большой звездой 1980–81 годов.

По контрасту с этим, остальные группы позитивного панка выбрали андеграунд, и раннее движение готов продолжило свое развитие в Лондоне, Лидсе и повсюду в Западном Йоркшире.

Марко Пиррони:

Models развалились. После этого я просто валял дурака. В 79-м мы замутили Rema Rema. С этим проектом мы расставались с панком. В тот период я слушал Idiot Игги Попа — я считал этот альбом феноменальным, таким возвратом к Боуи, с мрачным электронным саундом. Мы пытались сделать что-то между Velvet Underground, Roxy Music и Pistols, вернуться к корням и вернуть все это снова к жизни. Но все получилось как-то слишком искусственно и закончилось полной задницей.

Я ушел из Rema Rema потому, что мы выступали вместе с очень скучными группами вроде Cabaret Voltaire, которые казались мне онанизмом ради онанизма.[300]

Так же я ушел и из Banshees — они приглашали меня на одну репетицию. Сначала они мне не нравились, но мы начали вместе тусоваться и подружились, и все эти старые позы исчезли с возрастом. Мне не хотелось этим заниматься — я не претендую на художественность, и я не мрачный человек. Мне это умным не казалось. Это позерство.

Через неделю со мной связался Адам Ант. Я встречался с ним множество раз. Сначала я считал их полным стопроцентным говном. Поначалу их менеджером была Джордан, и она сказала мне: «Приходи послушать их», — и я подумал: «Если ими занимается Джордан, тогда они, должно быть, очень хороши». Но они не были таковыми, и я о них забыл вообще. Потом я видел их на разогреве у Banshees и подумал, что у них есть несколько крутых песен. Мне не очень-то и хотелось быть в Ants, хотя я мог играть куда лучше их гитаристов.

Том Вейг:

В Йоркшире начиналось движение готов, а в Лондоне Ричард Норт написал о «позитивном панке» — это было на обложке NME — имея в виду такие группы, как Brigandage. Все они искали выход, продолжение. Это были люди, не вписывающиеся в большинство мест.

Мишель Бригандейдж:

Когда Ричарда Норта попросили сделать репортаж о группах, которые он упомянул на обложке NME, мы очень обрадовались. Это значило, что о нас узнают за пределами Лондона. Он написал об этом с радостью и постарался упомянуть как можно больше групп.

Поначалу многим это понравилось, но потом обернулось против нас же. Когда другие музыкальные газеты поняли, что остались в стороне, нас смешали с грязью. По-моему, каждой группе досталось. Мою группу ругали и критиковали люди, ранее дружившие с нами и те, кто играли в группе, а потом ушли.

Гевин Фрайдей:

Готы. Это нас серьезно смутило. Мы были вроде как зачинщиками всего движения, будучи группой, носившей макияж. Люди выбирали андрогинность. Были Cure, Bauhaus и Banshees, а потом внезапно появились группы вроде Sex Gang Children, Mission. Только у меня всегда были проблемы с людьми, поющими оперными голосами.

Тони Ди:

Я видел выступление Bauhaus. Они играли в Rock Garden и мне просто крышу снесли. Питер Мерфи был просто нереальным в то время.

Аки Кюреши:

Я всегда так страстно хотел собрать группу, что даже крал деньги из семейного магазина (который позднее обанкротился), чтобы покупать всем инструменты и аппаратуру. Я много раз пересекался с Барри, и через какое-то время он спросил: «Ты действительно хочешь создать группу?»[301]

Он согласился, и я связался с Базом, который был этаким претенциозным, пафосным типом. Его это не интересовало до тех пор, пока я не дал ему наше демо — он посчитал его полным дерьмом, но был впечатлен тем, что я сдержал слово и сделал то, о чем говорил. Он согласился присоединиться к группе. Группу мы назвали Violators, и после нескольких удачных выступлений на разогреве у Clash, Killing Joke и других великих групп, вокалист ушел из группы.

Я слышал несколько пластинок Crass, но поначалу они меня не впечатлили, хотя я понимал, что они делали грамотные политические вещи в анархистской манере. Я предпочитал Poison Girls. Будучи концертным промоутером, я смог устроить в местном итальянском клубе совместное выступление Crass и Poison Girls. Я испугался, что не смогу собрать достаточную кассу, чтобы заплатить группам, но все вышло просто здорово. Кажется, я заработал около 150 фунтов, на которые я купил себе первую серьезную ударную установку. Спасибо Crass за предоставленную возможность.

Йен Эстбери тогда ездил вместе с Crass, я его увидел как раз на том концерте. После концерта Йен решил остаться в том же доме, где жили New Model Army (тогда они назывались Hustler Street Band), и у нас была комната для репетиций в подвале. Базз, гитарист, видел Йена в клубе и ему понравилось, как тот танцевал. Он пригласил его с нами порепетировать — и так все и сложилось. Йен заменил вокалиста и потом срежиссировал концепцию Southern Death Cult.

Мне всегда нравился элемент анархизма в панке, и он нашел свой дом в клубе 1 in 12 в Брэдфорде. В то время в этом клубе публики особенно не было. Мы отыграли наш первый концерт там перед друзьями и близкими — он был расположен над пабом Sun.

Мой брат организовывал панк-концерты в Лидсе и устроил нам выступление на разогреве Chelsea. Джин Октобер нашу группу оценил и дал нам возможность выступить с ними в клубе Marquee. Внезапно о нас заговорили. На каждый наш концерт собирались почти все панки Брэдфорда, и вскоре появилась целая тусовка, и интерес к нам быстро возрос. Джон Пил устроил нам несколько сессий, и вот мы уже выступаем с правильными группами. Большой тур с Bauhaus дал нам большой толчок, и после него билеты на все наши концерты продавались полностью повсеместно, и слухи о нас быстро распространились на улицах. Рекорд-компании предлагали нам нереальные деньги, но Йен послал всех мэйджоров и мы заключили сделку с Beggars Banquet — это было лучшее, что мы сделали. Даже мой отец как-то приходил на наш концерт — он сказал, что мы классные, только нужно вместо Йена найти вокалиста получше! Конечно, ведь он привык к красивым индийским голосам.

Southern Death Cult были продолжением идей панка, нет никаких вопросов по этому поводу, хотя были и другие аспекты, в основном из-за депрессивного взгляда Йена на несправедливый мир. Многие считали нас готической группой, но мы были чем-то большим. Просто большинство панков в то время слушали гот-группы. Но бунтарство всего этого лично для меня оставалось неизменным. Это был естественный, хотя и очень быстрый успех: уже через несколько месяцев мы были хедлайнерами концертов и не шли ни на какие компромиссы. Отличные были времена, наивные и невинные.

Том Вейг:

Southern Death Cult очень близко подошли к духу и музыке Ants. Они были самой крутой группой из всех. New Model Army меньше всего обращали внимание на моду, и я их за это уважаю. Йен Эстбери был из тусовки Crass/Poison Girls.

Я устроил выступление Crass в Сейлсбери и оказался в их тусовке в сквотах Хакни-Стоук Ньюингтон еще до того, как там все стало совсем паршиво. Потом я оттуда ушел.

Джастин Салливан (New Model Army: вокал):

Мне кажется, движение готов стало реакцией на провалившуюся панк-революцию, поиском чего-то другого, темного и квазидуховного, вроде танцев американских индейцев перед лицом поражения. Banshees, Sisters Of Mercy, Killing Joke на самом деле занимались творческим поиском, отвечавшим новой реальности.

New Model Army появились в период постпанка и подняли баннер политики постпанка — страстные песни, задевавшие за живое людей в период правления Тэтчер и шахтерских забастовок. Мне кажется, большая часть старого панка была глубоко аполитичной по сути — эти люди были просто нигилистами, отреагировавшие на насилие и серость и ощущение нестабильности в семидесятые.

Скорее это были группы мидл-классовых и образованных музыкантов (тут сразу же на ум приходит Джо Страммер), решивших конвертировать все это в политику.

А позднее, все это приобрело более экстремальные и менее музыкальные формы такими группами, как Crass. К моменту начала группы New Model Army, Британия стала очень политизированной. Политика была повсюду. Ты либо покупался на эту новую тэтчеровскую контрреволюцию, или нет. Были бунты в таких местах, как Саутхилл, Токстет, Брикстон; была массовая безработица, особенно на Севере; была война на Фолклендах и забастовка шахтеров.

По всей Британии остатки панк-сцены продолжали функционировать, и в это же время из постпанка вышла инди-сцена. Возглавляемая Джоном Пилом, причудливость и эксцентричность смешались с духом независимости и прописались на новых инди-лейблах. К моменту появления группы Wedding Present, инди-сцена уже начала становиться мейнстримовой и группа смогла победить северную упертость своим умением писать замечательные поп-мелодии.

Ричи Рокер (MDM: бас-гитара):

После клубов Eric's и Brady's самой большой панк-площадкой в Ливерпуле стала сцена клуба Warehouse. Расположенный на Флит-стрит, клуб стал домом для второго поколения панков. В клубе отметились со своими выступлениями все главные группы той эры: Exploited, Vice Squad, Chron Gen, Abrasive Wheels. Для меня самыми выдающимися стали концерты групп, гастролировавших в рамках тура So What, т. е. ANWL, Chelsea, Chron Gen и The Defects. А еще концерт с Dead Kennedys, Test Tube Babies, MDC и Mayhem — там вообще барьер снесли. Даже не знаю, как выжили те, кто стоял в пяти первых рядах.

Еще я видел там выступление Killing Joke. Клуб был забит под завязку — жара была адская. Но, как и все хорошие клубы, Warehouse закрылся, но сделал это в очень эффектной манере, то есть просто сгорев дотла. Для меня это ознаменовало конец ливерпульской панк-сцены. Пара клубов/промоутеров пытались еще какое-то время нести этот баннер, но поскольку лучшие группы разваливались, нам оставался только отстой. Было трудно найти мотивацию для походов на концерты клонов Discharge третьего дивизиона. Однако все это было весело, пока продолжалось. Может некоторых это и удивит, но в свое время Ливерпуль был очень крутым местом!

ДэвидГейдж(Wedding Present: вокал):

По-настоящему меня вдохновляли The Fall, Membranes, Gang Of Four, Josef K — для меня это было замечательным временем, я поехал учиться в университет в Лидс, и внезапно у меня появилась свобода ходить на все те концерты, на которые только можно. Я видел The Fall больше всех остальных групп, хотя, наверное, это было связано с тем, что они продержались дольше всех других. Я ходил на них в Уэкфилд с Китом Грегори, и в результате мы опоздали на последний поезд домой.[302]

Но мы были рады пройти эти двенадцать миль пешком, потому что мы были очень довольны тем, что побывали на этом фантастическом концерте The Fall с двумя ударниками!

Одна из моих соседок была секретарем по досугу в Политехе Лидса. В один вечер она сказала нам: «Эй! Вам обоим должен нравиться панк. Сходите на концерт Membranes в Беккетс Парк сегодня вечером». Вот мы и пошли в этот маленький колледж, и потрясенные, смотрели на играющую без остановок перед дюжиной людей в ярко освещенном помещении группу. Это был просто потрясающий звуковой терроризм, происходивший в абсолютно неподходящих для этого условиях.

Беки Бондейдж:

Наш трек был на сборнике. Мы думали, что так записать наш первый трек круто и нереально гламурно. У нас ушло где-то восемнадцать месяцев на запись нашего первого сингла — когда тебе четырнадцать лет, это слишком долгий срок.

Мне нравился политический хардкор — весь этот анархо-панк Crass/Discharge, и еще была пара групп в теме футбола и Oi, что мне вообще интересно не было. Люди спорили: «Что общего у музыки со всей этой политикой?», но в панке это было очень важным моментом. Меня привлекало в этих группах то, что они говорили о таких вещах, о которых другие группы боялись заикнуться. Помню, Crass посвятили свой альбом феминизму — у них там на обложке была надувная кукла.[303]

В музыкальном отношении Crass меня не особенно привлекали, но мне нравились их тексты. Я была за права животных, единственная в группе — уже понятно, что это рецепт катастрофы! (Смеется.) Я стала вегетарианкой, а они делали все возможное, чтобы я сорвалась.

Гарри Бушеллу было наплевать на права животных, но я ему была очень интересна, поскольку женщин на этой сцене было немного. Это и понятно. Каждый раз после концерта я уходила вся мокрая от слюны. Говорили, это потому что я им понравилась! То есть для того, чтобы это показать, нужно наплевать человеку в рот и заразить его гепатитом. Я это делала только потому, что была очень молоденькой в то время.

Мы выпустили наш первый альбом No Cause For Concern, попавший в топ-30 — уж не знаю как, потому что он был кучей дерьма! (Смеется.) Мы его за один день записали. В нем есть некое очарование — наивность юности очень привлекательна. Я вообще не в себе была, потому что всю ночь до этого бухала. Парень, с которым я тогда встречалась, дал мне амил нитрат, а он плохо влияет на голос.

В то время я принимала почти все, кроме героина. Я сильна зависала на амфетаминах, но потом поняла, что отходняки того не стоят. Я переключилась на кокаин, но сама его не покупала — мои зарплаты были не настолько большими, но если он был доступен, я его употребляла. «Спид» — это кокаин для бедных. Трава и алкоголь постоянно рядом присутствовали. Сейчас я считаю наркотики жуткой скукой.

Проект Crass закончил свое существование в 1984 году. Все, что они делали, был обратным отсчетом к году Джорджа Оруэлла. Уставшие от проблем с властями, Crass отлично выбрали время для ухода. Они сделали свои заявления. Они изменили умы многих людей. Они познакомили их с не имеющими отношения к панку идеями вроде вегетарианства в нигилистический период. Они предложили решения для проблем и повлияли на людей в самых неожиданных аспектах. Их влияние живо в творчестве групп, которые появились благодаря им, и в деятельности ключевых игроков движения антиглобалистов. Они были точкой отсчета для многих примеров политической агитации. Их последним противостоянием с властями и их главным полем битвы стал их протест против войны на Фолклендах — они были одним из немногих голосов в ставшей внезапно патриотичной Британии.

Пенни Рембо:

«Умирай по причине, а не ради жеста». Фолклендская война началась в апреле 1982 года, и, казалось, не было ни одного оппозиционного голоса по этому поводу. Наша реакция была быстрой. Она должна была быть быстрой. Первое, что мы сделали, так это выпустили гибкий диск «Sheep Farming In The Falklands». Мы понимали, что будем выступать против целой войны, и мы были жутко этим напуганы, в общем, с этой гибкой пластинкой, наши дистрибьюторы пообещали вкладывать ее в конверты других пластинок, не ставя об этом в известность покупателей. В защиту себя мы собирались говорить, что кто-то записал ее бутлегом и выпустил, и к нам это не имело никакого отношения!

С того момента мы стали использовать, как мы это называли, тактические ответы. Мы решили записать альбом. У нас была неделя на написание музыки и текстов и запись альбома в студии. Для меня альбом Yes Sir был возвращением к корням — он следовал традициям фри-джаза и авангардной музыки. Тогда мы именно так себя и ощущали. Больше всего мне понравилось, что мы записали его за один раз. Может, мы и отдохнули между записью стороны А и стороны Б, но это был весь наш отдых во время его записи. Следующее, что мы записали, была вещь «How Does It Feel?». Эту вещь обсуждали в парламенте. Когда в нас стали кидать дерьмом, мы разослали ее некоторым членам парламента. Брат Тима Эггера, Робин, работал в газете Mirror, и Тим использовал Робина для того, чтобы оклеветать «How Does It Feel?». Он инициировал обвинение и пытался обосновать его с помощью своего брата в прессе. Далеко он не продвинулся: он сделал радиоинтервью с Энди и Питом, где его разнесли в пух и прах.[304] Он ожидал, что с ним будут вести дебаты два Сида Вишеса, а столкнулся с двумя людьми, которые могли полностью обосновывать свои аргументы.

Все это дошло в конце концов до генерального прокурора. Тогда Энди достал телефонный номер прокурорского офиса и регулярно туда звонил, прикидываясь журналистом, расследующим этот случай. Мы постоянно находились от них на шаг впереди — мы знали об их планах! Не думаю, что сегодня такое возможно. Сейчас они бы устроили надзор. В общем, результатом всего этого стала направленная головным офисом тори служебная записка для партии консерваторов по поводу Crass, в которой говорилось: «Ни в коем случае не реагировать на действия этих людей».

Самым большим успехом во всем этом деле было то, что мы смогли получать всю информацию, касающуюся этой войны. Наша группа сделала и сказала все, что могла. Потом мы еще выпустили сингл «Gotcha». Пластинки выходили очень быстро — как из пулемета.

Джереми Каннигем (The Levellers: бас-гитара):

В начале восьмидесятых я заканчивал школу. Я тусовался в парке, и там у меня были старшие друзья, познакомившие меня с Crass. Политика Crass была очень важна: они политизировали поколение, и я был одним из тех, кого они политизировали. Они помогли определить движение, из которого вышли члены Levellers. Кто-то мне их поставил со словами: «Это самая панковская пластинка, которую ты когда-либо сможешь услышать», — и после нескольких прослушиваний и знакомства со всеми их текстами и информацией, которая шла с их пластинками, меня это полностью захватило. Обложки складывались в множественные эссе — потрясающее художественное оформление и чтиво, заставившее тебя думать. У меня ушло какое-то время на то, чтобы врубиться в музыку — поначалу она мне казалась чересчур экстремальной, по-настоящему экстремальной, в ней была вся загадка. Мне больше нравились Discharge — они были более прямолинейными, они замечательно звучали, и они очень повлияли на нью-метал.

Относительно музыки это был отличный период для панка, и, когда я подсел на Crass, я стал врубаться во всю эту сцену. Там было немало интересных групп, например, Rudimentary Peni, Flux, Amoebix, Mob. Мне больше нравились то, о чем говорили Crass, чем то, о чем пели Exploited, 4 Skins или группы вроде Business — меня эта сцена не вдохновляла. А еще эти беспорядки в Саутхолле — хреновое дело. Между этими двумя сценами случился раскол, и на какой бы ни был стороне Гарри Бушелл, я буду на другой! (Смеется.)

Примерно к 1984 году направления, в которых пошли различные ответвления панка, были такими разными — от политически заряженных миров Билли Брэгга и Angelic Upstairs до анархо-пацифизма, от Oi и готов до нью-попа — что это уже не могло восприниматься одним движением. Шлюзы могущественной Реки Панк, разлившейся в 1976–77 годах, теперь не выдержали ее напора и широко распахнулись. Мало какие области не были затронуты, но сама повсеместность наводнения сделала влияние панка не столь явным. И хотя оно, возможно, снова стало андеграундным, энергия панка никуда не девалась. Изменились и продолжали меняться и многие жизни.

Билли Брэгг:

Панк очень повлиял на мои песни. Я был очень впечатлен группами Clash, Jam, очень хорошими сонграйтерами того периода, вроде Элвиса Костелло, который может и не был панком, но его отношение было панковским. И Элвис, и Джо Страммер до самой своей смерти оставались верны своим идеалам. Они не стали Стингами. Приятно, что даже Уэллер остался им верным.[305]

Впоследствии я оценил и Damned. Поначалу, когда я их впервые услышал, я их не понял — наверное, они для меня были слишком радикальными. Я думал, что они просто валяли дурака. Как только я услышал Ramones, то сразу врубился. Мне очень нравился Йен Дьюри. Hot Rods и Feelgoods долго не прожили. В сталинском Году Ноль их оттерли в сторону.

Когда в 1980 году распались Riff Raff, мне казалось, что всему пришел конец. Чтобы не возвращаться домой, я решил вступить в ряды армии. Я стирал свое прежнее существование. В армии я писал песни и демобилизовался, полный желания продолжать делать музыку. Однажды я как-то вечером увидел в Top Of The Pops группу Spandau Ballet, выступающую в килтах, и подумал: «Мать вашу, нет ни одной группы, которая бы пела о том, что мне хотелось бы слышать, но я мог бы делать это сам». В общем, я пошел наверх, взял свою гитару и с тех пор мало что помню.

Мне хотелось быть резким и бескомпромиссным. Мне не нужен был кто-то еще. Мне нужен был полный контакт. Пришли «новые романтики» и заменили содержание формой, что меня жутко бесило. Мне хотелось выйти и бросить вызов всему миру. Я чувствовал себя как сержант Фьюри, бегущий с автоматом за фрицами — глупая метафора, конечно — «Давайте ублюдки! Только один я остался!» Первый альбом и был воплем той ярости. Эти долбанные фэны Roxy Music — я знал, что мы должны от них избавиться, как только у нас появится шанс! Думаю, я поднял свой флаг на мачту в попытке вернуть эту территорию. Период забастовок шахтеров имел особое значение. Этот опыт заставил нас объединиться и создать Красный Клин, чтобы гнев шахтеров не прошел бесследно.[306]

Это пришло от Clash. Они были массой противоречий: им хотелось изменить мир, но не хотелось закончить игру в политическом мейнстриме, что, на мой взгляд, было большим поражением. Им следовало бороться с Тэтчер, а не выебываться на стадионах Америки. Я знаю, что лейбористская партия была не лучшим вариантом, но, по крайней мере, она была средством и возможностью избавиться от Тэтчер. Clash не использовали свои возможности по максимуму. Красный Клин шел так далеко, насколько это было возможно, пользуясь поддержкой людей, пытавшихся сделать это раньше. Возможно, кто-то смог бы пойти дальше Красного Клина?

Менси:

Нас всегда считали группой коммунистов, но я был человеком профсоюзов. Я и сейчас себя не считаю более политизированным, чем тогда, когда я начинал. Мне кажется, все сдвинулось вправо, а я остался на том же месте.

Настоящим поворотным моментом для меня стала шахтерская забастовка. Я сидел в пабе, смотрел телевизор, и, когда на экране появился Оргрив, все присутствовавшие очень обрадовались, кроме двух-трех человек, и я подумал: «Вот суки! Ублюдки!» Там сидели люди, утверждавшие, что они не имеют отношения к политике, и они приветствовали Оргрива! Я сказал: «Вы все просто мудаки. Шахтеры мои друзья». С тех пор я стал очень интересоваться политикой — хотя я и был человеком профсоюзов.

Я видел страдания и писал об этом песни. Когда я впервые поехал в Лондон, я гулял по улицам и видел магазин на магазине. Я думал: «На чем они все делают деньги?» Все это очень отличалось от Сандерленда. Просто другой мир.

Панк изменил мир. Дебаты продолжаются. Энергия не исчезла.

Генри Роллинз:

Мне повезло, что я сразу стал слушать классные группы: Adverts, Damned, Sham 69, Generation X, Lurkers. Ты покупаешь альбом за альбомом, сингл за синглом и продолжаешь слушать эти отличные песни. Мы ходили в магазины пластинок, а эти пластинки были импортными, и никто их не покупал, цена на них падала, и их складывали в эти «коробки для панка». На eBay они бы сейчас стоили не меньше 50 долларов. Это была музыкальная нирвана.

Ти Ви Смит:

Плохо, конечно, что Adverts распались, но еще хуже было бы если бы мы остались вместе. Первые пятнадцать лет было тяжело. Мне не нравится музыкальный бизнес, и мне не нравится мейнстрим. Каждый мой день — это свобода. Они разрушают все, они уничтожают творчество в музыке, мейнстрим — это плохо, будь это музыка, маркетинг, еда или спорт. Мейнстрим ужасен и порочен. Надеюсь, они все прогорят! Тогда мы сможем начать все заново. Мы все знаем, что настоящая, живая сцена находится вообще не там. Нас окружает дерьмо индустрии, которая пытается создать собственные группы для собственного рынка — индустрия стала еще сильнее. Индустрия пытается выдавать себя за музыку, но на самом деле это всего лишь бизнес.

Никогда не знаешь, что получится из групп. Из этой сцены вышли многие: Amen, Green Day, Briefs, Foo Fighters — в них всех есть немного от панка.

Если определять панк сегодня, 30 лет спустя после Roxy, то в моем сердце по-прежнему живет то самое чувство, появившееся на концерте Sex Pistols. Тебе хочется нового и другого, тебе хочется, чтобы группа выкладывалась полностью. Именно так я и поступаю на концертах.

Полин Мюррей:

Когда Penetration распались, меня от всего этого тошнило. На наши концерты билеты раскупались моментально, но денег мы не получали. Я подумала: «Что я делаю? Я не хочу выступать с группой. Я не хочу иметь с этим дело снова». Я осталась с Робом Блэмиром, и мы вместе писали песни. Я начала сольную карьеру. В то время мне нравилось то, что продюсировал Мартин Ханнет, вещи вроде «Jilted John». Я с ним связалась. Роб играл на басе.[307]

Это здорово отличалось от Penetration. Эта пластинка оказалась в точке пересечения, там, где панк вошел в восьмидесятые — все цвело. А потом появились Duran Duran и все, приехали! Всегда есть те, кто меняет порядок вещей, и есть те, кто просто приходит и этим пользуется.

Кажется, никто из нас не хотел жить в Лондоне. Мы часто ездили по стране, так что это было не особенно важно. Но у людей очень короткая память, и поскольку мы не жили в Лондоне, а тусовались на концертах, о нас быстро забыли.

Я все бросила в восьмидесятые, подумав: «Больше не хочу этим заниматься». Дерьмо полное. Я попыталась забыть обо всем этом, но поняла, что не получится. Кто-нибудь подходил и говорил: «Я видел тебя там-то и там-то», — и в результате я стала все нормально воспринимать. Какое-то время мне не хотелось ничего делать. Интерес был на удивление высоким, и это доказывает, что в то время мы затронули эмоционально многих людей.

Для меня все эти бизнесмены кажутся большими звездами, чем артисты. Большая часть музыкального бизнеса использовала идеи панка для того, чтобы функционировать дальше, не заботясь о людях. Сейчас они выбирают случайных людей на улицах. Деньги нас не интересовали. Мы выступали против всего этого. Мы занимались музыкой потому, что хотели этого. Музыка и бизнес — это две разные вещи.

Нашему поколению повезло: мы видели мир таким, как он есть. Наши глаза открылись. Мы пели о потребности сбежать, быть свободными от давления. Способность выражать себя, черпать вдохновение из чего угодно — все это было взаимосвязано с тем, что происходило в то время.

Роб Ллойд:

Можно поспорить о Nightingales, мол, нам уже по пятому десятку, а мы все еще выпускаем семидюймовые виниловые синглы, и потому мы куда большие панки, чем Green Day, потому что делаем то, что хотим, независимо от истеблишмента. Не хотелось бы показаться претенциозным мудаком, но все, что я хочу, это продолжать заниматься музыкой. У меня был период, когда несколько лет подряд я думал: «У тебя была слава, ты хорошо повеселился, теперь ты повзрослел и понял, что впустую швыряешься деньгами. Миру не интересен артист Роб Ллойд, пойми ты это наконец…» Дело в том, что я на самом деле считаю, что могу еще что-то предложить этому миру — мне нравится писать музыку. Пусть я и буду кем-то вроде Питера Пэна, который никак не может успокоиться и найти себе место.

Музыка — тот еще наркотик. Несмотря на утверждения Pistols о том, что им якобы нравится хаос, а не музыка, несмотря на все их провокационные выходки, для меня все равно музыка была самым важным моментом с тех пор, как я маленьким мальчиком слушал Lulu и далее, с возрастом Ramones, Faust, Amon Duul и прочее. И я не собираюсь останавливаться.

Джон Лайдон:

Я себя панком не считаю. Извините, но я появился раньше этого логотипа.

Ты сам должен все создавать! Не нужно копировать других. Может, тебя что-то и вдохновляет, но дальше ты должен прогрессировать до собственного уровня. Прекрати блеять, перестань быть овцой в стаде. Панк? Посмотрите, во что это все превратилось. В группу Nirvana и иже с ними. Их альбом Nevermind… — чертовски ленивая музыка! Они не могут закончить фразу без того, чтобы не спереть пару слов с альбома Pistols. Да ладно вам, это очень бедная музыка, и вообще, кто они такие, эта группа Nirvana? Депрессивная фолк-музыка, в которую добавили воплей для поднятия доходов.

Современные группы — я даже не парюсь их слушать. Вы что, на самом деле такие ленивые, что идете и воруете у своих дедушек? Смешно. Я правда не могу отличить их друг от друга в музыкальном плане. Они очень, очень похожи. Американское радио очень хорошо это демонстрирует. Пресность в моде, я так думаю. Хотя так было всегда. Пожалуй, я могу сказать: мои группы никогда не были пресными.

Эйсид-хаус, я люблю техно, все это — а потом и эта музыка стала клишированной. Вся эта тема с рэйвами был очень классной, пока там не появились всякие мудаки — 16 000 дебилов из Тринга со свистками и светящимися палочками. Рэйв был классной темой — танцуй, как безумный, если хочешь! Никто над тобой не смеется — свобода! Они принимают плохое экстази. Вот, что рэйв сделал — он испортил хорошие наркотики.

Есть связь между эйсид-хаусом и панком. В ранние дни PiL, S'Express тусовались у меня дома. Я и не знал, что они хотят создать группу. Они записали отличные танцевальные пластинки. Я был приятно удивлен, когда они сказали, что я был их вдохновителем. Как так получилось, я не понимаю, потому что нет никакого сходства ни в саунде, ни в подходе, но именно это они и делают правильно. Они не копируют. Они понимают, что влияние — это не слепое копирование нота в ноту. Leftfield — мои друзья, я их давно знаю.

Сейчас у меня нет ненависти к панк-сцене. У меня нет на это времени. Они обитают в мечтах других людей, а это, на мой взгляд, трусость. Не впечатляет. Как Мадонна и прочие в поп-музыке. С этой публикой соревноваться не хочется. Мне не интересны места в чартах и мне не интересно делать что-то, что хотя бы отдаленно могло бы кому-то понравиться. Мне, конечно, приятно, когда людям нравится моя музыка, но я не делаю это специально. Думаю, это и делает меня истинным артистом, потому что я не изменяю себе.

Никто из всех этих нынешних святых панк-рока не придумал ничего своего, поэтому ничего не осталось. Можно, конечно, идти по моим стопам, но неплохо было бы оставить в этом мире и свой след.