Роскошная обстановка сверкает серебром полированных хромированных деталей, блестит черным и белым. Мы находимся в дорогом ресторане в центре города, и я повсюду вижу свое отражение — на стенах, на полу, в тарелках и блюдах, даже в глазах обслуги. Передо мной запеченная в гриле меч-рыба с картошкой за двадцать пять долларов, девятидолларовый креветочный салат, в котором всего лишь четыре креветки — в этом кичливом месте следят за тем, чтобы у них не были выколоты глаза-бусинки. Нас около пятидесяти. Мы рассажены за длинные прямоугольные столы по пятнадцать человек. Вилли Листер сидит прямо напротив меня, вливая в себя белое вино бокал за бокалом. Его широкий покатый лоб блестит от пота.

Внезапно от стола для важных персон доносится стук вилки по тарелке, призывающий к тишине. Нэп Хотчкис (женщина с бесконечно длинными ногами, но с лицом и ушами гончей) встает и произносит тост, держа в руке сплошь исписанный блокнот марки «Филофакс», который кажется продолжением ее левой кисти.

— Давайте все выпьем за Джеки и пожелаем ей море удачи, — говорит она.

Мы поднимаем наши бокалы:

— Удачи, Джеки. Море удачи.

Чуть позже Байрон Пул, художественный редактор, и один из его гермафродитных помощников, перемазавшиеся губной помадой, надевают парики. Они, сильно фальшивя, поют песню из «Белого Рождества» — любимого фильма Джеки Вутен.

Я, Захарий Арлен Пост, родился и вырос в Ойстер-Бей, тихом городке на северном побережье Лонг-Айленда. Гэтсби и Ник Карауэй проводили лето в Уэст-Эгге, Том и Дейзи Бьюкенены — в более престижном Ист-Эгге. Ойстер-Бей невелик и не делится на западный и восточный, а в социальном отношении он, позволю себе так сказать, дыра дырой.

Я вырос в величественном трехэтажном особняке — джорджийском «бегемоте» (между прочим, когда-то в нем жил кузен Резерфорда Б. Хейса). Дом высоко взгромоздился на гребень изрезанной скалы и, словно неустанный часовой, осматривал спокойный залив с очертаниями буйвола. В любой из многочисленных комнат вы могли слышать ритмичный напев волн, накатывающих на берег и откатывающихся назад, словно перышком щекотали цимбалы, а иногда — пронзительный вой урагана. В яхтенные сезоны вода полыхала красным, синим, желтым и оранжевым цветами от вздымавшихся парусов, которые метались и танцевали в искрящемся море. Дом окружали семь акров идеально ухоженного сада. Азалии, ирисы, сирень, подсолнухи и циннии цвели каждую весну и лето, а сикоморы и вязы разбивали поместье на чередующиеся, словно поля доски для игры в нарды, полосы солнечного света и тени, которые бежали вниз по скалам до самого моря извивающимися зигзагами. Арлен — это девичья фамилия моей матери; она из рода Арленов Род-Айленда, пришедшего сюда в семнадцатом веке и быстро обогатившегося на недвижимости, а затем и на стали.

Мой отец, Р. Д. (Робертсон Джеймс) Пост — блестящий, но темпераментный (то есть психически неуравновешенный) архитектор, который проектировал летние дома для нуворишей всего побережья — от штата Мэн с полуостровом Кейп-Код до Флориды-Кис. Если вам доводилось проезжать через Кеннебанкпорт в штате Мэн или Неаполь во Флориде, вы, несомненно, видели его работы, лучшие из которых были выполнены в пятидесятых годах.

Монография о моем отце, опубликованная в середине семидесятых, утверждает, что несколько из его наиболее блестящих проектов так и не были реализованы из-за того, что у него часто возникали отношения сексуального характера с дочерьми людей, которые платили ему. Некоторые из тех девочек были пятнадцатилетними.

Ему было пятьдесят пять, когда я родился, а умер он, когда мне было лет десять-одиннадцать. У меня нет ни братьев, ни сестер.

Моя мать проживает сейчас в Палм-Бич. Она прожигала жизнь, покупая дорогую одежду и ювелирные украшения, наслаждаясь пирушками, разъезжая на каре для гольфа с эмблемой «мерседеса», посещая аукционы и выставки собак и играя в бридж (преимущественно в его вариант с ответственным вистом). Я слышал, что она сделала уже четвертую подтяжку лица и встречается с каким-то греческим плейбоем, племянником магната, разбогатевшего на производстве сыра «Фета». Мы с ней не общаемся. У нее шесть афганских гончих, и все деньги отойдут им, когда она умрет.

Девять тридцать утра. Я уже полчаса как на работе, потому что всегда прихожу раньше Нолана, чтобы насладиться своим пребыванием там без него.

— Я только что поднялся на лифте с Гастоном, — медленно говорит он, растягивая слова.

(Даже не поздоровался, хотя я тоже с ним никогда не здороваюсь.)

— Правда? — бросаю я, не отрываясь от газеты.

Он хочет, чтобы я выказал интерес, но мне недосуг. В «Версале» очень важно никогда не показывать удивления чем бы то ни было. Если придет новость о том, что Северная Дакота бомбовым ударом стерла с лица Земли Южную Дакоту, то окружающие будут ожидать, что ты промычишь: «Гм-м-м, это интересно», — и вернешься к работе.

Над песочной стеной кабинки скачками проплывает пучок вздыбившихся, как от взрыва, рыжих волос, едва сдерживаемый фиолетовой заколкой. Марджори Миллет. Я с трудом проглатываю слюну, фиолетовая заколка делает резкий поворот, и пылающий рыжий пучок исчезает.

— Он был один, — продолжает Нолан.

Гастон Моро всегда один. «Версальский» легендарный стареющий (практически уже пенсионер) генеральный директор никогда не говорил со мной, так как он был самым важным лицом в корпорации, а я даже отдаленно не походил на сколько-нибудь важную персону.

Нолан заталкивает кукурузную лепешку в рот, и крошки градом падают на кипу газет и журналов на столе.

— Как его дыхание? — спрашиваю я.

— Весь лифт провонял… словно зловонная помойка с отходами двухнедельной давности под летним солнцем в Алабаме.

Молодая женщина, примерно двадцати двух лет, с очень приятными чертами лица и тяжелыми веками подходит и кладет маленький коричневый пакет в мой ящик для входящей корреспонденции, уже полный непрочитанного материала, к которому я даже не притронулся (статьи, наброски, газеты, журналы и снова журналы). Она улыбается и уходит прочь. У нее длинные волнистые каштановые волосы и рост примерно пять футов восемь дюймов, ведь она попала в «версальские» рамки предпочтительного роста для женщин: от пяти футов шести дюймов до шести футов одного дюйма. Она симпатичная, и я впервые вижу ее здесь. Должно быть, она совсем новенькая… улыбка выдает ее.

Что-то притягивает мой взгляд: это серое жирное пятнышко на стене кабинки, там, где Нолан прислоняется головой. Хорошо, что он работает рядом со мной, и его дурные манеры затмевают мои. Как Гитлер Муссолини.

— Он выглядит нездоровым, — все еще рассказывает Нолан. — У него большие мешки под глазами. И эти огромные коричневые пятна, как гречишные оладьи, сгоревшие дочерна на сухой сковороде. Он уже еле нога волочит.

— Если бы Гастон собирался умереть, он бы уже это сделал. Кроме того, быть наполовину на пенсии уже означает быть мертвым. — По слухам, старик входил каждый день в свой кабинет, закрывал дверь, опускал шторы, выключал свет и дремал.

Я сую руку в уже открытый коричневый пакет, гадая о том, что бы это могло быть, и извлекаю корректуру книга.

Это новый роман Итана Колея под названием «Бесплодная земля» с ярко-желтой липкой обложкой. От книги исходит свежий запах клея и мокрых чернил. Короткая записка, приклеенная кем-то из рекламного отдела издательства, гласит: «С наилучшими пажеланиями автора». (Господи, даже у людей, работающих в книжном издательстве, хромает орфография! Впрочем, записку прислали из отдела рекламы, поэтому она не в счет.) Я написал на последнюю книгу Колея плохую рецензию, которую суровый писатель-затворник, скорее всего, даже не читал или просто наплевал на нее.

К обложке приклеен стикер, на котором фиолетовой ручкой мелким округлым почерком написано: «Обзор. К этому номеру. РТ».

О’кей. Регина Тернбул. «К этому номеру» означает, что мне нужно торопиться.

Я вижу что-то еще в ящике для входящей корреспонденции от Шейлы, моего босса.

«Мы придержим это для следующего номера», — написано на стикере, приклеенном к моему запросу на интервью с умирающим в Риме художником-фальсификатором.

Но ко времени выхода следующего номера человек умрет.

Я отчаянно хочу жениться на Лесли Ашер-Соумс, которая несколько месяцев назад тоже была «новенькой». Я помню, как Марджори представила нас друг другу, а также наш тридцатисекундный разговор ни о чем. Не запомнилось, где мы были, что говорили, а также никаких деталей, кроме того, что после знакомства Марджори сказала мне: «Только притронься к ней, и я отрежу тебе мошонку». Я содрогнулся, потому что в тот момент она держала в руке лезвие «Икс-Акто» и сделала жест заправского хирурга.

Зато я хорошо помню, где я был, когда познакомился с Марджори Миллет. (Ее отец сменил имя Морриса Миллштейна на Мартина Миллета в пятидесятых. Он трудился в «Версале» много лет назад — тогда тут еще в основном работали гетеросексуалы — и преуспел.) Я выходил из мужского туалета и, как со мной часто случается, когда я ношу костюм, так сильно был занят тем, чтобы аккуратно заправить рубашку в брюки, что забыл застегнуть молнию. Тут я и встретил эту похожую на изваяние женщину, ростом в пять футов девять дюймов, в черной юбке, черных колготках и красной шелковой блузке с тремя большими черными пуговицами. У нее самые густые волосы, какие я только видел: красные, как пожарный автомобиль, и взметнувшиеся брызгами, как шампанское. В руках у нее была, конечно же, бутылка минеральной воды. И не успела дверь за мной закрыться, как она сказала: «У тебя ширинка расстегнута, ковбой».

Дверь закрылась, ударив меня по спине, я поглядел вниз и обнаружил, что она оказалась права! Но это не был край рубашки, высовывавшийся из моей ширинки, как слоновий хобот. Вообще, сама молния была едва заметна.

— Привет, я — Марджори Миллет, — представилась она. — Я работаю здесь.

Протянув руку, я окинул ее взглядом: у нее невероятная фигура, безумно красивые волосы, но кожа немного морщинистая, а щелки зеленых глаз располагаются слишком близко друг к другу.

— Ты руки вымыл? — спросила она, и моя ладонь повисла в воздухе.

— Да.

— Ну, тогда я не стану пожимать тебе руку, — сказала она, улыбнувшись, и ушла.

Это было три года назад. Но я это помню.

Ну да вернемся к настоящему…

Я сижу в художественном отделе, Лесли и Марджори разговаривают с Байроном Пулом, арт-директором. Регана в Париже, на каком-то показе мод, работы не очень много, и люди расслаблены. Я почти не прислушиваюсь к разговору, но внезапно до меня доносится:

— …мой дедушка и Уинстон Черчилль были хорошими друзьями.

Я отворачиваюсь от них в тот момент, когда Лесли это говорит, что весьма кстати, так как в голову мне ударяет кровь и лицо начинает неудержимо краснеть.

Взяв себя в руки, я поворачиваюсь к ним и смотрю в жемчужно-серые глаза Лесли. Она сидит за своим столом, и экран монитора подсвечивает ей носик сапфирово-голубым цветом. Я спрашиваю:

— Ты шутишь, что ли?

— Провалиться мне сквозь землю, вовсе не шучу.

Конечно, нельзя сказать, что в ней мало привлекательного, хотя и немаловажно, что Уинстон Черчилль был другом их семьи. Она умная, очень талантливый дизайнер и милая, несмотря на то что немного худовата. У нее прекрасная кожа, хотя трудно сказать, что можно сделать с кожей, если ей заниматься. Она около трех футов четырех дюймов ростом, и у нее — позвольте мне эту вольность в отношении будущей супруги (а я серьезно настроен по поводу женитьбы) — маленькие груди, торчащие вверх, словно лица прохожих, который смотрят на человека, собирающегося спрыгнуть с крыши здания.

Акцент также способствует успеху.

Она — англичанка (четверть персонала компании — англичане, остальные три четверти жалеют, что таковыми не являются) и обладает этой восхитительной, замечательной манерой, присущей некоторым женщинам-англичанкам, — парить на высоте пяти сантиметров над землей.

Ее семья владеет поместьем в Болтонсе, в Южном Кенсингтоне. Я представляю большой дом в старинном стиле, расположенный в местечке с названием из книги Е. М. Форстера, стены которого увешаны длинными, как жирафы, портретами ее предков до двадцатого колена.

И ее акцент… Она говорит как репортер Би-би-си, ведущая репортаж из экзотической горячей точки, окруженная чеченскими боевиками или членами группировки «Тигры Тамилы и Лама», или как солистка с розовыми волосами одной из групп новой волны восьмидесятых.

Это идеальная партия.

— Ты встречалась когда-нибудь с Уинстоном Черчиллем? — спрашиваю я.

Остальные смотрят и слушают, но они отступили на второй план.

— Ох, нет. Он ушел из жизни задолго до того, как я появилась. Но он спал в моей комнате несколько раз. Папа говорит, что если вдохнуть очень глубоко, то можно унюхать запах его сигар.

Я стою на расстоянии добрых трех тысяч миль от той комнаты, но все равно испытываю соблазн вдохнуть всей грудью.

Наконец мы обедаем с ней в кофейне в трех кварталах от работы. С нами «дуэнья».

— Я уже месяца три не читала ни строчки, — Лесли говорит о нашем журнале.

— Ты не много потеряла, — перебивает ее Вилли, трамбуя вилкой картофельное пюре на тарелке и рисуя на нем слаломные следы.

Я продолжаю бросать взгляды украдкой на серые, цвета морских ракушек, глаза Лесли и красивую белую кожу, на которой не видно ни морщинки, ни родинки, ни прыщика.

— Думаю, что, если бы я там не работала, я бы, наверное, ни хрена не интересовалась им вообще, — продолжает она.

Случайно она задевает ногой мою лодыжку под столом. Это так же волнует, как и вырвавшееся у нее «ни хрена».

— Вы читали статью Марка Ларкина о Таде Райте? — спрашивает Лесли.

Вилли отвечает, что читал. Он помнит каждую строчку в каждом номере, что не сильно помогает ему в карьере.

— Я не читал, — признаюсь я.

Я даже не могу вспомнить, в каком номере она была — в том, который в данный момент лежит на лотках, в предыдущем номере или в том, который еще не вышел. У меня постоянно такая проблема.

— Это нечитабельно, — ворчит Вилли. (Часть вины за это лежит на мне, так как заголовок «Падение и взлет Тада Райта» был моей идеей.) — А каковы три параграфа об этом ремесленнике, дизайнере Арнольде де Лама, в сентябрьском номере… дружище, это блевотина.

— Статья ужасная, правда? — поддакивает Лесли.

(Я надеялся, что она скажет «сомнительная». Каждый раз, когда слышу от нее это слово, я чувствую, как мое сердце колотится.) В настоящий момент она «клюет» свой салат, но я уже заметил, подглядывая за ней во время обеда на рабочем месте, что она всегда оставляет треть порции нетронутой. Иногда она двигает еду по тарелке, съедает пару кусочков, и это все: дальше только перемещает овощи по кругу минут двадцать, словно переставляет мебель в игрушечном домике.

— Вы знаете, Марк Ларкин получил бесплатно четыре пятисотдолларовых костюма за эту писанину об Арноде де Лама, — сообщает нам Вилли.

— Он стал лучше одеваться, — подмечает Лесли.

Мы с Вилли обмениваемся взглядами, полными отвращения, которые Лесли, временно занятая компьютерной томографией темно-красного помидора, не замечает. Моя первая мысль была о том, как это неэтично — принимать подарки от тех, о ком ты пишешь статьи; второй же мыслью было: «Как так вышло, что не меня выбрали писать эту статью? Мне бы пригодились четыре новых костюма».

(Мы втроем в кофейне отмечаем пятидневное, полное приключений путешествие Вилли по Европе. Ему пришел факс из замка в Андорре от Бориса Монтегью, в котором говорилось, что Вилли надлежало немедленно туда отправиться, чтобы Борис мог состыковать друг с другом оставшиеся заметки своей колонки очередного номера, которая была разрознена и неполна. Регина и Бетси дали Вилли отмашку, и он полетел. Сначала он бросился сломя голову в «Крукшэнкс» приодеться, а оттуда — прямо в аэропорт, где обзавелся еще кое-каким багажом. Тем не менее, когда Вилли прибыл в Андорру, мажордом передал ему записку от Бориса, который неожиданно уехал; теперь Вилли нужно было лететь в Онфлер. Он позвонил Бетси, и та подтвердила, что «все о’кей», но, когда он прибыл в указанное место — роскошный, многозвездочный отель на морском берегу «Мишлена», — портье вручил ему небольшую записку на листке с логотипом отеля (он показал ее нам с Лесли в кофейне): «Уехал в Венецию. „Циприани“. Двадцатый номер». В Венеции Вилли, уже порядком уставший, напал на настоящую, в некотором смысле золотую жилу: хотя Борис уже съехал, остался листок бумаги на маленьком ночном столике в двадцатом номере. Вилли взял его и не мог поверить своим глазам: тот был покрыт точками и запятыми, сотнями и сотнями их; это были сплошные эллипсы — и ничего более, — которые Борис использовал в своей колонке. Вилли рассказал нам, что это все было очень забавно и он слишком устал, чтобы злиться. К тому же, когда он вернулся назад, на столе его ожидал ящик «Кристалла» — любезность Бориса Монтегью.)

— Я думаю, Регина любит своего голубоглазого лихача со светлыми волосами, — говорит Лесли, возвращаясь к разговору о Марке Ларкине.

Вот тут уже я прекращаю есть. «Лихач»… словно речь идет о симпатичном псе из старого мультфильма Уолта Диснея.

— Боже, пару месяцев назад он носил ей кофе, — бурно реагирует Вилли.

— Ты тоже как-то раз принес ей кофе, — напоминаю я ему.

— Значит, мой был не так хорош.

Лесли перемещает редиску туда, где был до того салатный листочек аругулы, а на то место, где только что лежала редиска, она кладет оливку. На оливке небольшие вмятины — следы зубов Лесли. Она даже ее не смогла осилить. Глядя на перемещение еды по тарелке, я вспоминаю, что мне нужно перевести деньги с моего депозита на текущий счет.

— Том Ленд новоявленный, — бормочет Вилли. — Только у Тома Ленда есть талант. Или был талант.

— А кто это — Том Ленд? — интересуется Лесли.

— Да был такой, — ворчу я.

— А вы знаете, что на прошлой неделе Регина и Марк Ларкин вместе ужинали? — спрашивает Лесли с ехидной улыбкой.

Мы с Вилли снова переглядываемся, и на этот раз в наших взглядах больше изумления, чем отвращения, а его вилка падает на стол звонким восклицательным знаком так, что посетители кофейни начинают оборачиваться.

Вот это новость. Регина редко общалась с кем-нибудь из сотрудников вне стен издательства, если только это не были очень-очень важные персоны.

— Откуда ты знаешь? — выговариваю я.

— Байрон их видел в дорогущем ресторане. Он был там. Это было в «Четырех временах года».

Солонка на столе переворачивается, потому что Вилли начинает сучить под столом ногами со скоростью пары километров в минуту.

Это возмутительно! Марк Ларкин всего лишь помощник редактора. Как и я. Как и Вилли, и Нолан, и Лиз Чэннинг, и Оливер Осборн, и еще пара-тройка странных людей из отдела моды, с которыми мы даже не разговариваем. Я быстро припоминаю, как я обучал его пользоваться факсом и как он был шокирован, когда не мог сообразить, как ему принести Регине кофе.

А вот теперь они ужинают вместе!

Снаружи холодно, окна кофейни запотели, и смазанные серые тени проплывают по ним. Мы сидим возле окна, и я небрежно малюю грустную мордашку «Кулэйда»[11] на стекле, затем перечеркиваю ее. На краешке стакана с водой остался небольшой след от помады Лесли цвета бургундского.

И тут я кое-что замечаю. Вздыбившаяся волна отвращения превращает только что съеденный обед в огнедышащую лаву. Это… кольцо, подаренное в честь помолвки! Кольцо с огромным сверкающим бриллиантом, который, возможно, не такой уж большой и ослепительный, но мне он кажется таким. Как я мог быть таким слепым идиотом, что не заметил его раньше?!

Она смотрит на меня и спрашивает, что не так.

— Ничего… С чего ты это взяла?

— Ты выглядишь каким-то побледневшим. (Та мягкая, чарующая манера, с которой она произносит «ш», заставляет меня вспомнить об имени какого-то древнего индийского божества, а заодно и о паре индийских блюд.)

Я отпиваю глоток воды. Она заметила мою БЛЕДность!

Я подаю знак, чтобы подали счет, и Лесли извиняется за то, что временно покидает нас.

— Ты можешь в это поверить?! — вскидывается Вилли.

Глаза у него становятся как у быка, готового броситься и перевернуть все до единого стола в ресторане.

— Что? — Я все еще размышляю по поводу кольца и торжествую из-за этой истории с бледностью: будь моя жизнь одиннадцатичасовым выпуском новостей, это были бы первый и заключительный сюжеты.

— Марк Ларкин! Ужин с Региной!

— Ты хочешь поужинать с Региной, Вилли? Давай, вперед!

— Он становится злокачественной опухолью моей жизни.

Я пожимаю плечами. Марк Ларкин, конечно, презренный тип, но если он на первом месте в личном списке худших вещей, которые могут тебя расстроить, то это означает, что ты в никудышной форме.

— Он всех нас уволит, — блажит Вилли. — Я тебе говорю, через год он будет главным редактором чего-нибудь, а мы будем до блеска начищать его старые туфли.

Когда Лесли возвращается, я встаю, надеваю пальто и говорю:

— Даже если он идет вверх, вовсе не обязательно падать на дно. Если какому-нибудь парню в Токио пересаживают новую печень, это вовсе не означает, что другой парень в Тиерре-дель-Фуего должен умереть.

— Означает, если это была его печень, — откликается Вилли.

— Я не выношу большинство из этих людишек! — кричит мне Лиз, наклоняясь и почти касаясь меня головой. — Надеюсь, ты знаешь это!

— Я догадывался, что ты их терпеть не можешь! — кричу я ей в ответ.

Четырехкомнатная квартира в послевоенной постройки доме с портье на Ист-Пятьдесят шестой улице набита битком и гудит. Тут слишком мало места, чтобы было где развернуться почти полутораста гостям, большинство из которых являются коллегами и друзьями Джона, мужа Лиз, с кем она вместе уже больше пяти лет. Джон — юрист, поэтому публика состоит также из юристов и их дражайших половин. Но есть кое-кто и из наших: я, Вилли и Оливер. Музыка грохочет, поэтому приходится кричать, чтобы тебя услышали.

— Как долго ты еще собираешься здесь оставаться? — кричит мне Оливер.

— Не знаю, удастся ли из этой толчеи выбраться!

Лиз умоляет:

— Заберите меня отсюда!

Но действительно ли она хочет этого? Ведь она пригласила гостей и украсила дом. Лиз в праздничном наряде: ее сатиновые блузка и брюки похожи на пижаму, но ей наверняка пришлось на них потратить целую зарплату, и ее туфли тоже не кажутся дешевыми. Большая рождественская елка в углу мигает красными и зелеными огоньками, электрические гирлянды развешены вдоль стен и под потолком, но из-за обилия приглашенных, змейками расползающихся во все стороны, интерьера почти не видно.

Вилли пьян, Оливер Осборн пьян тоже, да и Лиз приняла уже достаточно.

— Было бы весьма недурственно, если бы все прямо сейчас испарились! — раздраженно ворчит она перед тем, как отойти, чтобы поприветствовать вновь пришедших.

— У Лиз красивые ножки, ты не находишь? — говорит мне Оливер, кося мутными голубыми глазами.

— Вот. Глотни еще, — предлагает Вилли, протягивая мне стакан с каким-то напитком.

— Ну как, ребята, веселитесь? — спрашивает хозяин.

Джон — высокий парень с коротко подстриженными волосами и ямочкой на подбородке, в которой запросто можно спрятать четвертак… Он похож на астронавта, и Вилли постоянно называет его либо Джоном Гленом, либо Астро-боем.

— Это лучшая вечеринка из всех, на каких я бывал, — кричит ему Вилли, приобняв за плечо. — В самом деле. Ты знаешь, как меня обманули на «Балу Черного и Белого» Трумэна Капоте? Давай расскажу тебе об этом…

Джон осторожно отодвигается от Вилли, и тот несколько секунд бормочет что-то себе под нос.

Лиз вновь присоединяется к нам и говорит:

— Послушайте, ребята, если вы куда-нибудь надумаете свалить, скажите мне куда. Может, я пойду с вами.

Затем она делает шаг назад, и ее уносит ручеек веселящихся гуляк.

— Эти икры, Захарий… в мире где-нибудь должен быть музей для их демонстрации. Я никогда не замечал раньше, как они пикантны.

— Давайте возьмем такси и поедем к дому Марка Ларкина. Закидаем его окна пивными банками, — предлагает Вилли. — Позвоним ему в дверь и убежим. Давайте спросим его, не прячет ли он принца Альберта в холодильнике и не пришвартовал ли тот еще свою «подводную лодку» к его заду.

— Ты здесь?! — удивляется Марджори, выныривая из толпы в шаге от меня.

— И уже давно.

— Некоторые из друзей Джона очень милы, что, похоже, редкость среди юристов.

Если это было сказано для того, чтобы разозлить меня, то цель достигнута… Одна мысль о том, как кто-нибудь из этих холеных, развращенных щедрыми гонорарами мудаков протягивает свои липкие лапы к… готова породить приступ такой жгучей ревности, что ее щупальца простираются от кончиков пальцев ног до макушки.

— Ну, так давай, иди, хватай любого, Марджи.

И она исчезает, наверное, чтобы сделать так, как было велено.

— А она еще та заноза, правда? — произносит Оливер.

— Расскажи ему, Зэки, расскажи, — толкает меня в бок локтем Вилли.

— Рассказать мне что? — спрашивает долговязый Оливер, ловя квадратные очки, постоянно падающие с носа.

— А! Знаешь ли, старые увлечения, и все такое, — отговариваюсь я.

— Марджори Миллет?! Вот это да, парень! — восклицает он.

— Вы работаете в «Ит»? — спрашивает один из приятелей Джона, выглядящий слишком моложавым даже для студента юридического колледжа.

— Нет, это брехня! Кто тебе такое сказал?! — ерепенится Вилли.

Он резко толкает парня в грудь, и тот отлетает назад на метр, а упав, теряется в толпе. На подносах расплескивается выпивка.

— Трахаешь Марджори Миллет?! Она, наверное, как банка динамита! — не может успокоиться Оливер.

— А разве динамит бывает в банках? — удивляюсь я.

Вилли помогает пареньку-юристу подняться с пола… его рубашка в разноцветных потеках от различных напитков.

— «Тайд», «Лестойл» и обязательно прополощи в куркуме, — поучает Вилли, — это прекрасно выводит пятна от коктейлей.

— Может, выйдем отсюда? — предлагаю я. — Мне нечем дышать.

— Мне не терпится разузнать обо всем побольше. Когда ты был с ней? Я хочу знать, как, почему, где и когда.

— Олли, ты журналюга с мертвой хваткой всегда и везде, старина, — бормочет Вилли заплетающимся языком, слегка кренясь и пытаясь сфокусировать взгляд. — Может, ты лучший из репортеров, но не лезь в эту историю… Есть другие не менее интересные дела.

Я поясняю Оливеру:

— Вилли хочет отправиться домой к Марку Ларкину и спросить, не заправил ли ему свою торпеду принц Альберт. Ты участвуешь? Потому что я тут долго не пробуду.

— А давайте так и сделаем. Я готов порвать этого мудилу.

Я оглядываюсь вокруг в поисках Лиз, но она где-то затерялась, и чувствую, что плыву от воздуха, в котором смешались запахи алкоголя, табака, тел и парфюмерии. Мельком вижу профиль Марджори, разговаривающую с каким-то юристом, которая бросает на какую-то долю секунды на меня взгляд и вопросительно поднимает одну бровь. На ней черные колготки или чулки с поясом, отчего икры кажутся стройнее, чем они есть на самом деле. Я бы отдал все до последнего пенни, лишь бы задрать сейчас ее черную юбку и зарыться туда лицом, может быть, даже провести вот так весь остаток этого холодного одинокого уикенда.

— Это правда, что Марк Ларкин получит место Нэн? — спрашивает меня Оливер, вцепившись в мое плечо и глядя прямо в глаза.

— Кто знает?

— Тебя это не волнует?

— Волнует, конечно. Но я ничего не знаю.

— А у меня есть какие-нибудь шансы получить его, как ты думаешь? Ведь у меня припасена рыбка, которую я готов поджарить, ей-богу, Зэки.

О нет… опять эта рыба.

Оливер продолжает:

— Если его получит Вилли, то это нормально.

— Почему он тогда не получил его до сих пор?

Вилли стоит рядом с нами, но он слишком пьян, чтобы слышать нас или понять смысл разговора.

Лиз снова с нами, и Вилли талдычит ей, что на данный момент она лучшая и самая невероятная из всех репортеров, которые у нас имеются, но она слишком углубилась в эту историю, из которой он должен ее вытащить, а также, что, хоть она и неудавшаяся «новая американка», он ее уважает, потому что она врубается.

— Мы скоро уходим, — говорю я. — Мы отправляемся в центр города.

— Зашибись! Куда? Клянусь, я сейчас сорвусь отсюда, на хрен, вместе с вами.

Я и не предполагал, чтобы дочь преуспевающего банкира так грязно выражалась (правда, ее мать в свое время посасывала гашиш в одной забегаловке в Сан-Франциско).

Вилли называет ей бар в городе, название которого я никогда раньше не слышал, но вполне могу представить его себе в деталях: сплошная завеса табачного дыма, повсюду грязь и вонь отходов.

Итан Колей на самом деле человек немногословный, но те немногие слова, которыми он удостаивает своего собеседника, поистине бесценны. Действие «Бесплодной земли», его десятого романа («Лейкланд энд Баркер», двадцать девять долларов пятьдесят центов), который, без сомнения, станет номинантом Национальной книжной премии, происходит в уже знакомой читателям Колея обстановке: в суровых, бесплодных землях американского Запада. Но Колей, которого одновременно сравнивают с Вивальди и Сэмом Шепардом, смело преподносит своим читателям свежее, очаровывающее новизной слово в этой области, причем он (как выражается один наш обозреватель) «разбивает и вновь конструирует, развенчивает миф и занимается мистификацией». Неудивительно, что права на кинокартину «Бесплодная земля» по первому бестселлеру Колея были моментально приобретены Робертом Рэдфордом предположительно за два миллиона долларов. «Ит» встретился с ведущим затворнический образ жизни, крепко сбитым, «вредным мальчишкой Пека» американской литературы на его простирающемся на восемьдесят акров земли ранчо, расположенном в Южной Дакоте (Колей хоть и надел для интервью джинсовую рубашку «Банана Репаблик» и джинсы «Томми Хильфайгер», но не скрывает, что более всего желает уединения), и расспросил его о жизни, об отношении к искусству и о любимом запахе.

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ недавно, когда я отирался в фотоотделе, разглядывая фотографии одной подающей большие надежды актрисы, о которой написал кое-что. Родди Гриссом-младший, его помощник и я стояли вокруг светового стола, пролистывая сотни диапозитивов в поисках нужного. Как это часто и бывает, когда работает высокооплачиваемый профессиональный фотограф, большинство снимков были непригодными.

В комнату вкатывается Вилма Уотс и спрашивает:

— Кто-нибудь знает, как сделать срочно новый паспорт? Регина летит на Каннский кинофестиваль… а у старого истек срок действия.

Я сказал ей тогда, что есть конторы для такого рода вещей — ты приходишь в офис, оставляешь им фотографию и старый паспорт, а через несколько дней забираешь новый.

Вилма уходит и возвращается три минуты спустя с новым вопросом:

— Она хочет знать, где можно сфотографироваться?

— Ей обойдется это в пять баксов. Это…

— Захарий, я сам займусь этим, — говорит Родди.

Он берет трубку телефона и нажимает кнопку быстрого набора номера.

— Алло, а Дик на месте? — спрашивает он. — Это Родди.

Дика там не оказалось, но Родди дали другой номер, который он тут же набрал.

— Хей, Дик, это Родди. Как поживает величайший фотограф в мире?.. Ага… Ага… Ха-ха-ха! Эй, у меня есть особо важный заказ для тебя…

Я не мог поверить своим ушам… это был ключевой момент, когда я понял, что богатые не просто отличаются от нас с вами, они отличаются необыкновенно, абсурдно, тошнотворно.

Я слушал, как Родди Гриссом договаривался с Ричардом Аведоном[17], чтобы тот сделал Регине Тернбул фотографию на паспорт размером два на два с половиной дюйма почти за четыре тысячи долларов (включая стоимость аренды студии, работы парикмахера и гримера).

Накануне вечеринки разгулялась суровая февральская снежная буря со снежными молочными завихрениями на темно-сером небе, напоминающими разводы на классной доске. «Версаль» всегда проводит в «Пернети», маленьком французском ресторане на первом этаже, с большим танцзалом на втором, расположенном на безымянной боковой улочке в районе Флауэр.

Я побывал в «Крукшэнкс» и прилично потратился на новые костюм и рубашку, зная, что другие приглашенные растрясут кошельки гораздо больше. Есть ли какая-нибудь другая компания, в которой одежде уделяют больше внимания, чем в «Версаль паблишинг инкорпорейтид»? Вряд ли, так как сотрудникам «Версаля» полагается всегда быть отменно одетыми, раз уж мы являемся мировыми Официальными Торговцами Вкусом. Это равносильно тому, как редакторы «Уайн Спектатор» пьют только хорошие вина.

Собравшись подняться по широкой лестнице в танцзал, я замечаю нарядную и красиво причесанную Лиз Чэннинг, одиноко сидящую на первой ступеньке и воюющую со своим черным сапожком. Она колотит каблуком в стену, ругая сапожок грязным сукиным сыном, яростно жует жевательную резинку (ее способ бросить курить) и надувает пузыри.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Черт бы его побрал! — раздраженно говорит она. — Зак, ты не захочешь подняться туда наверх, поверь мне.

— Почему же? — Я беру у нее сапог и осматриваю его.

— Там обычный ритуал… все в черном, воняют парфюмом и ведут себя так, словно они пупы вселенной… Ему конец, — добавляет она, забирая у меня сапог.

Я спрашиваю ее, не собирается ли она вернуться наверх.

— Да, конечно, босиком! — отвечает она.

Я оставляю ее на лестнице ругаться на чем свет стоит и колотить сапогом об стену.

Тусовка накатывает на меня огромной волной, медленно бурлящей и обволакивающей. Помещение забито людьми до предела (даже смешно, что Марджори не велела мне приводить никого с собой и даже не сообщать о вечеринке — здесь полно посторонних, которые даже понятия не имеют, по какому поводу гулянка), и места так мало, что трудно повернуться. Внутри темно, только на стенах тут и там мигают голубые и красные лампочки. Музыка, под какую обычно модели разгуливают по подиуму на показах мод, звучит отовсюду, но как-то тихо и, хотя пол подрагивает от множества ног, все же вяло и скучно.

Когда я продираюсь сквозь толпу, какой-то неприятного вида редактор «Эпил» или «Зест» поздравляет меня с повышением, перепутав мою несчастливую планиду с фортуной Марка Ларкина, но я благодарю его и двигаюсь дальше. Мне хорошо известно, что сотрудники «Версаля», которые обычно на работе не утруждают себя даже тем, чтобы сказать «привет» или «как поживаешь?», здесь к этому добавляют еще и полуулыбки, четвертькивки, хотя это и выглядит все равно как если бы Скрудж настаивал на том, чтобы семейка Крэтчит осталась на ужин с рождественским гусем.

Я беру стакан с выпивкой и осматриваюсь в надежде увидеть Вилли, чтобы было хоть с кем поговорить… мы в паре способны «опустить» весь этот праздник. Но я ведь не пригласил его. Хотя он, конечно, слышал про вечеринку, но просто не пришел. И в этом я завидую ему.

Неожиданно рядом со мной выныривает Лори Лафферти со стаканом в руках. На ней джинсы и фланелевая рубашка — совершенно неподходящий наряд для тусовки. Два крошечных синих квадратика отражаются в ее очках, отчего кажется, что она смотрит телевизор.

— Ты здесь одна? — спрашиваю я.

Она отвечает, что они здесь вдвоем с корректором из «Ит», которую обитатели «Черной дыры» называют «Фантомом» из-за того, что она очень тихая и бледная.

Я спрашиваю Лори, знал ли о вечеринке Вилли, на что она говорит:

— Мы больше не живем вместе.

— Ты шутишь! — удивляюсь я.

— Не шучу. Странно, что ты не знал этого до сих пор.

— Я действительно не знал. И кто из вас съехал?

— Мы ночуем по очереди. Иногда он останавливается в отеле «Челси», и квартира моя, а иногда я ночую у друзей.

Я вспоминаю ту ночь, когда Вилли позвонил мне в четыре утра, переживая, что Жаклин Вутен получила кресло Нэнси Хотчкис. Он сказал мне тогда, что Лори осталась у друзей.

— Он начал разговаривать сам с собой, — сообщает мне Лори.

— Он разговаривает сам с собой?

Она кивает и рассказывает мне, что он делает это все время, что он будит ее по ночам каждый час, сидя в кровати, уткнувшись в стену и бубня что-то бессвязное.

— И о чем он говорит? — спрашиваю я.

— Так, ерунду всякую.

Потом она просит меня не говорить Вилли о нашем разговоре, и я уверяю ее, что она может не беспокоиться на этот счет.

— Я думала, — произносит Лори с неуверенной улыбкой, — что, может быть, ты с Оливером и Лиз придете к нему как-нибудь ночью и поговорите с ним, убедите его обратиться за помощью…

— Как ты себе это представляешь? Или мы тоже скажем, что страдаем от бессонницы.

— Да, пожалуй, это будет нелепо, — соглашается Лори.

Я пытаюсь сопоставить молодца в малиновой форме с номером 99, со светлыми волосами, хвостом летящими за ним, сметающего все на своем пути, выпускника Гарварда, прочитавшего «Поминки Финнеганов», «Человека без достоинств» и «Воспоминания о былых делах» (полностью на французском!), с этим параноиком, ведущем беседы со оштукатуренной стенкой от заката до рассвета.

— Он подумывает о том, где бы ему достать пистолет, Зак. Он говорит, что в штате Виргиния можно запросто купить его.

— И что он с этим пистолетом собирается делать?

— Он не отвечает на этот вопрос.

Передо мною метрах в десяти извивается и протискивается меж людей Триша Ламберт, одетая в черное сатиновое платье с открытой спиной и напоминающая собой рекламу Валентино. Она замечает меня краем своих лисьих глаз и быстро поворачивает в другую сторону. Я собираюсь сказать что-то Лори, когда… когда чувствую, как кто-то щиплет меня за задницу. Это, должно быть, Марджори Миллет, не иначе?

Но это не она. Это Лесли Ашер-Соумс. И я никогда ее раньше такой не видел.

На ней черное платье с низким вырезом, открывающим взору грудь и плечи. Я никогда не видел ее настолько обнаженной. И еще у нее открыта спина, почти полностью, и это великолепная спина, изогнутая и аэродинамически спроектированная, с остро торчащими лопатками.

(И она меня ущипнула! Не будем забывать это.)

— Лесли! Как ты смеешь! — говорю я в притворном гневе.

Лори Лафферти быстро исчезает в толпе.

Лесли почти пьяна, по-моему, ей не хватает лишь пары коктейлей для полной отключки. Кто бы мог подумать, что эта Слоан Рейнджер, с респектабельным папашей, попивающим кларет, читающим «Спектатор», одевающимся в твид и охотящимся на лис, с домом в Болтонс и, вероятно, наследница поместья (какого-нибудь Фестерсор или Слаттернли), может вот так напиваться?

— Ты не на свидании? — спрашивает меня она.

Что она имеет в виду? Это она про Айви? Я знаю, что она знает, но она не знает, что я знаю.

— Нет, не на свидании. А Колин Тунабранк-Йист вернулся в Лондон?

— Он — Тенбридж-Йейтс, и чертовски досадно, что его нет здесь, правда?

— Как часто на самом деле вы видите друг друга?

— Довольно часто, — отвечает она, отхлебывая из своего стакана так, что на секунду на ее верхней губе остаются блестящие серебристые «усы».

Становится интересно — она выглядит превосходно, и впервые за все время нашего знакомства наконец-то распустила свой вечный «конский хвост». (Мне невольно подумалось, что если бы ей понадобилась неотложная операция на мозге, то она отказалась бы от нее из-за боязни на время утратить свою красоту.) У нее в высшей степени «версальские» волосы: блестящие, колышущиеся, упругие, напитанные «Силкинсом» — «фотографии рекламы „Клэрола“ и „Брека“ прилагаются».

— Но вы помолвлены.

— Разве? — морщит она носик. — Да, мы помолвлены. Но… я почти уверена, что он трахает какую-то девку.

Происходящее кажется мне невероятным: она присылает мне письмо по электронной почте, игриво толкает меня, а вот теперь произносит при мне слово «трахает» — все это, плюс маленькая ложбинка на ее груди, выставленная напоказ голая спина и волосы, рассыпанные по плечам… это уже перебор, который удваивает градус выпитого мной спиртного.

— Почему ты так думаешь? — спрашиваю я.

— Потому, что он не хочет трахать меня. А ведь мы не видели друг друга несколько месяцев. Я мечтаю лишь о том, чтобы она наградила его свежим триппером.

Похоже, ворота слегка приоткрылись, и я распахиваю их настежь пинком.

— Ну, мне ты кажешься определенно трахабильной.

О как! У меня наперечет такие случаи, когда я иду на автофлирте и когда меня с души воротит даже от звука собственного голоса. Хотя я знаю, что «Трахабильная» — это девичья фамилия ее матери.

— Да, я такая, — кокетничает Лесли, допивая свой стакан и покачивая головой не в такт музыке. Теперь она полностью «готова».

«Она знает обо мне и Айви, — стучит у меня в мозгу, — она знает, она знает, она знает». Зачем, зачем я влез во все это, и удастся ли мне выйти сухим из воды?

Но, может быть, Лесли принадлежит к таким женщинам, которым нравятся несвободные мужчины, особенно если они знакомы с их подружками? Может быть, под маской леди резвится шаловливая чертовка, и мое амплуа героя-любовника привлекает ее, словно наличие дорогого костюма, своего дома в Хамптонс или трастового фонда с капиталом в двести тысяч долларов.

— Я пойду возьму еще стакан. Что бы ты ни делал, Зэки, не двигайся с места! — она показывает пальцем вниз на два черных квадрата на линолеуме, где я стою.

— Хорошо, буду здесь, — отвечаю я со вздохом, застегивая пиджак, чтобы скрыть внезапную эрекцию, которую никто не должен заметить.

— У тебя что — стоит? — спрашивает Марджори, бочком придвинувшись ко мне, как только Лесли отходит за новой порцией спиртного.

— С чего это ты взяла?

— Ты торчишь всего лишь от разговора с Лесли, ого? Я знаю, что, когда ты вздыхаешь и застегиваешь пиджак на все пуговицы, это означает, что ты взведен. Помнишь… я когда-то тебя быстро заводила.

Ты до сих пор меня заводишь и продолжаешь мучить. Когда я буду девяностолетней развалиной… твои торчащие груди и огоньки в глазах станут последним виденьем, перед тем как отлетит моя душа. Возможно, это случится уже на следующей неделе.

Я расстегиваю пиджак, и она вдруг щупает меня внизу.

— Видишь! Я была права! Я знала.

Она смотрит на меня расширенными глазами.

Впервые за целый год она потрогала меня там. Но это не сильно обнадеживает.

А что, если она захочет, чтобы… чтобы я ушел с ней? Что мне делать? Как ответить «нет»… зачем мне говорить «нет»? Я не могу упускать такую возможность. Это все равно как если бы вам подарили «Роллс-ройс», который, может быть, вам и не нужен, а вы, как последний кретин, взяли и отказались.

(А тут еще вдобавок к подарку идет бонус: месть Марку Ларкину. Даже если он никогда об этом не узнает — что вряд ли, поскольку дело касается Марджори, — я все равно сделаю лучшим способом этого ублюдка, моего временного босса.)

А как же быть с милой невинной Айви Купер?

Ладно, я никогда не клялся ей в верности, как и она мне. Я знаю, что наша связь должна умереть, и, похоже, мучительной смертью. Айви будет плакать, сходить с ума и снова надеяться, а я буду чувствовать себя мерзавцем некоторое время, но не вечно же.

— Ты можешь отпустить теперь, Марджори.

Она отпускает. Очень жаль.

— Как так вышло, что здесь нет твоей маленькой потаскушки? — спрашивает она.

Ага, этот кусок льда все же раскололся, думаю я и говорю:

— Какой потаскушки?

— Пятилетней дочки Джимми Купера.

— Она не пятилетняя.

— Ах, извините. Семилетняя. Ты собираешь разбить ее драгоценное маленькое найтингейл-бэмфордское сердечко?

— Ты ошибаешься.

— Я думаю, что она не настолько важная персона, чтобы находиться здесь, верно?

— Как и ваш покорный слуга, — отвечаю я.

— Руки прочь, Марджи. Я первая его увидела, — говорит Лесли, присоединяясь к нам.

Я не могу сдвинуться с места, как будто мои башмаки намертво приклеились к двум черным квадратам.

— Это не совсем так, — отвечает Марджори.

— Ах да, вы когда-то были страстной парочкой, правда?

Я и до этого момента не сомневался, что Марджори ей все рассказала, — не будь она Марджори, если бы это не подтвердилось. Все смешалось в эту ночь: отжившие отношения, надежды, неверность Колина, интрижка с Айви и неожиданная сексуальность Лесли. Я мог бы тогда разыграть карту Марка Ларкина в любой момент. Но решаю приберечь ее для более подходящего случая.

— Страстной парочкой? — говорит Марджори с деланным смешком. — Не сказала бы, что там было много страсти.

Вот этого я не могу вынести. Ей не сойдет с рук публичное обливание грязью самых интимных сторон моей жизни. Это были моменты, когда я ближе всего подбирался к небесам, и вот теперь она клевещет!

Я срываюсь:

— Ах! Неужели Марк Ларкин лучше?! Расскажи нам, что он шепчет тебе на ушко и большая ли у него палка, когда он занимается с тобой кое-чем?

У Лесли отваливается челюсть, а из стакана выплескивается через край джин с тоником. Она непроизвольно делает шаг назад, чтобы не облить свой наряд.

— О чем, черт тебя подери, ты говоришь? — произносит Марджори, ошеломленная и покрасневшая.

— Я говорю о том, что ты и мистер Сан-долбаный-Хуан-чертов-Хилл трахаетесь друг с другом!

— ЧТО? — переспрашивает Марджори.

«Она может плеснуть на меня из своего стакана, — думаю я, — и прямо на новый костюм».

— Я знаю о вас двоих, ясно?! Я знаю. Господи, тебя не тошнит от его отвратительной ухмылки Тедди Рузвельта во все гребаные двадцать шесть зубов! (В этом месте я немного запинаюсь, потому что не совсем уверен, сколько зубов во рту у человека.)

— Я не сплю с Марком Ларкином.

— Ты не спишь?!

Но она может и соврать. (Однажды, когда Байрон Пул спросил ее о наших взаимоотношениях, она ему солгала… или только сказала мне, что солгала.)

— Нет! С чего ты взял?

— Я видел, как он входил ночью в твой подъезд. Очень поздно ночью.

Она качает головой и говорит:

— Я не сплю с ним… никогда не спала с ним… Он… бесполый, мне кажется. Ему нравятся такие же бесполые. Боже ты мой, он мне возвращал одну вещь… компьютерный диск. Он оставил его у портье. И что ты, собственно говоря, делал… ты что, следишь за мной?!

Пока я объясняю ей, что просто проходил мимо ее дома, Лесли приканчивает джин с тоником одним глотком. Она очень бледна, но ее глаза вроде бы приобретают осмысленное выражение.

Я чувствую такое облегчение, узнав, что Марджори не оставляет следов от ногтей на спине у Марка Ларкина и не стискивает бедрами его уши… такое ощущение, будто я начинаю парить над полом, поддерживаемый под руки маленькими херувимчиками.

— Марджори, ты не хотела бы выйти за меня замуж? Завтра? Или сегодня ночью?

— Я не могу принять твое предложение, Зэки, даже такое романтичное.

— Я понимаю, но мне очень жаль.

— Вот если бы ты предложил мне два года назад…

— Ты согласилась бы?

— А тебе приходило когда-нибудь в голову жениться на мне?

— Много раз, — вру я. — Ты бы сказала тогда «да»?

— Ни за что. Даже за миллион.

Она поворачивается к нам спиной и уходит, а мне кажется, что цвета ее наряда — красный, черный и зеленый — движутся в разных направлениях и растворяются в толпе.

— Хорошо! — говорит Лесли. — Вот такая, значит, у нас попытка получилась!

— Значит, холера Колин действительно вернулся в Лондон? Ты уверена, что он не рыскает где-нибудь поблизости по кустам, шпионя за тобой? — пытаюсь я сменить тему.

Она кивает и всасывает воздух через трубочку для коктейля, отчего сразу становится похожа на двенадцатилетнюю малолетку с солодовым напитком.

— Что ты делаешь после вечеринки? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами, облизывая губы.

— Пошли тогда со мной, — предлагаю я. — О’кей?

— Пошли, — соглашается Лесли.

Я снова вздыхаю и застегиваю пиджак на все пуговицы.

«Апрель — самый жестокий месяц», — предположил однажды один из величайших поэтов уходящего века, а затем на десяти, или около того, языках пространно объяснил нам, почему это так. Что-то связанное с сиренью и крысиными тропами. Что-то о вставной челюсти и граммофоне.

Но так ли жесток апрель на самом деле? Ведь взамен холодного снежного покрывала Земля надевает чудесный зеленый наряд в обрамлении кистей сирени?

ПОРА.

Я вхожу в кабинет Марка Ларкина и, чтобы подчеркнуть важность момента, закрываю за собой дверь. Почувствовав что-то необычное, он отрывается от нескольких предложений Бориса Монтегью, написанных кривым почерком на бумаге со штампом «Отель де Крильон».

— Ты принес отчет? — спрашивает он.

— Заткни, на хер, пасть.

Он садится ровнее и откладывает писанину Бориса в сторону.

— Та пленка все еще у меня, — говорю я.

— Какая пленка?

— Ты знаешь, какая… мародер.

— Ах, та пленка.

— Марки, время подбить бабки.

— Ты хочешь денег? Я должен был давно сам об этом догадаться.

— Я хочу, чтобы моя статья о Лерое Уайте пошла. Он сейчас на волне. Я хочу, чтобы она была на обложке.

— Ты думаешь, что я — царь и бог?

— Да, но я бы сказал, что в данный момент я более всемогущий. Ты себе представляешь, что произойдет, если я прокручу пленку Регине или Мартину Стоуксу?

Марк хватается за нос большим и указательным пальцами, как будто собирается вытащить оттуда козявку.

— Я встречаюсь с Региной и Байроном сегодня в полдень, — говорит он. — Я попробую. Я очень постараюсь.

— Это в твоих интересах.

Он спрашивает о другой статье, над которой я работаю, — истории об Энтони Бьючампе, торговце предметами искусства с подмоченной репутацией, — но я настаиваю на том, чтобы он проталкивал именно статью об Уайте, уже написанную и переписанную.

— Как насчет этой Айви Купер? — спрашивает он, когда я поднимаюсь, чтобы уйти. — Пробивается наверх из рядовой массы. Ты можешь гордиться ею.

— Боже упаси, чтобы она начала расти здесь.

— Слушай, а как ты относишься к Тодду Берстину?

Это тот молодой неуклюжий редакционный сотрудник, которого я принял за Джона Барсада, парня из «Сказания о двух городах».

— Похоже, он выживет здесь, — говорю я, — если выведет прыщи.

— Что, если, — предлагает он, — Уилл Листер перейдет…

— Перейдет куда?

— Просто перейдет. (Он собирается уволить его, предложить работу в «Зест», вроде той, что он предложил Нолану, от которой Вилли вынужден будет отказаться, чтобы не потерять последнее уважение?) Как тебе понравится сидеть напротив Айви? Я знаю, что она твоя любовница. Смотри, эти служебные романы могут причинять кое-какие неприятности. Или ты предпочтешь молодого Берстина?

— Куда перейдет Вилли?

— Какая разница, он все равно не выглядит счастливым оттого, что работает здесь, так ведь?

Подхалимствующая статья Марка Ларкина о Маффи Тейт становится второй основной статьей номера после работы Тони Ланцета о Ральфе Лорене (с заголовком на обложке «К чему это все, Ральфи?»); а еще у него вышла статья в журнале «Бой» за тот же месяц о Лейне Бэбкоке, молодом талантливом актере, снявшемся в двух картинах. «ПОВЕРЬТЕ: ОН — НОВЫЙ ДЖЕЙМС ДИН», — кричит большими буквами с разворота заголовок, данный наискось.

Совсем неплохо для пухлолицего вундеркинда. Две главные статьи номера в двух журналах за один месяц. Вот это меня и подтолкнуло к тому, чтобы разыграть карту «мародера», совершенно забыв в священной ярости, что у меня нет никакой пленки.

Это же сподвигло меня к тому, чтобы… позвонить Алану Херли, редактору журнала «Готхэм», работавшему когда-то в «Эпил». Это не один из тех неожиданных, как гром с ясного неба, телефонных звонков, когда человек, которому вы не звонили целый год, начинает подозревать, что вам от него что-нибудь нужно. Периодически я обзваниваю своих знакомых из списка «Б» просто для того, чтобы сказать «привет»; таким образом, когда приходит время звонка с просьбой, это не так сильно бросается в глаза. Хотя, даже когда я звоню им, чтобы просто спросить: «Как дела?» — меня не покидает ощущение, что они думают, будто я собираюсь «стрельнуть» у них двадцатник.

Мы с Аланом болтаем несколько минут ни о чем — шутим, как всегда, на тему о пяти темных кабинетах, сохраняемых для восьмидесяти- и девяностолетних журналистов, появляющихся на работе раз в году.

Потом я перехожу к основному:

— Послушай, я хочу, чтобы ты просто имел в виду, что, если когда-нибудь твоим ребятам понадобится рецензия на книгу — ну, хотя бы в раздел «Литературные новинки», — я могу это сделать.

— Гм. Я даже не знаю. Беллетристика? Или документальная проза?

— Романы. Я не слишком силен в истории или политике, чтобы делать обзоры публицистики, и вряд ли отличу Джона Адамса от Генри Адамса. Но я никогда не спутаю Генри Джеймса с Генри Миллером. (Это мое открытие, что, преуменьшая свои слабые стороны, я тем самым подчеркиваю свои достоинства.)

— Я не знаю, Зак. У нас здесь людей более чем достаточно.

— Но ты как редактор мог бы привнести свежую струю в это дело.

— Ну, я не знаю.

— Только подумай. Ты даешь мне книгу, и я за три дня пишу рецензию круче, чем любая из твоих флегматичных задниц.

— Хорошо, я как-нибудь обдумаю твое предложение.

Потом он говорит, что ему нужно идти, но я знаю, что он лжет.

Слева от моего стола стоит черный вращающийся стул, на который редко кто садится. И, пока я говорю с Аланом, я смотрю на этот стул… И с каждым «я не знаю» на нем все четче проявляется плоская тусклая тень: точка за точкой, черточка за черточкой. Когда Алан прощается, на стуле, всего в двух шагах от меня, вырисовывается сидящая фигура Итана Колея, показывающего на меня прозрачным пальцем и беззвучно сотрясающегося в конвульсиях от смеха.

Я СХОЖУ с ума.

Похоже, что Лесли хочет, чтобы я официально расстался с Айви, чтобы она могла встречаться со мной с чистой совестью, но Айви уже порвала со мной (наверное), и, кроме того, ведь Лесли с кем-то помолвлена. И я схожу с ума, потому что отчаянно скучаю по Айви.

Я позвонил ей как-то вечером и пригласил к себе, но она согласилась только пойти со мной поужинать. Желая увидеть ее во что бы то ни стало, я согласился и предложил — отчаяние способствует кратким проявлениям романтической натуры в некоторых мужчинах — место нашего первого свидания, уютный итальянский ресторан. Но она назначает встречу в ресторане в районе Тридцатой улицы и Третьей авеню.

Я нервничаю, направляясь туда: одно дело, если она заведет разговор о Лесли Ашер-Соумс по телефону и я смогу легко отовраться, и совсем другое, когда она будет смотреть мне в глаза. Если она сделает это, сидя напротив за столиком на двоих, я, наверное, осыплюсь вниз кучей песка.

— Ты выглядишь… изменившейся, — говорю я ей, когда она появляется.

— И ты сможешь сказать, в чем именно?

Я присматриваюсь к ней, когда мы входим внутрь. Все кажется таким же, как и прежде: длинные волнистые волосы, фигура… хотя, похоже, что три килограмма «детского жирка» спали до одного.

— Черный — это новый черный, — говорит она.

Вот что: Айви привнесла — кроме штампов с журнальных обложек в свою повседневную речь — больше черного цвета в свой гардероб. Теперь, когда она не практикантка без жалованья, а получает солидную для ее возраста зарплату, она облачена (я уверен, что Джимми и Кэррол Купер все же помогли) в более подходящие для сотрудника корпорации «Версаль» одежки.

— Когда ты собираешься прикрепить степлером бутылку минеральной воды к своей ладони? — интересуюсь я.

Мы заказываем еду и судачим о работе, избегая, таким образом, разговора о главном. Сегодня она не рассказывает о своих друзьях, поэтому я прислушиваюсь к ней — теперь мы стоим на одной площадке — и даже прошу повторить, если пропускаю одно-два слова. Я уже не чувствую себя с ней расслабленно, как на школьной перемене: если бы она внезапно сказала: «Итак, Захарий Пост, можете ли вы привести хоть один пример того, что Бетси Батлер является одновременно сущей ведьмой и мягким, участливым человеком, а также дать сравнительную характеристику, противопоставив ее Жаклин Вутен?» — я бы ответил четко и обоснованно.

И все же…

Я скучаю по Дафне! Мне даже интересно, как обстоят дела у друзей друга ее лучшей подруги, хотя понятия не имею, кто они на самом деле. Айви рассказывает мне об исследованиях, которые она выполняет для Джеки, о том, что они не очень ладят, и, хотя я сосредоточен и ловлю каждое слово, я тоскую по другой Айви. Мне дорога Айви, которая не одевается в черное, которая никогда бы не пронеслась по офису с бутылкой минеральной воды в руке, у которой есть реальная жизнь за холодным стенами кабинетов и коридоров цвета мешковины. Та, в которую я влюбился, хотя и не знал об этом.

Когда мы покидаем ресторан (она настаивает на том, чтобы заплатить за себя, и я не спорю), я спрашиваю ее, не хочет ли она подняться ко мне, и она отвечает, что пообещала матери вернуться домой к десяти.

— Теперь, когда ты получаешь жалованье, может, перестанешь цепляться за мамин фартук? — спрашиваю я ее.

— Если услышишь о подходящем месте, дай мне знать… — говорит она.

Пятиэтажные богемные трущобы на Сент-Марк-Плейс, в которых проживает Вилли, возможно, вскоре пойдут на снос; Лори уезжает из города, Вилли сходит с ума Он либо покончит с собой, либо, я надеюсь, убьет Марка Ларкина. Но я молчу обо всем этом.

— Проводить тебя домой? — робко предлагаю я.

Она поднимает руку, останавливая такси:

— Нет, благодарю. Я сама доберусь.

Он предлагает копию того, что прислал ему Марк Ларкин.

Совсем не просто проглотить обидную просьбу Марка Ларкина, настолько она оскорбительная и нахальная: даты неопределенные, источники слишком обширные — Вилли, должен выполнить неимоверно утомительную задачу. Я перевожу взгляд с экрана на Вилли, который закусил нижнюю губу и трет руками лицо.

— Не принимай близко к сердцу, — советую я и замечаю, что он весь дрожит.

— Это не так уж и плохо, Вилли, — говорю я. — Три дня в библиотеке… значит, тебе можно три дня не показываться здесь.

— Вот гребаный урод!

— Пожалуйста, успокойся. Хорошо?

Он берет в руки банку из-под «Криспи Крим», высыпает все ручки и карандаши к себе на стол, а затем встает и запускает банку прямо в полуоткрытую дверь — в кабинет Марка Ларкина. Банка попадает в дверь и раскалывается на три больших осколка.

— И в чем это тут дело? — спрашивает Марк Ларкин через секунду.

Он просунул большие пальцы рук под подтяжки и водит по ним руки вверх-вниз, его уши горят огнем.

— Как ты смеешь посылать меня в библиотеку и заставлять делать эту лакейскую хрень для тебя!

— Ты работаешь на меня, Уилл. Не забывай.

Я удивлен, что слабак Марк Ларкин, наверняка прилагающий немало усилий, чтобы даже брюки утром надеть, отваживается стоять напротив Вилли, который выше его сантиметров на пятнадцать и килограммов на сорок тяжелее.

— Я старше тебя! — кричит Вилли. — И я проработал здесь дольше, чем ты! А еще — я гораздо лучше тебя.

— Я твой начальник, не забывай об этом.

— Да, и в этом нет ничего хорошего.

— Тогда увольняйся!

— Нет!

(Есть два выхода из ситуации: если Вилли приложит как следует Марка Ларкина головой о стену нашей кабинки, он вылетит с работы; если не тронет, то у него будет еще больше переживаний и бредовых галлюцинаций о прослушиваемых телефонах, о камерах, установленных позади зеркала, и бог знает о чем еще.)

— Я не буду этого делать, — говорит Вилли. — У нас для этого имеются редакционные помощники.

— Нет. Я прошу тебя сделать это, потому что доверяю тебе.

— Ты просишь меня сделать это, потому что ненавидишь меня, потому что боишься меня.

— Хочешь, чтобы я сказал Регине, что ты отказываешься работать?

Вилли ничего не говорит, а Марк Ларкин переводит взгляд на меня и спрашивает:

— Тогда ты пойдешь в библиотеку?

О нет… Не зря я боялся, что меня приплетут сюда.

— Я обязан? — спрашиваю я.

— Не делай этого, Зэки! — выкрикивает Вилли. — Один из вас, — говорит Марк Ларкин, — отправляется туда, и все на этом, или я вас уволю.

— Я иду, — говорю я.

«Кафкианский» — еще одно из тех надуманных журнальных словечек и фраз типа «театр ужасов», «повод для торжества», а также «а также» и многих других. Моя статья о Лерое Уайте с самого начала была кафкианским испытанием. Прежде всего, чтобы получить «доступ к телу», мне пришлось месяцами ублажать представителя для связи с прессой и литературного агента Уайта. Когда они в конце концов согласились на публикацию статьи, мне пришлось заново убеждать Регину и остальных в том, что материал еще не «протух».

Когда все наконец было улажено, я вылетел (первым классом) в Лос-Анджелес на пять дней, ожидая, что проведу большую часть времени на съемочной площадке с Уайтом, может быть, поужинаю с ним и даже скоротаю вечер с его семьей в Санта-Монике.

В общей сложности я видел его всего минут двадцать, каждый раз не более четырех минут. Он был очень занят записью своего шоу, чтобы тратить время на меня, зато каждый раз изысканно извинялся по этому поводу. Мои записи тех дней выглядели примерно так: «2 часа дня. ЛУ: Извините меня. Я: Все нормально. Может, через несколько минут? 5 часов дня. ЛУ: Мне нужно идти… Мне действительно ужасно жаль. Я: Ничего. Может быть, поужинаем сегодня? 8 часов вечера. ЛУ: Ты все еще здесь, мэн? Я: Мы можем найти пару минут прямо сейчас? ЛУ: Я действительно занят. Извини».

В течение всех эти пяти дней я дремал в его гримерке и выпивал чашек по десять кофе в «Деревне Гамбургеров», стащив у них все журналы за месяц.

Он хотел по вечерам отдыхать со своей семьей, поэтому я торчал в гостинице, прыгая с канала на канал, глазел в окно и совершал длительные поездки на взятом напрокат «кавалере». Сам не знаю, как из всего этого и полученных по факсу ответов на вопросы я умудрился написать связную статью.

В самом последнем флатовом плане номера «Ит» (сетка квадратиков с написанными в них названиями статей и рекламы) я вижу наконец заголовок: «ЛЕРОЙ УАЙТ». Свершилось! Под статью дают пять страниц, и Регина обещает, что они попробуют запланировать фотосессию в исполнении Зельды Гуттиэрес. Конечно, это не Аведон, Римз или Брукс, но Зельда — тоже неплохо. Надо будет поторопить их, поскольку молодой актер, показавший когда-то себя в «Фокси Браун» и «Большом мародерстве» — жесткий, высокий черный брат с огромным «афро» на голове и барракудами, плавающими вокруг его сапог в фильме «Капитан Джонсон принимает человека на борт», — скоро собирается ставить «Короля Лира» в Англии.

Так, значит, мой маленький блеф, или шантаж, удался.

Но что, если Марк Ларкин попросит меня предъявить ему кассету?

Отель «Ройял Кембридж» — это безжизненная королевская помойка.

Это не веселое, шумное место, как можно было бы о нем подумать, судя по названию, и не уютная маленькая гостиница, где можно переночевать и позавтракать в столовой, выдержанной в викторианском стиле: со стеллажами книг в твердых кожаных переплетах и фарфоровой посудой. Это четырехэтажный (лифта нет, только узкая лестница) притон, стоящий прямо на съезде с Эрлс-Корт-Роуд, в котором внутри даже холоднее, чем на улице, и редко бывает хоть немного теплая вода. Постояльцев донимают постоянный шум машин на трассе и гудки поездов под окнами днем и ночью, а в номере чувствуется запах гниения и плесени.

Постель влажная, завтрак влажный, мебель влажная.

Когда я жалуюсь одному из менеджеров за стойкой «Ройял Кембриджа» на то, что горячая вода в моем номере холоднее, чем холодная вода, он отвечает мне, что они занимаются устранением проблемы. На мой вопрос о том, как долго они этим занимаются, он поясняет: «Вот уже несколько месяцев».

В номере нет телефона, и мне приходится звонить людям Даффида Дугласа из таксофона на улице. И вот я торчу у телефонной будки под дождем и отмечаю про себя, что люди из гостиницы и просто туристы Эрлс-Корт-Роуд дозваниваются в Мельбурн, Токио, Стокгольм, Берлин и в другие места. Мне же нужно всего лишь позвонить в офис, находящийся в двух милях отсюда! Но мне приходится ждать, приходится стоять возле будки и зябнуть под дождем… но здесь все равно не так мокро, как в моем гостиничном номере.

На второй день мне под дверь подсовывают записку, в которой значится: «Когда фотосессия? Позвони немедленно». Это от Гарри Брукса, прилетевшего фотографировать медленно умирающего лорда для Марка Ларкина, но начальство решило: раз уж он все равно здесь, почему бы ему не сфотографировать моего малопонятного манчестерского «вредного мальчишку Пека»?

Я выхожу из гостиницы, чтобы позвонить в отель Гарри, который остановился в «Савое».

— Я сегодня весь день занят лордом Винчером, — говорит он. — Как думаешь, мы сможем сделать это завтра и очень быстро? Потому что на следующий день я уезжаю в Германию, чтобы закончить работу для него.

— Для Марка Ларкина?

— Нет, нет… для журнала «Хим».

(На мгновение я представил, что мозг Гитлера был клонирован и что Марк Ларкин добился права взять Интервью Века.)

— Я попробую, Гарри. Мне нужно идти, — отвечаю я скороговоркой, потому что за моей спиной с десяток шведов и австрийцев с желтыми и розовато-лиловыми рюкзаками за спиной начинают терять терпение.

— Что за чертова дыра этот «Ройял Кембридж», Зак? Какой-то отель, настолько шикарный, что там нет телефонов в номерах?

— Он не шикарный, он промозглый.

— Боже, что с тобой случилось? — спрашивает меня Лиз, когда я переступаю порог собственной квартиры.

— Сейчас все расскажу.

Я позабыл, что она живет у меня, и не помнил до тех пор, пока не вошел и не увидел стерильную чистоту. В первую секунду я подумал, что мой дом ограбили и вместо того, чтобы насрать посреди голых стен, как, я слышал, делают некоторые грабители, решили сделать мне одолжение — забрали заодно и весь мусор.

Я принимаю душ, пока она читает вырезку из «Таймс», которую я привез из командировки.

Когда я просматриваю пришедшую почту, Лиз сообщает мне сногсшибательную новость:

— Вилли перевели. В «Черную дыру».

— Неужели корректором? Пожалуйста, скажи, что это не так.

— Нет. Он занял прежнее место Лори Лафферти и проверяет факты.

— Кто же тогда сидит напротив меня?

— Пока никто.

— Как он это воспринимает?

— Он приходит, делает свою работу и уходит.

Теперь понятно, зачем они спровадили меня в Лондон. Марк Ларкин наверняка знал об этом переводе заранее, а я — нет. Я вспоминаю, как Даффид Дуглас сказал мне: «Похоже, что кто-то очень хотел, чтобы тебя не было рядом, не так ли?»

Следует отдать им должное: они осуществили блестящую комбинацию окольным путем.

В первый день после возвращения я стараюсь не встречаться с Вилли, потому что не знаю, что ему сказать. Он, должно быть, в ярости и может легко взорваться.

Я проверяю свой переполненный ящик для корреспонденции, входя в курс последних событий, когда Бетси приближается ко мне с настораживающе решительным видом.

— Байрон не хочет делать публичного объявления, — говорит она почти шепотом. — Ему будет неприятно, если все обрадуются, как празднику, тому, что с завтрашнего дня он слагает с себя свои полномочия по состоянию здоровья.

— О, господи! Это ужасно.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, что игра в музыкальные стулья будет недолгой, а результат — плачевным. Байрон увольняется, Марджори становится арт-директором, Лесли повышают по службе. И как только это произойдет, она порвет отношения со мной: как часто девочки из десятого класса ходят на свидания с мальчиками из восьмого?

— Известно, кто должен его заменить? — спрашиваю я.

— Ты и сам понимаешь, что никто не в силах заменить его.

Я киваю.

— Однако есть несколько кандидатов, — продолжает Бетси.

— Скажи, что ты думаешь об этом, Пост? — спрашивает меня Марк Ларкин, буквально бросая свою статью о Гарсоне Локке мне на колени.

— Можно подумать, тебе действительно интересно знать, — огрызаюсь я.

Он поправляет вишневый галстук-бабочку и направляется по коридору к лифтам.

— А вы не очень ладите, так ведь?

Это Тодд Берстин… он находился в пределах слышимости, а я не заметил его.

— Это не совсем так.

Я смотрю на парня: высокий, худощавый, с копной светло-рыжих волос. Еще один выходец из Гарварда. Похож на типа, которого частенько колотили, когда он был ребенком, а также на субчика, который этого заслуживает.

— У меня выйдет маленькая заметка в сентябрьском номере под рубрикой «Они на взлете», — делится он со мной.

Я делаю вид, что слушаю его, но сквозь поток мыслей до меня доходит только каждое пятое слово. Я недавно сделал открытие, что если воспринимать только существительные, то можно понять большую часть из того, что говорят. Я выхватываю: режиссер… агент… фильм… Скорсезе.

Пока он говорит мне все это, в голову приходит мысль, что не следует открыто проявлять неприязнь к Марку Ларкину. Все должны думать, что у нас прекрасные отношения, что мы полностью устранили все разногласия и теперь успешно работаем вместе. Я должен притворяться, должен пустить всем пыли в глаза. Тодд Берстин продолжает: «…фестиваль… актеры… приз…». И нужно для начала заручиться поддержкой хотя бы Тодда. Плохо, когда свидетели тех или иных событий могут трактовать их однозначно. Пример тому: кадры кинохроники, на которых Ли Харви Освальд раздает листовки «Играйте с Кубой по правилам!». И если вы внимательно присмотритесь к фотографии, запечатлевшей Авраама Линкольна в момент инаугурационного выступления, то увидите стоящего в толпе Джона Уилкса Бута… который не выглядит счастливым.

Марджори Миллет кладет большую красную лапу на перегородку нашей кабинки и опирается на нее подбородком.

— Где твой босс? — спрашивает она меня.

— Думаю, пошел на обед.

— У меня тут есть кое-что для него.

Она вносит коробку с карточками, затем садится на мой стол так, что ее крестец находится слева от меня, а груди — справа.

— Это приглашения, — говорит она.

— Он будет счастлив получить их.

Марк Ларкин устраивает вечеринку, или «пивной пати», как он ее называет, чтобы отметить: а) переезд в Скеффингтон-Тауэрс; б) покорение мира в целом.

— Можно взглянуть на них? — спрашиваю я.

Я замечаю, как Тодд отодвигается в сторону, зная, что ему нечего делать в компании людей, стоящих на уровне, который начинается в полуметре над его макушкой, потом открываю коробку и достаю пригласительный билет. На нем замысловатая двухцветная фотография Клары Бау в коротком наряде, похоже, сделанном из целлофана. Она кажется захмелевшей от охватившего ее экстаза, опьяненной сексом. «ПАРЕНЬ „ИТ“» — красуется над ее головой надпись, напечатанная красным полужирным курсивом.

— Хорошая работа, — говорю я Марджори. — Ты никогда не думала заняться дизайном профессионально?

— Он здорово потратился, — говорит она. — Эти штучки стоят…

— Мне это знать не обязательно.

Она встает со стола, при этом внушительного размера пятая точка занимает отведенное ей природой место.

— Марку они действительно понравятся, — сердечно говорю я, удивляя Марджори.

Это моя первая попытка спасения собственной репутации, обычно я сказал бы что-нибудь вроде: «Надеюсь, он подавится этими пригласительными». Но сейчас я — «Новый и Усовершенствованный Зак Плюс».

Она уходит, а я спрашиваю Тодда:

— Так на чем мы остановились?

Он снова начинает обволакивать меня туманом своих речей, а я тем временем просматриваю пригласительные билеты, вокруг которых закрутилась целая канитель. Мне поручено было передать Марджори список пригласительных, в котором я не обнаружил себя Пришлось звонить Марку Ларкину и унижаться, пытаясь выяснить кое-какие обстоятельства Раз уж список попал мне в руки, я не смог удержаться и в отместку добавил в него Вилли, Фантома и еще несколько фамилий третьеразрядных сотрудников: «карлика» из копировального бюро, практиканта из художественного отдела, слабоумного клерка из почтового отдела и еще одного-двух нежелательных гостей.

— И что ты думаешь? — спрашивает меня Тодд, закончив наконец тираду.

Левый глаз Клары Бау пристально глядит на меня с пригласительного билета.

— Думаю, что это неплохо, — отвечаю я. — Тодд, ты носишь хаки «Гап», тридцать второго размера, рост тридцать четвертый, не так ли?

— A-а откуда ты знаешь?

Я указываю ему на полупрозрачный ярлык с размерами, свисающий с его штанины. Он благодарит, смущенно улыбается и выходит из кабинки. Слышно, как он отрезает ярлык.

Они меня поймают?

Джордж Лей Мэллори хотел покорить Эверест потому, что, как он сказал: «Потому что это там». Когда он забрался на него, этого там уже не было. Вместо поисков неведомого «этого» он, должно быть, удивлялся: «Все о’кей, но как я теперь сниму отсюда свою задницу?»

Люди взбираются на вершины, чтобы обрести внутренний покой, полюбоваться красивым пейзажем, сделать открытие, спрыгнуть с парашютом или просто помолиться.

Мне пришлось сделать это для того, чтобы убили человека.

Я должен оставаться самим собой. Вести себя нормально. Неврастеник, который вечно трясется, распускает нюни и трет глаза, сразу же выдал бы себя, если бы ему пришлось кого-нибудь убить: на следующий день его руки не дрожали бы, губы были бы сухими, и за весь день он ни разу не моргнул бы.

Мне просто нужно вести себя как обычно.

Так что бы делал Захарий Пост в данной ситуации? Если бы я проснулся однажды, включил телевизор и узнал, что мой босс, одно время бывший моим врагом, совершил самоубийство?

— Мам?

— Захарий?

— Ты смотрела новости? Мой босс умер.

— Это тот, который бросился под поезд метро?

— Нет. То был не он.

Я пересказываю ей содержание выпуска новостей.

— Кто знает?.. Может быть, тебе это пойдет на пользу? — делает она предположение после коротких соболезнований.

— На пользу?

— Ну, я думаю, для тебя открылась вакансия…

Когда родная мать поддерживает тебя, то всегда думаешь, что совершил правильный поступок.

Она не могла потерять свою девичью фамилию, да и я ни за что не согласился бы потерять этот дефис.

После того как полицейские позвонили мне домой, чтобы сообщить, что Вилли мертв, первым делом я набираю номер Лиз.

— Должен сообщить тебе что-то ужасное.

— Да?

— Вилли мертв. Он застрелился.

Могу поспорить, что она закрывает рот рукой.

— Можешь сейчас приехать ко мне? — прошу я. — Пожалуйста.

— Я не знаю.

— Он убил Марка Ларкина. Он заставил его проглотить капсулы, и полиция узнала об этом.

— Как они догадались?

Лиз даже не взволновало то, что Вилли убил Марка Ларкина. Она сразу перешла к главному: «Как полиция узнала об этом?»

— Это я рассказал им. Они все равно это выяснили бы.

Я представляю ее в спальне их квартиры на Ист-Сайд: ее астронавт-муженек лежит в нелепой пижаме (маленькие атташе-кейсы и долларовые купюры на красном шелке?), а Лиз сидит на кровати с книгой на коленях, напряженная и дрожащая.

— Приезжай, пожалуйста, сейчас ко мне. Мне нужна твоя помощь.

Имел ли я право причинять ей такие страдания?

Мы с Лиз участвуем в опознании тела. Это ужасное зрелище… Мы вместе входим в помещение морга, в точности такое, как показывают по телевизору: мрачная серая комната, длинные тени, резкие звуки. Запах как в кабинете зубного врача. Санитар-индус в заляпанном пятнами белом халате — хочется думать, что это брызги от подливки карри — рывком снимает простыню со стола, на котором лежит наш друг.

Я не поднимаю взгляд дальше больших ступней Вилли.

— Да, это он, — говорю я.

— Это он, — повторяет за мной Лиз.

Когда мы выходим на улицу, дождь уже перестал. Я замечаю, что лицо Лиз сильно осунулось.

— Ты посмотрела? — спрашиваю я.

— Да. Смотреть, правда, было почти не на что.

Я говорю ей, чтобы она отправлялась домой и что я сам позвоню его семье.

Не знаю, подозревает ли она, что я имею к этому отношение.