Задремать не удалось. Самолет часто проваливался в воздушные ямы. С трудом выровнявшись, зло гудя, он вновь набирал высоту. От этих встрясок Степанова мутило. И хотя в двухместной кабине было прохладно, он снял с себя черную горняцкую шинель, лбом прижался к холодному стеклу. Стало легче. Сквозь невидимую щелку кабины пробивался еле ощутимый воздушный ручеек, и на миг почудился смолистый аромат кедрача и влажные испарения отцветающих трав.

Степанов улыбнулся. Сильно, видно, стосковался по прииску, по тайге, если привычные, родные запахи ее мерещатся на такой высоте!

Под крылом самолета уходила назад широкая излучина реки, чуть подернутая белым туманом. На отмелях лежали утренние тени. Впереди, в сиреневой дымке гряды гор едва проступали на бледно-голубом небе.

…Скоро год — на Южном. Но разве это много? Прииск не завод и даже не рудник. Там все производство за оградой, а в тайге участки-цехи разбросаны на сотни километров. Попробуй проследи! На заводе получили сырье — продукция будет, а на прииске добыли пески, а золота нет, природа забыла его туда подсыпать. Исковыряли недра деды и отцы, много взяли золота, возможно, немало и оставили — да где его найдешь? Все планы горных работ старые хозяева увезли — ищи в тайге все сначала.

Еще в середине прошлого века разработку золотых россыпей южной тайги начинал «Горный кабинет его величества». Самые богатые пески быстро выхватили, а разведкой новых россыпей кабинет не занимался, и Южный вскоре захирел. После казны добычу вела акционерная компания «Золотопромышленное дело». Акционеры отработали легкодоступные участки и прогорели. Скупив компанейские делянки, купцы-золотопромышленники хищнически грабили недра южной тайги, на грош получали целковый барыша. Не до разведки им было: «После нас хоть потоп».

Наступили годы первой пятилетки, из одиночных золотничников-лоточников была создана старательская артель. Государство помогло артели, на смену лоткам пришли гидравлики, возросла добыча золота, и старатели, наконец, зажили по-человечески.

Новые времена порождали новые заботы. Родина из золотого промысла создавала золотую индустрию, а на далеком, затерявшемся в седой тайге прииске все шло по-старательски. Пришла война и отодвинула на время заботы о переустройстве Южного, и старатели с грехом пополам выполняли свой небольшой план. Жили по-старому, особняком.

На старательском прииске и работали по-особому — добычу золота из песка вели сами артели, а управление прииска только контролировало их горные работы, снабжало их всем необходимым и принимало по договору драгоценный металл. Дела здесь были немудреные, потому и начальников присылали сюда не больно прытких — тех, что в другом место снимали «по собственному желанию»; они здесь сами не работали и других не заставляли.

Однако дошли руки и до маленького старательского закоулка. В начале 1949 года Степанов, работавший тогда главным инженером на государственном руднике Новом, был вызван в Москву и назначен начальником Южного прииска. Приказ министерства он воспринял как личное оскорбление, наотрез отказался от назначения и подал рапорт о переводе в другое ведомство. Дело дошло до министра. Министр разъяснил инженеру, зачем посылают его на Южный: искать золоторудные месторождения и на их базе строить государственный рудник, а не ковыряться в выработанных россыпях. Нужны запасы руды, только в них спасение…

«Правильно решили — не цепляться за россыпушки, а разведывать руду, догонять соседей, от которых Южный отстал на десятки лет. Строить рудник. Но с кем? Строителей не пришлют. Есть золотоискатели-старатели… А как с ними строить? Кроме промывочного лотка, ничего не знают. Да-а-а, история», — думал Степанов.

Под самолетом плыли, сменяя друг друга, зеленые пойменные луга, пестрые, с прогалинами, березовые рощи, черные полосы распаханной земли. А беспокойные мысли вновь будоражили инженера.

Словно только сейчас ушел он от секретаря обкома, расстроенный своим однобоким докладом. Угораздило же его все неудачи с планом свалить на засуху, на простои гидравлик из-за нехватки воды и так мало сказать о рудной разведке! Он чувствовал себя в кабинете секретаря, как школьник, перепутавший ответы, и, ругая себя за растерянность, молча слушал:

«Вот что, Виталий Петрович! О почине твоих земляков, ленинградцев, ты, конечно, слышал? Пятилетку в четыре года… А мы как? Или наше дело сторона? До тайги далеко? Не видно? Давай говорить прямо: партийная совесть тебя не мучает?»

В ушах звучал ровный, глуховатый голос секретаря обкома:

«Беритесь за главное звено — рудную разведку, создавайте сырьевую базу для государственного рудника, такого, как Новый, а может быть, и больше. Без разведанных запасов рудник не построишь, просто под гору Медвежью денег нам не дадут, нужны запасы руды, большие запасы! Смелей добирайтесь до главной кладовой, и сразу же государственные работы организуем. И не только о золоте думайте. О золотничниках не забывайте. Рудник — это новая жизнь для этих людей. Быстрее стройте ее, ведь каждый год, каждый месяц очень дорог, жизнь мало отпускает их нам».

Внизу тонкой ниткой тянулось полотно железной дороги. По ней медленно двигался состав, груженный лесом. У подножия горы вспыхнуло и расплылось облачко взрыва. На дне желтого котлована работал экскаватор. Степанов залюбовался: «Строится Новый!»

За линией железной дороги блеснула река, рядом с ней чернел копер огромной шахты. Над копром пламенело красное полотнище флага. «Вот он, мой Новый! Как хорошо здесь было!» И снова к сердцу подступала горечь. Знали бы трестовцы, в каких условиях приходится работать! Все дают Новому — оборудование, транспорт, людей. А Южному? Директивы писать проще, чем запасы создавать.

Поймав себя на этой мысли, Виталий Петрович досадливо поморщился. Конечно же, все это чепуха. Дали бы и Южному, если бы обнаружились запасы…

Если бы! За двенадцать лет работы на приисках Степанову не раз приходилось туго. Но в этом году неудачи следовали одна за другой. Разведка месторождений затянулась. О каком же строительстве можно говорить? А план нужно выполнять. Но как? Как выполнить его без строительства рудника? Заколдованный круг какой-то…

«А партийная совесть тебя не мучает?»

Неожиданный толчок оборвал докучные мысли. Налетел боковой ветер. Легкий самолет стало швырять из стороны в сторону. Навстречу ползла тяжелая туча.

Летчик набрал высоту. Но и там оказалось не лучше. Шли вслепую, над облаками, покрывшими землю, — безбрежные снега, да и только!

Потеряв надежду пройти над облаками, пилот направил машину вниз, и все исчезло в рыхлом тумане.

Через несколько минут самолет уже шел над прииском Южным, над рекой и старательскими гидравликами. Степанов нахмурился: только из немногих гидромониторов — водяных пушек — била струя. Значит, дождей не было и воды по-прежнему не хватает.

Он нетерпеливо подтянул голенища сапог, надел шинель. Самолет приземлился, подпрыгнул на неровностях аэродрома, замедлил бег и остановился. Желтоватая трава, качаясь, волнами стлалась от ветра пропеллера. Летчик выключил мотор, пропеллер медленно покрутился и замер, сразу не стало надоевшего за дорогу шума.

— Вот вы и дома, — сказал летчик, снимая пилотские очки.

— В медвежьем углу! — беря чемодан, невесело пошутил пассажир и, кивнув головой летчику, зашагал по траве взлетной площадки.

Не успел Степанов сделать несколько шагов, как заметил великана, бежавшего, прихрамывая, ему навстречу.

— Здорово, Виталий Петрович! — радостно кричал он, размахивая руками. — Какие новости?

— Здравствуй, Егор Максимович! Здравствуй, дорогой! А насчет новостей — сначала ты скажи: что у вас нового? — настороженно глядя на разведчика, спросил Степанов и остановился.

— У нас-то ничего. А вот у тебя… видать, веселого мало. Не заболел ли часом? — отозвался разведчик.

Всегда жизнерадостный, казавшийся моложе своих сорока лет, Виталий Петрович сейчас выглядел угрюмым и постаревшим.

— Шутить изволишь! Как говорит наш председатель артели Пихтачев, сколько пива, столько песен. Полгода план не выполняем… Хлопал в обкоме глазами. И за тебя хлопал, старина. Как у меня дома? Все здоровы?

— Все в порядке, дочка учится, а супружница хлопочет по домашности. Сам видал, как в огороде на зиму картошку в ямы зарывала, ведь у тебя не только подполья, но и дома нормального еще нет. Эх ты, хозяин!.. А вот разведчики, значит, вроде козлов отпущения стали? — недовольно пробасил великан.

Степанов ничего ему не ответил и направился к одинокому домику с радиомачтой, у которого стояли три оседланные лошади. Великан с трудом поспевал за ним заметно припадая на правую ногу.

— Погодь маленько, не угнаться за тобой, — тяжело дыша, попросил он. И, лукаво улыбнувшись, добавил: — Мы тоже не лыком шиты, разбираемся, что к чему. Встречаю хорошими вестями, а ты с укоров старику начал.

— Неужели что-нибудь раскопали?

Инженер снова остановился и беспокойно взял разведчика за руку.

Великан неопределенно пожал саженными плечами, старательно разглаживая рукой свою бороду-лопату.

— Что молчишь? Поедем на разведку, показывай!

— Погодь, дай покумекать!

Разведчик так явно поддразнивал Виталия Петровича, что тот не выдержал и нетерпеливо прикрикнул:

— Хватит разыгрывать! Никак, золотоносную жилку подсекли?

— Не без этого, товарищ начальник! — Поглядев на Степанова загоревшимися глазами, великан довольно ухмыльнулся. — Поймали все же. Комсомольцы удружили… бригада Петра Бушуева. Богатейшую жилу вскрыли! — Он сделал выразительную паузу.

— Шутишь?

— Чтоб мне, Виталий Петрович, провалиться на этом месте.

— Максимыч!.. — Степанов не мог подыскать сразу нужного слова и обнял великана. — Вот это молодцы!

Разведчик тоже волновался, он часто и беспричинно снимал свой старомодный картуз с потрескавшимся лакированным козырьком, вытирал платком изрезанный морщинами лоб, трогал пуговицы на холщовой, вышитой крестом русской рубахе, затянул на ней пестрый опоясок и зачем-то поддернул необъятные плисовые штаны, заправленные в добротные, крепко пахнущие дегтем сапоги. Потомственный золотоискатель, Егор Максимыч Турбин не менял и внешнего облика исконного золотничника.

— Распочали жилку. Я на нее большую надёжу имею, — пробасил он.

Взволнованные, они подошли к конопатому мужичку, державшему под уздцы верховых лошадей. Степанов поздоровался с конюхом и потрепал гриву серого в яблоках жеребца. Конь ответил громким ржанием.

— Признал Серко, чувствует хозяина, — пояснил довольный кучер.

— Дядя Яша, мы поедем на разведку. А ты отправляйся ко мне домой и скажи жене, что скоро буду. Поехал, мол, прямо на Медвежью, — распорядился Степанов.

Виталий Петрович отдал чемодан кучеру и легко вскочил в седло. Серко, закусив удила и колесом выгнув сытую шею, топтался на месте, словно дожидаясь, когда Турбин справится со своим Воронком. А на это нужно было время. Воронко никого не подпускал к себе, кроме хозяина. Да и тому поддавался не сразу, долго гарцевал на месте, бросался в сторону, когда Максимыч пытался попасть ногой в стремя. Но стоило всаднику оказаться в седле, как Воронко успокаивался и покорялся ему.

Конная тропа обогнула заболоченную низину с торчащими из трясины кочками, поросшими осокой, и, прорезав темное густолесье, пошла на подъем. Всадники пустили коней рысью на безлесную, пнистую гору, потом спустились в лог, заросший высокой, в рост человека травой. Вскоре миновали небольшую заимку в три двора, пасеку с разноцветными ульями и поднялись на крутую сопку, с которой открылся вид на огромную, покрытую даже в жаркую погоду снеговой шапкой Медвежью гору. На пологих склонах ее во все стороны разбегались молодые деревья и мрачно высились сотни обугленных стволов вековых кедров. Здесь много лет назад долго бушевал лесной пожар.

Степанов обеспокоенно оглянулся на Турбина, резво трусившего за ним на Воронке.

— Не будь в сомнении, Виталий Петрович, — словно читая его мысли, отозвался тот. — Золото большое на Медвежьей горе будет. Бородой отвечаю! — любовно поглаживая свою роскошную бороду, добавил он.

— Сулишь, Максимыч, златые горы, — улыбнулся инженер. — Смотри, как бы на старости лет не побрили.

— Я бороду более тридцати лет ношу, а теперь и подавно брить ее нету резону.

Несколько минут ехали молча. Попали в бурелом, огромные осины то и дело загромождали тропу. Приходилось все время их объезжать, забираясь в темную чащу.

— Ветер нахулиганил, а нам лазай по чащобе, — снимая с бороды паутину, буркнул Турбин.

У косогора поравнялись с почерневшей, полуразвалившейся избушкой.

— Здоро́во, старая! — весело и озорно, как другу, крикнул Турбин. Он был сегодня необыкновенно словоохотлив.

Степанов удивленно посмотрел по сторонам.

— Ты с кем это, Максимыч? Не с избой ли?

— Именно, Виталий Петрович! Мы с ней старые знакомые. В тридцать втором году я здесь, можно сказать, чудом спасся.

— Вот как! Ну-ка, расскажи, — попросил Виталий Петрович.

Турбин пристально, как бы вспоминая прошлое, посмотрел на избушку. Заговорил, и голос его сразу окреп, и сам он, казалось, выпрямился и еще шире раздался в плечах.

— Избушку эту я давно помню. Я ведь родился на здешней земле. Здесь и стараться начал. До самой рекрутчины золотишко промышлял.

— Где воевал?

— В Пруссии. Это в первую германскую. Был и на гражданской. Под Питером, против Юденича. Из армии отправили прямо на «Красный путиловец» — строить первые советские землечерпалки для золота, драги значит. Не хотелось сначала. Уж больно далеко отсюда, от родных-то мест. Но сердце ровно чуяло: «Все равно тебе, Егор Максимыч, в тайге быть». Так оно и вышло. В Сибирь-то я, правда, попал не скоро. Сначала послали с бригадой на Урал новую драгу собирать. А там оставили помощником драгера. — Турбин молодцевато расправил бороду. — Дело, знаешь, какое…

— Знаю, — подтвердил Виталий Петрович. — Сам проходил практику на этаком золотом комбайне. Ну а как ты опять попал в эти края?

— Это уж потом, в тридцать первом. Рассчитался я, и поехали мы с женой сюда, на старое пепелище. Сперва охотился, рыбачил, она по родным гостила. Да недолго пришлось вальяжничать. Вызвали в райком партии. «Чем занимаетесь?» Сказал. «А не хотите за старое дело, за добычу золота, взяться?» — «Что ж, отвечаю, дело знакомое. Не один год с лотком по тайге бродил. Если требуется, поброжу и еще!» А секретарь смеется: «В одиночку с лотком — это не диво, а ты попробуй коллективно, артелью. И золото сдавать государству, а не перекупщикам-спекулянтам». А в те годы в тайге перекупщиков было до черта… Приехал я домой. Стал говорить с народом. Человек пять согласилось — дескать, легче артелью. И первый, между прочим, Захарыч… Тише, Воронко, тише! — Натянув узду, Максимыч сдержал рвавшегося вперед коня.

— Наш Захарыч? — переспросил Степанов. — А я думал, что он всегда был старателем-одиночкой.

— Не-ет! Давнишний приискатель. Он в войну из артели вышел. Разругался с Пихтачевым по плотницким делам, не уступил — против шерсти его не трогай — и остался допускником-одиночкой. «Дисциплина артельная вредна, говорит, моему характеру». По старости блажит… С ним-то вот мы и были зачинателями. А те, что с потайным золотишком, — ни в какую! «С вами, с голытьбой, говорят, только нажитое проживешь». Сами не идут и других мутят. Спрашиваю на сходке: «Чего ждете? Пора и нам коллективизацию провести». Молчат. Только Степан Кравченко, что теперь бригадиром, один за всех бурчит: «А зачем вступать? В одиночку с лотком еле на хлеб намываем, а гуськом ходить с тем же лотком — совсем без штанов останешься. Ты что-нибудь получше придумай. В деревню трактора привезли для колхозников. А ты с лотком. Значит, опять: золото мыть — голосом выть!» Думал я, думал и решил начать с гидравлики. Поехал в район. Поддержали. Заехал в поселок Приисковый — там как раз управление организовалось…

Максимыч вытащил из кармана вышитый кисет, аккуратно сложенный газетный лист и, оторвав от него неровный кусочек, свернул цигарку.

— Ишь взыграл! Я тебе! — Он вытянул плетью своего коня, схватившего за гриву смирного Серка. — Управляющий велел собрать артель и заключить договор. Обещал и ссуду, и лошадей, и материалы на строительство гидравлики. Даже инженера посулил прислать. Собрал я мужиков на сходку. Ну, тут уже другой разговор. Сразу артель устроили. А меня председателем выбрали…

Турбин рассказывал медленно, время от времени пошевеливая бровью и поглядывая на Виталия Петровича: слушает ли?

— Приехал инженер. Пожил у нас месяц, составил проект гидравлики, научил разбирать чертежи. Словом, сделал что мог и уехал — тогда инженеры в тайге не шибко водились…

Рассказчик оглянулся на оставшуюся позади избушку и перевел дух.

— Так вот. Пришел я однажды из бани. Пью чай с горячими шанежками. И вдруг заходит перекупщик, шаман Савелий Баев, с соседней заимки. Лысый такой, толстый, но хоть и толстый, а злой. С ним еще кто-то, кажись, со шрамом на виске — при коптилке я не разглядел. Подсел перекупщик к столу и давай рубить напрямик: «Ты меня мешаешь, и артель твой мешает. Мы здесь хозяин, ты уходи… Не пойдешь — шайтан возьмет». И говорит, подлец, эдак спокойно, будто лошадь у меня торгует. «А пойдешь — дорогу калым получай». — И вытаскивает из-за пазухи мешочек с золотом фунтов на шесть. «Дешево, думаю, покупаешь». А ему отвечаю: «Мне и в артели хорошо. А вот дай срок, гидравлику построим…» Однако шаман не унимается: «Шибко больной ты, Егорка. Плохо тебе тайга. Думай: хочешь — золото дорогу, хочешь — пуля в башка». И сейчас же оба смотались. Ночь, понятно, я не спал. Думал. А утром махнул на них рукой и пошел на гидравлику. Там дело к концу подходило. Через неделю располагали пуск отпраздновать. Работы невпроворот. Я про шамана и забыл, задери его медведь.

Максимыч опять проверил, насколько внимательно слушает Степанов его рассказ.

— Как сейчас, помню и сам праздник… Денек выдался погожий, люди собрались у гидравлики. Мы с Захарычем, как полагается, при всем народе открыли водозаборные ставни. Вода хлынула по канаве — и к сплоткам. Они вон тот лог пересекали, — Максимыч показал на покосившиеся столбы старых деревянных желобов, — Дошла до водонапорного бака. А бак проконопачен был плохо. С ног до головы окатило нас обоих. Смеху было! Вода по трубам попала, понятно, в гидромониторы, вырвалась из них и ударила по породе. Народ ревмя ревел от радости. В этот день еще человек двадцать в артель подались.

Внезапно Воронко затоптался на месте и сделал попытку сбросить седока.

— Чего ты взлягиваешь? Неужто заковали? — похлопывая рукой по крупу коня, успокаивал его Турбин.

Воронко, часто махая головой и громко фыркая, пошел вперед. Серко двинулся за ним.

— Стемняло, — продолжал Турбин. — Мы разложили костры — освещаем разрез. И вдруг в вершине лога-то как грохнет! На всю тайгу. Еще раз! Глядим — струи из гидромонитора ослабели, а там и вовсе пропали. Авария! Я опрометью к сплоткам. Темень. Бегу и слышу: водопад. Перед сплотками остановился. Так и есть, в двух местах взорваны. Стойки перекошены. Которые звенья висят еще в воздухе, а которые на земле… и остальные подмывает. Надо остановить воду! Бегу. А в тайге темно, как в берлоге. Спотыкаюсь. Вдруг слышу за спиной свист. И впереди кто-то свистнул. Я остановился. Слышу — и сзади и спереди трещат сучья. Ну, думаю, дело не чисто. И стебанул сквозь кусты к избушке, с какой ныне здоровался-то. А тут мне вдогонку выстрел, и шаман кричит: «Стой, Егорка! Куда сбежишь! Гидравлика — на воздух, тебя — в землю». Ну, я, понятно, дожидаться его не стал. Они опять стреляют. Гонятся прямо по пятам. Я от дерева к дереву, по кустам. И надо же греху, у самой избушки споткнулся об валежину и, сам не знаю как, угодил в разведочный шурф. Окунулся с головой в воду. Вынырнул, уцепился рукой за крепь. А тут, как на беду, в правой ноге закололо: подранили все-таки, стервецы. Закусил губу, притаился, слушаю. Чую, бандиты где-то рядом. «Проверь шурфы!» — кричит шаман. По соседству вода забулькала. Шурует кто-то палкой и кричит: «Дна не достать! Если попал сюда, конец!» Прошло еще с минуту. Долгой она мне, ох какой долгой, показалась! Всполошился шаман: «С огнями идут, тикай!» Меня еле в чувство привели артельщики. Три месяца провалялся я в больнице. С тех пор, задери его медведь, и хромаю… А потом — на курорт. Побывал в Москве. Попросился на курсы. Так и стал разведчиком.

Степанов подъехал вплотную к нему.

— Максимыч, а что с бандитами?

— Савелия поймали, осудили. А перед войной освободили. Или бежал он из лагеря. Видели его здесь, даже шаманил у охотника Иптешева. А второй скрылся, Савелий не выдал его.

— Ну, и куда же делся шаман?

— Савелий-то? Ушел в горы, да и след простыл. Баила одна старуха, что, значит, слыхала в тайге, как шаманова собака несколько дней подряд выла у какой-то штольни. А где штольня — старуха толком не смогла рассказать, запамятовала.

Максимыч замолчал. Степанов остановил коня и прислушался. Из леса глухо доносился стук топора.

— Разведчики рубят?

— У нас здесь лесосеки нет, — пробасил Максимыч.

— Значит, браконьеры, — решил Степанов и свернул с тропки в пестрый березняк, за ним поехал и разведчик.

Тонкие ветки березок больно хлестали Степанова. Он пригибался к лошади, закрывал лицо согнутой в локте рукой и все-таки окровавил щеку. Максимыч неодобрительно кивал головой: «Везде-то Степанов сует нос, ему больше всех надо. Эка невидаль какая — в тайге дерево срубили. На этот случай лесообъездчики есть, пусть они браконьеров ловят».

На солнечной полянке, упершись в старую березу, стояла поленница дров, за ней двое рабочих кололи напиленные бревешки. К всадникам шел длинный сутуловатый мужчина, приветливо помахивая им рукой, — приисковый маркшейдер Плющ. Внешний вид его был необычен для приискателя. На голове синий выгоревший берет, на горбатом носу роговые очки с темными стеклами.

— Шеф?! Кого я вижу! — воскликнул он, протягивая Степанову руку, морщинистое лицо его расплылось в угодливой улыбке.

Посмотрев на лежавшие у поленницы полосатые визирные рейки, треноги, и геодезические инструменты, Степанов удивленно спросил:

— Вы что же, Борис Робертович, тут без меня переквалифицировались в дровосека?

— Зима не за горами, дорогой шеф.

— Но в рабочее время заставлять подчиненных дрова для себя рубить не следует.

Борис Робертович пожал плечами и, поправив пальцем очки, со вздохом сказал:

— Мельчаем все мы — я с дровишками, вы со своими принципами. Я помню вашего отца, Виталий Петрович, он бы так не мелочился.

— Откуда вы знаете моего отца?

— Встречались, — уклончиво ответил Борис Робертович и нагловато улыбнулся.

Читать становилось трудно — в комнату незаметно вливался вечер. Заведующий горным цехом секретарь партийного бюро прииска Сергей Иванович Рудаков положил книгу на стол, подошел к окну. Косые лучи солнца еще падали на вершины огромных гор, но тайга темнела, уходила в ночь.

Задернув занавеску, он случайно бросил взгляд на зеркальную дверцу шкафа. «Сорока трех нет, а скоро седым бобром буду… Ничего, — усмехнулся он, — тайга постарше, а шумит».

Он отошел от шкафа, сел в кресло и задумался о предстоящей лекции.

Тема как будто освоена. Найдены нужные слова. Как будто все ясно. А какое-то постоянное беспокойство толкает и толкает к столу, к книжным полкам, где аккуратными рядами стоят книги в старых и новых переплетах.

Рудаков взял с полки потрепанную тетрадь. Сколько лет прошло, а кажется, что вчера записывал он в нее лекции. Тетрадь была с ним в офицерской артиллерийской школе, на фронте, в госпитале…

Просмотрев тетрадку, Сергей Иванович включил настольную лампу. Вещи стали словно теплее, приблизились, обступили его.

На столе в одинаковых светло-коричневых рамках стояли две фотографии: молодая женщина с большими, немного грустными глазами и мальчик в матроске. Из-под лихо сдвинутой набок бескозырки, так же как в молодости у Сергея Ивановича, упрямо выбивался волнистый чуб, так же улыбались твердо очерченные губы…

В комнату вошла старушка, осторожно неся горку тарелок. Сергей Иванович не слышал ее шагов, не слышал, как скрипнула дверь.

— Сереня! Нынче опять нет слуху о Валюшке, — вздыхая, сказала она, поставив тарелки на буфет.

Рудаков обернулся.

— Приедет! Наверно, запаздывает попутчик, с которым он должен выехать.

— Полгода, как мы здесь, октябрь на исходе. Отстанет мальчонка в грамоте. Видно, городская бабка опять придержит у себя. — Варвара Сергеевна передником протерла дверцу буфета.

— Не нужно, мама, говорить лишнего. Ведь Валюшка ей тоже внук. — Рудаков встал и, обняв мать, посмотрел ей в глаза. — Мы твердо договорились с ней, что он теперь будет жить со мною. — И, пройдясь по комнате, добавил: — Ей тяжело, одна останется. Она ведь не может забыть Зину.

— Мы все ее не можем забыть. Такую не скоро забудешь! И на тебя смотреть больно… Как увижу тебя перед ее карточкой, сердце кровью обливается, — всхлипнула мать.

Сергей Иванович нежно погладил ее голову.

— Подожди, приедет Валюшка, появятся хлопоты, и тосковать перестанем…

— Пора, сынок, и о себе подумать, — поправляя на диване вышитые подушки, посетовала Варвара Сергеевна. — Уже шесть лет прошло, не вечно же вдовцом жить… И мне на седьмой десяток перевалило, подмога нужна… Что скажешь, сынок? — глядя на сына заплаканными глазами, спросила она.

— Я же просил тебя… — Сергей Иванович отвернулся к окну.

Старушка, безнадежно махнув рукой, молча вышла из комнаты.

Разговор с матерью расстроил Рудакова, захотелось отвлечься от тягостных мыслей. Он открыл ящик письменного стола и вместо коробки папирос вытащил какую-то измятую бумажку.

Это оказалась справка, выданная четверть века назад рабочему-буроносу Сергею Рудакову для поступления на вечерний рабочий факультет. Сергей Иванович улыбнулся, вспомнив, как его малограмотный отец, работавший на медной шахте коногоном, страстно желал дать сыну образование.

Рудаков вынул из ящика папку со старыми бумагами. Вот групповая фотография комсомольской ячейки. На карточке чубатый Сергей в белой косоворотке и рядом с ним худенькая, коротко подстриженная Зина в ситцевой, горошком, кофточке. Обтрепанный корешок студенческого билета Уральского горного института на имя Рудакова. Выписки из приказов о назначениях и перемещениях горного инженера С. И. Рудакова по медным шахтам Урала… Групповой снимок выпускников Уральского медицинского института, и в верхнем углу в овале счастливое, смеющееся лицо Зиночки. Такой он запомнил ее навсегда — жизнерадостной, веселой, нежной. Они были по-настоящему счастливы.

Но роковой день летнего солнцеворота сломал все. Рудаков с сыном разглядывали картинки в новой книге, Варвара Сергеевна гладила белье, а Зина укладывала чемоданы — на днях вся семья поедет на юг, к морю.

— Папуля, а почему Мойдодыр сам грязный? — водя пальцем по уже измазанному рисунку, спросил Валя.

Сергей Иванович не успел ответить. Без стука распахнулась дверь, и в комнату влетела соседка.

— Война! Включите радио! — задыхаясь, выпалила она и выбежала из комнаты.

Глухой голос диктора подтвердил показавшуюся невероятной черную весть.

Варвара Сергеевна ахнула и, повторяя: «Господи, да что же теперь будет?» — бессильно опустилась на стул.

Зина стремительно схватила сына, стиснула его до боли и, прижав к груди, поцеловала испугавшегося ребенка.

Сергей Иванович подошел к столу и поднял дымивший на его белых брюках раскаленный утюг. Будто впервые в жизни осмотрел светлую комнату. Вытащил из кармана ненужные теперь курортные путевки. И машинально, подчиняясь привычке, вспомнил, что еще не знает о добыче руды за вторую смену. Подошел к телефону, но не позвонил. Шахта, заботы о плане, мирная жизнь — вдруг все куда-то отстранилось. Грозная судьба Родины резко изменила и его судьбу…

Рудаков, сидя за столом, перебирал фронтовые письма. Последним взял в руки лежавший в самом низу конверт с номерным штампом воинской части. Это письмо не стал раскрывать — короткие строки его запомнились на всю жизнь: командование с прискорбием извещало о смерти на боевом посту капитана медицинской службы Зинаиды Рудаковой.

На столе резко звякнул телефон. Рудаков вздрогнул и поднял трубку.

— Приехал? Здравствуй, здравствуй, Виталий Петрович! — Он с трудом возвращался к действительности. — Рассказывай, как дела. Что? С разведки звонишь? Сначала полагалось бы домой заглянуть… Сначала дело? Скажите, какая самоотверженность! Какой потрясающий трудовой героизм! Смешно. Ну, ладно, ладно, не кипятись, остынь и рассказывай, — утихомиривал Рудаков. — Еще бы! Об этой находке мы уже радировали в трест. С секретарем обкома встречался?.. Правильно насчет совести. Мучает, конечно… Что, что? О руднике сейчас вопрос не стоит?

Сергей Иванович нахмурился, медленно провел рукой по волосам.

— Виноваты сами, будем получше заниматься разведкой… Не хочешь ждать? Но у нас нет еще утвержденных запасов руды, проекта рудника… Верно, конечно, это вопрос только времени, но оно еще, видно, не пришло…

Рудаков встал с кресла и стоя продолжал разговор. Глаза его задорно блестели.

— Я понимаю тебя, но это преждевременно. И вообще поменьше шума… Нет, выход есть. Начнем с артели… Спасибо, обязательно зайду.

Он улыбнулся и повесил трубку. Снова вошла мать.

— Слыхал, Пашка-греховодник опять нашкодил?

— Пихтачев? Что еще он такое выкинул? — с тревогой спросил Сергей Иванович.

— Сказывают, снял всех артельных лошадей с вывозки дров для школы и за крепежником завернул.

— Так ли это? Даже Пихтачев не осмелится отменить решение райисполкома. Дрова-то — школе, — усомнился Рудаков.

— Пашка все может, для него законы не писаны, он артельный председатель, — съязвила мать. — Велел старателям бычков да нестельных коров запрягать и на роспусках возить лесины. Да еще наказывал — пусть бабы возят: дескать, они виноваты, что пацанов много, а артель здесь ни при чем!

— Час от часу не легче. — Сергей Иванович накинул на плечи фронтовую шинель.

Низкие, грузные тучи зацепились за горы и угрожающе повисли над тайгой; в воздухе носились и кричали птицы, предгрозье пугало их.

— Дай бог хорошего проливня, малость оживут наши гидравлики, — пробасил Турбин, подхлестывая Воронка.

Но желанного ливня и на этот раз не было. Капризный ветер резко изменил направление и унес тучи за горы. Небо стало опять беспредельно высоким и голубым.

Степанов и Турбин проехали изрытое поле с разбросанной по нему почерневшей ботвой картошки. Миновали золотые соломенные зароды высотой с двухэтажный дом и поднялись на открытый, безлесый увал. Внезапно до всадников донесся глухой шум водопада и так же быстро затих. Виталий Петрович вопросительно посмотрел на Турбина.

— Захарыч мутит?

— Он. Его мутенка здесь.

Степанов задумался. Почему-то вспомнился Борис Робертович и его нелепый берет. Откуда знает Борис Робертович отца? Почему так нахально улыбался при разговоре?

Под горку лошади пошли веселей, через несколько минут шум водопада послышался еще громче и вскоре опять заглох.

— Заедем к нему, — предложил Степанов и свернул с дороги к невысокой, похожей на каравай горе.

С горы сбегал ручеек, пропадая в размытом им же самим глубоком ущелье. Привязав к березам коней, Степанов и Турбин вошли в ущелье и осмотрелись.

На высоком краю разреза около деревянных ставен худенький парнишка внимательно глядел вниз, видимо, ожидая команды. Внизу содой старик с окладистой, на норвежский лад, бородой кайлил золотоносные пески, задирая почву после смыва пустой породы. А рядом огненно-рыжий, с плоским сломанным носом мужик в красной, подпоясанной веревкой рубахе грузил лопатой в тачку песок и отвозил на промывку к маленькой деревянной колоде. Старик, не замечая Степанова и Турбина, свистнул парнишке. Тот навалился животом на деревянный рычаг выпуска и обрушил в разрез бурный водопад. Вода обрызгала пришельцев и, сердито урча, бросилась по ущелью, волоча за собой породу, разливаясь мутными ручейками по широкой долине.

— Здорово-ка, мужики! — поздоровался Турбин, стряхивая с вышитой рубахи грязные капли. — Спасибо за душ. Ты, Захарыч, баско́й, ладный хозяин.

— Здорово те, Максимыч. О-о-о! И Виталий Петрович! С приездом! На купанье не гневайтесь, не видал, на затылке глаз не имею. — Захарыч отложил в сторону кайло и с трудом разогнулся.

— Обсохнем. Лучше скажи, как дела, старина? — поинтересовался Степанов, ковыряя носком сапога отбитые пески.

— Как? Все кипит, только ничего не варится, — ответил Захарыч, обмывая в лужице измазанные в глине руки.

— Опять, Захарыч, портачишь? Сколько раз нужно говорить: оползут высокие-то берега и завалят тебя в твоей закопушке, — подчеркнуто строго вставил свое слово Турбин, обтирая платком мокрую бороду.

— Что ты, паря, разве это глыбко? Вот дождички дадут воды, так я мигом размучу тут, а пока, сами видите, накопом работаем: четверть часа воду коплю в водоеме, а три минуты мою.

— Мартышкин труд, зря силы тратите, — с горечью проговорил Степанов.

— Оно конечно, но мутенка — отхожий промысел для старателя. Хоть и бедное здесь золото и шибко притомился я, а все одно дома не усидеть. Тянет оно к себе прямо-таки на аркане.

— Покажи добычу, — попросил Турбин.

Захарыч, обтерев руки о выцветшую полосатую тельняшку, полез в карман промокших брюк, вытащил старый кожаный кошель. Негнущимися от ревматизма пальцами вынул сложенный корабликом газетный мешочек и осторожно развернул. В мешочке вперемешку с черным шлихом поблескивали мелкие золотинки.

— Разрез добрый размутил, а золота не видно, одни шлихи, — усмехнулся Егор Максимыч.

— Возьми глаза в зубы, тогда увидишь. Пока маловато, один бус, но я свою самородку все одно сыщу! — убежденно заявил старик и глухо закашлялся.

— Да ты ее, никак, лет сорок ищешь — и все, видать, не в том месте, — продолжал подтрунивать Турбин.

— Это потому, как искал я ее на тех делянках, что ты разведывал, — быстро отбрил старик.

Рыжий утер рукавом лицо и спросил Турбина:

— Чё новенького, Максимыч, нашли?

— Чё нашли, все наше, — неопределенно ответил разведчик.

— Я не о руде, ее одиночке не раскусить. Ты присоветуй: россыпушки от Медвежьих жил должны быть? — выпытывал рыжий.

— Отчего же, должны. Приметил я один увальчик, наверняка по нему древнее русло пролегало, значит, и золото выносило. Обратно же шлихи в одном ручейке намыл, — хитро прищурив глаз, рассказывал Турбин.

— Где? — забеспокоился рыжий.

— В тайге, — кратко закончил Максимыч.

Степанов положил на плечо Захарыча руку:

— А мутенку твою, дед, я закрываю.

— Пошто? — всполошился теперь старик.

— Ты открыл эти работы без разрешения прииска, и продолжать их нет оснований: разведка здесь ничего не нашла, кроме глины.

— Это так… — со вздохом согласился Захарыч.

— Ты и сам убедился в этом по бедному намыву. Кроме того, ты самовольничаешь, подвергаешь опасности людей. Договоримся так: самородок свой ищи на артельных объектах или отдыхай, тебе уже за шестьдесят.

Захарыч хотел было просить начальника не закрывать мутенку, но, вспомнив его твердый характер, промолчал. Проводив гостей, он ворчливо бросил напарнику:

— Якорь им в глотку! Шабаш, Дымов, отработали. Спасибо, что подмогнул малость.

— Принесли его черти на нашу голову! — Дымов со злостью выругался. — Во все нос сует, порядки, как на государственных работах, хочет у нас завести. Смехота.

— Новая метла завсегда чисто метет. Пойду жалиться на него партейному секретарю. Тот хоть тоже новенький, но, говорят, мужик ничего, самостоятельный, — обнадежил Захарыч.

— С начальством нужно поступать запросто: зад об зад, и дружба врозь. — И, довольный собой, Дымов громко рассмеялся.

…Остаток дороги Степанов и Турбин проехали молча и, миновав еще одно густолесье, свернули с вьючной тропы на тележную дорогу, соединяющую приисковый поселок с новым месторождением.

Медвежья гора, издали действительно похожая на распластавшегося гигантского медведя, была рядом, снеговая макушка ее уже искрилась на солнце.

— Вот она, красавица наша! — Егор Максимыч плавно провел по воздуху рукой, как бы поглаживая спину щедрой горы.

— Легенды о ней ходят, золотой кладовой ее называют… Только ключей к этой кладовой мы никак не можем подобрать, — подзадорил Степанов разведчика.

— Помаленьку подбираем и отмыкаем, доберемся и до главных кладовых, дай срок. И тайга не враз выросла, — отбивался Турбин, теребя усы.

На десятки километров была отсюда видна темная бескрайняя тайга.

По склонам Медвежьей горы тянулись густые заросли дикой малины. Летом, когда поспевала ягода, здесь собирались медведи-лакомки, и на них бывала отличная охота. У подножия горы чернели поля подсобного хозяйства, а дальше — серые, тесом крытые дома поселка.

Всадники подъехали к новой разведочной штольне. На ровной площадке, вырытой в одном из склонов горы, навалом лежали рельсы, плахи, опрокинутые вверх колесами тачки и железные кузова вагонеток.

Степанов и Турбин слезли с коней и привязали их за повода к новому, еще пахнущему смолой телефонному столбу.

— К шурфам еще выше. Только тихо пойдем, у меня мотор стал плохо тянуть, — прижав руку к сердцу, пожаловался Егор Максимыч.

Поднимаясь в гору, они подошли к первому разведочному шурфу, накрытому короткими бревнами — накатником. Вокруг желтели небольшие кучи глинистого песка, галечных камней… Инженер приподнял накатник и заглянул в глубь шурфа-колодца. У самой поверхности земли едва-едва виднелись светлые венцы сруба и перекладины лестницы-стремянки.

— Темно, не видно. Жила с золотом? — спросил Виталий Петрович.

— Не скажу, чтоб с ураганным, но с хорошим. — Турбин хитро подмигнул своим ястребиным глазом.

Поднялись дальше, к другому шурфу. Он еще только проходился. Над шурфом на деревянных стойках был укреплен вороток, с помощью которого железной бадьей выдавалась на-гора порода.

— И этим шурфом зацепились за жилу! — говорил Турбин, помахивая, как веером, старомодным картузом. — Видать, жила глубоко в Медвежью гору пройдет! Мы теперь в нее крепко вонзились шурфами-отмычками. А скоро пробурим такие скважины, что до самого медвежьего нутра доберемся!

Степанов, взяв под руку старика, стал осторожно спускаться с ним к штольне.

Смеркалось. В темном, почти квадратном отверстии штольни, в глубине горы, светились одинокие огоньки карбидных ламп. Степанов и Турбин остановились у массивного деревянного щита, предохраняющего штольню от завала. Ровный горизонтальный туннель был закреплен бревнами.

— Удачная штольня! — сияя, хвалил Максимыч.

Пригнувшись, они гуськом пошли по штольне.

У левой рассечки Степанов остановился.

— Крепление в порядке? — задал он вопрос.

Егор Максимыч с еле заметным смущением поддакнул. Однако Степанов, уловив в его ответе сомнение, шагнул в темную рассечку.

— Куда ты, Виталий Петрович, она затоплена!

— Ничего, старина, не промокну! — крикнул начальник. Под ногами забулькала темная вода.

— Не доверяешь? — горько бросил Турбин, глядя на удаляющийся огонек карбидной лампы.

— Доверяя, проверяю, — глухо донеслось из темноты.

— Влипли, Петро, сейчас разнос мне будет, — прошептал Турбин подошедшему бригадиру.

— У самого забоя глыбко, не дойдет, — успокоил тот.

— Эх, паря, плохо ты знаешь Степанова, все еще по прежним начальникам меришь, — вздохнул Турбин и добавил: — Дуй в передовой, чтобы хоть там был полный порядок.

Выйдя из рассечки, Степанов молча отряхнул воду с брюк и посмотрел в упор на разведчика.

— Обманом занимаешься?

— Не успел закрепиться, как затопило. Виноват я перед тобой.

— Ты виноват перед разведчиками, жизнями их играешь. Еще одно такое нарушение, и я сниму тебя с работы.

Турбин обиженно отвернулся. Степанову стало жаль старика, неловко за свою угрозу, и он, взяв Максимыча под руку, заговорил уже примирительным тоном:

— Вот опять приходится повторять — старатель из тебя так и выпирает до сих пор. Пойми, теперь нельзя так работать, ведь у нас рудник впереди.

Разведчик и тут промолчал, но по тому, как он прижал локтем руку Степанова, тот понял, что Максимыч прощает ему резкость.

Подошли к передовому забою. Посредине его, четко выделяясь среди пустых пород, пролегала метровая кварцевая жила. Она тускло мерцала при свете карбидных ламп.

В штольне недавно взорвали породу. Приторно пахло сгоревшей взрывчаткой.

— Петро! — позвал Степанов бригадира Бушуева, стоявшего неподалеку с лампой-карбидкой в руке. — Забой нужно еще проветривать, а вы уже породу разбираете.

Принужденно откашлявшись в руку, Бушуев растерянно пробормотал:

— С приездом, Виталий Петрович! — И, сняв каску, сконфуженно глянул на Турбина.

Виталий Петрович залюбовался коренастым, крепко сбитым Петром, которого товарищи называли Крепышом.

— Ты же профсоюзник, Петро, — продолжал Степанов, — и сам нарушаешь технику безопасности. Эх ты, председатель приискома!

Бушуев зачем-то повернул вентиль на карбидке, отчего язычок огня вытянулся тонким стебельком и зачадил. Затем, взглянув на Турбина, задорно ответил:

— Если все правила соблюдать, так и работать будет некогда, Виталий Петрович! — Он надел и снова снял горняцкую каску, вытер пот со лба, пригладил светлые волосы.

— И в самом деле, Петрович, — поддержал его Турбин, — они по полторы нормы на проходке дают. Душа за разведку болит. Где уж тут проветривать по всем правилам!

Степанов сердито сдвинул брови.

— Так вы что же, Егор Максимыч, нормы за счет безопасности выгоняете?

— Не срами, Виталий Петрович! Со своим народом — разведчиками — мы поладим, — обеспокоенно поглядывая на начальника и переминаясь с ноги на ногу, постарался заверить побагровевший Турбин. — Ночи не спим, покой потеряли, не терпится до самого медвежьего нутра добраться.

Виталий Петрович в душе хорошо понимал нетерпеливую тревогу старого разведчика. Придирчиво осмотрев забой, начальник прииска отбил кайлом кусок кварца. И спокойно, как будто между ними не было неприятного разговора, спросил Бушуева:

— Будет, Петро, золотишко?

— Малость есть, Виталий Петрович. А дальше — как знать, в земле оно не звенит! — нахмурив тонкие брови, угрюмо и суховато ответил парень.

Бушуев был упрямей старого разведчика и сразу забыть обидное не мог. К тому же он не понимал начальника: люди работают споро, а он все равно придирается.

— Уж больно ты осторожен! Или хитрить вздумал? — Инженер нагнулся, поднял отскочивший кусочек кварца. Вынул из кармана маленькую лупу, тщательно осмотрел золотые вкрапины в молочной породе. — Видимое золото! А ты говоришь — не звенит!

Он завернул кварц в газету и бережно положил вместе с лупой в карман шинели.

— Спасибо, Максимыч! И тебе, Петро, спасибо! Хорошая жилка. — Степанов сел на опрокинутую тачку, мысленно прикидывая запасы нового месторождения. — Теперь с золотом будем.

— Виталий Петрович, буровые станки нужны, тогда работа пойдет веселей, — пробасил Турбин.

Степанов рассказал, что обком торопит с созданием запасов для большого государственного рудника. Уже отгрузили с Нового станки глубокого бурения, увеличили штаты государственной разведки. И управляющий трестом обещал помочь.

— Вот это по-хозяйски, — одобрил Турбин и лукаво подмигнул Бушуеву.

Степанов недоуменно посмотрел на него.

— Вспомнил, как мы раньше в старательскую разведку ходили. Сначала золото поближе к своим огородам шарили, а когда уходили дальше, в тайгу, то шишковали и рыбачили.

— А вас не проверяли? — спросил Степанов.

— Сколько я шурфов пробил да на какую глубину? Пойди проверь в тайге, только я их уже засыпал.

— Одно слово — старатели, — бросил Петро.

— Механизмы давай, Виталий Петрович! — заключил Турбин. — Глубже разведаешь — богаче отведаешь. Я ее тогда, — размечтался Егор Максимыч, показывая пальцем в глубь горы, — разбурю вдоль и поперек.

— А рудник строить будем? — вмешался Петро.

— Пока в план не включен, запасов руды у нас нет. — Степанов что-то вспомнил и обратился к Турбину: — Когда мы ехали сюда, я столбы телефонные видел… Подключились?

— Вчера подключились.

— Пойду позвоню к себе домой и Рудакову.

Виталий Петрович, уступая дорогу встречным каталям, пошел к устью штольни и скрылся в темноте. Бушуев и Турбин остались вдвоем, присели на корточки у горящей карбидки, закурили.

— Эх ты, Максимыч! — проворчал Петро, снимая старую, всю в глине фуфайку, и строго посмотрел на Турбина. — Вот тебе и «ничего, приискатели, прочихаетесь! На золоте не на курорте!» А я, лопух, соглашался с тобой, нарушал правила.

— Да он прискребается, послушай, как мы раньше работали… — начал было Турбин, но Бушуев сразу же прервал его:

— Слушал, а теперь времена другие — и песни новые.

Оба обиженно замолчали, усердно дымя цигарками. Из темноты рассечки вернулся Виталий Петрович.

— Получил от жены взбучку, зато Рудаков обрадовал. Знаете, что он советует? — Степанов обвел всех задорным взглядом. — Начать строить рудник артелью!

— Здорово! — вырвалось у Бушуева.

— Правильно присоветовал… — подумав, согласился Турбин. И добавил: — Если артельщики согласятся. Да их можно и прижать.

— У тебя, Максимыч, все крайности: то ты своих законных прав не используешь, а то перегибаешь.

— Да ведь так и так думаешь, как лучше, Виталий Петрович, — добродушно оправдывался старик.

— Ты пойми, что артель по договору обязана выполнять все указания управления прииска по технике работ, но деньгами она распоряжается сама. Запасные фонды ее — это отчисления из личных заработков артельщиков, поэтому дело здесь деликатное, приказом не решается.

— Так-то оно так, Виталий Петрович. Но я думаю, что артельщики тоже будут за рудник. Истосковались по большому делу, жалуются: «Надоело сидеть на гидравлике — дождя дожидаться. Руки чешутся поработать». Партийная организация поддержит — значит, все, — тихо, как бы про себя, рассуждал Бушуев.

Виталий Петрович спохватился:

— Время-то шестой час! Поехали, Максимыч, ведь меня дома ждут.

Прощаясь с Бушуевым, Турбин пошутил:

— Народ болтает, что ты токуешь, Петро! Жениться собрался? На Маше-охотнице?

Молодой забойщик покраснел. Выручил его Степанов.

— А ты, Максимыч, не ревнуешь ли? — подняв правую бровь, насмешливо спросил он.

Бушуев благодарно взглянул на инженера, но покраснел еще больше.

— Пускай женится, девка всех статей. Только маловата росточком. — Турбин попытался выпрямиться во весь свой богатырский рост, но уперся головой в крепление. — Дети маленькие будут, Крепыш. А так ничего, одобряю!

Степанов поморщился. Но Турбин, довольный тем, что подковырнул приятеля, прихрамывая, направился к темному выходу.

— Мал золотник, да золото весят; велик верблюд, да воду возят! — пробурчал Бушуев и, размахивая карбидной, скрылся в рассечке.

Степанов любил подъезжать к Южному в поздние сумерки, когда поселок преображался и принимал таинственный вид.

Широко раскинувшись по огромной горе, он светился огнями, сливаясь на горизонте с яркозвездным небом. Кони, почуяв близость дома, пошли быстрее, гулко стучали по булыжнику подкованными копытами, засыпая дорогу искрами.

Слабые порывы ветерка доносили неясный шум селения, среди которого выделялись надсадный женский голос: «Буренка! Буренка!» — и ответное глухое: «Му-у, му-у!»

Большинство строений поселка — старательские дома, покосившиеся от времени, с полутемными окнами — сохранилось еще с времен первых поселений золотоискателей. Крупные постройки, принадлежавшие прииску, встречались редко. Миновали ветхую избенку, вросшую до окон в землю, с накренившимся крыльцом. Из низенькой трубы лениво тянулся пряный дымок от сухих пихтовых веток, такой знакомый Степанову по таежным кострам. У крыльца сидела на корточках женщина и доила корову, струи молока гулко барабанили по железному ведру. Где-то рядом пиликала гармошка.

«Романтическая тишь да гладь, как при царе Горохе. От Нового отстали на треть века. Рудник встряхнет и оживит нас всех».

Степанов задумался. Сколько в этих старательских порядках несуразицы и дикости! Артель сама себе хозяин, по своему уставу живет, а отвечать приходится руководителям прииска. За выполнение плана и состояние горных работ, за технику безопасности и трудовую дисциплину, за снабжение людей — за все. Старательские работы мелкие и разбросаны по всей тайге — где в штоленке, где в шурфе работают. Уследи-ка за ними, проконтролируй их. Один Пихтачев чего стоит! Спит и видит, как бы обмануть прииск — без затрат, по-хищнически золото добыть. А еще на шее десятки старателей-одиночек. За ними и совсем не углядишь, как они там копаются и все ли золото сдают в кассу. Тысячу раз прав секретарь обкома: на десятки лет отстал Южный от Нового и сможет его догнать, только открыв государственные работы!

Миновав деревянный мост через мелкую речушку, от которой потянуло прохладой, Степанов хлестнул Серка и перешел на рысь. Теперь дом был близок.

Через несколько минут Виталий Петрович подъехал к небольшому, заслоненному деревьями домику с тремя освещенными окнами. Неловко соскочив с коня, он угодил в дорожный кювет. Ноги, отвыкшие от седла, не гнулись в коленях, и Степанов ощутил боль, похожую на иголочные уколы. Потоптавшись на месте, размяв затекшие ноги, он отторочил от седла плащ и отпустил подпругу. Подъехал Турбин.

— Максимыч, отведи попутно и моего Серка на конный, — попросил Виталий Петрович, — а я прямо домой.

— Он и сам добежит. Отдыхай. — Разведчик крепко пожал Виталию Петровичу руку.

Гикнув, Турбин огрел плеткой Серка, и вскоре мерный топот коней заглох во тьме.

У калитки на Степанова с визгливым лаем набросился мохнатый щенок. Взвизгивая, лизал ему руки, кидался на грудь.

— Здравствуй, здравствуй, Мохнашка! Пусти меня, дружок, пусти, — просил Виталий Петрович, отстраняя пса.

На крыльце щелкнул замок, со скрипом отворилась дверь, дорожка залилась светом.

— Мохнашка, на место, на место! — послышался высокий голос, и на освещенном пороге показалась женская фигура.

— Лидочка, это я!.. — едва успел вымолвить Степанов, как очутился в крепких объятиях.

— Нашелся, пропащий, видеть тебя не хочу! — целовала мужа счастливая Лида. — Заждались его, а он прямо на разведку укатил. Вот тебе. — И она потрепала его за ухо.

Виталий Петрович, нежно обнимая жену, оправдывался:

— Прости, Лидочка, и пойми. Турбин нашел руду…

— Знаю и понимаю, иначе бы и на порог не пустила такого непутевого… Отправляйся мыться. — Лида взяла плащ и ушла в дом.

Обшаркав о железную скобу глину, налипшую к подошвам, Виталий Петрович опустился на ступеньку и закурил. Нужно было снять грязные сапоги, но усталость сковывала движения. Он наслаждался покоем родного дома, таким желанным даже после небольшой разлуки.

Брякнул железный засов, с шумом открылись деревянные ставни, из бокового окна кухни выглянула Лида.

— Вот белье и полотенце. Баню топили давно, если остыла, сам виноват. Я займусь ужином.

— Учти, что зайдет Сергей Иванович. А где дочка?

— Что Сергей Иванович зайдет — знаю, а Светланка в школе, в хоровом кружке.

Когда Виталий Петрович вернулся из бани, все были в сборе.

За столом в маленькой комнате, заставленной сундуками и чемоданами, сидели Рудаков и восьмилетняя Светлана. Девочка старательно рисовала в альбоме. Сергей Иванович консультировал ее.

— Похоже на человечка? — поинтересовалась художница.

— Да, вылитый марсианин.

— А ты его видал?

— Нет, таких на земле не встретишь.

Раскрасневшийся Виталий Петрович снял с головы мохнатое полотенце, поставил на сундук эмалированный таз с березовым веником.

— Папа, папочка! — закричала Светланка и, бросившись к отцу, наткнулась на чемодан и упала.

Виталий Петрович поднял ее, поцеловал.

— Здравствуй, моя курносая! Ушиблась?

Светланка, закусив губу и еле сдерживая слезы, теребила русую косичку.

— Ничего, дочка, до свадьбы заживет. Какие отметки без меня приносила? Покажи-ка табель, — опуская ее на пол, сказал Степанов и крепко пожал руку Сергею Ивановичу.

— С приездом, Виталий Петрович! Ну, рассказывай толком: как съездил?

— Расскажу все, дай отдышаться. В три захода парился, в горле пересохло, — подмигнув жене, ответил Степанов.

— Светланочка, убирай свои картинки и накрывай на стол, будем ужинать, — скомандовала мать, отбросив назад пышные каштановые волосы.

Виталий Петрович заметил, что на Лиде его любимое, подаренное им платье, в котором она ему особенно нравилась.

— Мучаешь ты семью. Когда же отремонтируешь директорскую квартиру? Ты здесь только ночуешь, а семья живет. Дочка синяки себе наставляет. Вокзальная обстановка — плохой пример другим, — серьезно сказал Рудаков.

— Ты же знаешь, ремонт очень большой, дом еще с войны необитаем. На приисках свой закон — квартиры закреплены за должностями. До меня начальник довольствовался этой, и мне неудобно заводить другую.

— Твои предшественники на чемоданах жили и не хотели разбирать их. И ты рассчитываешь на скорый отъезд? — испытующе глядя на Степанова, спросил гость.

— Нет, даже и не думаю. С чего ты взял? — смутился Степанов.

— Тогда устраивайся по-человечески и думай, как лучше устроить своих приискателей. Добывают золото, а живут в избушках на курьих ножках, страшно смотреть.

— Психология старателя проста: зачем строить и ремонтировать, если завтра россыпушка отработается и нужно будет идти на новое место.

— Рудник будет — и появится уверенность в завтрашнем дне.

Светланка протянула отцу школьный табель и застенчиво отвернулась.

— Ну, как наши дела?.. Тройка? — удивился отец.

Светланка молчала.

— Что молчишь? Лениться стала? — строго спросил Виталий Петрович.

— И завтра принесу тройку, — вздохнула Светланка. И добавила: — Вы мне мешаете уроки готовить, а я вам — разговаривать. И все папа виноват, ленится квартиру отремонтировать.

— Деловая критика! — усмехнулся Рудаков.

Степанов пожал плечами. Откуда у нее такие рассуждения? Бросил беспокойный взгляд на Лидию.

— Конечно, это разговор не для гостей, но, Виталий, мне надоело так жить. Завез меня в эту дыру, оторвал от работы, от друзей и превратил в сторожа неразобранных чемоданов. Сам ты увлечен работой, считаешь, что я счастлива и тем, что кормлю и обстирываю тебя… Я все молчала, думала, ты сам поймешь… — Лида заставила себя улыбнуться Рудакову. — Простите мою слабость, Сергей Иванович, прорвало меня, ведь я никогда не жалуюсь.

— Я, как видите, всецело на вашей стороне, Лидия Андреевна, — укоризненно посмотрев на Степанова, сказал Рудаков. — Между прочим, я слышал, что у вас в клубе на Новом была прекрасная самодеятельность. Может, возьметесь наладить ее у нас? Или организуем детскую музыкальную школу… Помогите нам, ведь вы хорошая пианистка.

С благодарностью взглянув на гостя, Лида коротко ответила:

— Спасибо.

— Разрушаешь семью? — пошутил Виталий Петрович.

— Укрепляю ее, — серьезно возразил Сергей Иванович.

Лида быстро собрала на стол — поставила тарелки с маринованными опятами, соленой капустой, огурцами, горячей картошкой, поставила селедку и графинчик с водкой. Уселись кто где — на кровати, табуретке, чемодане, и хозяин налил в стаканы. Ужин шел в оживленной беседе, Степанов рассказал о своей командировке.

— Быть или не быть — вот в чем вопрос. Прямо по Шекспиру. Ведь это же очень интересно, товарищи! — выслушав мужа, проговорила Лида.

— Судьбу Южного, или, как ты сказала, дыры, решают рудные запасы, Если мы не создадим их, прииск умрет. Давайте выпьем за его выздоровление! — предложил хозяин и чокнулся с женой и гостем.

— Доработались по-старательски — прииск черным пятном в области стал. Такого позора еще никогда не переживал, — выдавил из себя Рудаков.

— Вы здесь новые люди. При чем же ваш-то позор? — заметила Лида.

— Мы-то новые, а порядки и при нас пока старые, старательские… Давай, Виталий, наряду с разведкой начнем втягивать старателей в новую жизнь — строить рудник первой очереди, — твердо, как о давно решенном дело, сказал Рудаков.

— Трудно будет. Они не знают настоящей горняцкой жизни и потому довольствуются малым.

— Не все, молодежь думает иначе. Нужно послать наших старателей на Новый, пусть посмотрят.

— А с Нового пригласить к нам Катю Быкову. Увидите ее — сразу влюбитесь, — засмеялась Лида.

— Да, брат, считай себя просватанным, — поддержал ее Виталий Петрович.

Наташа Дубравина, взрывник старательской артели, оглядела гидравлический разрез. Синяя пихтовая тайга плотно обступила старое русло горной реки. В неглубоком желтом котловане стояли четыре водяные пушки. Но только из двух била упругая струя воды. За длинным деревянным лотком — шлюзом серели треугольные отвалы галечных камней.

Наташе предстояло провести очистку гидравлического полигона от известняковых валунов и пней вековых деревьев, мешающих работе. Людей поблизости не было, старатели поднялись к деревянному баку и сверху что-то кричали ей.

Наташа помедлила, мысленно проверяя себя: все ли в порядке? Рвала породу она уже давно, заменив погибшего на фронте брата, но каждый раз испытывала страх за успех взрыва: все ли заряды взорвутся?

Девушка насупила густые брови и, еще раз оглядевшись вокруг, подожгла первый отпальный шнур. Он угрожающе зашипел, выбрасывая струйки багряно-серого дыма. Перебегая, девушка запалила спичкой остальные шнуры и спряталась за толстой лиственницей.

«Первый заряд взорвется через десять секунд, — глядя на ручные часы, считала Наташа. — Четыре, три, две сек…» Огненный взрыв разнес в куски большой валун, и осколки с легким свистом полетели в стороны. Следом глухой взрыв вывернул из земли и поднял в воздух толстый пень с растопыренными, как у осьминога, корнями. Наташа напряженно считала: «Третий, четвертый, пятый». Облегченно вздохнув, она поправила рукой темно-русую косу, короной лежащую на голове, и вышла из укрытия. Ветер нес к ней сизые дымки сгоревшей взрывчатки, пахло гарью. Девушка улыбалась, почувствовав свою силу.

Она оглянулась на гору, на махавших ей шапками людей и протяжно засвистела: подходите, мужички, опасность миновала.

Первым по толстому железному водопроводу, уложенному от бака к разрезу, спускался плечистый парень, гулко стуча по трубам подкованными сапогами.

Наташа пошла ему навстречу и закричала:

— Все взорвались, товарищ бригадир!

— Молодец. Пойдем на съемку золота, — позвал Иван.

— К нашим съемкам весь интерес пропал. Как говорит Степанов, мартышкин труд, — недовольно ответила девушка.

Наверху, у края гидравлического разреза, лежа на животе, курили рыжий Дымов и дед Михайла — худой старик с выдающейся вперед огромной челюстью и длинными, ниже колен, руками. Дымов поглядел вслед Наташе и подмигнул Михайле.

— Краля, — согласился тот, дымя козьей ножкой.

Дымов согнул в локте руку и, положив на нее голову, визгливым голосом запел:

Кончив петь и не зная, что еще предпринять, он нехотя перевернулся на спину, подтянул колени, сел. Зевая и почесывая спину, оглядел высокий галечный отвал и проворчал:

— Породы сколь много перемываем, а толку что? Золота раз от разу все меньше, всю съемку в наперстке можно унести. Глаза бы не глядели на такую добычу.

— Ну? — буркнул Михайла и вопросительно поглядел на Дымова.

Михайла был угрюм, неразговорчив и междометием «ну» обычно выражал свои несложные чувства: все зависело только от того, каким тоном оно сказано.

— Золото здесь кончилось, говорю. Искать в другом место надобно.

— Ну! — согласился Михайла, утвердительно качнув головой.

— Что ты нукаешь! — обозлился Дымов и выругался.

— Не лайся, скажи, чего делать будем, — с трудом двигая огромными челюстями, проговорил Михайла.

— Чё делать-то? Все тебе, лешаку, покажи да расскажи. Нашел ключик богатый, может, и тебя в компанию возьму, — оглядываясь по сторонам, тихо ответил Дымов.

— Ну?!

Михайла спрашивал: где же этот ключик? Дымов понял его и, хитро улыбаясь, открывая в ухмылке гнилые зубы, прошептал:

— В тайге. Только, старче, не спеши: пора да время дороже золота.

К ним подошел парень, разговаривавший с Наташей.

— Перекур с дремотой, а работа обождет, не к спеху?

— А что нам впустую пластаться? Золота-то нет, — буркнул Дымов.

— Кого винишь? Сами разведывали этот полигон. А почему воду зря теряете?

— Воды в тайге много, — огрызнулся Дымов.

— Где же много, когда половина мониторов из-за воды простаивает. Шлюз не подтянули к забою, зря тратим воду на перевалку породы по разрезу. Вам хоть кол на голове теши! — возмущался Иван.

— Совсем заучил нас, дураков. Мудрите там с вашим Степановым, наукой он за наш счет занимается, все опыты да опыты, только изгаляетесь над нашим братом. — Дымов вскочил и пошел к гидромонитору.

Кинув на землю недокуренную козью ножку и смачно сплюнув, Михайла бросил ему вслед:

— Известно, золото мыть — голосом выть.

— Скоро рудник строить будем, песни запоем, — ответил Иван.

Дымов остановился и зло посмотрел на бригадира гидравлистов.

— Когда начальство о том болтает, оно понятно, у них работа такая. А когда наш брат старатель на артель замахивается, худо это. Подумай, Иван. — И погрозил тяжелым кулаком.

Бригадир не ответил и обернулся на конский топот.

К разрезу крупной рысью приближался гнедой конь, на котором сидел небольшой человек в засаленной ватной фуфайке. Всадник круто осадил коня. Взмыленный конь вздыбился, блеснув на солнце нарядной наборной сбруей, и, тяжело фыркая, остановился перед Иваном.

— Чё раскаркались? — резко спросил всадник и ловко спрыгнул с коня.

Упершись руками в землю, Михайла проворно поднялся и, подобострастно улыбаясь, взял коня за узду, привязал к дереву.

— Старательскому Чапаю наш поклон. А шумели мы с Иваном из-за рудника, — здороваясь, сказал Дымов. — Иван забыл, кто он и чей хлеб ест.

Пихтачев остановился перед Иваном. Подбоченясь и расставив ноги циркулем, молча разглядывал его подвижными, посаженными чуть наискось глазами.

Председатель старательской артели «Приискатель» Павел Алексеевич Пихтачев был властным, упрямым и самоуверенным человеком. Он не представлял себе иного способа добычи золота, кроме старательского, потому что золото в его глазах было не только драгоценным продуктом земных недр, но еще как бы зримым сгустком смелости и упорства человека-одиночки в борьбе с суровой природой.

Непоседливый, он постоянно заставлял себя ждать, но зато совершенно неожиданно появлялся там, где его совсем не ждали. И появлялся, кажется, в самое неподходящее время. Члены артели не знали, когда же он спит, — Пихтачева и днем и ночью можно было видеть на работе. Малограмотный, но очень смышленый, Павел Алексеевич хорошо разбирался в делах артели и был мастер на все руки: он и плотничал и мониторил, в работе его нельзя было пересилить или обмануть. За это старатели ценили своего председателя.

И еще одно качество привлекало старателей: за артель он стоял горой, не всегда считаясь с законами, если они были невыгодны для артели. Была у Пихтачева и слабость — любил погулять. А гулял Павел Алексеевич широко, по-приискательски, так, что в календарь не всегда укладывался. В таких случаях правление артели относило прогульные дни в счет очередного отпуска Пихтачева, которого он никогда не брал.

Никто не знал возраста Пихтачева. За двадцать лет, как приехал Павел Алексеевич из Центральной России на прииск Южный, он почти совсем не изменился. На вопрос, сколько ему лет, всегда и всем отвечал: «Моложе тебя!» Не было у Пихтачева и семьи. Правда, приехал он на прииск с женой, но жили они плохо, часто ссорились, и однажды, когда он загулял, жена навсегда уехала к родным. Пихтачева позже не раз пытались женить, но он поклялся своим приятелям никогда не связываться с «бабами» и очень огорчался, что жена его оказалась «отходкой», то есть сама ушла от него, а не «брошенкой» — покинутой им.

В начале войны Пихтачева призвали в армию и на фронте приняли в партию. В первых же боях он был тяжело ранен, долго скитался по госпиталям, демобилизовался по инвалидности и приехал снова на Южный. Вскоре его избрали председателем артели «Приискатель», и он с головой ушел в дела артели, ставшей смыслом его жизни. Поселился он у одинокой старушки, которая и выходила его.

Пихтачев совсем не заботился о своей внешности и нередко принимал на дому забежавших к нему артельщиков даже в исподнем белье. На все замечания по этому поводу он отвечал: «Подчепуриться не успел, артельных дел много». Пихтачев был горячим поборником старой приискательской традиции: «Золото чистеньких не любит».

Так и бегал он из конца в конец прииска, небритый, непричесанный, в старенькой измятой кепке. Только яловичные сапоги были всегда густо смазаны дегтем.

— Ты всерьез, Иван, о руднике думаешь? — грозно спросил Пихтачев и провел рукой по колючей щеке.

— Конечно, Павел Алексеевич.

— Ну и дурак, выходит, ты только с виду смышленый. Что мы, впервой о руднике слышим? От прежних начальников, может, тоже слышали. — Он хитро подмигнул Ивану.

— Слыхали. Так это от прежних… — замялся Иван.

— А чем нонешние лучше? Вызвали Степанова в обком, погрозили снять с работы, так он с перепугу и зашумел о руднике, — засмеялся довольный собой Пихтачев.

Рассмеялись и старики, которым понравилось объяснение председателя.

— Нет, Павел Алексеевич, Рудаков и Степанов другие люди и по-другому дело поведут, — убежденно возразил бригадир.

— Другие? Степанов тоже чемоданы не раскрывает, чтобы поскорее смыться, — убеждал председатель.

— А старый директорский дом начали ремонтировать, — мрачно сообщил Дымов.

— Вон чё! Взаправду остается? — с тревогой спросил Пихтачев, но ему не ответили.

Старатели спустились в мокрый разрез — при Пихтачеве все работали.

Хлюпая по воде кирзовыми сапогами, к председателю подошла Наташа и попросила пузырек со ртутью.

— Как дела, красавица? — громко спросил ее Пихтачев.

— К съемке готовы, но нет Рудакова.

— Начинайте без него, — скомандовал он.

— Без представителя прииска съемку нельзя делать, — возразила Наташа.

— Я здесь хозяин, слушай, синеокая, мою команду. — И Пихтачев, напевая:

попытался обнять Наташу, но сразу же горько пожалел об этом — девушка с силой ударила его по руке.

— Шайтаниха, никак, руку переломала! — взвыл от боли игривый председатель.

— В следующий раз и переломаю, если еще пристанешь, шалопутный, — погрозила Наташа.

Павел Алексеевич, потирая руку, растерянно проговорил себе под нос:

— С такой дролей шутки плохи. Еще в девках ходит. А бабой станет — совсем озвереет.

Тут Павел Алексеевич увидал подходившего Рудакова и как ни в чем не бывало крикнул:

— Мы ждали, ждали тебя, Сергей Иванович, и начали съемку.

— Опять своевольничаешь? Ты же мне давал слово. — Рудаков строго посмотрел на Пихтачева.

Председатель помолчал и вместо ответа спросил:

— Почему пешком, Сергей Иванович?

— Коня я отдал возить в школу дрова, ведь ты так и не вывез своей доли.

— Это завхоз Краснов виноват, я ему, сукину сыну, наказывал, — оправдывался председатель.

— Виноват ты, и с тебя спросим. Где так вымок? — поинтересовался Рудаков, заметив, что на Пихтачеве брюки изрядно промокли.

— На третьей гидравлике сам полсмены мониторил: Санька кривой по запьянцовскому делу… — ответил председатель и подумал: «Зоркий, примечает, что другим невдомек».

— Дела… А ты опять, Павел Алексеевич, небритый? — как бы походя бросил Рудаков, направляясь к Михайле, стоявшему У гидромонитора.

Тот откинул на плечи капюшон рваного прорезиненного плаща, обтер ладонью мокрое лицо и попросил закурить. Инженер стал к гидромонитору.

Сергей Иванович очень любил мониторить и каждый раз, когда бывал на гидравликах, подолгу простаивал у водяной пушки. Эту страсть уже знали все и одобряли ее, тем более что работал он хорошо, не уступая любому старателю.

Управляя гидромонитором, Сергей Иванович всегда переживал настоящую радость, ощущая в руках огромную силу водяного орудия, быстро и легко смывающего древний увал.

Пятнадцать лет назад, еще студентом, он впервые познакомился с гидромонитором и сразу полюбил эту простую и сильную машину. Работая на производстве, Рудаков познал десятки более совершенных горных машин, но его по-прежнему тянуло к водяной пушке, как к другу счастливой молодости.

Сергей Иванович искусно перемещал упругую водяную струю по подножию высокого увала. Она со свистом выбрасывалась из жерла гидромонитора и, с шумом вонзаясь в породу, разлеталась по забою тысячами брызг. Вруб становился все глубже и глубже, борт забоя трескался, угрожая обвалом. Наконец сотни кубометров породы с гулом и пылью поползли вниз и завалили забой. Рудаков начал размывать обрушенную массу. Увлекшись, он не замечал брызг, летевших на него из гидромонитора, и, только когда основательно промок, с большой неохотой уступил место Михайле.

— Как хорошо! Если бы не дела, всю смену простоял бы у этой пушечки, — отжимая полы шинели, говорил Рудаков.

— Плохо с намывом, — пожаловался Михайла.

— Будем строить рудник, и заработки увеличатся.

— Ну! — высказал свое сомнение Михайла. И спросил: — А с чем руду едят?

— С умением.

— Пусть молодежь пробует, а нам неспособно.

— Ну, как знаешь, насильно мил не будешь, — отходя от старика, заметил Рудаков.

Михайла крикнул:

— Значит, заработки будут больше?

Рудаков утвердительно кивнул головой и пошел к шлюзам, на которых шла съемка золота.

Золотоизвлекательный шлюз — наклонный деревянный лоток метровой ширины, с высокими, в рост человека, дощатыми стенками — по всей длине застилался деревянными торцами — шашками. Между торцами, как в карманы, оседало тяжелое золото, когда его вместе с песком водой прогоняли через шлюз.

Съемка была в разгаре. Уже снятые и обмытые торцы лежали кучей за бортом шлюза, а в нем шла доводка обогащенной золотом породы, вымытой из торцовых карманов. Наташа деревянной дощечкой собирала и потом вновь слегка разбрасывала породу в медленно текущей по шлюзу воде. Вода уносила мелкие камешки, и на дне все отчетливее проступали маленькие кучки серебристого, амальгамированного ртутью золота. У бортов шлюза стояли старатели, молча наблюдая за Наташей.

Рудаков хотел было задать свой обычный для съемки вопрос: «Как улов?» — но не сделал этого: хмурые лица старателей говорили о многом.

Наташа собрала в железный совочек снятое золото, но его было так мало, что оно не покрывало дна совка.

— Теперь ясно — план свой артель совсем провалит. Сезон скоро кончается, гидравлики замерзнут, — разочарованно протянула девушка.

— План по смыву породы мы выполняем, а что золота нет, не наша вина. Мы золотишко здесь не сеяли, — пошутил председатель.

— Здесь крохоборничаем, а рядом, на Медвежьей горе, залежи нетронуты лежат, — не сдавалась Наташа.

— А кто их видел? — крикнул рыжий Дымов.

— Наука определила.

— Наука в нашем деле ни к чему, мы золото, как собаки, чуем. Потому не мути, девка, народ. Понятно? Не наше дело с рудником связываться, там без нас обойдутся, — горячился Пихтачев.

— Не нам попов судить, на то черти есть, — ехидно поддакнул Дымов.

— А как же план золотодобычи выполнять будем? — спросил председателя Иван и взглянул на молчавшего Рудакова.

— Не бойся, паря, фортуна — родная сестра старателю, малость помучает, но не бросит. Плана нет до первого самородка. Найдем — и все долги разом покроем. Старатель с малолетства расположение к золоту имеет, это понимать надо.

— Нет, Павел Алексеевич, на казенных работах план не фартом выполняют. А про наше слово — досрочно пятилетку выполнить — забыл? — наступала на Пихтачева Наташа.

— Пятилетка на то и есть пятилетка, чтобы ее в пять лет выполнять, — огрызнулся тот.

Теперь в спор решил вмешаться Рудаков.

— Наташа права. Вы забыли, что план у нас — закон, не выполнять его — значит творить беззаконие.

Старатели, удрученные, примолкли, старики недоверчиво качали головами. Тишину нарушал только шум воды, размывающей породу.

— Это ты, Сергей Иванович, того… загнул, — показав загнутый палец, усмехнулся Пихтачев.

— Вы думаете, что законы не для старателей писаны? Возьмем хотя бы сегодняшний прогул на третьей гидравлике. Что ты, председатель, думаешь предпринять? — задал вопрос Рудаков.

Павел Алексеевич развел руками.

— Не первый раз он запьянствовал, хоть под суд отдавай.

— Вот, вот, давно нужно было кое-кого за ушко да на солнышко, а ты покрываешь.

— Придется, что поделаешь, хоть и жалко, — ведь за старателем не пропадет, он завсегда свое отработает. Так я говорю, народ? — обратился Пихтачев к старателям.

— Вестимо! — закричал Михайла, разворачивая гидромонитор.

— Недаром старики говорят: старатель — птица вольная, его не смеришь на общий аршин, он и работает и пьет по своему разумению, — поддержал председателя Дымов.

— Птица вольная? — переспросил Рудаков. — Красиво сказано. Так кто же в самом деле старатель? А? — обведя всех пытливым взглядом, спросил он.

Старатели неловко молчали, не находя ответа на такой странный вопрос. Действительно, кто же они?

— Рабочий? — подсказал инженер.

— Нет, — ответила Наташа.

— Крестьянин?

— Нет, — возразил Иван.

— Добытчик, вот кто, — нашелся Пихтачев.

— У нас такого класса нет. Старателю нужно приставать к одному какому-нибудь берегу, свое место в жизни находить, — заявил Иван.

Этот разговор обескуражил Пихтачева. Председатель потерял свою самоуверенность и, чтобы не упасть в глазах дружков, попытался свести все к шутке:

— Больше двух веков старатели по нашей земле ходили, а теперь вроде беспачпортными бродягами стали. Так, что ли?

Но шутка председателя успеха не имела, старатели молча поглядывали на Рудакова, они ждали, что скажет он.

— Вы подумайте над тем, что сказал Иван… А теперь, Павел Алексеевич, скажи мне: ты знаешь о том, что твои артельщики, по существу, работают впустую, копейку рублем добывают?

— Думать-то мне некогда, Сергей Иванович, хозяйство у меня большое, — уклончиво ответил председатель. И добавил: — Оно конечно, маловато стали давать золотишка, слов нет. Сколько пива, столько песен.

Рудаков усмехнулся.

— Выходит, умерла та курица, что несла золотые яйца.

— Что поделаешь, будем искать другую курочку-рябу, — не унывал председатель.

— Сказке конец. Принимайтесь-ка за большое дело, стройте Медвежий рудник, — предложил Рудаков.

Пихтачев ждал подобного предложения, но тут с деланным удивлением свистнул и сказал:

— Вон чё, куда загнул. — Он вытащил из кармана большой клетчатый платок, обтер им потное, рябоватое от следов оспы лицо. Всего полчаса назад он смеялся над Иваном, считая рудник глупой затеей, а сейчас ему угрожают этим рудником.

Пихтачев злился. Исчиркав несколько спичек и не закурив, он швырнул коробок, выплюнул папиросу и закричал:

— Не выгорит у вас! Привозите рабочих и стройте, а нас оставьте в покое. Жили мы без вас и вашего рудника — и дальше будем жить. Понятно?

— Ну, разве это будет по-государственному? — не обращая внимания на тон председателя, спокойно проговорил инженер. — Завозить сюда рабочих, когда тремстам старателям нечего делать?

— Верно, Сергей Иванович! Как только начнут рудник строить, вся молодежь из артели на государственные работы уйдет, — выпалила Наташа и покраснела, оглянувшись на Пихтачева и Ивана.

— Что? Разваливать артель? Да кто вас, чертей, отпустит! — закричал на нее Пихтачев.

— Спокойнее, Павел Алексеевич. Зачем кричишь на девушку? — осадил его Сергей Иванович.

— Силком не удержишь, дорогу к большой жизни артелью не загородишь, — сказал Пихтачеву Иван.

— Я хочу работать, как работают горняки на Новом руднике. Я не хочу, как мой отец, с двадцати лет корчиться от ревматизма, — волнуясь, говорила Наташа.

— Ишь раскудахталась! «Как на Новом». Лучше помолчи, не бабьего ума дело артель кончать! — уже не сдерживая себя, кричал председатель.

Считая дальнейший спор ненужным, Рудаков примирительным тоном заключил:

— Здесь не договориться, поэтому перенесем этот спор на общее собрание артели. Как сами решите, так и будет.

— Я даже не подумаю созывать собрание, — вызывающе глядя на Рудакова, заявил красный от злости председатель.

— Подумай. А если не додумаешься, соберем и без тебя, — твердо ответил ему Рудаков.

— Вот что, Сергей Иванович: не пугай вдову замужеством. Давай хозяйничай, командуй здесь, а я уйду от греха подальше.

Сорвавшись с места, Пихтачев подбежал к лошади, легко вскочил в седло и, огрев коня плеткой, галопом понесся по просеке. Проскакав мимо сероватых галечных отвалов, он перевел Гнедка на рысь и вскоре, жалея коня, поехал шагом.

— Нет, Гнедко, мы еще посмотрим, чья возьмет, потягаемся, — подбадривал себя упрямый председатель.

Стащив с головы потертую беличью шапку, Захарыч устало присел на толстую замшелую валежину, спустил по рукам веревки берестяного короба, оттягивавшего плечи. Дымов и Михайла тоже сняли заплечные мешки и уселись рядом.

— Полдня без передыха идем, смолокурку прошли, а где она, твоя делянка? — недовольно спросил Захарыч Дымова и ковырнул суковатой палкой муравьиную кучу. Большущие красноватые муравьи мигом обсыпали его сапоги-бахилы, и старик, чертыхнувшись, пересел на другое место.

— Неуемный, все бы тебе баловать. Вот найдем охотничье зимовье, а рядом с ним и мой ключик, — ответил Дымов.

— Ну? — устало процедил сквозь зубы Михайла.

Дымов только пожал плечами.

Наступила звенящая тишина непролазной глуши. Разлапистые кедры и островерхие пихты, оплетенные крепкой лесной паутиной, заслоняли солнце, и лучи его не могли пробиться в эту чащу — здесь было сумеречно даже днем.

— Эх, ты! Старшинка! Надо было тебе затесы сделать, они бы сразу вывели к зимовью, — корил Дымова Захарыч, отрубая топориком сухие сучья валежины.

— Да я по тайге хожу, как по своей избе, — оправдывался Дымов.

Он скинул на землю рваную телогрейку с торчащей ватой, высоко подпрыгнул и зацепился руками за толстую ветку кедра, легко подтянулся и, обхватив ствол ногами, полез кверху.

— Как есть шимпанзе. И портрет подходящий, — заметил Захарыч. Он вытащил из кармана обугленную картофелину и, разломив ее пополам, положил на зеленовато-серый бархатистый мох. — Закуси, Михайла. Когда еще ужинать будем… Эй, Граф, чё видать? — закричал он, задрав бороду.

Добравшись до качающейся вершины высокого кедра, Прохор огляделся. Бескрайнее море синей тайги слегка волновалось от набегов шального ветра. Совсем рядом Дымов увидел бурый крутой обрыв, за которым белела пенистая река, подернутая легким туманом. Он поспешно спустился с дерева и, улыбаясь, объявил:

— Обрыв и река близко, версты три. Пошли.

— Как же — три версты. У тебя глаз — ватерпас, — ворчал Захарыч.

— Не хочешь идти — вертайся обратно, — обиделся Дымов.

— Вон чё! Ты думаешь, я из-за компании с тобой зашел, куда и ворон не залетал? Нет, ошибка твоя, я в отместку Степанову золото найти должо́н… Потопали! — скомандовал Захарыч.

Земля, как мягким желтым ковром, была застлана толстым слоем хвои. Шли гуськом, след в след.

Захарыч с трудом пробивал дорогу — отламывая сухие ветки, палкой снимал паутину и для облегчения обратного пути через каждые десять шагов топориком затесывал шершавую кору старых деревьев.

Часа через два вышли к безлесой балке. Золотоискатели двигались молча. Каждый думал о своем.

Дымов улыбался, представляя себе, как они найдут ключик, намоют чашку золота и он сможет пить-гулять, сколько его душе угодно. А кончится золотишко — опять тайно слетает на свою делянку, как за положенным. В тайге и теперь жить можно, когда знаешь как: золото оно всегда есть золото. И припомнилось ему, как молодым парнем, еще до того как пришел в южную тайгу, намыв однажды много золота, явился он к хозяину торгового дома. Хозяин пил чай и вначале выгнал было Прохора, но, увидя у него мешочек с золотым песком, подобрел и пригласил к столу. После первых рюмок Дымов начал куражиться.

— Что сто́ит самовар? Я все могу купить! — кричал он, подбрасывая на ладони тяжелый мешочек.

После самовара Дымов сторговал китайский чайный сервиз, граммофон с пластинками Бим-Бома, шарманку с диковинной зеленой птицей, смачно ругавшейся человеческим голосом, и, наконец, трюмо. Чтобы вывезти свои покупки, хмельной старатель купил и хозяйскую ковровую кошевку.

Привлеченные необычным торгом, приисковые зеваки были очень довольны приобретениями Дымова. Крутили шарманку, изощренно переругивались с попугаем, перед зеркалом корчили страшные рожи и с опаской прислушивались к говорящей трубе — не иначе, дьявольскому наваждению.

Дымов разошелся вовсю и кричал хозяину:

— Впрягайся в кошевку, желаю на купце проехаться!

Хозяин обиделся и полез на него с кулаками. Их разняли зеваки.

— Да со мной графья так не разговаривали, как ты, грязная портянка, осмелился! — ругался купец.

— Двадцать рублей даю, поехали! — кричал Дымов.

Купец, жадный до денег, в конце концов перестал ругаться и заулыбался.

— А вот возьму и накажу супостата… Плати «угол»! — подбегая к кошевке, выкрикнул он.

— Четвертную? Идет. Вези меня до моего балагана. Только лихо, как графа! — вопил Дымов под одобрительный рев толпы.

Купец, отшучиваясь, впрягся в оглобли и с помощью тех же зевак повез кошевку.

Дымов гоготал от удовольствия, крутил шарманку и заводил граммофон.

«Графский поезд», не доехав до дымовского балагана, остановился у кабака, где все покупки ушли за бесценок во славу Прошки-Графа.

Вот с тех пор эта кличка и прилипла к Дымову. Мало нынче осталось людей, помнящих такую старину… Эх, и было времечко! Ну да ладно — Граф еще себя покажет!..

Захарыч с обидой думал о непреклонном Степанове и закрытой мутенке, о Рудакове и Турбине, поддержавших начальника, о своей Наташе, тоже принявшей их сторону.

Вот найдет он богатейший ключ, малость сам попользуется, а после передаст артели — мойте, приискатели, всем хватит, забудьте про рудник. Тогда поймут начальники, каков есть Захарыч, и больше изгаляться над ним в жизнь не посмеют.

Ненасытный, вечно голодный Михайла глотал слюну при мысли о богатой находке. На золото он купит корову, а может, и двух, с морозами зарежет их на мясо и будет есть пельмени, пока не наестся вдосталь…

Дымов первым увидал покосившуюся от времени избушку — зимовье. Заметили избушку и Захарыч с Михайлой, но никто не выдал своей радости: Дымов был обижен недоверием спутников, Захарыч не хотел признать за ним умения ходить по тайге, «как по своей избе», а мрачный Михайла высказывался редко и неохотно.

Молча спустились под гору. Высокую, в рост человека, перезревшую траву здесь некому было косить, и пройти сквозь ее заросли оказалось нелегко. Со вздохом облегчения Захарыч первым подошел к избенке, сложенной из толстых, колотых пополам кедровых бревен. Крыша избушки чернела прогнившим от дождей сеном. Оттянув суковатый кол, которым была приперта перекошенная, рассохшаяся дверь с большими щелями, Захарыч, нагнулся и шагнул внутрь избенки.

У задымленного охотничьего камелька он увидел кучу сухого хвороста, десяток березовых поленьев, коробок спичек и закоптелый чугунок. На широкой полочке лежала большая краюха черствого хлеба, изрядный кусок пожелтевшего сала и щепотка крупной соли.

Наверное, не одну жизнь спасла эта развалившаяся избушка, и таежники свято хранили старую традицию — любой путник всегда найдет здесь кров, хлеб и огонь.

Захарыч, присев к камельку, закурил, и на душе у него сразу стало хорошо и спокойно. Вошли Дымов и Михайла, сложили в углу свои мешки, сняли фуфайки, разулись. Михайла стащил с ног заскорузлые, сделанные из сыромятины бродни, а Дымов — резиновые чуни с пришитыми брезентовыми голяшками. Прохор развесил на двери сырые портянки и плюхнулся около Захарыча, нарочно толкнув его.

— Ишь взыграл, кобылка приисковая, — отодвигаясь к стенке, пробурчал Захарыч.

Прохор втянул приплюснутым носом табачный дым и, подмигнув соседу, сказал:

— Закурить бы теперь самосаду с восьмой грядки — небось крепче спирту покажется.

Захарыч молча передал Дымову расшитый красными маками кисет. Тот набил табаком трубку и, затянувшись, громко закашлялся, обветренное лицо его стало багровым.

— Ох-хо, прямо задушил. Как ты терпишь только? — сквозь слезы выговорил Прохор.

— Моряки, ваше сиятельство, не такое терпят, — назидательно ответил Захарыч.

Дымов и Михайла улыбнулись.

Все знали его слабость — при всяком удобном случае напоминать о своей службе на флоте, которой он очень гордился. Захарыч попал на действительную службу диким приисковым парнем, впервые в жизни покинувшим дремучую сибирскую тайгу. Ему повезло: служил на Черноморском флоте, участвовал в заграничных походах, многое повидал. Вернулся в тайгу бывалым моряком и стал желанным гостем и главным советчиком во всей округе. Своими заморскими рассказами и душевной игрой на гармошке покорил он соседскую дочку — лучше ее не сыскать было во всей таежной округе. И родилась у них девочка — Наташа…

От тех времен сохранил еще Захарыч пристрастие к морским словечкам и любовь к морским историям. Книг на иную тему он вообще не признавал.

— А мы куривали разные, как их… деликатесы… — начал было Дымов, но осекся.

— Чего? — насмешливо перебил Захарыч.

— Это я так, вспомнились компанейские дела, — уклончиво ответил Дымов.

— Пора на вахту, время мало, председатель отпустил вас только на три дня, — заявил, поднимаясь, Захарыч.

В километре от избушки с пологой горы сбегал чистый ручеек, весело перебирая на дне мелкую гальку. Еще летом, разыскивая свою отелившуюся в тайге корову, Дымов набрел на этот ручеек. Нагнувшись к нему, чтобы напиться, он обратил внимание на черный песок — железные шлихи, местами покрывающие дно ручья. Лотка с ним не было, промывать пески было нечем, поэтому Дымов забил здесь ошкуренный кол. В этом ключике должно быть золото, раз есть шлихи, решил старый таежный хищник.

В сторонке от русла ключа старатели заложили неглубокий шурф. Михайла, стоя по колени в воде, вычерпывал из него ведром воду, потом натужно кайлил и лопатой выкидывал породу наверх в стоящий у борта палубок — деревянное корытце на салазках. Захарыч тянул за лямки долбленый палубок к ручью, где Дымов на корточках промывал лотком породу. Прохор, как заведенная машина, промывал лоток за лотком, однако обещанного им шалого золота все не было, лотки были пусты. Со старателя лил пот, но он с отчаянием обреченного продолжал работу. Скребком протерев на лотке всю породу и сбросив в ручей обмытую гальку, Дымов, ловко и часто перемещая лоток в воде, промыл остатки песка. Опять только черные шлихи. Он разгреб их пальцем, обнаружил на дне лотка всего две золотые песчинки и со злости сплюнул.

— Одни значки, — сказал он подошедшему Захарычу и закоченевшими руками стал нагружать новый лоток.

Настроение портилось, золотоискатели приуныли — зря залезли в такую глушь. Наступили сумерки, работу пришлось приостановить и добытый песок палубком отвезти от шурфа к ручью.

Дымов заканчивал промывку при ярком берестяном факеле, насаженном на приметный кол, а подручные зорко наблюдали воспаленными глазами за каждым его движением.

С той стороны ручья донесся всполошивший золотоискателей хруст сухих сучьев и рев медведя.

— Хозяин тайги серчает. Пошли в зимовье, — поспешно предложил Михайла.

— Серчает: зачем, значит, без спросу землю ковыряем. А в зимовье поспеем, наперед пески домоем, — спокойно рассудил Захарыч.

Медведь вновь рявкнул, и Михайле показалось, что в отсвете факела он увидел зверя.

— Сюда идет, братцы, — хватаясь за кайло, испуганно прошептал он и поспешно перекрестился.

— Сейчас пужнем, — громко сказал Захарыч.

Расщепив палку, он вставил в нее кусок бересты, поджег и запустил горящий факел на ту сторону ручья. Медвежий рев затих. Теперь только бульканье воды на промывке будоражило таежную тишину.

Дымов устал и, с трудом выпрямившись, передал лоток Захарычу. Тот горячо взялся за работу, но после каждой промывки на золотоискателей по-прежнему глядело пустое дно лотка. Надежды на богатую находку исчезали вместе с пустой породой. Скоро и остатки песка были промыты. Захарыч в сердцах бросил на воду лоток, высморкался и огорченно покачал головой.

— Хоть бы одна бусинка. Вот оно, Граф, твое шалое золотишко, — иронически бросил он.

Опорожнив последний палубок, старик рукой сбросил в воду крупную гальку. Но наблюдавший за ним Михайла неожиданно сорвался с места и, не засучив рукавов, стал шарить по дну ручья.

Он молча судорожно ощупывал дно и вдруг вытащил из воды плоскую лепешку величиной со спичечную коробку.

— Давай сюда! — властно закричал Дымов.

— Ну, я поднял… — зло ответил Михайла.

— Моя делянка. Кому говорят — давай?! — И Дымов, взяв кайло, подступил к Михайле.

— На притужальник берешь? — трусливо пробормотал Михайла, но самородок отдал.

— Плевал в нужду, все куплю и выкуплю! — шептал Дымов, не отрывая глаз от самородка.

— Небось про этот ключик Турбин на мутенке сказывал. А что с самородкой делать будем? — спросил повеселевший Захарыч.

— Конечно, Степанову в подарок не понесем, он дознаваться станет, где добыли, и тогда конец нашему фарту, — раздраженно бросил Дымов.

— Ну? — ждал ответа и Михайла.

— Сдадим «хозяину», заплатит нам не меньше приисковой кассы, и все будет в порядке, — хитро подмигивая, разъяснил Дымов.

— А кто это «хозяин»? — насторожился Захарыч.

— Узнаешь после, а сейчас об самородке у меня чтобы молчок, так будет для нас лучше, — предупредил Дымов.

Старатели поспешно замаскировали шурф, попрятали в кусты свой инструмент и, бросив в ручей чадивший берестяной факел, ушли в сторону зимовья.

В переполненной людьми комнате партийного бюро второй час шло заседание. На стульях и скамьях, расставленных вдоль стен, в тесноте, сидели члены партийного бюро, приглашенные старатели, работники геологической разведки.

Турбин стоя читал проект постановления бюро об улучшении работы геологоразведочной службы.

Рудаков, слушая Турбина, думал о недавнем решении бюро обкома партии. Неприятное это для южан решение, но что возразишь? Действительно, геологоразведочные работы здесь по-прежнему в загоне. Упрек обкома в слабости партийной работы на Южном Сергей Иванович переживал как личное поражение и с тревогой задавал себе вопрос: по плечу ли груз?

Закончив читать, Егор Максимыч сел, а Рудаков попросил высказать замечания.

— У меня есть замечание, — вставая со стула, сказал Степанов. — Вопрос о разведке поставлен верно и остро, только мы слишком замахиваемся: подавайте нам и особую разведочную партию, и новейшее оборудование, и кадры. Я уже говорил об этом в тресте. Сказали — поменьше фантастики. — Он развел руками.

— Это верно, — согласился Турбин, скатывая в трубочку прочитанную резолюцию.

Подняв руку, попросил слова маркшейдер Плющ.

— Мы, большевики, за разведку отвечаем в первую очередь. Рассуждая диалектически, с одной стороны, начальник прииска прав, а с другой стороны, наоборот, новое начальство недооценивает вопрос создания рудных запасов. По-прежнему распыляют силы на добычу россыпного золота и этим тормозят строительство рудника. Мы должны записать это в резолюции, предупредить товарища Степанова и потребовать от него перестройки, — закончил Плющ под насмешливый возглас:

— Опять «с одной стороны» и «с другой стороны». А где же «что мы имеем на сегодняшний день»?

Рудаков улыбнулся реплике и, обращаясь к Степанову, сказал:

— Давайте на этот раз попробуем решить вопрос с разведкой широко, по-партийному. Не возражаешь, Виталий Петрович?

— Попробуй, — недовольно буркнул Степанов и отвернулся.

После перерыва в комнату набилось еще больше народу. Разговоры о строительстве рудника взволновали всех — от дряхлых стариков до мальчишек: люди стояли у открытой двери, в коридоре и даже на темной улице, жадно ловя каждое слово.

Собравшиеся вполголоса обменивались мыслями, все чаще раздавались возгласы: «Пора начинать!» — но Рудаков медлил.

В дверь с трудом протиснулся бригадир гидравлистов Иван Кравченко. Он увидел Наташу и приветливо ей кивнул. Рядом с ней, заслонив широкой спиной открытое окно, стоял Турбин и что-то сосредоточенно заносил в записную книжку. Забойщик Петр Бушуев, широко улыбаясь, говорил Степанову:

— Закрепили по всем правилам, без обмана.

— Проверю еще раз. — И, обращаясь к секретарю партийного бюро, Виталий Петрович предложил: — Пора, Сергей Иванович, начинать обсуждение второго вопроса.

— Пора-то пора, да, видишь, Павла Алексеевича нет. Вечно заставляет себя ждать. А как без председателя артели решать?

— Пихтачев, чего доброго, и совсем не явится, — высказала предположение Наташа.

— Он может, — поддержал ее Турбин.

В эту минуту за дверью послышался знакомый всем голос, и кто-то сказал:

— Пихтач идет.

Ни с кем не поздоровавшись, Пихтачев молча сел на свободное место у стола. Словно не замечая, что на него с осуждением смотрят десятки глаз, он развалился на стуле, выбросив вперед ноги. С забрызганного кожаного пальто и с сапог стекала жидкая грязь.

— Опять опоздал, Павел Алексеевич! Ведь тебя предупреждали? — спросил Рудаков приглушенным голосом.

— Не в бабки играл! На пятой гидравлике был, — отрезал Пихтачев, положив ногу на ногу.

Степанов возмутился. Он круто повернулся к Пихтачеву и с укором посмотрел на него. Пихтачев не выдержал взгляда и опустил голову.

— Слушай, Павел Алексеевич, когда ты образумишься? Сколько раз с тобой чин по чину беседовали, по-доброму просили. А толку что? — не скрывая раздражения, вмешался Турбин.

— Указывать вы все мастера, а работать приходится Пихтачеву, — уже тоном ниже отбивался председатель артели.

— Опять в ту же дуду? — с горечью продолжал Турбин. — Пришел позже всех, да еще шумишь. Посмотри-ка на себя: небритый, растрепанный, грязный. А ведь ты начальство крупнейшей артели, с тебя народ пример берет.

— Подчепуриться не успел, верно! — вспыхнул Пихтачев. — Может, начнем по существу?

— Это тоже по существу. По существу твоего поведения, — оборвал Рудаков. И, окинув взглядом присутствующих, уже спокойно объявил: — Обсуждаем вопрос о строительстве рудника. Докладывает товарищ Степанов.

Начальник прииска встал и хмуро посмотрел на старателей.

— Партийному бюро известно, что прииск давно не выполняет плана. Говорят, что виноват господь бог: воды мало, потому и гидравлики работают в половину мощности, а скоро зима, и они совсем замерзнут. Нет и других россыпных объектов, кроме Миллионного, где можно было бы использовать свободную рабочую силу. Мы в тупике.

Рудаков посмотрел на слушателей. Те внимательно следили за докладчиком.

— Будем говорить откровенно, — продолжал Степанов. — В областном комитете партии мне крепко досталось за разведку, за то, что мы долго возимся с Медвежьей. Строительство рудника откладывается по нашей вине.

Плющ демонстративно кашлянул и бросил реплику:

— Люблю самокритику.

Степанов, не отвечая на реплику, продолжал. Он говорил, что рудник будет государственным и станет как Новый. Не только разведка, но и проектирование и исследовательские работы потребуют значительного времени — ведь речь идет о вложении миллионов государственных средств. Но уже сейчас есть разведанные запасы для небольшого рудника, его могла бы строить и артель, артельщики прошли бы хорошую школу строителей, а позже — и школу горняков. Открытие рудного золота на Медвежьей горе предопределило будущее Южного и его жителей. Это должны понять старатели. Цепляться теперь за россыпи — значит топтаться на одном месте, безнадежно отставать от прииска Нового, с которым соревнуется Южный в досрочном выполнении пятилетки.

Старатели слушали начальника прииска в полной тишине, они охотно сходились на собрание, если рассчитывали услышать Степанова. Он выступал всегда со знанием дела и сообщал то, что было ново для всех, никогда не пользовался записями, говорил громким голосом, четко выговаривал слова, как бы чеканя их. А сегодня начальник прииска говорил особенно убедительно.

— Строить рудник! Не о чем больше и говорить! — вырвалось у Ивана Кравченко.

— Строить! — горячо поддержала его комсомолка Наташа Дубравина и, смущенная своим громким возгласом, вспыхнула румянцем.

Иван ответил ей благодарным взглядом, случайно перехваченным Рудаковым.

Наташа легким и плавным движением откинула на спину толстую косу. Рудаков с изумлением, будто впервые, увидел густую синеву ее глаз, выпуклый лоб, розовые крупные губы. «Девушка хорошеет с каждым днем. Невеста!» — невольно отметил Сергей Иванович.

— Построить рудник — и весь сказ! — услышал Рудаков реплику Петра Бушуева. — Только хватит ли запасов?

— По нашим подсчетам, — ответил Степанов, — открытая разведчиками новая жила — достаточная база для такого рудника.

— А мы ее, эту базу, еще расширим, — не удержался Егор Максимыч.

— В этом я убежден! — Начальник прииска улыбнулся Турбину и Бушуеву. — Предупреждаю, строить будет трудно. Но… мы не ищем легкой жизни. Да! Трест даст артели на постройку рудника банковскую ссуду, заключим с вами договор.

— Насчет ссуды — правильно! — вставил Пихтачев. Громко чихнул и кисло улыбнулся. — Во, значит, верно говорю. Примета такая.

— Зачем же ссуду? Может, в неделимый фонд заглянем? — спросила Наташа.

Пихтачев подскочил на стуле.

— В артельную кассу? Попробуй только!

Рудаков постучал карандашом по столу.

— Не мешайте Виталию Петровичу. После него все скажете.

— Да я, собственно, все и сказал. Выход один: немедленно строить рудник. — Степанов сел. Но тут же встал и добавил: — Обком партии тоже согласен с нашей докладной запиской.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина.

Неловко потеснив соседей, с места поднялся огромный Иван Кравченко.

— Все ясно, товарищи? Государство наше великую помощь старателям оказывает. Смотрите, ведь все наши гидравлики на ссуды государства построены, теперь нам и на рудник ссуду дают. А нужна ли она нам? У нас в неделимом фонде денег хватает! Вот и будем на них строить, и немедля!

Он недавно был принят в кандидаты партии, на заседании бюро присутствовал впервые, но не смущался и высказывал свое твердое мнение о руднике.

Пихтачев раздраженно крикнул с места:

— Тоже нашелся мне хозяин! Ты, Ванька, сначала меня спроси, опосля языком мети!

— Не тебя, Павел Алексеевич, а всю артель. Ты не хозяин, а председатель. Артель же, понятно, спросим.

Самолюбие Пихтачева было серьезно задето. Но возражать он не стал. Пусть другие выскажутся, а там и он слово возьмет. К его удивлению, все выступавшие поддержали Ивана.

— Тогда я говорить хочу, — сказал Пихтачев высоким, срывающимся тенорком.

Он неторопливо, с достоинством встал, неизвестно для чего застегнул на все пуговицы кожаное пальто.

Коммунисты с нескрываемым интересом ждали, что скажет председатель.

— Говоришь ты, Иван, больно сладко. Твои слова слушать — что с золотого блюда кушать! — язвительно начал он. — А кого поддержит народ, меня или Кравченко, — Пихтачев бросил на противника уничтожающий взгляд, — мы еще увидим! Решать будет, понятно, общее собрание артели. А насчет рудника я прямо скажу, по-приискательски, без вывертов: рано им бредить. Запасов руды мало, содержание играет — то густо, то пусто, а Турбин обещает нам златую гору только для собственного форсу. Проектов пока нет. Инженеры еще небось и карандаши не заточили. Оборудования нет, материалов нет. Да и людей не хватает. На кого рассчитываете? Придет время, государство денег вырешит и само построит, как говорил Виталий Петрович. — Пихтачев посмотрел на Степанова, но, не встретив сочувствия в его взгляде, отвернулся. — А потом — какая стройка сибирской зимой? Я-то знаю, сам плотник. Зимой строить тяжело, подождем лета, а там государство без нас все построит. Понятно? А артель пусть на россыпушках, на гидравликах работает и на руду не суется: небось мы испокон веков россыпники. Что нам и так мороки мало, еще рудник выдумали? Сапоги всмятку получаются. Или опять же сравнить деньги у нас и у государства. Ветка и тайга. Вот мой сказ: подождем лета, и там видать будет. А пока, значит, на артельные деньги купим пасеку, лошадей хороших, да и распределим кое-что старателям — заработали честно! — волнуясь, закончил председатель, думая, что последними словами ловко подкупил артельщиков, теперь народ будет за него.

— Попробуй только, скупой рыцарь! — крикнула Наташа. — За артель не решай.

В темном углу зашептались, в коридоре кто-то крикнул:

— Пихтачев верно сказывал.

— Сложить ручки да ждать, когда государство за нас все сделает? Так, товарищ Пихтачев? Ведь рудник-то для нас, а через него в новую жизнь, пойми ты наконец, мы вступим. Даже колхоз «Светлый путь» огромную гидростанцию на свой счет построил, а мы торгуемся! — негодовал Кравченко.

— Вон чё ты, сосунок, придумал! — отмахнулся презрительно Пихтачев. — Когда подсохнет под носом, тогда и поучай.

— Лаяться ты мастак. А в рудник ты веришь или не веришь? Или у тебя одни деньги на уме? — наступал на Пихтачева Иван.

— Если не даете мне говорить, я лучше уйду. А решать будут старатели, — окончательно обиделся Пихтачев и пошел к двери.

Рудаков сразу окликнул его:

— Вернись, Павел Алексеевич, тебя никто слова не лишал.

— Я все сказал, — зло ответил Пихтачев, но вернулся и с грохотом уселся на стул.

— Даже лишнего наговорил, пасечник! — озорно крикнул Турбин. — Хватит!

В комнате дружно засмеялись.

— А что трестовское начальство прописало насчет рудника? — крикнул кто-то из темноты коридора.

— Молчит, — с горечью ответил Турбин.

С места поднялся Рудаков. Откинул назад седеющие волосы и, встретившись взглядом со Степановым, заметил, как тот ободряюще улыбнулся ему:

— Ну вот, мы и поспорили, — начал Сергей Иванович, — даже погорячились. Это неплохо. В спорах рождается истина. Жаль только, что эту истину не все замечают. Подумай, Пихтачев, пока есть время. Ведь один останешься.

— И крепко подумай, — вставил Иван.

— Молод еще поучать меня! — свирепо проворчал Пихтачев.

— Спесь из тебя, Алексеич, колом не вышибешь, — заметил Турбин.

Рудаков покачал головой и продолжал:

— Вам, потомкам старых приискателей, очень повезло: Южный прииск скоро превратится в рудник, а старатель — в горняка. Ваши руки, давно привыкшие к кайлу и лопате, освоят буровые молотки, перевернут гору Медвежью, а с ней повернут к лучшему и всю нашу старательскую жизнь…

Павел Алексеевич слушал Рудакова, и ему становилось страшно. Рудник, которого он не знал и боялся, представлялся Пихтачеву чудовищем. Появится и неминуемо раздавит старательскую жизнь, лишит его любимой работы, уважения друзей, власти. Он видел: коммунисты пошли за Рудаковым и Степановым, за ними может пойти и большинство старателей. Эта мысль теперь терзала Пихтачева. Председатель мучительно искал ответа на роковой вопрос: что же делать?

— До общего артельного собрания нам нужно поговорить о руднике со всеми старателями. Я уверен, что члены артели нас поймут и поддержат, скорее чем председатель, — как во сне услышал Пихтачев.

Он резко повернулся на стуле, хотел что-то сказать, но махнул рукой. Ему стало жарко, он расстегнул пальто.

— Итак, поступило одно предложение: поставить на партийном собрании, а затем на общем собрании артели вопрос о немедленном строительстве опытного рудника. Если не будет других предложений… я ставлю этот вопрос на голосование.

Рудаков и все присутствующие выжидательно посмотрели на Пихтачева, но он и тут промолчал, думая о своем. Как в тумане, он видел, что люди подняли руки, и понял одно — случилось непоправимое.

Он встал, обвел комнату невидящими глазами, а потом, сгорбившись и пошатываясь, медленно поплелся к выходу, волоча по полу расстегнутый пояс кожаного пальто.

— Пошлем на Новый наших делегатов… — донеслись до него последние слова Рудакова, и Пихтачев со злостью хлопнул наружной дверью.

Не застегнув пальто, он сбежал по ступенькам крыльца и зашагал по улице.

Уже шел второй час ночи. У приисковой конторы и клуба горели фонари. Масляными пятнами расплывались огни в мелких дождевых брызгах.

Свежий воздух опахнул голову, но и это не принесло облегчения. Пихтачев шагал, не разбирая дороги, размахивая руками.

«За что, за что, спрашивается, так разделали? — думалось ему. — И вид нехорош, и в обстановке не разбираюсь… Это я-то, Пихтачев, который за войну артель на ноги поставил, вдвое добычу увеличил! С кем? С бабами да стариками! А теперь, вишь, не полюбился».

Пихтачев вспомнил все, что говорил Рудаков.

«Он человек новый, а я полжизни здесь. Понятно? И Степанов заодно… Не знают они, как я гидравлики строил, сколько тогда пережил! Чуть под суд не угодил ради артели. Кто больше всех сделал для старателей? А кого слушают? Дубравину, девчонку! Ивана Кравченко, у которого молоко на губах не обсохло! Ничего у вас не выйдет, товарищ Рудаков! Общее собрание вас не поддержит. Силком не заставите рудник строить. И деньги ишь приглянулись, забыли, видно, что труд в них, в этих артельных деньгах. Труд! И тратить их на разные фантазии не позволим!»

Разгневанный председатель не замечал дождя, налетевшего ветра. Оступившись, он угодил в лужу.

«Ну вот! Опять скажут — грязный! Хорошо им в конторе штаны просиживать да других поучать. Одно слово — служатня, ума палата…»

Пихтачеву захотелось закурить, он остановился и обшарил карманы. Только теперь в недоумении заметил впереди черную стену тайги и на отшибе одинокий огонек. «Дымовская изба», — догадался председатель и вспомнил, что его там ждут.

Зайти или не надо?

Горькая обида, желание облегчить душу, забыться толкнули Пихтачева на манящий огонек.

В прокуренной избе Дымова гуляли — пропивали самородок. Клубы сизого дыма висели под низким потолком, медленно кружились вокруг беленой русской печи; дым затуманил и огромный, почерневший от времени киот с мерцающей лампадкой.

За столом, заставленным тарелками с едой и полными стаканами вина, сидели по-праздничному одетые Прохор Дымов, Захарыч, Михайла и завхоз артели Филипп Краснов.

Захарыч играл на баяне, склонив набок седую голову и покачиваясь в такт музыке. На нем белела гладкая косоворотка с вылезшей из-под рукавов матросской тельняшкой. Краснов, в черном жилете и широченных плисовых штанах, вытаращив злые глазки, энергично дирижировал руками и срывающимся голосом орал:

Краснову визгливо подтягивал Дымов:

Баян замолк, песня замерла. Дымов рыгнул и сказал:

— Завидки берут, как смотрю на твои сиреневые портки. Вторых таких на Южном не сыщешь. Одно слово — Пижон.

Краснов ухмыльнулся, он не забыл историю прозвища.

Давным-давно, пробираясь в южную тайгу, Краснов по дороге загулял, да так, что не смог расплатиться с целовальником. Тот, большой шутник, приказал: «Снимай рубаху и портки, сейчас лето — не замерзнешь. А чтобы девки не пугались, дарю тебе мешок, наряжайся и помни мою доброту». Краснову делать было нечего, разрезал по углам мучной мешок, просунул в дырки ноги, подвязался на животе веревочкой и в таком виде добрел до приисков. Какой-то конторский чиновник, увидя Краснова в этом живописном наряде, назвал его пижоном, непонятное слово понравилось приискателям, да так и осталось за ним…

Дымов красуется, самодовольно поглаживает себя по груди. Михайла в голубом апаше с широко расстегнутым воротом дышит тяжело. Осовелые глаза навыкате, струйки пота проложили темные следы на рубахе. Перед ним огромная деревянная чашка с дымящимися пельменями и «аршин водки» — полторы дюжины винных стопок, выстроенных по линейке у края стола. На коленях его лежит картуз. Михайла таскает ложкой пельмени и попеременно направляет их то в рот, то — украдкой — в картуз.

Дымов подошел к нему и, хлопнув по плечу, восхищенно сказал:

— Ох, ты и жрать силен, за уши тебя не оттащишь! Триста штук пельменей как корова языком слизала.

Михайла глупо улыбнулся и громко икнул.

Дымов осмотрел стопки — больше половины было уже опустошено — и обратился к Краснову:

— Пижон, однако, он выспорит у тебя. Две трети аршина уже выпил.

— Греховодник чертов, наказал меня на четверть: теперь вижу, что допьет свой аршин, — согласился Краснов.

Михайла пытался петь. Голос был у него писклявый, бабий.

тянул он, бессмысленно выпучив глаза.

Краснов качнул головой.

— Упился, раз до гетры дошел.

К Захарычу подсел Дымов и, обняв за плечи, прошептал:

— Мы теперь фортуну крепко за хвост уцепили, ураганное золото возьмем с нашего ключика.

— Это бы куда с добром, — ответил Захарыч и заиграл плясовую.

— Только ты, Захарыч, того… — улыбаясь, сказал Дымов, водя пальцем у самого носа баяниста, — больше самородку в ручей не скидывай. Хотел один наутро сцапать?

Захарыч прекратил игру и замахнулся на обидчика баяном.

— Связался я с вами, кулачьем, на свою голову. Так мне и надо, старому дураку! — И пошел к выходу.

Раскинув руки, Дымов преградил ему дорогу.

— Не обижай, Захарыч, хозяина, пошутил я. Погоди, подойдет Алексеич, выпьем.

К Захарычу со стаканом вина подскочил Краснов.

— Куда, старина? Чё вздыбился?

фальшиво затянул он, но Захарыч резким движением руки отстранил его.

В эту минуту в избу вошел Пихтачев и, мрачно насупив брови, остановился у порога.

— Пьянствуете, щучьи дети! — вместо приветствия бросил он. Поняв, что его не слышат, с силой толкнул ногой табуретку.

— Ура! Наш Чапай пожаловал! Проходи, песни играть будем! — закричал Краснов и кинулся раздевать Пихтачева.

— Погоди, — Павел Алексеевич отвел его руку. — Зашел на огонек, рассчитывал — по делу зван, а тут у вас гулянка. Это по какому такому праву?

— День андела справляю, Павел Алексеевич. Раздевайся, дорогим гостем будешь, — упрашивал Дымов.

Пихтачев для виду немного покуражился. Потом подсел к столу, за которым, склонив тяжелую голову на локоть, дремал хмельной Михайла.

— Бражничать вздумали? Михайла аршин выпил? — строго спросил Пихтачев. — А там на артель замахнулись, меня и слушать не хотят, — с горькой обидой сообщил он. И вспылил: — Но в артели пока мы хозяева, посмотрим, чья возьмет!

— Золотые слова, Павел Алексеевич.

— Народ с тобой, как скажешь, так и будет.

— Завсегда поддёржим!

— За нашего боевого председателя, ура!

— Со свиданьицем, Алексеич. Дай бог не последнюю.

Пихтачев чокался, но пока не пил, сдерживался. Приятели наседали, и он лихо опрокинул стакан до дна. Крякнул, понюхал корочку черного хлеба и, ткнув вилкой шляпку гриба, весело скомандовал хозяину:

— Наливай! «Пить так пить», — сказал воробей и полетел к морю.

Пихтачев сразу стал центром внимания. Ему льстили, поддакивали, предупреждали малейшее желание. Все это нравилось председателю, ему было здесь хорошо. Павел Алексеевич то хвалился своей удалью, то жаловался на обиду и яростно грозил «им» — хмелея, отводил душу. Вскоре запели. Пихтачев выводил тенорком, приятели подпевали хором:

Старая песня навеяла грустные воспоминания. Помолчали. Первым пришел в себя хозяин, предложил выпить под пельмени.

— Мне все нипочем, потому — я есть председатель. Ты, Краснов, готовь для собрания угощение, я жалую из неделимого фонда артели десять… нет, пятнадцать тысяч. И посмотрим, за кого народ. Эй, гармонист, играй подгорную! — шумел Павел Алексеевич.

Но Захарыч только похрапывал на лавке. Пихтачев лихо потопал на месте подкованными сапогами, да так, что заходили половицы, и, не зная, что еще предпринять, стал будить Захарыча. Однако вдруг почувствовал, что смертельно устал, притулился рядом и вскоре, привалившись спиной к стене, уснул.

Михайлу сильно мутило, и он, внезапно сорвавшись со скамьи, выбежал на улицу, топча развязавшийся пестрый опоясок.

За столом остались хозяин и Краснов.

Гость перекрестился на икону, втянул запах ладана и винного перегара.

— Люблю божественное, страсть как люблю.

— Будет тебе прикидываться, святой отец, — заржал хозяин. И, кивнув в сторону Пихтачева, добавил: — Тоже дозрел, дрыхнет.

— А кто еще есть в избе? — спросил Краснов, поглаживая ладонью толстый рубец шрама, рассекавший его висок.

— Никого. Старуху я отправил домовничать к соседке. Заболела тут у нас одна.

— Тогда слухай. Старатели могут пойти на рудник, нужно бередить народ, помогать Пихтачеву. Понятно? Делянку свою разрабатывай тайно, возьмите с Михайлой в артели отпуск, я пособлю. Следи за Захарычем, зря взяли его с собой, боюсь — проболтается своей Наташке. За разведкой на Медвежьей тоже следи.

Дымов молча кивал головой, он давно привык с полуслова понимать своего шефа.

Еще перед первой мировой войной, скитаясь по Сибири в поисках шалого золота, Прохор Дымов забрел в южную тайгу к своему дяде Митяю, такому же золотничнику-хищнику, как и он сам. Прохор занялся разведкой золота, в одиночку рыскал по горам и долам. Ему не повезло, он не нашел ни одной золотой россыпи. Доведенный голодом до отчаяния, Прохор вернулся полуживой к дяде, который познакомил его с Красновым, служившим десятником в золотопромышленной компании.

Краснов предложил Дымову аферу: выдавать компания пустые делянки за полноценные, и тот согласился.

Прохор застолбил на маленькой таежной речке старательскую делянку, пробил на ней несколько шурфов и, получив от Краснова немного россыпного золота на «подсолку», всыпал его в пустые шурфы. Явившись к управляющему компанейскими работами американцу Смиту, он рассказал о находке богатой россыпи и предложил ее компании за большую плату. Свозил управляющего на свою делянку, при нем промыл породу из шурфа и намыл золота. Сделка состоялась, и Прохор сразу разбогател, хотя половину денег пришлось отдать за хитрую выдумку Краснову. За первой делянкой последовала вторая, третья — и деньги полились рекой. Однако вскоре афера была раскрыта. Контрольные шурфы на Прохоровых делянках все как один оказались пустыми, а рыжего Прошку заподозрили в мошенничестве. Управляющий ночью вызвал его к себе.

«Подсолил?» — осклабясь, спросил он напуганного Прошку.

Тот молча кивнул головой.

«Я тебья, мошенник, каторга могу упечь. Я — тайга царь, бог и шериф. Понимайл?»

Но американец смекнул, что на этом деле можно самому погреть руки. Пугал он Прохора только для острастки. Взяв с Прошки клятву, что тот будет молчать, управляющий велел ему расписаться в какой-то ведомости и дал сотенную на пропой.

С этой ночи Прошка был оставлен при Краснове старшим разведчиком. Теперь он только тем и занимался, что столбил пустые участки да расписывался в ведомостях.

Однажды из Петербурга приехали ревизоры: в правление компании поступил донос, что управляющий списывает десятки тысяч рублей на разведку, которой не ведет, а деньги присваивает. Прошка с Красновым, подпоив ревизоров, возили их по делянкам, показывали одни и те же участки. Прохор промывал шурфы с подсыпанным золотом, а Краснов по указанию американца одаривал ревизоров золотыми самородками, «случайно» поднятыми из шурфов «на их счастье».

Ревизоры уехали. Пустые участки скупались теперь десятками. Прошка смекнул, что это может кончиться каторгой, и решил бежать. Но его опередили.

Однажды ночью мистер Смит срочно вызвал Прошку. У него уже сидел Краснов, чем-то напуганный.

— Повезешь управляющего и меня сейчас на станцию, — распорядился Краснов. — Вызывают в Петербург с отчетом. Но об этом молчок! — И, сунув Прошке деньги, велел грузить в сани бухгалтерские книги и несколько очень тяжелых ящиков. — Подмазать в Петербурге, — объяснил он.

На станции управляющий и Краснов соли в поезд, шедший к Владивостоку, и Прошка догадался, что они решили скрыться, и ему нет смысла возвращаться на прииск. Однако не успел он отъехать от станции, как был схвачен полицией. Вскоре Прохор вместе с другими, как и он, мелкими сошками был осужден на каторжные работы.

Вернулся Дымов в южную тайгу уже после революции. Прииски были мертвы, шахтенки затоплены, рабочие бараки пусты, в них хозяйничало таежное зверье. Проведал Прохор, что в войну эти прииски скупил у компании тот же самый мистер Смит, который так удачно обворовал компанию. Узнал Дымов и странную историю исчезновения своего дяди: ушел тот однажды на работу в новую штольню американца да так и пропал с тех пор, как в воду канул. Много разных толков было, но Дымов поверил одному: перед бегством в Америку в отместку за потерю всех богатств взорвал Смит свою штольню, чтобы не досталась Советам и сохранилась для него, — ведь Колчак обещал все вернуть назад. Расчет Смита не оправдался, но и штольню никто не мог указать Дымову, вместе с дядей исчезли люди, знавшие ее местонахождение. Потом нашли трупы этих людей, река прибила их в разных местах к берегу, изуродованных зверьем, а может, и человеком — одна тайга знала эту тайну. Среди убитых не оказалось лишь дымовского дяди Митяя… Целый год рыскал по тайге Прохор в поисках той штольни, да разве найдешь ее в глухой тайге! Потом махнул рукой.

Хмельной Дымов вспомнил эту историю и спросил Краснова:

— Филя, скажи мне: взорвал штольню мериканский мистер?

— Выпил, Прошка, и помалкивай.

— Дядя Митяй там мой. Небось слышал? — Прохор прослезился.

— Не спишь, а выспишь, — прошептал Краснов, оглядываясь на Пихтачева.

Дымов отрицательно покачал головой и, подманив к себе пальцем Краснова, тоже зашептал:

— Пижон, давно хочу спросить тебя: ты приезжал сюда в тридцать втором? Мне будто шаман про тебя сказывал.

— Зря свистишь, Граф. Я приехал только в тридцать шестом и сразу в артель вступил. В таком разе ступай спать и наперед язык заглатывай.

В стекло забарабанил дождь. Завхоз, недовольно поглядев на окно, начал собираться домой.

Вечерело. Высоко в небе жалобно курлыкали журавли — они улетали в теплые края. Холодное солнце торопливо нырнуло за ближайшую гору, и в тайге стало сразу сумрачно, тоскливо. Серая тьма поглотила высокие горы и приземистые увалы, вертлявую речку и стройные кедры. Тайга отходила ко сну.

Рудаков прибавил шагу, но длинные ветки деревьев, обступившие таежную тропу, часто хлестали по лицу. «Как бы глаза на сучках не оставить», — подумал Сергей Иванович, защищая локтем поцарапанное в кровь лицо. Ветки цеплялись за кожаную тужурку, били по охотничьим сапогам. Ремни ягдташа и централки-переломки врезались в тело, как когда-то армейская портупея. Несмотря на усталость, настроение у Сергея Ивановича было бодрое. Выходной день он провел на охоте. Правда, добыча сегодня была не из богатых — удалось подстрелить за день четырех рябчиков и одного косача, — но удовольствие велико; даже ломота в натруженных мускулах была приятна.

Густой лес поредел, тропинка перешла в просеку, идти стало легче. Поднявшись на взлобок, Рудаков расстегнул тужурку, достал папиросы и закурил. Вдруг рядом послышался прерывистый топот, сопровождаемый фырканьем и звяканьем. На него вприпрыжку неслись серые тени. Он быстро отошел за дерево, схватил ружье и… громко рассмеялся: мимо неуклюже скакали стреноженные лошади.

— А ну, назад, назад! — Сергей Иванович преградил им путь и, махая руками, повернул коней.

Лошади заржали и, приглушенно звеня подвешенными на шеях боталами-колокольцами, мирно запрыгали к поселку.

Рудаков догадался, что это лошади старательской артели. Последние дни они в ночном часто терялись, по утрам начинались их розыски, а работа задерживалась. Степанов ругал Пихтачева, председатель распекал завхоза, завхоз кричал на пастухов, а те винили во всем бродяжий нрав коней, с которыми сладу нет.

Потянуло дымком, и вскоре на широком заливном лугу Сергей Иванович заметил дрожащий огонек. В тусклом свете костра виднелись едва различимые во мраке стреноженные кони. И справа и слова приглушенно звенели ботала. Коней никто не пас, они разбрелись по округе.

«Вот в чем дело», — подумал Рудаков, подгоняя блудливых лошадок длинной хворостиной.

У маленького стожка-одёнка Рудаков остановился и, вглядевшись, различил за густым дымом костра сидящего на земле человека, в котором узнал одноногого дядю Кузю, артельского плотника. Рудакову показалось, что с ним была какая-то женщина в белой кофте, но она вдруг исчезла за дымом костра.

— …Эко придумал: «пьян»! Ты, Яшка, напраслину на меня не возводи. Когда на бровях ходить буду, тогда возможно.

Дядя Кузя замолчал и громко икнул. Рудаков замедлил шаг и только теперь увидал лежащего на земле конопатого Якова, кучера начальника прииска.

— Так вот, я и говорю: коров пасть лучше. Она, корова, распроязви ее, подойдет к одёнку, обгложет его и стоит на месте. Так-то вот… — дядя Кузя опять громко икнул. — Испить бы, а то, вишь, икаю.

— Подь ты в пим дырявый с твоим понятием, — сипло пробубнил Яков и, налив из берестяного туеса темной влаги, единым духом опорожнил кружку. — Ну и медовушка, жжет, как соляная кислота! — оценил Яков.

— Ухажерка моя скус знает, — самодовольно заметил дядя Кузя. И громко продолжал: — Так я и говорю, овцу пасть лучше. Овца, она с понятием, говорю.

— Верно, а у тебя его нету, и тебе сподручнее деревяшки строгать, — язвил с сознанием своего превосходства захмелевший кучер.

— Раз согласен, давай чекалдыкнем! — кричал дядя Кузя.

— Это мы мигом, — согласился кучер.

Короткое молчание, стук кружек, одобрительное причмокивание.

— Нет, коров пасть лучше. Она, корова, распроязви ее, одёнок обгложет и стоит. За них и спросу меньше, не запрягать.

— Эй, нога-то горит, подбери, — перебил его Яков.

Дядя Кузя подтянул из огня деревянную культяпку, пристегнутую к правой ноге, и, ткнув ею несколько раз в землю, погасил огонь.

— Наплевать, новую сделаю, это уже девятая, восемь сносил… Про что это мы? Да! Овцу пасть лучше: она, распроязви ее, гуртом ходит, конечно, на ней крепежник не возят…

— Угу, — насмешливо буркнул кучер.

— Не перебивай, когда я беседываю, — степенно остановил его дядя Кузя и вдруг, увидав стоявшего в нескольких шагах Рудакова, замолк.

Яков нехотя поднялся с овчинного зипуна, уступая место.

Сергей Иванович снял с плеча ружье и охотничью сумку, сел на зипун, улыбнулся:

— Ясно, все дело в конских характерах.

Пастухи принужденно засмеялись, ожидая, что последует нагоняй от начальника. Но Рудаков хитро подмигнул им и предложил закурить. Сразу отрезвевший дядя Кузя взял из костра покрывшийся пеплом уголек и, перекатывая его на ладони, жадно прикурил.

— Ругай, Иваныч. Виноват, бобовина получилась, — прервал он неловкое молчание, глядя вверх, в черное яркозвездное небо.

Невдалеке затявкала собачонка, заржал конь, и вновь повсюду раскинулась тишина.

— Где потерял ногу? — участливо спросил Рудаков, с удовольствием вытягиваясь на зипуне.

— Под Волочаевкой… — Помолчав, дядя Кузя обиженно добавил: — На одной ноге не больно-то попасешь.

— А зачем же взялся за эту работу?

— Эх, Иваныч, обида-то какая! — Дядя Кузя покачал головой и поворошил культяпкой костер. — Отказался я задарма нашему завхозу хату перекрывать, так он, змея подколодная, на меня председателя натравил и в пастухи определил.

— Что же ты молчал? — строго спросил Рудаков.

— Тайга по своим законам живет. Медведь ее прокурор, — вмешался, лениво почесав затылок, Яков.

— Теперь вот и говорю, как пригляделся, что ты есть за человек, — лукавил дядя Кузя.

— Таежный закон — это беззаконие! — одернул его Рудаков.

Дядя Кузя утвердительно качнул головой.

— Надо беспощадно бороться с этим «законом».

Сергей Иванович, докурив папиросу, поднялся, взял ружье и сумку с торчащими из нее рябоватыми перьями и, приказав Якову собрать лошадей, пошел к поселку. Вначале он шел осторожно, на ощупь переставляя ноги, — во мраке глаза различали лишь звезды. Они висели совсем близко, и казалось — стоит только протянуть руку, чтобы схватиться за рукоятку ковша Большой Медведицы…

У костра запели. Дядя Кузя выводил:

Рудаков остановился, прислушался. Он любил эту старую партизанскую песню. Пройдя вытоптанный луг, Сергей Иванович спустился к ворчливому ручейку и, зачерпнув ладонью воды, напился. Обтер руками мокрые усы, перебросил ружье на другое плечо и зашагал дальше по едва различимой тропе. Вскоре дорожка уперлась в ворота поскотины; на заимках их огораживали иногда на километры, чтобы скоту было вольготнее пастись без пастуха. Сергей Иванович не стал раскрывать ворота, а, сняв ружье, ловко перемахнул через прогнувшееся под рукой прясло поскотины. Узнал дымовскую заимку. Значит, скоро и Южный поселок. Изба Дымова стояла в стороне от дороги, на небольшом пригорке. В трех маленьких оконцах горел тусклый свет, по занавескам скользили людские тени. Гулко хлопнула дверь, надтреснутый голос затянул:

Пронзительный женский визг прервал песню. Ржавый голос тоскливо проговорил:

— Пьяная баба — чужая баба, — и выругался.

Впереди Рудакова промелькнула белая кофта и, словно наваждение, опять пропала в темной тайге. «Кто же это бегает от меня?» — подумал Рудаков, минуя дымовскую заимку.

В стороне затрынкала балалайка.

Сергей Иванович задумался. Он понимал, что вынужденное безделье старателей приводит к гулянкам, праздности, разлагает дисциплину. Рудник изменит их жизнь и сознание. Путь трудный, но другого нет.

Трест же плохо знает старателей, производственные неурядицы заслонили людей, оттого и нет внимания к их судьбам и не видит он того, что давно наступила пора круто менять жизнь золотничников. Вчера наконец пришел ответ на докладную Степанова о руднике: трест настаивает на том, чтобы штурмовать план добычи золота за счет любых работ, всех старателей перебросить только на добычу песков, а подготовительные работы на Медвежьей горе пока не проводить.

Степанов показал Рудакову личное письмо управляющего трестом. Тот предлагал не «блажить» с рудником, а любой ценой вытягивать программу добычи золота — годовой план по тресту под угрозой.

Мечты Сергея Ивановича о коренной переделке жизни и психологии старателей подошли к извечной проблеме горняков: чем заниматься — добычей или подготовкой? Проблему эту надо было решить правильно и на Южном.

Степанов на своем стоял твердо: подготовку к строительству рудника, несмотря на запрещение треста, следует начинать — в этом спасение Южного!

Рудаков и Степанов договорились, что будут проводить решение партийного бюро и на общем собрании старателей, и перед партийными органами, вплоть до Москвы.

Твердость Виталия Петровича нравилась Рудакову.

Сергей Иванович вышел на безлюдную улицу заснувшего поселка и вдруг совсем рядом услышал переливы баяна.

У темного высокого здания клуба кружком стояли парни и девушки.

Плясунья в белой кофте визгливо запела:

Ребята одобрительно засмеялись. Рудаков подошел ближе.

Послышался высокий девичий голос:

— Ксюша, и не стыдно тебе?

— Я, Наташка, теперь солдатка, мне все можно, — отрезала плясунья и уже назло крикнула: — Эй, гармонист, играй вальс «Коровьи слезы».

Девичий визг, новый взрыв хохота.

Рудаков громко поздоровался.

— Кто это? — с любопытством зашептались вокруг.

— Ой, начальство, Рудаков! — вскрикнула Ксюша, и белая кофта метнулась из круга.

К Сергею Ивановичу подошла Наташа и взволнованно заговорила:

— Клуб от овса со скандалом освободили, а теперь коммунальщики ремонтировать его месяц будут. Когда же придет конец нашим гулянкам в пыли и в темноте?

— А в темноте скусней целоваться! — задорно выкрикнула какая-то девушка.

— Верно, способней, — поддержал мужской голос, и вслед за этим раздался смачный поцелуй.

Ребята дружно захохотали.

Сергей Иванович поставил на землю ружье и, опершись на его ствол руками, сказал:

— Это у вас получается неплохо. А попробуйте, — он сделал паузу, — сами отремонтировать клуб, сила у вас великая.

— Ксюшка, пойдем в темно, поищемся, — как бы в ответ ему крикнул озорной голос.

Но никто не засмеялся, многих озадачило предложение Рудакова.

— Поможем, ребята? — несмело спросил кто-то.

— Попробуем.

— Себе небось.

— Поможем, чего там балакать.

На скамейке у мрачного здания клуба с черными провалами разбитых окон еще долго разгорались и гасли папиросные огоньки, и возбужденные голоса обсуждали, как лучше провести первый воскресник.

Сергей Иванович посадил мальчика себе на колени и заглянул в сияющие глаза сына. Такие же были у Зины, большие, синие, от них на душе становилось светло и спокойно. Вспомнились бессонные ночи, проведенные вместе с нею у кроватки заболевшего сына, ночное расставание с плачущим малышом, которого Сергей Иванович разбудил стуком своих непривычно тяжелых солдатских сапог.

Ласково гладил отец темные кудри сына, и взволнованный, радостно приподнятый, слушал его сбивчивый рассказ. Мальчик без умолку тараторил о школе, о дороге, о бабушке.

— Молодец, Валя! Приехал! Посмотришь нашу тайгу, полюбишь — и сам таежником станешь.

— А в самолете не холодно было? — выходя из кухни, спросила раскрасневшаяся Варвара Сергеевна.

— Нисколечко, бабушка! Там совсем не холодно. Летчик говорил, что в воздухе было даже теплее на три градуса, чем на земле. Вот здорово!

Мальчик выбежал в другую комнату, за ним следом вышла Варвара Сергеевна, повторяя:

— Вымахал внучек-то как, парнем стал!

— Нашел! — прозвенел голос Вали, он показался в дверях с книгой в руках. — Бабушка Катя тебе книжку прислала, «Угрюм-река». Она три раза ее прочла. «Страшно, — говорит, — в Сибири». Она поэтому и не пускала меня сюда.

— Да… — задумчиво проговорил Рудаков. — Интересная книга, только рассказывает она о давным-давно прошедших временах.

Положив руку на плечо сына, он заговорил с ним, как со взрослым:

— Жизнь изменилась повсюду, сынок, изменилась она и здесь. Разве сравнишь наших старателей с Филькой Шкворнем?

— А кто это старатели и кто Филька?

— Филька — герой «Угрюм-реки», а старатели — герои нашей тайги. Они члены артели. Примерно то же, что колхозники. Только колхозники работают артелью в сельском хозяйстве, а старатели коллективно добывают по договору с государством золото. Но скоро у нас будет рудник, и наша тайга совсем другой станет.

За окном раздалась веселая песня. По улице строем шагали пионеры с заплечными мешками, с палками в руках. «В поход ходили, в тайгу!» — с завистью подумал Валя.

Сергей Иванович взглянул на часы и надел пиджак. Ради приезда сына он сменил армейскую гимнастерку на синий парадный костюм.

— Ну, сынок, мне пора идти, а ты, пока бабушка возится на кухне, займись книгами. Если придет Алеша, дай ему «Белеет парус одинокий».

— А кто это Алеша, папа?

— Хороший парень, ему тоже тринадцатый год, в шестом классе учится. Музыкантом будет.

— А где он музыке учится?

— Да здесь, у нас. Ну, не скучай, сынок!

Валя проводил отца до двери и заглянул в кухню, откуда вкусно пахло.

— Пирогом пахнет, бабушка? — спросил Валя.

— Подожди, внучек, маленько, только что в печь посадила, — ответила бабушка и сунула ему в руку теплую ватрушку.

Валя, подув на ватрушку, мигом проглотил ее, запив из глиняного горшка топленым молоком.

За печкой раздалось веселое стрекотание.

— Сверчок, сверчок, я поймаю его! — закричал Валя и полез было на печку.

— Внучек-сверчок, не мешай мне, иди в столовую, — распорядилась старушка, ловко орудуя у печи длинным ухватом.

Валя вернулся в комнату и включил приемник. Потом подошел к книжному шкафу, взял книгу, перевернул несколько страниц. Услышал звонок.

— Валя, открой дверь, я пироги вынимаю, — крикнула бабушка.

Отворив дверь, он увидал высокого угловатого мальчика в длинном, не по росту, черном плаще.

— Пожалуйста, проходите!

Гость немного смутился.

— Я за книжкой…

— Я знаю, мне папа сказал. Тебя Алешей зовут?

— Алешей. А тебя Валей? Я тоже знаю. Сергей Иванович говорил, что ты приедешь.

— Пойдем ко мне, — позвал Валя.

Алеша неторопливо разделся, солидно пригладил рукой всклокоченные волосы.

Вале не терпелось скорее узнать все о новом товарище. Поэтому, немного помолчав, он спросил:

— А ты на чем играешь?

— На пианино.

Валя от удивления подскочил на диване.

— Откуда оно здесь?

— Батя выписал через магазин — и привезли. Сказал: «Играй на всю тайгу!..» Щелкай, каленые. Сам лазил за шишками на кедры. — Алеша высыпал на стол горсть маленьких орешков, угощая нового приятеля.

Снова раздался звонок, и в комнату вошел отец, а за ним высокий человек в черной форменной одежде.

— Ну, здравствуй, Валентин Сергеевич! Специально зашел познакомиться, — пожимая руку мальчику, сказал пришедший, рассматривая молодого Рудакова. — Хорош парень, в отца! — громко заключил он. — И такой же боевой?.. — Тут он внезапно схватил Валю в охапку и принялся с ним бороться.

Под общий хохот ребят он опрокинулся на диване навзничь, будто не в силах выдержать могучую Валину хватку, и стал звать на помощь Алешу.

На шум появилась Варвара Сергеевна.

— Батюшки, что тут такое творится?.. Одолели вас, Виталий Петрович?.. Здравствуйте, здравствуйте! Вовремя пожаловали, к пирогам. Позвони, Сережа, Лидии Андреевне, пусть приходят со Светланой на Валюшины пироги.

— Благодарю вас, Варвара Сергеевна, — вскочив и приводя себя в порядок, ответил Степанов, — после такой битвы пироги будут в самый раз. А нашим я звонил из конторы. Они в другой раз придут, уж извините нас, сегодня некогда, укладываются, переезжаем в новый дом.

Сергей Иванович и Степанов прошли в кабинет.

Виталий Петрович взял со стола раскрытую книгу и перелистал несколько страниц.

— Интересуешься геофизической разводкой?

— Да. И думаю предложить ее на Медвежьей горе.

— Вряд ли будет толк от электроразведки, ведь мы ищем золото, не железо, — испытующе глядя на хозяина, заметил Степанов.

— Постараюсь рассеять твои сомнения. Уже многие полезные ископаемые успешно отыскивают электромагнитные волны. Проходя через пласты земли, они по-разному поглощаются в разных слоях и как бы воссоздают кардиограмму недр. Такое радиоволновое «просвечивание» и заинтересовало геофизиков. Ученые теперь заставляют рудные тела обнаруживать самих себя. Например, известно, что металлоносные пласты, концентрируя тепловой поток, идущий из глубины планеты, обладают лучшей теплопроводностью, чем окружающие породы. Эту разницу в температуре чутко улавливают приборы. Словом, возьми и прочти книгу, а после поговорим, — улыбнулся Рудаков.

Степанов знал, что Сергей Иванович постоянно следит за новинками литературы, выписывает много журналов. Скрывая смущение, гость кашлянул.

— Вот приехал сын, так будешь меньше читать. А если разведешь еще ремонт дома, так и совсем забудешь о журналах.

— Значит, тебя заедает быт? А как же диссертация?

— Готовлюсь. С женой занимаюсь английским, вот у тебя рассчитываю получить консультацию по философии… да, выходит, и по геофизике.

— Чем смогу, помогу, но в философии силен у нас Плющ. «Диалектически говоря, с одной стороны, и с другой стороны». — И Рудаков рассмеялся.

— Что ты думаешь о нем? — спросил Степанов.

Рудаков ответил не сразу:

— Честно говоря, я его не знаю. Анкета чистая, выступает всегда, как говорят, на высоком уровне, призывает к бдительности, а я ему не верю… нутра его я до сих пор не раскусил.

— Я тоже. Да… Нам нужны будут люди, знающие рудник. Где мы их возьмем? — остановившись у окна, заложив руки назад и сосредоточенно глядя себе под ноги, спросил Степанов.

Сев к столу и взвешивая на ладони спичечный коробок, Рудаков задумался. Он знал, что инженеров трест послать не может, их нет, — ведь он сам с большим трудом выбрался из треста на Южный. Возможен перевод специалистов с других рудников, но об этом можно говорить тогда, когда развернется стройка, а сейчас следует рассчитывать только на самих себя.

— Так с кем же мы строить будем? — повторил вопрос Степанов, бросив через плечо взгляд на Сергея Ивановича.

— А разве мы с тобой не знаем рудных работ? Кто нам мешает организовать курсы мастеров и учить наших людей? — размышлял Рудаков.

— Старателей? Да скорей медведя научишь высшей математике, чем старателя буровому молотку, — махнул рукой Степанов.

— Опять та же песня, Виталий. А Наташа, Иван, Петро — старательская молодежь? Старики — другое дело, у них живучи традиции двухсотлетней истории старательства. Вот нам это-то и нужно вытравлять.

— Прости, только это демагогия. Попробуй, Сергей, вытрави у Пихтачева и Захарыча или у Краснова с Дымовым! Они вон третий день резвятся.

— В этом наша вина, пренебрежением здесь не возьмешь. Старатель старателю рознь, и стричь под одну скобку Пихтачева и Захарыча с Красновым и Дымовым нельзя. Пихтачев к тому же коммунист.

— И плохой. От него нужно поскорее избавиться, только позорит нашу организацию, — запальчиво перебил Виталий Петрович, принявшись широкими шагами мерить комнату из угла в угол.

— Нужно бороться за Пихтачева, а не вышвыривать его. Это никогда не поздно сделать, — возразил Сергей Иванович. — Ты слепо не видишь его положительных сторон: прекрасное знание людей, доверие к нему основной массы старателей, его работоспособность, бескорыстие. Он не наживал палат, а укреплял артель. Нельзя с водой выплескивать ребенка.

Рудаков замолчал, ожидая ответных возражений, но Степанов считал спор бесполезным.

— «Слепо не видишь»… — усмехнулся он. — Сказано не лучшим образом. А неясность слога, как известно, неясность мысли.

Рудаков пропустил это замечание мимо ушей.

— Пойми, что для Пихтачева ликвидация артели смерти подобна. Так, конечно, думает он. Ему нужно помочь найти свое место в предстоящих событиях, и он еще многое сделает. Ты только вдумайся, как мудро советовал Горький: «Подозревай в человеке хорошее».

— Буду очень рад, если ты докажешь, что в отношении Пихтачева я ошибаюсь… Да, почитай-ка эту премудрость, — Степанов вытащил из кармана пиджака сложенную бумажку.

Рудаков прочел. Это было постановление бюро райкома партии о выделении тридцати человек с прииска на уборку урожая в подшефном колхозе.

— Я говорил тебе раньше. Придется выделять, урожай не должен гибнуть, — сказал Сергей Иванович.

— И не подумаю. Меня, как хозяина прииска, не спросили, пусть сами и выполняют свое решение.

— Тебя приглашали на бюро, а ты не поехал. И рассуждаешь ты прямо-таки по-купечески: «Не препятствуй моему ндраву», — возразил Рудаков.

— Людей не дам, за колхозников мы урожай убирать не обязаны, они за нас золото не добывают, — упорствовал тот.

— Одумайтесь, ваше степенство, — полушутя посоветовал Рудаков. Ему не хотелось вести неприятный разговор у себя дома. Сейчас, к своему удивлению, он подумал, что со Степановым предстоят стычки не менее горячие, чем с Пихтачевым, что борьба будет острой.

— Пока я здесь хозяин — хороший или плохой, но хозяин, будет по-моему. Предупреждаю: на шею мне не пытайся садиться, она у меня с шипами, дружище.

— Я тоже на мозоли наступать не дам; помни, я твой советчик.

— Всему миру печальник, — съязвил Степанов.

— На такое место поставлен, сие от тебя не зависит, — пожимая плечами, с трудом сдерживая себя, ответил Сергей Иванович.

— Ну, я пошел, — обиженно буркнул гость и подумал, что с Рудаковым, оказывается, нужно ухо держать востро.

— Без чая не отпущу. Садись, еще побеседуем, — удержал его Рудаков.

— Чайку выпью с удовольствием, а говорить больше не стоит, иначе разругаемся.

— Подожди, подожди, Виталий, — перебил Сергей Иванович. — Ты у меня в гостях. И неужели больше и поговорить нам не о чем?

— А о чем же? О борьбе с трестом за рудник? Может быть, о любви? — рассмеялся Виталий Петрович; он так же быстро остывал, как и вскипал.

— Давай! — серьезно ответил хозяин, доставая из ящика коробку папирос. — Закуривай, Виталий! Мне как раз сегодня что-то очень тревожно и больно. Привез Вальку и, конечно, вспомнил Зину, нашу с ней жизнь… И так мне тоскливо стало, что вот за тобой зашел. — Сергей Иванович жадно затянулся папиросой. — Знаешь, жаль, право, жаль, что мы так редко говорим о любви… Я как-то ночью думал: создать хорошую семью нелегкое дело. И мало, непростительно мало многие из нас уделяют времени дому. — Он прищурился и бросил короткий взгляд на друга. — А разлад в семье часто идет от пустяков: то ты не выполнил какую-нибудь просьбу жены, то в другом в чем-то не посчитался с нею — глядишь, появилась какая-то трещинка. Внимания недостает иной раз в наших отношениях. Возьми, например, того же Павла Алексеевича…

Рудаков замолчал, но Степанов отлично понял, что пример взят не случайно. Они некоторое время сидели молча и курили. Молчание нарушил Виталий Петрович:

— В нашей жизни всякое бывает, и бури в ней неизбежны. Вот мне часто говорят, что мы хорошо живем с женой. А знаешь ли, что пережили мы с Лидой? И смешно и горько вспомнить, — задумчиво произнес он. Степанов впервые почувствовал желание раскрыть душу этому человеку. — Понимаешь, Сергей, встретился я с Лидой, когда был уже на последнем курсе института, а она еще только поступила в консерваторию. Какой я увидел ее? Очень хорошенькой, но взбалмошной девчонкой, окруженной толпой поклонников-студентов, на которых она бесцеремонно покрикивала. Но представь себе, когда меня познакомили с ней, она как-то сразу присмирела.

— Видать, судьба, — заметил Рудаков.

— Тогда я об этом не думал, но в тот студенческий вечер, в консерватории, я никому не отдал Лиду, все время танцевал с ней. Но всему бывает конец. Пришла пора расходиться. Мы зашли с Лидой в музыкальный класс, где она оставила плащ. В комнате никого не было. Я взглянул на старинные часы — стрелки показывали три. Но улица за окном лежала светлая, как днем. Было время белых ночей.

Лида, облокотившись на подоконник, смотрела на крышу Мариинского театра, залитую розовыми отблесками рассвета, на безлюдные тротуары. Я не удержался.

«Откуда вы взялись такая чудесная? Сыграйте что-нибудь», — шепотом попросил я и осторожно коснулся ее руки.

Лида не ответила, а потом, как бы спохватившись, отдернула руку.

Она села за рояль. В комнате зазвучала минорная музыка Чайковского. И я до сих пор не могу понять, Сергей, почему так сразу и, как оказалось, навсегда мне до боли стала дорога эта, в сущности совсем еще незнакомая, девушка.

— Волшба любви, — улыбнулся Сергей Иванович.

— Теперь я знаю — такое в жизни бывает лишь однажды. У меня было такое ощущение, словно ко мне пришла моя судьба. Переполненный новым, не испытанным еще чувством, я стоял около Лиды, за ее спиной, и смотрел, как легко движутся ее руки, как тонкие пальцы касаются белых клавиш, вызывая грустные звуки, от которых щемило сердце. Не знаю, как это вышло, я наклонился и поцеловал Лиду. Крышка рояля глухо хлопнула. Я попытался извиниться, но девушка, схватив плащ, убежала…

В институте начались экзамены. Нужно было много заниматься, а перед глазами неизменно стояла она, путала мысли. Помню, однажды в выходной день я поехал на Кировские острова с тайной надеждой увидать Лиду. И, подойдя к гранитным львам на Стрелке, увидел ее. Лида была в шумной студенческой компании. Идя под руку с высоким молодым человеком, она громко, заразительно смеялась. Мне стало обидно: «Она обо мне и не помнит, а я, дурак, размечтался!» Обозлясь на весь мир, а больше всего на себя, я поспешно свернул в боковую аллею и ушел домой.

— Знакомая ситуация, — усмехнулся Рудаков, закуривая очередную папиросу.

— Спустя несколько дней состоялись городские спортивные состязания. Я тогда увлекался велосипедом. Мне повезло: я выиграл студенческое первенство по велогонкам и неожиданно снова встретился с Лидой — на финише она поднесла мне букет цветов. Разговаривать было неудобно, она спросила номер моего телефона и обещала позвонить.

На другой день я проснулся рано, спать не давала мысль, что она может вот-вот позвонить. Утро выдалось хмурое, дождливое, но, несмотря на это, настроение у меня было по-весеннему радостным. Стоило жить только ради ее звонка!

Она обещала позвонить в четыре. А куда же деть целых восемь часов?

Позавтракал и решил заниматься, ведь скоро следовало сдавать проект по системам разработок. Но вместо чертежа рука бесконечно выводила по листу ватмана одно и то же слово: «Лида», «Лида», «Лида».

Степанов умолк, и стало слышно, как за окном шумел в деревьях ветер. В комнату вошла Варвара Сергеевна, неся на подносе чайник, стаканы и прикрытые белой салфеткой куски пирога, распространявшие сдобный запах.

— Христом богом прошу, не дымите больше. Лучше чайком побалуйтесь, — попросила она, поставив на стол поднос и разгоняя салфеткой табачный дым.

Рудаков потушил в пепельнице папиросу и разлил в стаканы чай.

— Крепок чаек, прямо чифир, — одобрительно сказал Степанов, принимая из его рук горячий стакан.

— Ты попробуй мамашины пироги, пальчики оближешь, — предложил Сергей Иванович.

— Обязательно, никак с черемухой? Страсть люблю пироги с черемухой, — выбирая поджаристый кусок, ответил Степанов.

Пожелав приятного аппетита, Варвара Сергеевна вышла, тихо притворив за собой дверь.

— Ну, ну… Что же дальше? — спросил хозяин.

— Так вот. Прошло, как мне казалось, невероятно много времени. Раздался отдаленный пушечный выстрел с Петропавловской крепости. Значит, двенадцать — и только двенадцать! Ожидание казалось для меня пыткой. Телефон молчал.

Наконец часы пробили четыре раза. Потом — один раз, потом — пять. Я мрачнел, ни на шаг не отходя от проклятого телефона. И вот раздалась трель. Я схватил трубку. Но это была ошибка: писклявый детский голосок просил позвать тетю Машу.

Когда часы пробили семь, я решил идти к Лиде. Тщательно выбрился, надел зеленую юнгштурмовку и новый кожаный ремень с портупеей — тогда это было пределом мечтаний комсомольских франтов — и пошел выяснять причину Лидиного вероломства…

На набережной Невы у Медного всадника мимо меня, шурша дутиками по деревянным шашкам мостовой, стайкой пронеслись знакомые велосипедисты. У Лидиного дома я остановился, нерешительно постоял у подъезда, раздумывая: позвонить или, может, уйти? Все же я вошел в подъезд и позвонил. В нервном ожидании долго стоял у закрытой двери, несколько раз с силой нажимал кнопку звонка, но безрезультатно. Расстроенный, я вернулся на набережную Невы. Жалобные крики чаек глухой болью отдавались в моей душе. «Где она и с кем? — терзал я себя вопросами. — Что же делать? Отступиться, постараться забыть ее?.. Нет, так может сделать только тот, кто не любит», — решил я.

Назавтра я отправился в консерваторию, но опять неудачно. Регулярные занятия закончились, и студенты готовились к экзаменам. Я проскользнул мимо дремавшего швейцара, пробрался на второй этаж и подошел к комнате, где в первый вечер расстался с Лидой. Я остановился и невольно прислушался. За дверью звучала та же мелодия. Наверное, ослышался? Нет! Никакого сомнения. Решив, что играть здесь эту вещь может только Лида, я тихонько приоткрыл дверь — и сразу притворил ее: за роялем сидела седенькая старушка, и в ее задумчивых глазах блестели слезы.

Здесь был свой, непонятный мне мир, и сознание этого натолкнуло меня на горькую мысль: Лида мне не пара. Значит, и встреч с ней искать не нужно, и первой любви твоей, парень, конец.

Я бегом спустился по мраморной лестнице и, только добежав до горбатого Поцелуева моста, наконец остановился и, облокотись на чугунную ограду, отдышался. Ничего не понимая, несколько раз прочитал на гранитной стене Мойки аршинную надпись: «Якорей не бросать — телеграф», — и, тяжело вздохнув, пошел домой.

Едва переступил я порог квартиры, как произошло необычайное: позвонила Лида и, рассказав, что в воскресенье уезжала на дачу, назначила свидание.

Вечером мы встретились на Адмиралтейской набережной, у гранитных чаш, напротив Петровской кунсткамеры.

Я снова был счастлив, но вместо признания в любви неожиданно для себя понес какую-то околесицу. — Степанов недовольно поморщился. — Я сказал, что скоро окончу институт и уеду на постоянную работу в глухую тайгу, куда она, конечно, не поедет, потому что мы разные люди, стоим на разных жизненных путях. Я долго и глупо бубнил что-то в этом роде, стараясь убедить ее и себя в правоте сказанного. Она резко оборвала меня:

«Вы говорите чепуху». — И, простившись, ушла.

Больше мы в ту пору не встречались.

Весна эта оказалась для меня очень тяжелой. Когда я готовился к защите диплома, арестовали отца, который работал тогда в Москве, в Наркомтяжпроме. Для меня это было страшное потрясение. Причины ареста никому не были известны, но я не верил в виновность отца, старого большевика. Я так и не увидел его, вскоре отец погиб. — Степанов замолчал, нервно помешивая ложкой в остывшем стакане. Рудаков подлил ему горячего чая, протянул папиросу. Молча закурили, и Степанов продолжал:

— Горе уложило в постель мать, и хлопоты по дому свалились на меня. Пришлось думать о заработке. Днем я напряженно занимался, ночью в торговом порту грузил каменный уголь. Казалось, совсем недавно были школа, пионерский отряд. После семилетки — завод, комсомольская мобилизация в холодное Заполярье.

Ударная работа на новостройке, затем комсомольская работа одновременно с учебной на вечерних курсах подготовки в вуз. Потом по путевке ЦК комсомола я стал студентом. И вот — диплом. Как-то внезапно кончилась для меня беспечная юность…

Свидания с Лидой я не искал, боясь самого жестокого разочарования. Получил диплом и мог остаться в Ленинграде в аспирантуре, но уехал в Сибирь. Только оттуда написал обо всем Лиде.

Ответ пришел сразу. Она радовалась письму, огорчалась за мою судьбу, просила быть мужественным.

Лида часто писала мне хорошие, теплые письма, и по ним я понял, что не безразличен ей. Весной сорок первого года Лида попросила меня приехать в отпуск. Она заканчивала консерваторию.

Я приехал, и у нас опять была встреча там же, на Адмиралтейской набережной.

«Вот, Виталий, и я окончила консерваторию. Как будем жить? У тебя в тайге я не стану пианисткой. В лучшем случае буду учительницей музыки», — говорила мне Лида.

«У нас на руднике пока нет ни одного инструмента», — мрачно ответил я.

«Тем более. Тебе необходимо выбраться из этой берлоги в город, где мы могли бы работать и жить вместе».

Я промолчал.

«Я люблю тебя, но люблю и свою специальность и не хочу бросать ее!» — запальчиво объяснила девушка.

Мне было нелегко. Ведь я долго и по-настоящему любил ее. Что впереди у меня? Одиночество? Теперь уже навсегда?..

Мы простились, ни о чем не договорившись.

Я не спал всю ночь. И о чем только я не думал! Неожиданно приревновал ее, решив, что нам мешает кто-то третий. И чтобы ни в чем не стеснять Лиду, дал себе слово не встречаться с ней. В тот же день я уехал в Сибирь.

С чувством особенно острой тоски прощался я с Ленинградом на этот раз. Надеялся, что вернусь на рудник с женой, и вдруг все рухнуло.

Приехав на прииск, я застал телеграмму: «Огорчена твоей мальчишеской выходкой. Сообщи, как лучше добираться до тебя». Тогда только я понял и оценил Лиду.

Во время войны Лида много работала в рудничной лаборатории, приобрела новую специальность, а старой посвящала вечера — руководила в клубе самодеятельностью.

Однажды мы слушали концерт из Москвы. В числе исполнителей объявили фамилии консерваторских друзей Лиды. Она всплакнула. Мне стало больно. В душе я считал себя виноватым в том, что отнял у Лиды возможность заниматься искусством так, как она мечтала. Я пообещал Лиде добиться перевода с Нового рудника в какой-нибудь город.

«Зачем ты говоришь это? — перебила она. — Тебя из тайги палкой не выгонишь. Ты лучше сделай так, чтобы прислали сюда инструмент. Тогда мы откроем музыкальную школу здесь, в тайге».

…И вот вместо города — прииск Южный, а вслед за музыкальной школой на Новом возникла, уже по твоему ходатайству, такая же и здесь. Вот, собственно, и все, — улыбаясь, закончил Степанов.

Помолчали. Рудаков вздохнул, с грустью поглядев на портрет Зины.

— Завидую тебе, Виталий, по-хорошему завидую.

Потом они еще говорили долго и о многом. Рудаков спросил, когда и где Степанов вступил в партию, — хотелось знать о нем все. Виталий Петрович рассказал, что на Новом в самый разгар Отечественной войны им была налажена добыча оборонного металла, и тогда он стал коммунистом.

Рудаков вышел на крыльцо проводить гостя. Ветер с присвистом летел по улице, где-то громко хлопал калиткой, рвал косые струи дождя и плескал их в лицо.

— Дождик-то какой! Славно прополощет тайгу, — говорил Степанов, натягивая на себя предложенный хозяином плащ.

— В Сибири природа щедрая. Дождь — так в палец толщиной, снег — так в три метра высотой, и так во всем… Спокойной ночи! — сказал Рудаков.

Виталию Петровичу не хотелось уходить, он потоптался, набросил на голову капюшон, молча пожал руку Сергею Ивановичу и исчез в сырой темноте.

Рудаков вернулся в дом. В полутемной комнате, разметавшись на диване, спал Валя. Сергей Иванович заботливо поправил на нем одеяло и присел в ногах у сына.

Рудаков задумался. Исповедь Степанова тронула его, стало как-то не по себе. Степанов хороший человек, но «с плохой биографией», у Плюща чистая анкета, а душа, кажется, грязная. Чему верить — бумаге или человеку? Не давали покоя и мысли о приисковых делах. Начать сейчас подготовительные работы на Медвежьей горе — значит снизить добычу металла, в этом трест прав. Но зимняя добыча на Южном мизерная, а подготовительные работы дадут возможность вскоре резко увеличить добычу золота на руднике.

Трестовцам некогда думать о завтрашнем дне, их поглощают заботы о добыче золота сегодня, с них тоже спрашивают. Много бестолковщины, часто все у них строится на штурмах и авралах, днях и декадах повышенной добычи. Вот и получается: выполнение плана любыми средствами и за счет любых работ. А в итоге — парадокс: всем ясно, что, только широко развернув подготовительные работы, можно увеличить добычу металла, а практически план добычи часто идет за счет сокращения подготовительных работ.

Трест по формальным причинам не разрешает сейчас стройку. Нужно полностью закончить разведку Медвежьей горы, провести исследовательские и изыскательские работы, составить проект…

Так делают на государственных предприятиях. На старательском опытном руднике все это следует упростить, уверяет Степанов. И зачем дожидаться полного окончания разведки Медвежьей, если она может продлиться несколько лет?.. Следует ли соглашаться с ним? Может быть, прав трест: сорвем план добычи, впустую затратив старательский труд, а рудника не построим? Блажь, донкихотство?

Рудаков, как всегда, вначале взвешивал доводы своих противников, пытаясь понять их. Нет, они не правы. Нельзя сегодня гоняться только за граммами золота и не готовиться завтра брать его килограммами.

Сергей Иванович подошел к окну, открыл форточку и закурил. Решение принято правильное. Но как его лучше выполнить? Он снова представил себе разгоряченного, поминутно вскакивающего с места Пихтачева: «На кого вы рассчитываете?»

Может быть, и в самом деле рудник строить некому?

Сергей Иванович мысленно перебрал всех людей, на кого можно будет опереться. За фамилиями Бушуева, Дубравиной, Кравченко вставали живые люди, настойчивые, решительные, мужественные. Их много. Ему на миг даже послышались их бодрые, уверенные голоса.

Возглавит строительство, конечно, Виталий. По его рассказу чувствуется — щербинка у него на сердце. Потому, видать, и ершистость такая: все нападения ждет. Ничего, пройдет, поддержим. А борода Турбин? Кто лучше Максимыча знает здешние моста? За разведку можно быть спокойным. Земляные работы можно поручить отпальщице Наташе. Хорошая девушка. Молодежь ее любит.

Вспомнил Рудаков и ее отца, старика Захарыча. Обязательно надо втянуть его в артель. Старого моряка весь поселок уважает. За ним пойдут. Вообще людей расшевелить надо. Расшевелить. Это дело всей партийной организации. Бушуеву следует помочь, профработник он молодой, неопытный. И ухарь Пихтачев на твоей совести, товарищ секретарь. Ты и за него в ответе. Помни, что главное в партийной работе — организация и воспитание людей. Это лозунг. Надо, чтобы он стал и делом.

Рудаков поглядел на мирно спящий поселок. В сереющей темноте смутно вырисовывался силуэт огромной горы.

— Держись, Медвежья! Идем!..

На Медвежьей горе расширялись геологоразведочные работы, и теперь здесь вырос целый поселок. В кедровом бору появились брезентовые палатки, какие-то ящики, а между ними протоптанные дорожки. Было видно, что разведчики обосновались тут надолго, к зиме строили два длинных барака, один из которых был уже подведен под крышу.

Стоял яркий день поздней таежной осени.

Турбин лежал на копне сухой травы и перелистывал буровые журналы. Рядом с ним сидел Бушуев. Приставив ладонь козырьком к глазам, он смотрел на узкую тропинку, пропадавшую в тайге.

— Бабье лето. Днем ничего, а ночью сегодня даже в спальном мешке замерз. Проснулся, а борода вся в инее, к мешку примерзла, — проговорил Турбин, не отрываясь от журнала.

— Рыбачил в выходной?

— Острожил. Тайменя заколол на полпуда. — Турбин протянул левую руку и правой слегка ударил по ней около плеча, показывая длину рыбы.

— Ишь ты, прямо акула. У тебя, рыбак, небось вся рука в синяках, все зарубки делаешь по длине изловленных рыб, — съязвил Петро. — А я весь день в шахматы с Федотом играл, готовлюсь к турниру.

— Тоже Ботвинник! — подтрунивал Турбин.

Друзья помолчали.

— Оставляешь меня в разведке? — повернувшись к Турбину, спросил Петро.

— Чудак ты! Я бы с моим удовольствием. Да ведь… сам знаешь, партийное бюро разбирало вопрос, как коммунистов расставить.

Бушуев лег на спину и, зажмурившись от солнца, поделился новостями:

— Степанов сказывал, к нам большая геологоразведочная партия из Москвы едет, будут во всей округе руду искать.

— Дело хорошее. А я, знаешь, чему рад? Выходит, верно говорил профессор — помнишь, старичок, что надысь приезжал к нам?

— Седой и такой сурьезный с виду?

— Он самый. Как сейчас, помню, он сказал мне: дескать, помяните мое слово, разведаем, значит, вашу Медвежью и такое золото в ней сыщем, что не будет ему равного в мире. Смокаешь, паря?

Петро что-то недоверчиво промычал, поглядывая в сторону заимки, где жил таежный охотник Иптешев.

Лучи солнца усиливали пестроту осенней тайги. Вершины гор были темны от пихтача, а росший ниже смешанный лес расстилался, словно узорный ковер разных оттенков, от бледно-желтого до красного — то листья таежной березы, осины, рябины и калины ярко нарядили тайгу.

— Тайга-то воистину золотая! — любуясь этой могучей красотой, произнес Турбин.

С поселка долетел протяжный гудок электростанции, возвещавший обеденный перерыв. Вскоре из-за толстых кедровых стволов показалась Наташа Дубравина. Она была в белом свитере, плотно облегавшем ее высокую грудь, и синих лыжных штанах, заправленных в кирзовые сапоги. Волосы девушка подвязала голубой косынкой, толстая темно-русая коса спускалась ниже пояса.

— Здравствуй, Петро! Почему здесь, ведь ты давно сменился? — удивилась она.

Петро смущенно посмотрел на Турбина, откашлялся.

— Думаю побеседовать, прочесть молодежи… про старый рудник. — Бушуев вытащил из-за пазухи истасканную книжку.

К ним подошли молодые разведчики. Сели рядом.

— Говоришь, о старом руднике? Это хорошо! Значит, ты мне поможешь, — усмехнулась Наташа. И обратилась к Турбину: — Была на разведке, смотрела новый буровой станок.

— Понравился? — поинтересовался Максимыч.

— Да-а. Хорошую машину подарил нам Новый. Была бы она у нас пораньше, так не спорили бы мы теперь о руднике. А московская партия чудо-машину везет с собой, геофизикой зовется. Говорят, она без бурения гору насквозь видит. Учиться нам, ребята, надо. Ох, надо…

— Говорят, что кур доят, — буркнул Турбин и обратился к Бушуеву: — Начинай, проповедник. Садись сюда, Наташа.

Петро разгладил рукой листы потрепанной книжечки, раскрыл ее на середине и, обращаясь к молодежи, сказал:

— Вот мы собираемся строить рудник, а какой он из себя, как в нем люди работают, и не знаем. Зашел я в нашу библиотеку и попросил дать мне книжку о руднике. Мне дают учебник «Горное искусство». Я говорю: «Дайте мне художественную книжку о руднике, а формулы да чертежи я на курсах изучать буду». Отвечают: «О рудниках еще ничего не написано». Обиделся я. Что же это, наше дело такое нестоящее, что о нем и писать никто не хочет? А? — строго спросил Петро, глядя на белобрысого разведчика, слушавшего его с полуоткрытым ртом.

Тот пожал плечами, не зная, что ответить.

— А вот до революции написали о золотом руднике. — И, не зная, что еще сказать, Петро глянул в сторону иптешевской заимки и, поудобнее подобрав под себя ноги, начал читать вслух: — «Люди все встречались нам сумрачные, сосредоточенные. Даже и бабы невесело смотрели. Детей было не видно — они тоже на работе. Здесь чуть не с восьмилетнего возраста — хочешь жить, так обливай по́том каждый кусок хлеба… Черный рудник, где над тобой висят миллионы пудов земли, где ты схоронен, как труп в могиле, как червяк в орехе…» Слыхали? — многозначительно подняв книгу, сказал Петро. — «В один из таких рудников мы именно и отправились, — продолжал он чтение. — Перед нами оказалась черная дыра. Вверху торчала лесенка. Внизу она пропадала во мраке.

— Вот и наш колодец!.. Сейчас мы спустимся туда.

Нам дали свечи в руки. Мы зажгли их и не знали, что делать. Но вот первый, стоящий у отверстия, ступил на лесенку, еще несколько мгновений — и черная дыра точно проглотила его. За ним стали спускаться и мы. Скользкая мокрая лестница. Ноги едва-едва держатся на ее перекладинах, руки тоже вот-вот выпустят их… Чем ниже, тем брызги обильнее и обильнее. Вот уже целые струи воды бегут по мокрым стенам колодца. Колеблющееся и тусклое пламя наших свечей отражается в этих струях. Что-то скрипит около…

— Это… не беспокойтесь… бадья вверх поднимается с породой.

Скоро шорох, и журчанье ручьев, и скрип бадьи потонули в каком-то грохоте… Наконец ноги наши ступили на деревянный пол. Кругом была все та же вода. Прямо перед нами опять черная дыра, но она шла перпендикулярно к колодцу.

— Ну, теперь туда!..»

— Постой, Петро, закурим! — вынимая кисет, прервал Максимыч.

Они закурили, и Петро начал новую страницу:

— «Полусогнувшись, мы двинулись в этот штрек и прошли по нему сажен полтораста. Вверху поставлены крепи, чтобы земля не обвалилась. Падая сверху сквозь крепи, капли воды тушили нам свечи. Выработка то шла по наклону вниз, то сворачивала в сторону. Нам становилось дышать все труднее и труднее. В этом черном мраке подземного царства звуки скрадываются удивительно. Стук кайл услышали, только войдя в грот, где человек семь рабочих, по ступню в воде и обливаемые холодной водой сверху, ломали породу. Каждый, со всей силой ударяя молотом по лому, загонял его в кварц.

Из скважин, пробитых таким образом особым инструментом, выбиралась пыль — также иногда золотоносная, затем вставлялся патрон динамита с пистоном, содержащим гремучую ртуть.

От пистона висит вниз длинный фитиль.

— Ну, теперь подальше.

Мы бросились в ближайшие выработки.

Рабочие зажгли фитиль — и тоже к нам. Несколько секунд тишины. Послышался слабый гул. Каменные породы штольни точно вздрогнули. Отголосок взрыва замер в следующем гроте… Мы подождали еще несколько секунд и опять вернулись в только что оставленную нами ячейку подземного улья. На тех местах, где еще недавно в белом кварце зияли скважины, теперь блистали свежим изломом выбоины, а целые груды золотоносной породы лежали под ними внизу. Серый дым еще ходил под потолком грота. От этого дыма невольно разбаливалась голова…»

— Видали технику безопасности? Зато теперь шагу без нее не ступи… — снова перебил чтеца Турбин.

Петро вспомнил столкновение со Степановым в разведочной штольне и, лукаво посмотрев на разведчика, ничего ие ответил.

— «Вот и шахта… Вверху едва-едва, точно серая точка, мерещится ее отверстие, именно мерещится. То пропадает, то выступит вновь… Наконец, отверстие вверху стало расти и светлеть. Вот первый луч упал на нас; еще минута — и над нами раскинулось голубое небо. Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Все мы с головы до ног были в грязи».

— Ну и рудник! От такого подальше! — вырвалось у белобрысого, и, привстав на одно колено, он заглянул в книжку, будто сомневаясь в том, что в ней все написано так, как читал Петро.

— На днях я поеду на Новый и расскажу вам, как там рудник выглядит. Петро, наверное, устал, давайте я дочитаю и побегу в бараки тоже проводить беседу, Рудаков поручил, — сказала Наташа. И, взяв у Петра книгу, стала громко читать: — «Получается блестящая желтая горсточка, из-за которой через несколько времени совершится столько подлостей, преступлений…

Вон недалеко закладывается новый шурф. Отупелые люди, полузажмурив глаза и навалившись грудью на ворот, буравят таким образом землю… Остановились, понурились, точно лошади после громадного и мучительного перегона. Видимо, отдышаться не могут, только колени дрожат да по лицу бежит какая-то судорога. Глаза тоже полусмежены. Больно или противно глядеть этим несчастным каторжникам труда на божий свет.

Нет, прочь скорей!..» Да! Прочь скорей! — повторила Наташа. — Какая страшная картина!

— Петро дюже агитнул нас за рудник, не забудь прочесть о нем на общем артельном собрании, — усмехнулся высокий паренек, сидевший рядом с Наташей.

— Лучше сразу в могилу, чем в таком руднике мучиться! — проговорил белобрысый разведчик, — Слушать — и то мурашки по телу ползут.

Петр задумчиво обвел всех глазами.

— Вот, ребята, какой был рудник-то в стародавние времена!

— Я такие рудники знал, сынок! Хорошо, что вам уже не пришлось их видеть, — пробасил Максимыч.

— Ну, нам пора идти, — сказала Наташа.

Попрощались, и девушка ушла вместе с молодыми разведчиками.

Заслоняя от солнца журналом крупное скуластое лицо, Максимыч посмотрел на тропинку, по которой из лесу двигались две маленькие фигурки.

— А ты, Крепыш, не зря так долго тайгу обсматривал: Федот и Маша идут. Я думаю, это случайное совпадение? — насмешливо заметил Турбин.

— Конечно, случайное! На какое-нибудь там свидание за пять километров не ходят, — ответил сразу повеселевший Петро.

— Вы теперь даже в амурных делах избалованные. Ишь, пять километров! А знаешь ты, что я в женихах каждую неделю к своей нареченной за пятьдесят верст пешком бегал?

— Что так далеко? — засмеялся Петро.

— А ближе встречаться было негде, заимка от заимки полсотни верст была. Да чего там. Если крепко любишь, так версты считать не будешь! — Турбин встал и пошел навстречу Иптешевым.

Впереди тел невысокий, с виду хилый Федот, обвешанный глухарями. Большие птицы были попарно связаны за шеи и переброшены через плечи охотника, их черные крылья раскинулись и почти касались земли.

У Маши к кожаному поясу были привязаны рябчики, их трепал ветер.

— Все в перьях, как индейцы! — здороваясь, шутил Турбин.

Он любовался стройной, как молодая таежная елочка, девушкой. Смуглое, монгольского типа лицо, большие черные, немного раскосые глаза, заплетенные в две косички чернью волосы. Маленький вздернутый нос придавал ей озорной вид.

— И когда ты, Маша, подрастешь? Женихи есть, а ты все маленькая! — шутил великан Максимыч, расправляя саженные плечи.

— Вырасту, дай срок, товарищ Турбин! — Маша, отвязывая на ходу рябчиков, направилась к походной кухне.

— План Заготпушнина мы уже перевыполнили, — старательно выговаривал русские слова Федот.

— Добре! Иди сдавай добычу на кухню и получай деньги. Если повар будет торговаться — он скупой у нас, задери его медведь, — ты тогда скажи мне, — предупредил Турбин и, прихрамывая, заторопился к разведочным работам.

Петро спросил Федота:

— Что, обсчитывают вас?

— Нет! Максимыч вспомнил наш спор с поваром. Я козел убил. Повар принимал мясо третий сорт, а я второй говорил. Вот отец сказывал: давно раньше разные начальники и купцы обсчитывали наших эвенков-охотников. Отец сам чернобурку-лису за стопку водки менял.

Навстречу им спешила Маша. Бушуев остановил ее.

— Я птицу сдам, — сказал Федот и скрылся за кустом малины.

Когда остались вдвоем, Петро хотел взять Машу за руку. Девушка пугливо отдернула ее.

— А я ждал тебя, Машенька, очень ждал все эти дни! Почему не приходила на прииск?

— Папашкой охота была. Когда пришла домой, записку дупло дерева читала, теперь сюда пришла, — и улыбнулась.

Медленная речь Маши, застенчивая улыбка, черные ласковые глаза — все казалось сегодня Петру особенно дорогим.

— Когда ты перейдешь к нам на работу? Измучился я, Машенька, без тебя!

Он взял ее за плечи, попытался притянуть к себе, но Маша отстранилась и оглянулась. Никого не было, только из-за кустов доносился гортанный голос Федота, спорившего с поваром.

Счастливая улыбка не сходила с лица девушки.

А первая встреча была не из приятных и закончилась ссорой… Более года назад на охоте Маша случайно чуть не подстрелила Петра. В сердцах он закричал на незнакомую девчонку и, не обращая внимания на ее плач, отнял ружье. Через несколько дней Бушуев пришел на заимку и вернул ружье, но не Маше, а старику Иптешеву. Маша окончательно обиделась. Только к весне они помирились. А теперь у Маши не было более близкого друга, чем Петр.

— Когда снег падет, мы с Федоткой на прииск придем.

Вернулся Федот и, обращаясь к сестре, сказал:

— Я заимку иду.

Она вопросительно взглянула на Петра и отступила, под ее сапожком хрустнул тонкий ледок.

— Я с вами, с Федотом партию в шахматы сгоняем, — беря их под руки, весело сказал Бушуев.

Старик Кравченко и Наташа Дубравина подъезжали к прииску Новому.

— Слышишь, Наташа, гудки? А за поворотом, значит, саша́ будет. Слава те, господи, выбрались с этой распроклятой дорожки, что ни шаг — выбоины да колдобины, — ворчал старатель, стряхивая снег с мокрых усов.

И хотя прииска еще не было видно за пологой темной горой, порывы ветра уже доносили его шумное разноголосое дыхание, непривычно нарушавшее торжественную тишину тайги.

Степан Иванович и Наташа очень устали. Выехали они на санях по первопутку, в бездорожье и, жалея лошадь, почти весь путь, не останавливаясь, шли пешком, еле переставляя скользившие по грязи ноги. На сапоги налипла тяжелая, вязкая глина, ватные фуфайки смокли от снега.

Наташа шла позади Степана Ивановича. Присесть бы на лежащее у дороги дерево, но просить старика немного отдохнуть она не хотела. А Кравченко, слегка ссутулившийся, как всякий человек, долго проработавший под землей, все шел и шел не останавливаясь, словно и не было ему шестидесяти лет. Высокий, широкоплечий, он помахивал длинным бичом и покрикивал певучим, мягким голосом на выбившуюся из сил кобылу:

— Но-о-о, дочка! Но-о-о, милая!

Наташа глядела на этого большого, сильного человека и думала: «Очень Иван походит на отца!» И, будто услышав напевный голос Ивана, вспомнила, как делал он робкие попытки объясниться ей в любви, а она переводила все на шутку и, придумав какой-нибудь предлог, убегала. Любит ли она Ивана? Что ответить?..

Справа и слева качались длинные голые ветви осин и берез, слегка шевелились запорошенные снегом пихты и могучие разлапистые кедры, на белых в махровой изморози кустах висели алые гроздья калины.

Около дороги на мелком снегу Наташа заметила следы зайца. Они петляли вокруг деревьев, приближались к дороге, потом снова пропадали в тайге. Девушка сорвала с калинового куста ветку со спелыми ягодами.

Впереди все слышалось монотонное бульканье жидкой грязи от лошадиных копыт и бесконечный скрежет санных полозьев.

Но вот тайга поредела, показалась просека, по которой было проложено широкое и ровное автомобильное шоссе, соединяющее прииск Новый с железнодорожной станцией. Мимо часто проносились залепленные ошметками глины грузовики.

— Как на большак попали, словно из берлоги на свет выбрались! — сняв серую баранью папаху и протирая платком наголо бритую голову, сказал старик.

Проехали деревянный мост, перекинутый через горную речку с хрупкими ледяными заберегами. Темная вода дышала холодным белым паром: шла шуга.

— Не за горами ледостав, — заметил Кравченко.

Вскоре остановились перед закрытым шлагбаумом у железнодорожного переезда. Пыхтевший паровоз долго толкал длинный состав порожних вагонов.

Подъехал грузовик и остановился около саней. Разбитной шофер, оглядев Наташу, предложил:

— Батя! Грузи свою кобылу, пока она не сдохла, в мой самосвал и сам садись с дочкой, довезу мигом!

— Лишнего не болтай, паря. Не первый день по бездорожью плетемся, не шутки. Сколько осталось до Нового? — устало спросил Кравченко.

— Километра два. Ты езжай, батя. А ты, красавица, садись в кабину, прямо к заезжему дому подвезу. Не здешние? — спросил парень, открывая дверку.

— Спасибо! Дойдем и так, теперь недалеко, — строго сказала Наташа, не взглянув на парня.

Немного отдохнув в заезжем доме, Кравченко и Наташа отправились искать контору рудника.

— Меня не удивишь, я воробей стреляный, недаром ходоком послали. Может, какая новинка и есть на государственных работах супротив старательских, только труд наш завсегда и везде каторжный, — рассуждал Кравченко.

— А вы, Степан Иванович, не спешите с выводами, — посоветовала Наташа. — Посмотреть сначала надо…

— Не учи меня! — буркнул он и, испугавшись автомобильного гудка, поспешно соскочил в кювет.

— Товарищи! Вы не с Южного прииска? — окликнула их молодая девушка в форме горного инженера, спрыгнув с подножки замедлившего ход грузовика.

— С Южного, — ответила Наташа.

— Тогда давайте знакомиться! Я Екатерина Васильевна Быкова. По распоряжению начальника рудника буду сопровождать вас и давать пояснения, — радостно объявила девушка-инженер.

Кравченко мрачно, с явным недоверием оглядывал хрупкую спутницу, а Наташа приветливо трясла руку новой знакомой.

Худощавая, в длинной горняцкой шинели, она больше походила на подростка фезеушника, чем на инженера. Ее черные волосы были уложены валиком и выбивались из-под форменного берета. Она улыбалась. Большие карие глаза добро глядели на Кравченко и Наташу.

— Много слыхали о вашем Новом, да повидать не довелось. А ты, Катерина Васильевна, сама-то горняцкое дело знаешь? — неласково спросил Степан Иванович.

— Зовите меня просто Катей, — смущенно попросила девушка. И добавила настороженно: — Я еще молодой специалист, но кое в чем разбираюсь; приехала из института перед отъездом Степанова к вам. Как поживают Виталий Петрович и Лидия Андреевна? — спросила Быкова Наташу.

— Ничего, привыкают, — сухо ответил за Наташу Кравченко.

Быковой не раз приходилось встречаться с недоверием — не потому ли, что она имела далеко не внушительный вид и редкую для девушки специальность? Вот и этот старик ей не верит.

Еще в институте шли горячие споры о том, чем будут заниматься девушки по окончании его. «Известное дело, девчата! Какие же вы горняки? Многие из вас выйдут замуж и не будут вообще работать, — смеялись ребята. — А кому не удастся найти «опору», окопаются в конторах и будут проклинать свою специальность: «Ах, почему я не медик, не агроном, не педагог?»

Катя вспомнила и первый разговор со Степановым, тогда главным инженером прииска. Она с путевкой приехала сюда, на Новый, и явилась к начальству.

— Будете работать диспетчером, эта работа по вас, — скептически осматривая ее, заявил Степанов. — А в шахте даже старые горняки иногда не выдерживают, не девичье это дело.

— Я настаиваю на том, чтобы мне дали работу рудничного геолога, как указано в путевке. Я комсомолка и работы не страшусь, — твердо заявила Катя.

— Эта должность не для вас. Еще могу назначить в технический отдел проектировщиком. Согласны?

— Нет, и меня обижает ваше недоверие. Так еще в институте рассуждали наши ребята. Ужасно остроумно, правда?

Степанов сказал тогда, что институтские ребята в принципе были правы, что в горном цехе не детский сад — там добывают золото.

Катя настаивала на своем, и Степанов, объявив, что у нее сварливый характер, все же согласился с ней… И вот опять тот же разговор, те же сомнения.

Наташе было неудобно перед Катей за явное недоверие своего спутника к молодому инженеру, и она переспросила:

— Значит, знаете нашего начальника?

Быкова оживилась и сказала, что Степанова знают и помнят на Новом все жители. Да и как забыть, скажем, такое. Здесь раньше было тяжело с водой, потому что отходы с рудничной фабрики сбрасывались прямо в реку, и от вредных кислот гибла рыба, падал скот, частенько болели люди. Степанов на свой риск построил очистительную установку и проверил ее работу на себе — выпил стакан очищенной от кислот воды и… сильно отравился. Долго болел, еще дольше лечился и, выздоровев, опять взялся за эту установку. Когда неполадки были устранены, он вторично, к ужасу жены и друзей, повторил на себе тот же опыт. На этот раз все обошлось благополучно.

Потом разговор перешел на приисковые темы.

— Почему наш Новый зовется прииском, я и сама не знаю. По-настоящему его нужно называть рудником. Но раньше здесь рудника не было, так по старинке и остался прииском, — объяснила Быкова.

Прошли мимо большого двухэтажного кирпичного дома с белыми колоннами у входа и вывеской «Школа фабрично-заводского ученичества». Потом миновали круглое трехэтажное здание с широкой каменной лестницей — Дворец культуры. Перед ним угадывались покрытые снегом газоны, а вдаль, в сторону курившейся реки, убегала березовая аллея.

— У нас здесь летом очень хорошо: река рядом, озеро, водная станция, стадион! — увлеченно говорила Катя.

— Ты, дочка, лучше скажи: что это за махина? А про стадион в другой раз расскажешь, это игрушки! — ворчливо перебил Кравченко, кивая на огромное кирпичное здание с плоской крышей, за которым возвышалась пирамидальная башня.

— Это рудосортировка и копер главной шахты. Мы везде побываем. А сейчас пойдем в бытовой комбинат и оттуда в наше метро.

— Ты, дочка, чай, не в Москве, — язвительно напомнил Кравченко, разглаживая усы.

— А метро у нас не хуже московского! — засмеялась Катя, лукаво и доброжелательно поглядывая на старика.

В конце ровной улицы шагали стройные опоры подвесной канатной дороги, ее обступали серые терриконики пустой породы с задранными хоботами эстакад. Катя с гостями пришла в светлое здание бытового комбината.

— Зайдите вон в ту комнату. Переодевайтесь быстрей, я буду ждать вас, — сказала старику Катя.

Кравченко вошел в большое теплое помещение с длинными шкафами и диванами. Здесь никого не было, и он остановился у окна, не зная, что делать. На улице повалил густой снег, стекло мгновенно покрылось белыми хлопьями, и в комнате потемнело, будто кто-то задернул на окнах занавески.

Открылась дверь из душевой, и вошла пожилая уборщица с подоткнутым подолом и мокрой тряпкой в руках.

— Здравствуй, батя! — приветствовала она гостя. — Чей будешь? Что-то не признаю тебя.

Кравченко виновато посмотрел на пол, на свои грязные следы.

— Здравствуй, мамаша! Я с Южного, делегат. Скажи — где тут у вас разоблакаются?

— Иди вот к этому шкафчику. Тут есть чистая дежурная одева. А свою сложи в шкаф. Поднимешься из шахты — не забудь помыться в душевой, — заботливо наставляла женщина.

Кравченко переоделся и, накинув на плечи новую брезентовую шахтерку, направился к выходу.

«Забавно посмотреть, как у них тут», — думал старик.

У двери его встретила Катя, тоже в брезентовом шахтерском костюме и в фибровой каске.

— Наташа уже ждет, пойдемте скорее.

И они пошли длинным коридором, мимо дверей, на которых Кравченко читал надписи: «Медпункт», «Буфет», «Красный уголок», «Табельная». У открытой двери с надписью «Ламповая» Катя остановилась и, получив три карбидные лампы, передала гостям.

Наташа в шахтерской спецовке стояла у клети и о чем-то оживленно беседовала с молоденькой стволовой.

— Заходите! — скомандовала стволовая и, закрыв за ними железную дверку клети, звонком дала сигнал к спуску.

Кравченко едва успел взглянуть на серый бетонированный ствол шахты, как они — сначала медленно, а потом быстрее — стали опускаться и нырнули в темноту…

Зима еще только пришла, а в тайге уже лег непролазный снег — без лыж не ступить и шагу. Мрачная, седая тайга приоделась во все белое, помолодела, сразу стала неузнаваемой.

Завернули морозы. В тиши звонко потрескивал лес, и каждый звук и шорох тайги был слышен далеко-далеко…

У замерзшего ручья стоял шалаш, накрытый сухими пихтовыми ветками. Подле него горел костер, сизый дым поднимался дрожащим столбиком и таял в голубом небе. Над костром на суковатой палке висело ведро, из которого валил пар. Вдоль ручья желтели породой открытые шурфы. На дальнем из них был установлен ручной, колодезного типа вороток. Дымов, в овчинном полушубке и драных валенках с калошами, натужно крутил ручку, поднимая бадью, груженную талой породой. Высыпав песок в палубок, Дымов надел на плечи лямку из толстой, связанной узлами пеньковой воровины и по-бурлачьи потянул палубок к ручью. У проруби на деревянной колоде Захарыч железным скребком протирал пески, то и дело обдавая горячей водой обледенелые доски. Тяжело дыша и покрякивая, Дымов дотащил до колоды на лубок и опрокинул его.

— Видать золотишко? — спросил он Захарыча.

Захарыч медленно разогнул спину и отрицательно мотнул головой.

— Опять пусто, якорь ему в глотку, — простуженным голосом ответил он, расстегивая полы черной собачьей дошки.

— Съемку еще не делали, а ты — «пусто». Пошоркай, и попадется, — с надеждой проговорил Дымов и поплелся обратно с пустым палубком.

— Михайла, подбирай забой — и шабаш! — крикнул он в узкий незакрепленный шурф, где Михайла кайлил пески.

Вскоре Дымов поднял в бадье измазанного в глине Михайлу в куцем, не по росту ватнике, и старатели приступили к съемке золота. Захарыч отмыл на колоде пустую породу и, поддев черный шлих на совочек, пошел с ним к костру.

Грязные, ободранные люди молча присели к дымящему огню. Захарыч поворошил веточкой угли и поставил на них совочек для отпарки золота.

— Угости морским табачком с восьмой гряды от бани, — попросил его Дымов.

Старатели закурили, и Захарыч, поглядывая на почти пустой совочек, сказал:

— Мало толку в твоей, Граф, делянке, не больше, чем в моей мутенке.

— Весь свой отпуск за пшик угробил, — пробурчал угрюмый Михайла.

— Я и забыл, что ты завсегда в отпуск на курорт ездишь, — едко ухмыльнулся Прохор.

— Здесь больше нечего делать, — мрачно отозвался Захарыч.

— Вот бы штольню нам найти, где порешился мой сродственник дядя Митяй. Значит, тогда бы я сказал: плевал в нужду, все куплю и выкуплю. Райские вечера вам с феями в натуральном виде устраивал бы, — жадно поблескивая глазами, размечтался Дымов.

— После райских вечеров, паря, адовы дни приходят, — отдувая шлихи, пробормотал Захарыч.

Прохор обдул костяные чашечки аптекарских весов и ссыпал на одну из них добычу — щепотку желтого песка. На вторую чашечку он положил три двухкопеечные монетки и пять спичек, поднял весы — они уравновесились.

— Девять с половиной, — сказал Прохор.

— Откуда? Три монетки — шесть граммов, да пять спичек — пятьсот миллиграммов, значит, шесть с половиной, — возразил Захарыч.

— Верно! А я думал — трехкопеечные. — Дымов сорвал с головы шапку и с руганью бросил в снег. — В старину с Сонькой Золотой Пуп такой добычей не рассчитаться бы, — кричал он, продолжая ругаться.

— Пропади оно пропадом, такое золото, одни слезы, — вздохнул Михайла.

— Лопухи мы, братцы. Попали в ярмо. Будь он проклят, этот самородок, лучше бы ты его, Михайла, и не подымал, — огорчался Захарыч.

— Ну! — согласился Михайла.

— А когда же рассчитается за самородок твой «хозяин»? — спросил Захарыч обозленного Дымова.

— Рассчитается. Только не много тебе, настырному, придется: небось гулял у меня не задарма.

— Ты мне, Прошка, покажи этого «хозяина», я с ним сам, с хапугой, поразговариваю по-морскому. Разве можно так обдирать православных! Экой самородок за понюшку табаку! — возмущался Захарыч.

— Кто «хозяин», знать тебе не обязательно. Сколько дал, и на том ему спасибо. А шуметь тебе, старик, резону нет, дело-то не совсем чистое, Рудакову не расскажешь, — огрызнулся Дымов и нагло улыбнулся.

— Одной веревочкой связаны, сроднились, — пробурчал Ми-хайла.

— Родня, нашему забору двоюродный плетень, — нашелся Захарыч.

Сейчас он окончательно понял, что против своего желания, из-за стариковского упрямства оказался в одной компании с Дымовым и Михайлой, а через них, как догадывался Захарыч, и с Филькой Красновым. Захарычу стало душно, он расстегнул ворот дошки. С кем связался? Вспомнился разговор о красновском шраме, который Захарыч слышал от стариков.

Давно, еще до работы десятником разведки у мистера Смита, Краснов старался на дальних северных приисках. Воровства тогда в тайге не было, про замки и запоры таежники не ведали. Золотоискатели все жили в одной землянке и достояние свое, включая золото, не таили друг от друга.

Но в семье не без урода. Однажды Краснов притворился больным и остался в землянке. Заботливые товарищи пришли днем его проведать, попоить медком и нежданно поймали на месте преступления — он рылся в мешке соседа. По закону тайги Краснова изгнали. На сборы дали один час — так решили всем миром. Этот закон был нерушим. Если по истечении срока изгнанник не уходил, он становился вне закона, его мог и должен был убить любой. Золотоискатели молча поделились с Красновым продуктами, и через полчаса он уже пробирался глухой тайгой к югу.

Когда Краснов вышел к жилью, на его виске красовался шрам. Вскоре в одном зимовье нашли заколотого старика золотоношу; имени убитого никто не знал, подозревать было некого. Тайга скрыла и эту тайну…

Дымов вернул Захарыча к действительности.

— Что слюни-то распустил? Найдем еще золотишко. Куда ему деваться! — Прохор примирительно похлопал по плечу Захарыча.

— Хватит, Граф, слыхали. Найдем или нет — про это попытай у гадалки. А честь я с вами потеряю — и гадать нечего.

— Почему это, Захарыч?

— А потому, что с пчелкой водиться — в медку находиться, а с жуком связаться — в навозе оказаться. Уйду я от вас. Не по пути, — решительно объявил Захарыч.

— А где тебя ждут? Может, на руднике? — громко засмеялся Дымов.

Захарыч не ответил и стал укладывать в мешок свои вещички.

— Иди, иди… Только не проболтайся, а то не ровен час с борта разреза сорвется камешек на твою или Наташкину голову. Это бывает, — прошипел Прохор, подкрепляя угрозу выразительным жестом.

С наступлением зимы гидравлики замерзали, а с ними замирала и жизнь на Южном прииске — он погружался в зимнюю спячку, улицы его пустели, народ прятался по избам.

Только небольшая часть старателей добывала зимой золото на заброшенных участках старого Миллионного увала, другие же пропадали в тайге на лесозаготовках, возили в обозах товары для Золотопродснаба или брали отпуска за страдную пору.

Трудно было собрать приисковый народ в зимний вечер, не один раз обегали посыльные избы, стучали в окно, вызывая старателей на сходку. Но сегодня все оказалось иначе…

В клубном зале, переполненном празднично одетыми людьми, было шумно. Сюда пришли не только члены старательской артели, но и все золотничники-одиночки, или, как их называли, допускники, и почти все жители поселка. В ожидании подтрунивали друг над другом, смеялись. Кое-кто из стариков пришел навеселе — по случаю большого дела и выпить не грешно.

В дверях показался Вася Егоров с большим в перламутровой оправе баяном. Наташа, заметив его, крикнула на весь зал:

— Ребята, открывайте шире двери, Вася на паре едет!

Бушуев не понял:

— Как так?

Наташа залилась звонким смехом.

— Он сегодня в вечерней школе двойку получил!

— Старо, старо, Наташа! — не обижаясь, ответил Вася.

— И у тебя не ново. Разве «пара» у тебя в диковинку? Опять всю ночь песни за околицей с девчатами распевал, не до уроков тебе. Смотри у меня, двоечник! Придется разбирать твое поведение на комсомольском собрании, — строго сказала Наташа.

— Избрали мы тебя секретарем, так задаваться стала? Опять ведешь разъяснительную работу? Обшипела всего. Где вам понять моей души высокие порывы! — вздернув курносый нос, важно продекламировал паренек и, не обернувшись, прошел мимо нее.

Наташа удивилась. Такое миролюбие было не в его правилах. Вихрастый и непоседливый, чем-то похожий на взъерошенного воробья, он обычно никому не прощал насмешек.

Вася устроился у стены, убранной пихтовыми ветками. Заиграл на баяне, покачиваясь в такт музыке. Ему вторил на аккордеоне Иван Кравченко.

По залу сразу же закружились парни и девушки.

Музыкантов наперебой просили сыграть вальс, краковяк, польку, цыганочку.

А когда музыканты рванули мехи, зачастили пальцами по клавишам и завели русскую, в круг вышла Наташа.

— Таежная красавица! — с гордостью проговорил Бушуев.

— Такой и Москва позавидует, — поддержал его Турбин. — Пава, как есть она! — И покосился на Ваню Кравченко, который сбился с такта.

Наташа игриво посмотрела вокруг, отвела подол серого шерстяного платья и на мгновение застыла с шелковым платочком в поднятой руке.

Круг уменьшался, со всех сторон напирали зрители, не спускавшие с Наташи любопытных взоров. Горделивая, величавая осанка, густые брови, тугая темно-русая коса, пышной короной лежащая на голове, синие глубокие глаза…

Несколько раз притопнув ногой, Наташа широко развела руки и плавно обошла круг. Остановилась против музыкантов, вскинула голову, широко и открыто улыбнулась Ване Кравченко и шутливо запела высоким грудным голосом:

Потом еще раз медленно обошла круг и, став против Виталия Петровича, церемонно поклонилась, приглашая танцевать.

— Ой, Наташа, куда мне, старику? — взмолился Виталий Петрович. — Я совсем разучился!

Но его дружно подтолкнули, он очутился в кругу и пустился в пляс. Виталий Петрович плясал легко и задорно, с огоньком, четко и громко притоптывая каблуками.

— Смотрите, смотрите! Как заправский чалдон, отплясывает, не смотри, что питерский! — восхищался Захарыч.

— А он и есть чалдон, небось сибиряком стал. Смотри, всех молодых перепляшет! — хлопая в ладоши, кричал Бушуев.

А Степанов и Наташа не уступали друг другу. Виталий Петрович раскраснелся, ноги его выплясывали замысловатые коленца, он высоко подпрыгивал, в такт бил ладонями по голенищам сапог. А когда пошел вприсядку, зрители не выдержали и дружно наградили его шумными аплодисментами.

Громче всех хлопал в ладоши Захарыч. За эту удаль Степанова Захарыч готов был простить ему свою обиду. Старик притоптывал ногой, чуть приседая, и вдруг, озорно гикнув, вбежал в круг.

— Вот и я, вот и я, вот и выходка моя! — скороговоркой выпалил он, сменяя Степанова.

Тяжело дыша, Виталий Петрович остановился и, опустив до полу руку, поклонился Наташе.

— Спасибо, красавица, но больше с тобой плясать не буду — хочу еще пожить на белом свете.

Баянисты перестали играть и в окружении молодых людей пошли в буфет.

Наташа поговорила с подругами и стала разыскивать отца. У буфетной стойки она увидела Захарыча и обоих Кравченко. Захарыч спорил с Иваном.

— Пихтачев великий дока по части золота, тут и говорить нечего, — возражал сыну Кравченко.

— Да поймите, на руднике мастера будут нужны, свои Серафимы Ивановны понадобятся, — запальчиво доказывал Иван.

— Погоди, Иван, слова, как грибы из лукошка, сыпать, — прервал его Захарыч. — По-твоему, выходит — на руднике будет, как в раю: машина за тебя работать будет, а ты только денежки получай. Так, что ли, дочка? — обратился он к подошедшей Наташе.

— В раю, кажется, не так, — засмеялась она.

— Это в старом не так было, а теперь и у них середина двадцатого века, перестроились небось. Одним словом, не быть мне в раю — грехи не пускают, — кипятился Захарыч.

Наташа взяла его под руку и отвела в сторону.

— Стыдно мне за тебя, отец, вижу, что все наши разговоры впустую.

— Мы, Дубравины, старинного приискательского рода и своей фамилии никогда не стыдились. — Глаза Захарыча налились кровью, он был взбешен замечанием дочери.

— Что же ты собираешься делать? Опять с Дымовым по тайге шляться? — осведомилась Наташа.

— И в тайгу не пойду, и на рудник не собираюсь. И говорить с тобой не хочу. Тебя Рудаков завел, словно шарманку.

Наташа очень любила своего отца, оберегала, почти никогда не перечила ему, терпела его стариковские причуды, но сейчас пошла на крайность.

— Тогда слушай мое последнее слово: если ты сегодня же не пойдешь с нами, то я уйду от тебя в общежитие, а ты живи один, — резко бросила она и ушла в зрительный зал, где уже началось артельное собрание.

Фойе скоро опустело, и обозленный Захарыч пошел домой. Но его окликнул звонкий голос Егорова:

— Захарыч, куда же ты?

— Мне здесь нечего делать, я не артельщик, — буркнул старик.

— Об чем речь, Захарыч? Я сегодня артельщик, завтра буду государственный рабочий, горняк. Так и ты. Угощаю лимонадом, помогает от нервов. Небось дочка обрабатывала? — сочувственно спросил Вася, но Захарыч ему ничего не ответил. — Напористая она у тебя, за что возьмется — не отстанет, пока не добьется своего. За это ее и комсоргом избрали, сам Сергей Иванович предложил.

— Верно, кровь-то наша, дубравинская, — гордо заявил Захарыч.

Как ни уговаривал Вася пройти его в зал, старик не согласился, сказал, что ни артель, ни рудник его не касаются, и Егоров ушел один. Захарыч вышел на улицу, потоптался у освещенного крыльца клуба, покурил и, замерзнув, решил пойти обратно. «Погреться», — хитрил он сам с собой.

В фойе встретился старик Кравченко — торопился со стулом в зал.

— Степан, как там, штиль или буря?

— Бурно. Поначалу выступил Виталий Петрович и все, значит, по порядку обсказал. Насчет проекта — скоро его закончат. И рудник объяснил: горный цех, гидростанция и фабрика будет, это первая очередь. А как главные запасы руды найдут — такой рудник отгрохают, что никому во сне не снился. В общем, государственные работы скоро начнут, старателю податься некуда.

— А Пихтачев как?

— Здо́рово говорил. Башковитый он и старательское нутро знает. Уцепился за самое больное. Старики за него горой стоят, а молодежь… как наши дети.

Кравченко коротко рассказал о речи Пихтачева: старатели век прожили на россыпях и рудником не интересуются, артель может по договору кое-какие работы вести, если люди свободны будут, но ярмо на себя надеть не даст. Кравченко попросил Захарыча пойти на собрание, чтобы поддержать председателя, и Захарыч больше не сопротивлялся.

Они вошли в длинный, переполненный людьми зал, когда к деревянной трибуне подошла Наташа. На клубной сцене за столом, накрытым красной скатертью, сидели Рудаков, Степанов, Пихтачев и Бушуев.

Пихтачев приподнялся над стулом и нехотя объявил.

— Говорить будет комсомольский секретарь Дубравина.

По рядам пробежал шепот. Все притихли — и в зале и на сцене, в президиуме. Наташа уловила настороженное внимание зала, растерялась. Перелистывая дрожащей рукой записную книжку, долго не могла вымолвить слова.

— Смелей, смелей, Наташа! — услышала она сзади спокойный голос Рудакова и, откашлявшись, начала:

— Я недавно вместе со Степаном Ивановичем была на прииске Новом. «Как в сказке», — сказал там Степан Иванович. Давайте, товарищи, сделаем эту сказку и нашей былью, тогда мы забудем про кайло, лопату, тачку. О чем нам спорить? Новая жизнь стоит у нашего порога, так шире откроем ей дверь…

— Научили вас языком трепать на нашу шею! — выкрикнул Дымов.

Но Егоров оборвал его:

— Замолчи, подонок, а то вынесем из зала!

— Только попробуй, сосунок, вылетишь первым… — угрожающе прошипел Михайла и показал огромный кулак.

Пихтачев безучастно тряс школьный колокольчик, водворяя тишину.

Наташа наспех перелистала записную книжку, в ней мелькали записи о пятилетке, соревновании, производительности труда, но говорить об этом не стала и, все более волнуясь, закончила коротко:

— От имени всей приисковой молодежи говорю. — Наташа ударила рукой по трибуне. — Мы за то, чтобы строить рудник немедленно! Комсомольцы объявляют себя ударниками стройки!

В зале вновь загудели. Кто-то свистнул. Обстановка накалялась с каждой минутой.

— Строить рудник мы, хоть и не комсомольцы, тоже не отказываемся, — сказал Краснов, боком, без вызова проскочивший на трибуну. — Но появляется вопрос: на чем оборудование возить будем? От железной дороги до предгорья трансконтора, может быть, и довезет. А дальше как? А дальше-то дороги нет. Придется топтать ее на лошаденках. И опять появляется вопрос: где взять столько лошадок? И зачем торопиться? На дворе зима, а умные люди строят летом.

Степанов побагровел, он еле сдержался, чтобы не оборвать Краснова.

А Краснов, бегая узкими, припухшими глазками по рядам слушателей, частил:

— И насчет денег подумать надо, правильно сказал товарищ Пихтачев, ведь они по́том-кровью заработаны. Не знаю, как другие, а меня на золотую удочку не поймать, я сейчас за стройку не берусь! Пусть государство думает, а наше дело сторона. Мы люди темные, нам бы только грошей побольше! — хихикнул довольный собой Краснов.

В зале зашумели.

«А Рудаков прав: пока один пьяница и сукин сын Краснов поддержал меня. Эх, Павел Алексеевич, кто на тебя ссылается?» — с досадой думал Пихтачев, постукивая карандашом по графину.

На трибуне появился молодой Кравченко. Иван даже забыл попросить слова и, подняв руку, прокричал:

— Краснов на всю артель тень наводит! Я вас спрашиваю: кто из нас, членов артели, на строительство денег жалеет?

Приискатели сразу затихли.

— Что нам, одеться, обуться не на что? Это, может, Краснову на выпивку не хватает, так ему хоть все артельные фонды отдай — пропьет!

Тишина в зале сменилась веселым оживлением. Краснов поднялся с лавки и тоже закричал:

— Выходит, не спросив нас, и прямо в ярмо? Старатель — птица вольная, его не смеришь на общий аршин. А выпить нам сам бог велел, работа наша хуже каторжной.

С места послышались выкрики:

— Верно!

— Долой пьяницу!

— Мошенство — артель решать!

— Правильно, Ваня! Так ему, кержаку, и надо!

— Нечего рюмки считать!

— Ко всем чертям Краснова!

Завхоз, как затравленный зверь, огрызнулся:

— Оболванят вас, вспомните Краснова, да поздно будет.

Рудаков посмотрел на Степанова: «Каково?»

С места поднялся старик Кравченко, он спокойно ждал, когда настанет тишина.

Старого таежника знал и уважал весь прииск. Дальний потомок ссыльного украинца, он сохранил от своего предка только мягкий, певучий говорок да длинные запорожские усы. Во всем остальном это был сибиряк, старатель. Так же как и Турбин, Степан Иванович свято хранил старательские традиции. Был Кравченко не особенно словоохотлив. Больше думал, чем говорил, но уж если говорил, то веско и твердо.

Старик рассказал, как, побывав на Новом, он потерял душевный покой, убедился, что дальше по-старому жить нельзя. А как жить по-новому, он не знал. Тяжело было ему видеть закат старательской жизни, но правду утаить он не мог.

— Лебединую песню запевать нам, старателям, пора. А рудника я боюсь, — в заключение сознался он и тяжело вздохнул.

— А ты, батя, с сына пример бери и не будь в сомнении! — зычно крикнул кто-то из зала.

— И ты, Степан, с чужого голоса запел! — крикнул Дымов.

Кравченко насупился, расправил пальцами усы и сел на скамью. Ссориться со стариками он не хотел.

— В артели заработки не густы, а на руднике будут совсем пусты! — закричала веснушчатая, рыжая, в яркой шали Ксюша. Она сидела рядом с дядей Кузей, но все время переглядывалась с Борисом Робертовичем, стоявшим у стены в проходе.

Дядя Кузя раздраженно постукивал по полу культяпкой, дергал Ксюшу за руку и, не выдержав, прошептал:

— Что зенки пялишь на старого кобеля, людей не стыдно?

— Мово забрали, значит, могу чужими пользоваться. Маштегер холостой, а от твоей бабы скандалов не оберешься, — фыркнула в кулак Ксюша и нахально улыбнулась Борису Робертовичу.

Ее ответ взорвал дядю Кузю.

— Эх ты, подстилка! — прошипел он, поднялся и стал пробираться к выходу.

Собрание шло по-прежнему бурно, артельщики яростно спорили, а Михайлу при попытке схватить за грудки Егорова пришлось удалить из зала.

Поведение Краснова и его подручных возмущало Захарыча, ему хотелось назло им выступить за рудник. И вдруг Рудаков, как бы читая его мысли, попросил Захарыча высказаться.

Когда его белая голова поднялась над рядами, зал притих.

— Ничего у вас не выйдет с фабрикой! Не построить ее зимой, говорю, — помимо своего намерения выпалил старик.

— А это почему же, батя? — задорно вскинулась дочь.

— Чё там! — прохрипел старик простуженным голосом. — Народ больно хлипкий пошел. Раньше мы без шапок и рукавиц на морозе работали, а вам спецуру подавай, когда вы в избе торчите. А на фабрике я работал, еще при старом режиме, у купца-золотопромышленника. Знаю ее. Потому и говорю: ничего у вас с такой фабрикой не получится, как у купца.

— Верно, Захарыч. Забыли мы, что про чужие сани сказано, — поддержал его Пихтачев.

Захарыч досадливо отмахнулся.

— Мы фабрику чин по чину отгрохали, а золота не видали. Оказалось, руда больно кислая, сульфидная, что ль, зовется. Фабрика — штука хитрая, в ней понимать надо! А еще скажу: на прииске, кроме меня да еще одного-двух, и мастеров-то плотников нет. А без мастеров какая работа? Не то дорого, что красного золота, а то дорого, что доброго мастерства.

— Мастера найдутся! — бросил со сцены Рудаков. — Вот тебя, Захарыч, пригласим в бригадиры.

Захарыч еще раз поднялся.

— Стар уж я стал для такого дела. Да и зачем меня? Намываю не меньше артельщиков, золотишко всегда сыщу — оно меня любит. Мы с ним дружим без малого полвека!

Но Сергей Иванович заметил: приглашение в бригадиры польстило старику.

— Ему видней, но построим и без него, — нарочито громко сказал Иван.

— Не трави, Иван, якорь тебе в глотку! Посмотрим, как вы обойдетесь без Захарыча!

— Выше шум поднимай, Захарыч, — подшутил Турбин.

Это вызвало взрыв смеха.

Рудаков заметил в зале Федота и Машу Иптешевых. «Значит, о руднике и в тайге известно», — подумал он.

Петро Бушуев, поднимаясь на трибуну, тоже увидел гостей из тайги. На несколько секунд он замешкался, потом чуть заметно улыбнулся и принялся рассказывать об одной встрече.

В Отечественную войну он дошел до Эльбы и там встретился с американцами. Один из них, аптекарь, предложил ему на память обменяться деньгами: доллар на червонец. Вручая доллар, американец сказал: «Это самая крепкая валюта в мире, на нее везде и все можно купить». Бушуев ответил, что пока крепкая, но скоро рубль будет крепче. Американец засмеялся: «Америка завоюет мир не солдатом, а долларом».

— И почему, думаете, я сюда вернулся, когда у меня здесь из родни никого не осталось? — спросил он, обращаясь к собранию. — Потому, что разговор тот у меня из головы не выходит. И решил я доказать, чья валюта будет крепче.

— Эка куда загнул, паря! Доллар нашим золотом бить… — Захарыч покачал головой.

Поднялся Рудаков, и в зале стало тихо.

Сергей Иванович говорил не торопясь, глуховатым баритоном, как бы беседуя с друзьями. Изредка он бросал взгляд на лежащую перед ним бумагу с тезисами выступления.

— Мы с вами бойцы валютного фронта. Сейчас наша главная задача — выиграть сражение за рудник. Можем мы отказаться или хотя бы отложить это сражение? Я думаю, что ответ должен быть ясен для каждого из вас.

В зале захлопали в ладоши, зашумели. С трибуны выступать больше никто не стал, но перекинуться словцом с соседями хотелось каждому.

Рудаков присел к столу и молча выжидал. Он видел, как кипятился Захарыч, как возбужденно спорили молодые старатели, повторяя выражение «бойцы валютного фронта», как отрицательно качал головой мрачный Степан Кравченко.

Рудаков пошептался со Степановым, снова поднялся.

— Для постройки рудника наша артель сразу стала мала. Что будем делать? Как ты на это смотришь? — неожиданно обратился он к Степану Ивановичу.

Кравченко поднял голову, растерянно огляделся, встал.

— Я-то? — переспросил он. — Я смотрю так: уж ежели решаем строить рудник, так надо собрать на стройку весь народ. Не будем прутиками, будем веником!

— А как остальные думают? — Рудаков слегка наклонился над столом и выжидательно посмотрел в зал.

— Как общество, так и мы.

— А рудник строить немедленно! — громко сказала Наташа.

— Голосовать надо, Павел Алексеевич! — глядя в упор на растерянного Пихтачева, сказал Рудаков.

Пихтачев встал и упавшим голосом произнес:

— Так, выходит, поступило одно предложение: рудник строить — и немедленно. Другие будут?

— Нет! Какие там еще предложения! Голосуй!

— Краснов, у тебя будет предложение? — спросил Пихтачев и с горечью подумал: «За кого цепляюсь!»

— Воздержусь, — ответил тот под общий смех.

— А у тебя, Павел Алексеевич, не будет другого предложения? — полушутя-полусерьезно задал вопрос Рудаков.

Председатель смутился.

— Нет.

— Тогда голосуй, — подсказал секретарь партбюро, — не теряй времени.

Большинство старателей голосовало уверенно, дружно. Воздержались немногие. И лишь несколько человек проголосовало против.

Пихтачев был поражен. Он до последней минуты надеялся, что за рудник проголосуют в порядке партийной дисциплины только коммунисты, а большинство старателей пойдет за ним.

— О чем задумался? — прервал его размышления Рудаков. — Командуй. Ты же председатель.

— Конечно, — спохватился Павел Алексеевич и взял себя в руки. — Открываю запись на стройку. Кто самый удалой, подходи первый.

Но желающих не было. Наступило неловкое молчание.

Кто-то крикнул:

— Проголосовали — и по домам, дураков нынче нету!

В ответ засмеялись и зацыкали.

Борис Робертович, заняв место дяди Кузи, бесцеремонно нажимал на бедро соседки, пытаясь заставить ее подняться со скамейки.

— Пойдем в бильярдную, все ясно: степановская затея с рудником лопнет как мыльный пузырь.

Ксюша, опустив голову, тяжело дышала, с силой отталкивала от себя его проворную руку и глупо улыбалась.

А собрание все еще было в замешательстве, ни один человек не записался на стройку.

Рудаков вопросительно посмотрел на Захарыча.

Старик рассеянно теребил бородку и вдруг решительно направился к Пихтачеву.

— Пиши меня добровольцем на валютный фронт, если по годам в бойцы подхожу.

— Переметная сума, — прохрипел Краснов, направляясь к выходу.

— Подходишь, Захарыч! Рады иметь такого сверхсрочника. А насчет работы не сомневайся, инструктором у нас будешь! — ответил за председателя Рудаков, шагнул со сцены и крепко пожал старику руку.

Захарыч повернулся лицом к залу и по старой привычке поклонился в пояс приискателям.

— Песок сыплется, а туда же, — зло смеялся Дымов.

— Песок в строительстве тоже нужен, — отшутился Захарыч, — стройматериал.

Пихтачев посмотрел на него со страхом — старик не иначе как рехнулся. Его в артель сколько лет заманить не могли, а тут сам в петлю лезет. Светопреставление началось!

К Захарычу подошла Наташа.

— Поздравляю, батя!

— Спасибо, дочка! Втянула в дело — теперь от меня не отставай. Пока есть силы, потягаюсь и с тобой, — бойко ответил польщенный общим вниманием старик.

Вслед за ним к столу подошли Федот и Маша Иптешевы, одетые в одинаковые черные полушубки, отороченные замысловатой вышивкой. Их сопровождала толпа взрослых парней. Брата и сестру хорошо знали и любили на прииске.

К Маше протиснулся Бушуев, поздравил ее.

После собрания Борис Робертович появился в зеленой комнате. Это было единственное место в клубе, которое он охотно посещал. Зеленое сукно бильярдного стола, зеленый шелковый абажур над лампой, выкрашенные в зеленый цвет стены, зеленые шторы на окнах и неподвижное облако синеватого табачного дыма.

На бильярде играли Дымов и знаменитый на всю округу охотник Гаврила Иптешев, отец Маши и Федота. С появлением Бориса Робертовича Дымов сразу же уступил ему кий — маркшейдер был королем бильярда. Борис Робертович снисходительно согласился сыграть с Гаврилой при условии, что тот за учебу добудет ему двадцать беличьих шкурок, из которых он хочет сделать шапку. Сговор состоялся, и началась игра.

Гаврила ходил вокруг большого зеленого стола с сетчатыми лузами и высматривал шары. Он приседал, щурился и, не решаясь ударить, начинал примеряться вновь.

— Играй своего в середину, — покровительственно говорил Борис Робертович, показывая кием нужный шар.

Гаврила нескладно подпирал кий пальцами, долго целился и потом рывком бил по шару. Тяжелый, слоновой кости шар юзом шел по сукну и, выскочив за борт, глухо стукался об пол.

— Чтобы шкурка целый был, моя белку только в глаз бьет, а такой дырка мажет. Тьфу! — с досадой отплевывался Гаврила, поднимая упавший шар.

Его пошатывало, и Дымов, потянув носом, определил:

— Клюкнул.

— Моя бутылка пива с быком слопал, — блаженно улыбаясь, согласился охотник.

— Зубровка, значит, — пояснил Дымов.

Оскалив зубы, Борис Робертович долго смеялся над ответом охотника.

— Сколько же тебе лет, Гаврила, что ты «пиво с быком» бутылками пьешь? — поинтересовался он.

— Однако семьдесят, а может, сто, — не моргнув глазом, ответил старик.

— Брешешь, бурундучий сын. В каком году родился? — наседал на него Дымов.

Уперев в пол измазанный мелом кий, Иптешев задумался.

— В тот год, когда царь батька Сашка совсем пропал, — обрадованно ответил Гаврила.

— Александр Второй или Третий? — уточнял Борис Робертович.

— Ага, — подтвердил охотник.

— Прикидывается придурком, а сам хитрит, чтобы налогами не облагали.

Дымова поддержала Ксюша, она незаметно тоже появилась в бильярдной.

— А когда ты, Гаврила, обещание свое исполнишь — лису мне подаришь? — спросила она и подмигнула Дымову.

— Ладно. — Иптешев кивнул головой, неуклюже прицеливаясь.

— А не обманешь? — допытывалась Ксюша.

— Мошно, — ответил Гаврила под общий хохот и, постучав пальцем себе по виску, сказал: — Думай, башка, картуз куплю. — И, выбрав шар, стоящий у лузы, снова промахнулся.

— Марала, да еще нетверезый, — насмешливо бросил Дымов.

— Дуплет в угол, — небрежно объявил Борис Робертович и с клапштосом положил шар.

Ксюша ахнула, а Дымов завистливо процедил:

— Артист!

Польщенный вниманием, Борис Робертович дал в руки партнеру мелок, которым натирал кожицу кия.

— Нарисуй, куда мне оттянуть свой шар.

Гаврила вывел в центре стола меловой крестик, и маркшейдер опять с клапштосом положил последний шар в среднюю лузу, а свой оттянул точно на меловой знак.

— Профессор, ну как есть он! — восхищался Дымов.

— Его — шар играет, моя — маленько зверь убивает. Борька всегда изба торчит, моя тайга ходит, — оправдывал свое поражение Иптешев.

Вошел Рудаков. Борис Робертович, улыбаясь, протянул ему свой кий:

— Спортивный турнир в разгаре, принимайте участие.

Сергей Иванович отказался и пригласил Бориса Робертовича пройти с ним в партком. Маркшейдер подмигнул Ксюше и последовал за Рудаковым.

В парткоме Сергей Иванович сел за стол и, достав из ящика папку, стал ее листать.

Борис Робертович толчком пальца поправил роговые очки и обиженно осведомился:

— Опять какая-нибудь кляуза?

Рудаков вместо ответа зачитал:

Рудаков вопросительно посмотрел на собеседника.

— Мне кажется, это настолько очевидная чепуха, что даже совестно всерьез опровергать ее, — натужно улыбаясь, ответил Борис Робертович.

Рудаков попросил написать объяснение.

— И не подумаю, — слегка заикаясь, но стараясь сохранить самообладание, возразил Борис Робертович, — я номенклатурный работник, номенклатурный. Я обжалую в министерство, меня там знают лучше вас. Я же работал в ВСНХ, когда вы сидели еще за партой.

— Как же вы сменяли столицу на Южный? — холодно спросил Рудаков.

— Бывает… Если человек на голову выше окружающих, ему возьмут да снимут голову, чтобы не выпячивалась. Так сказать, подравняют до общего уровня.

Сергей Иванович взял телефонную трубку, дав понять, что разговор окончен.

В эти зимние морозные дни впервые был нарушен обычный распорядок приисковой жизни. Десятки людей с деревянными лопатами, кайлами, ломами толпились около приисковой конторы в ожидании новой работы.

В кабинете Степанова заканчивалось совещание, посвященное началу строительства рудника. В светлой прохладной комнате люди сидели в верхней одежде, зябко жались друг к другу; посиневшие пальцы еле держали карандаш.

Старатели, ставшие сегодня строителями, забрасывали Степанова вопросами, спорили, как лучше браться за новое, незнакомое дело. Расходились нехотя, в кабинете задержались Пихтачев, Турбин и маркшейдер Плющ.

Павел Алексеевич с трудом разбирал плохо отпечатанный приказ начальника прииска об организации строительных участков. Борис Робертович сидел с перевязанным горлом и все время покашливал, стараясь скрыть вчерашний прогул. Турбин докладывал Степанову о разведке Медвежьей горы.

— План разведки мы теперь выполняем. Сергей Иванович крепко мне помог. Прямо подменил ребят. Раньше я их уговаривал, а теперь они меня подгоняют: дай то, дай это. И еще грозятся акт на простой составить, — озабоченно говорил Турбин.

Он рассказал о своей поездке на стан московской геологоразведочной партии, что разведывает Медвежью гору с востока. Электроразведка чудеса творит! Умные эти машины, насквозь горы видят. Ходит их разведчик с чемоданчиком, а он ему показывает: «Бей здесь шурф» или: «Проходи штольню».

— Может, они найдут и твою мифическую штольню? — спросил Виталий Петрович, засовывая пальцы в рукава шинели.

— Сами найдем, вот схожу к Гавриле Иптешеву, — пообещал Турбин и плотнее запахнул черный полушубок.

— Так он тебе и выдаст. Он хитрущий, себе на уме. Я с ним года три возился да и плюнул, — вмешался Пихтачев. И продолжал, обращаясь уже к Степанову: — В приказе все хорошо прописано: строительные участки на гидростанции, на фабрике и в горном цехе создать. И начальники и бригадиры есть. А где люди на стройку?

Степанов промолчал.

— На стройку народ не идет. На дворе мороз, а старатель хорошей обувки и одежи не имеет — с него и спросу нет. Другое дело на государственных работах: там спецуру вырешают, робить можно, — доказывал Пихтачев.

— И что же делать будем? — спросил Турбин, исподлобья поглядывая на задумавшегося начальника.

Борис Робертович закашлялся, приложил ко рту платок и тихо сказал:

— На Миллионном увале добывать золото. Под землей-то тепло, туда все просятся, а на стройку даже молодежь не идет.

— И вы в ту же дуду, — оборвал его Степанов. И предупредил Пихтачева: — Будешь безоговорочно выполнять мой приказ — или… пенять будет не на кого.

Последние слова начальника прииска вывели из себя председателя артели. Он вскочил с дивана и, подбежав вплотную к Степанову, исступленно закричал на всю контору:

— Что вы меня все стращаете? Надоели мне ваши угрозы. Понятно? Мешаю вам — сымайте с председателей, в таком разе только спасибо скажу. — Пихтачев демонстративно подтянул пояс кожаного пальто, как бы собираясь уходить.

Степанов тоже не сдержался, с размаху ударил кулаком по столу и закричал:

— Не только с председателей, но и голову тебе снять надо! Расхныкался… Замолчи сейчас же или убирайся вон! — И Виталий Петрович шагнул к Пихтачеву.

Но тот, взглянув на его разъяренные лицо, поспешно выскочил из комнаты. Пятясь, выбрался оттуда и струсивший маркшейдер.

Турбин искоса посмотрел на разбитое настольное стекло, поднялся со стула и направился к двери.

— Ох, и горяч же ты, Петрович, раскалился — хоть спички чиркай от тебя, — осуждающе бросил он.

— Подожди, Максимыч, — задержал его Виталий Петрович, — я тебя скоро отпущу. Прости меня, нервы шалят. Тяжело приходится… Знаю, что нужно сдерживать себя, а, как видишь, иногда прорывает. Если бы ты только мог себе представить, как мне надоело возиться со старателями! Вся наша работа — уговаривай, разъясняй и торгуйся с ними, как на ярмарке… Вот что, пиши приказ: зачислить всех старателей на государственные работы. Буду договариваться об этом в тресте…

Турбин хотел возразить, но в это время в кабинет вошел Рудаков и спросил Виталия Петровича:

— Что у вас за баталия?

Степанов колко взглянул на него, но удержался от резкого ответа, промолчал и зажал голову в ладонях. Он не выспался, тупая боль мешала думать. Только в четвертом часу утра он вернулся из райкома партии. Разговор на бюро был не из приятных. Председатель колхоза «Вперед» доложил, что помощи людьми от прииска они так и не дождались и пятая часть урожая осталась под снегом. Все члены бюро обвиняли шефов и персонально Степанова, требовали строгого наказания.

Степанов кипятился, доказывал, что у прииска свой план добычи золота, строительство рудника, нехватка людей, но ему вынесли выговор.

Приехав домой, он молча прошел в кабинет и стал обдумывать докладную в обком партии.

Проснулась Лида, позвала ужинать. Он отказался, сославшись на дела. Лида поняла, что у него неприятности, спросила об их причине. Степанов не ответил. Она вошла к нему и заговорила.

Жить под одной крышей — не значит жить вместе. Жизнь на Южном сложилась у них кособоко, и день ото дня не лучше. Виталий дома только ест и спит, а в свободное время читает газеты. Светланка неделями не видит отца. Лида не может выбрать время поговорить с ним. Так можно жить квартиранту, но…

Степанов обиделся и, не дослушав ее, ушел в контору. Написав докладную, он вернулся домой под утро и увидел, что ему постелили на диване в кабинете. «Как квартиранту», — с горечью вспомнил он и задумался.

Лида во многом была права, они становились чужими. Трещинка угрожающе расширяется, Рудаков говорил это неспроста. Виталий Петрович пошел было к жене мириться, но комната ее оказалась запертой, и будить ее он не стал.

Утром она впервые не вышла к столу, и Виталий Петрович собрался уходить без чаю.

Одеваясь в прихожей, он встретился с дочкой. На ее голове красовалась новая шапочка.

— Фасонишь, дочка? — пошутил он.

— Это мне мамуля ко дню рождения подарила, — ответила она.

Степанов с испугом посмотрел на дочь: неужели забыл?

— Ну да, когда ты приехал пьяненький, — пояснила она.

Виталий Петрович потер виски. «Ну и денек», — подумал он.

Рудаков тяжело вздохнул, устало опустился на стул и, достав из кармана какие-то списки, стал их просматривать.

— Я с утра обошел всех, кто по приказу должен был работать на стройке. Тяжело живут наши старатели, и причина невыхода у всех одна — нет подходящей одежды и обуви.

— Всех, кто вопреки моему приказу не вышел на стройку, я отдам под суд, — чеканя каждое слово, заявил в ответ Степанов.

Рудаков пожал плечами: он видел, что Степанов взвинчен, знал о нагоняе, который тот получил на бюро райкома.

— Под суд! Под суд! Этого допускать нельзя, Виталий Петрович. Сорок человек никто судить не будет, здесь дело не в прогульщиках, — возразил Рудаков.

— Этот вопрос решает начальник, — запальчиво ответил Виталий Петрович.

— Но секретарь партийной организации, к счастью, вправе вмешаться, — резко бросил Рудаков.

Турбин, поняв, что он здесь лишний, тихонько вышел из комнаты.

Степанов отвернулся к окну и стал с деланным вниманием следить за большим возом сена, который медленно тащила по улице запряженная в сани черная комолая корова. От нее шел пар. Над Медвежьей горой разлилось красноватое марево — мороз крепчал, и только от одной этой мысли по телу бежали мурашки.

Рудаков подавил в себе неприязнь к Степанову и мягко сказал:

— Виталий, ты же не удельный князь всея тайги, а начальник прииска, коммунист.

— Политграмоту я изучал четверть века назад, — оборвал его Степанов.

Скрипнула дверь, и в кабинет ввалился огромный овчинный тулуп, из которого выглянул красный нос дяди Кузи.

— Сходил я, как ты сказал, Петрович, к Саньке кривому. Бобовина получается… болеет, — доложил он, выразительно поперхнувшись.

— А это прогульщик или нет? — иронически спросил Виталий Петрович Рудакова.

— Прогульщик. И мы виноваты, что не принимали мер, потворствовали ему.

Дядя Кузя торопливо откашлялся.

— Как не принимали? Мы вели вокруг него работу, разъясняли против «зеленого змия».

— Нужны другие меры, — вздохнул Рудаков.

— А мы теперь по другому боремся.

— Как?

— Недоливаем.

Рудаков и Степанов рассмеялись. Смех разрядил напряженность.

— И помогает? — поинтересовался Степанов.

— Помогает. До последней стопки. А последняя, язви ее, нас завсегда подводит. Потому — неизвестно, какая есть последняя, — сокрушенно признался дядя Кузя и, ковыляя, удалился.

— Шальной ты, Виталий, прямо «секим башка, пузо режем», — засмеялся Рудаков. И уже серьезно добавил: — Спецовки нужно раздать нуждающимся. Побольше внимания к нашим будущим горнякам и поменьше… административных восторгов. Приказы издавать легче, чем работать с людьми.

Виталий Петрович успокоился и теперь понимал, что возражать нечего. Желая переменить неприятную для него тему, он сказал:

— К нам выехала на работу инженер Быкова. Помнишь, ее хвалила тебе Лида? Я думаю для начала назначить ее на Миллионный увал, а там видно будет. Согласен?

— Да, работы там сложные, и за ними нужен постоянный глаз. Справится ли только?

— Она-то? Она и с тобой справится. — Степанов выразительно подмигнул ему.

В коридоре послышались шум и громкая ругань, и в кабинет вошли Пихтачев, Краснов и незнакомый мужчина в залатанном зипуне. Незнакомец тяжело дышал и был взволнован, спутники его держались спокойно и плутовато улыбались.

Мужичонка снял вытертую баранью шапку, вывернул дырявую подкладку и, дважды обшарив ее, протянул Степанову измятую бумажку.

— Начальник, вели Пихтачеву отдать лошадей! Обманил он нас, вражина! — закричал мужичонка, потрясая в воздухе кнутиком.

— Мертвого с погоста не носят, — усмехнулся Краснов.

Степанов выжидающе посмотрел на Пихтачева. А тот, еле сдерживая смех, добавил:

— Все честь по чести обделали и магарыч распили.

Обмен лошадей был страстью Пихтачева. Не столько результат, сколько сам процесс увлекал Павла Алексеевича, поэтому он брался только за трудные, точнее, безнадежные дела и всегда завершал их с успехом.

Неделю назад он произвел очередную мену, вызвавшую восторг артельщиков. Убедившись, что две старые кобылы — Каурая и Пегаха — уже полгода едят зря артельные корма и больше не будут пригодны для работы, он велел Краснову подготовить их к обмену.

Кобыл вволю подкормили, почистили, в гривы ввязали разноцветные ленты и, обрядив в нарядные уздечки, повели подремонтированных красавиц в соседний колхоз.

Пихтачев ехал в санках на плохоньком меринке, а флегматичных кобыл вел в поводу Краснов. Уже в сумерках приблизившись к колхозу «Вперед», они впрягли гусем Каурую с Пегахой и, подбодрив их разведенным спиртом, с гиканьем и свистом подкатили к одинокому фонарю колхозной конторы. Пробежав каких-нибудь триста метров, кобылы уже задохлись и, опустив почти до земли тощие шеи, с хрипом выдыхали теплый пар.

— Что за свадьба, Пашка? — спросил подошедший председатель колхоза. Он горбился и громко, на всю деревню, чихал.

— Жеребых кобыл на коней сменять хочу, грузы возить некем, больше половины маток ветеринар поставил на отстой. А у тебя. Фомка, с приплодом, слыхал, плохо, — ответил Пихтачев, поглаживая вздувшееся от перекорма брюхо Каурой.

Председатель чихнул опять.

— Плохо, да и это не матки, на ногах не держатся, им в обед сто лет было.

— Это с перегону, я шестьдесят километров за два часа отмахал.

Тут Краснов подошел к Каурой и незаметно ткнул ее шилом. Кобыла из последних сил брыкнула задними ногами.

— Резвушка, на месте не стоит, — пояснил Краснов, еще раз ткнув ее шилом.

— Небось лет тридцать вашей резвухе? — осматривая рот кобылы, спросил председатель.

Пихтачев заботливо расправлял у нее в гриве разноцветные ленты.

— Это ты насчет зубов? Так это от болезни, у нас даже у трехлетки выпали.

— Мокрец, — ощупывая одеревенелые бабки на ногах лошади, последовательно критиковал председатель.

— Кобыла, конечно, не орловского завода. Да и я не прошу за них рысаков. Ладно уж, давай двух монгольских коньков, и магарыч за мой счет, — великодушно предложил Пихтачев.

Председатель засмеялся и расчихался пуще прежнего. Пихтачев божился, что делает ему одолжение, помогая выполнять план прироста молодняка, что его кобыл ждут в колхозе «Светлый путь» и только по дружбе он решил сначала заехать к Фомке… Три раза Краснов вытаскивал из мешка бидон со спиртом и три раза прятал его обратно. Председатель колебался. Но когда Пихтачев заявил, что уезжает в «Светлый путь», председатель сдался и скрепя сердце вручил Пихтачеву двух низкорослых, но крепких коньков. Распив магарыч, старатели немедля укатили домой: Пихтачев не без оснований опасался за состояние своих резвушек.

— Каурая на другой день сдохла, и Пегаха пластом лежит. Отдавай наших коней! — кричал на Пихтачева колхозный конюх.

— Не шуми, как воробей в сухом венике. Сказал — не дам, и весь мой сказ, — огрызнулся Павел Алексеевич.

— Где колхозные кони? — строго спросил Рудаков.

— В колхозе. А те, что я выменял у них, ушли за взрывчаткой, — неприязненно посмотрев на Рудакова, ответил Пихтачев.

Степанов развел руками. Было видно, что он на стороне Пихтачева.

— Вы менялись без меня, и разбирать ваши дела я не собираюсь, — сказал он конюху.

— Мы на артель судом пойдем, — не унимался тот.

— Идите, да только знайте, что у меня на конном дворе еще ни один конь не сдох, — гордо заявил Пихтачев.

Краснов подхватил конюха под руку и предложил:

— Пойдем съедим по сто грамм.

Продолжая переругиваться, они вышли из кабинета.

— Это же грабеж, и ты поддерживаешь Пихтачева! — возмутился Рудаков.

— Не все мне нападать на него. Пусть они судятся, а мы будем возить грузы. У меня теперь каждая лошадь на учете, — спокойно ответил Степанов и, не желая продолжать разговор, уткнулся в какую-то бумагу.

Рудаков молча смотрел на него и думал о том, что никто его не поддержал и, по всему видать, ему будет здесь трудно, если даже Степанов потакает деляге Пихтачеву.

Морозную погоду сменили снегопады. Повалили крупные мокрые хлопья, словно занавесом отгородившие от поселка леса и горы. А потом поднялся буран. Порывы ураганного ветра с оглушительным свистом день и ночь вздымали тучи снега, гнали его по ущельям и долинам вокруг Медвежьей горы и вновь и вновь обрушивали на поселок.

То здесь, то там мгновенно возникали снежные смерчи и, бешено носясь над землей, сметали и тут же нагребали тяжелые сугробы. Вся тайга от края и до края курилась белым дымом. Внезапно куда-то исчезли немудреные таежные дороги, кругом ни следа — ни проехать, ни пройти. Казалось, и в самом деле разгневанная Хозяйка золотой горы решила покарать приискателей, посягнувших на ее веками не тронутые богатства.

Пришлось приостановить земляные работы. Люди вынуждены были только разгребать снег, беспрерывно забивавший канаву и траншею. Третий день не работали строители горного цеха. Они не могли пробраться к Медвежьей.

Лишь бригада Захарыча не бросила заготовки леса. В непролазной тайге буранило слабее, и старик наперекор стихии решил сдержать данное слово — пусть знают наших!

Буран прервал связь поселка с лесосекой, но Рудаков задумал пробраться к ней на лыжах. Ему хотелось быть вместе с людьми в трудное для них время. Путь был тяжел и долог, но мысль, что на фронте бывало потруднее, придавала ему силы… А вот и зимовье. Лесная избушка потонула в снегу почти до самой крыши. Здесь ни души. Рудаков нашел лесорубов на большой просеке, среди таборов ошкуренного леса. Запорошенные снегом люди, не обращая внимания на буран, пилили деревья, обрубали сучья.

— Здравствуйте! — крикнул Рудаков парням, стоящим у ствола подпиленной пихты.

Они в ответ приветливо махнули руками. Рудаков снял лыжи, огляделся. «Заготовка леса подходит к концу, — подумал он. — Стройка движется, несмотря на буран». На него пахнуло дымком. Рядом горели кучи сучьев. Погрел у костра руки, вытер платком мокрое лицо, с удовольствием затянулся папиросой и направился к Захарычу, сидевшему чуть поодаль на поваленном кедре. Старик держал в руках хлеб.

— Здравствуй, батя! — Рудаков смахнул меховой рукавицей снег с шапки-ушанки.

— Сергей Иванович? Откуда ты взялся? — спросил довольный Захарыч. — А я подумывал — неужто не навестишь, а ты легок на помине. При десятибалльном шторме у меня аппетит, как у акулы… С нами закусывать!

— Спасибо.

— Мельницу крутит вода, пилу водит еда. После такого моциону поешь в охотку.

Захарыч ел наспех, чтобы не тратить, как он говорил, времени попусту. Он очистил сваренное вкрутую яйцо, достал из сумки холодную печеную картошку и бутылку молока.

— В поселке маленькие избенки поравняло со снегом, только трубы торчат. Вчера сам соседа откапывал, — рассказывал Рудаков, с удовольствием кусая черствый хлеб.

— Хорошо тому, кто черный хлеб ест с удовольствием, значит, у него все впереди, — пошутил Захарыч, поглядывая на гостя.

— Были у меня с собой, пироги и мясо, да вот отдал ребятам, а сейчас и твоему черному хлебцу рад, — засмеялся Рудаков.

— Вестимо. А мы, паря, своей бригадой так решили: не уйдем домой, пока не закончим. Снежный шторм нам нипочем. Люди всего сильнее — были бы дружны.

— Все это так, Захарыч, но валить лес в буран опасно.

— А, по-твоему, паря, нам сложа ручки сидеть? Это ты уж у себя в горе за правилами смотри, а я свой курс знаю! — гордо ответил Захарыч. Ему не понравилось замечание Рудакова — вместо благодарности за такой труд выслушивай упреки.

Рудаков примирительно толкнул его локтем в бок.

— Довольно тебе ершиться. Послушай новость. По радио передали — скоро выборы в Верховный Совет.

Решив, что с честью защитил себя от несправедливой нападки, Захарыч сразу ответил, дружески подмигнув собеседнику:

— Вон чё. Посоветуемся с народом, ну и соревнование в честь выборов объявим. Заготовку леса на недельку раньше срока окончим, не смотри, что вьюжит, — солидно кашлянув, заявил он, затыкая бутылку самодельной деревянной пробкой.

Рудаков оглядел просеку, сплошь заваленную штабелями добротного леса, и с тревогой спросил:

— А вот как возить будешь? Лошадей тебе вместо двенадцати всего только трех дают. Знаешь? Остальных за взрывчаткой отправили, тракторы к нам из-за буранов долго не пробьются.

— Если лошадей нет, вывозка от нашей бригады не зависит, своих дел невпроворот.

Старик неторопливо раскурил трубку, стряхнул с коленей яичную скорлупу, кожуру картофеля и задумался.

Из-за груды наваленных веток показался сторож приискового магазина.

— Здравствуй, дядя Кузя! — приветствовал его Рудаков. — Приобвык немножко?

Старый плотник усмехнулся покровительственно, как взрослый человек над шуткой ребенка.

— Как не приобвыкнуть! Скоро шестьдесят годков, как привыкаю.

В разговор вмешался Захарыч:

— Сергей Иванович запрещает в буран лес валить! Слышишь, Кузя? То-то! Кузя у меня растущий товарищ. Сейчас выдвинулся вроде начальника по ученой части. Всю бригаду к лучковой пиле приспособил.

— Мы думали вам электропилу подбросить, с лесхозом договорились, а видишь, что кругом творится! — Рудаков развел руками и, спасаясь от косого снежного ливня, повернулся спиной к Захарычу.

— Вот чайку попью и весь лес лучковой свалю, — отшутился дядя Кузя. И спросил: — Как там моя старуха поживает, небось все гляделки в окошко проглядела? Она у меня страсть какая ревнючая.

— Хорошо, что буран, а то давно бы проведала. Нет ему, шалопутному греховоднику, доверия! — усмехнулся Захарыч.

— И не говори, паря! В молодости пошутил я с одной сродственницей, так моя Ильинишна всю жизнь надо мной изгаляется. В сторожа это она меня определила. Чтоб я, значит, никуда не мог отлучиться и ей проверять было способней. А сюда отпустила только на поруки Захарычу. Сурьезная она у меня, — хихикнул дядя Кузя.

— Про тебя, андел, и сейчас слых идет, лучше помалкивай, гулеван, — посоветовал Захарыч.

Дядя Кузя безнадежно махнул рукой: охоч он до бабенок и сейчас, что уж тут говорить!

Захарыч поворошил веточкой в трубке, постучал ею о кедр и, бросив Рудакову: «Пойдем!» — снялся с места.

Старик так стремительно зашагал по сугробам, что Рудаков еле поспевал за ним. От разбойничьих набегов ветра трещали деревья, в каком-то бесконечном, диком танце кружился снег. Остановились у лога, круто спускавшегося к старой гидравлической канаве, но и здесь, кроме снега, ничего не было видно. Рассекая белую мглу, согнувшись и закрыв рукой лицо, к ним пробирался Кузя.

— Эй, подгребай сюда! — крикнул Захарыч и подошел вплотную к Рудакову. — По этому склону до канавы метров восемьсот, а лесосечной дорогой три версты да все горы ломать. Смекаешь?

Рудаков кивнул головой.

Подошедший Кузя имел свое мнение о вывозке и попытался возражать:

— Ты, однако, тряхнулся…

— Ты погодь, старший на рейде я. — Захарыч вытащил из кармана трубку, набил табаком пополам со снегом и прикусил мундштук. — Расчистим дорогу от деревьев, утопчем снег и будем спускать лес к этому обрыву. А с обрыва сбросим прямо к гидравлической канаве. Малость пониже построим ледянку. Воду возьмем из выпуска канавы.

— Воды в канаве нет, — утверждал Кузя.

— Никшни! На поливку хватит, сам вчера проверял, — отрубил Захарыч, — из теплого ключа идет… Пока будем лес спускать до канавы, ледяную дорогу наморозим. По ней на сани вчетверо больше погрузим. Смекаешь?

— Будя хвастать, — не сдавался Кузя.

Рудакову было смешно смотреть на стариков, по-петушиному наскакивающих друг на друга.

— Тьфу ты, заполошный, — сердился Захарыч, — Не трави лучше! Давай, Сергей Иванович, трех кобыл завтра, они у меня по коротенькой дорожке и двенадцать заменят. Это тебе Захарыч говорит! — стуча себя в грудь, гордо закончил он.

— А когда собираешься начать строить ледянку? — спросил Рудаков. Он заинтересовался предложением Захарыча.

— Голому собраться — только подпоясаться. Мигом начнем, наперекор бурану.

Стало темнеть, и они зашагали к зимовью, обсуждая, как лучше построить ледянку. Старики проклинали бураны, расспрашивали Рудакова о приисковых новостях. В курной избенке было душно. Топилась раскаленная докрасна железная печурка, дымила выведенная в окно старая железная труба. На печной конфорке чадила засаленная сковородка.

Рудаков сел на деревянные полати, занимавшие больше половины избы и заваленные сеном, мешками и тулупами, но потом пересел на чурбашку, лежавшую у стоптанного порога, через который пробивался ветер. Здесь было легче дышать.

Все чаще хлопала дверь, обдавая Рудакова волнами холодного воздуха. Вскоре собралась вся бригада. На плохоньком столе из грубо отесанных досок накрыли ужин. Все интересовались намывом золота, спрашивали, как платит Миллионный увал.

Рудаков рассказал, что Миллионный увал вновь окрылил старателей. Вчера еще плакались и даже старики кричали — разбегаться надо, проклятый увал все силы вымотал, надоело по старым выработкам лазить и брошенные в старину столбики искать, ведь Миллионный за полвека весь исковыряли. А сегодня забыли старатели, что кляли вчера. Подфартил Миллионный, потому нет ничего лучше его на свете. Другую песню затянули старики: дескать, старатель золото нутром чует, фортуна — родная сестра ему, малость помучает, а никогда не бросит; значит, старатель и должен остаться старателем, как наши отцы и деды.

— А как золота не станет, опять прежнюю песню запоют: «Надоело! Уйдем… Хоть на хозяйские работы». А попадут на обогащенную струю — и на коле мочала, начинай сначала. Я им говорю, что больше двух месяцев на Миллионном нам не работать, все зачистим — и шабаш. И спрашиваю: «Как жить дальше и где артельные планы выполнять будем?» Молчат, о руднике будто и не слышали и, наверное, в душе на фарт надеются, — рассмеялся Рудаков.

— Знамо дело, надеются, ведь бог старателей по особому рецепту сотворил… Чего, паря, греха таить, все мы тоже надеемся, — хитро погрозив ему пальцем, ответил Захарыч.

Наговорились вдосталь и, когда стала тухнуть керосиновая лампа, залегли вповалку на полатях, накрывшись с головой пахучими тулупами. Вскоре раздался дружный храп, и только Рудаков, несмотря на усталость, не мог сомкнуть глаз. Он думал о новом инженере Быковой, с которой его на днях познакомил Степанов. Она чем-то напомнила Зину, разбередила душу. Скажи на милость, пришла на Миллионный, и сразу невесть откуда повалило золото. Легкая рука у нее.

Рудаков повернулся на бок и под визг бушевавшего за ветхой стеной ветра вскоре погрузился в тяжелый сон.

На другой день буран притих; проглянувшее солнце холодно посмотрело на растрепанную тайгу: что понаделал ветер в его отсутствие!

По настоянию Рудакова Захарыч отпустил бригаду в поселок. Людям нужно повидать семьи, помыться в бане, запастись продуктами. А сам Захарыч, наказав через Рудакова Наташе прислать табаку, остался один домовничать в зимовье.

Бригадир прошел на лыжах от лесосеки до обрыва. Затесал деревья под порубку, расставил вешки по трассе будущей дороги. У обрыва присел на пень, закурил и задумался. Седой и строгий, долго смотрел выцветшими глазами вниз, где чуть виднелась заснеженная выпуклая линия борта гидравлической канавы.

— Столкнуть леса туда будет просто — круча-то какая! — думал вслух Захарыч. — Труднее построить ледянку…

Осторожно, придерживаясь руками за шершавые стволы деревьев, спустился по склону. Долго ходил вдоль канавы и лыжной палкой, как щупом, терпеливо искал выпуска — отверстия, через которые на гидравликах сбрасывали воду. Наконец, под глубоким снегом он нащупал деревянный затвор первого выпуска и через двести метров от него — второй. «Значит, будем и дорогу намораживать участками по двести метров. Расчистим метра на полтора в ширину, обвалуем снегом и пустим воду… Да по такой дороге не только лес, а и дрова на целый год прииску перевезем», — решил старик, довольный своей находкой.

Как и в прошлые зимы, ожил в декабре древний Миллионный увал. Он был последней цитаделью отживавшего старательства, и Степанов хотел быстрее его отработать, чтобы всеми силами навалиться на строительство рудника.

В приустьевой части Миллионной штольни числились еще небольшие запасы золотоносных песков, на их выемку требовалось немногим более месяца, и на этом заканчивалась полувековая история мрачного увала.

Но получилось не так гладко, как предполагал Виталий Петрович.

Однажды вечером к нему явилась делегация от старых приискателей во главе с Пихтачевым и потребовала вести штрек на сбойку с левым отработанным крылом шахты; там еще в дореволюционные времена были затоплены забои с «шалым» золотом. Краснов и Дымов божились, что помнят рассказы дедушки Бушуева, как он с лотка песку намывал пол-лотка золота, пока не выжила дедушку из шурфа вода…

Степанов посмеялся над этими баснями и спросил: почему же артель, зная о таком «шалом» золоте, работала на бедном?

Пихтачев не сдавался. Раньше нельзя было туда попасть из-за большой воды, теперь ее можно спустить штреком и отработать забои посуху, без водоотлива. Только сейчас дошли у артельщиков руки до этого лакомого куска, и бросать его преступно. И артели подмога, и государству золотишко это не лишнее. Значит, закрывать Миллионный нельзя, пока не «собьются» с левым крылом старого шахтного поля. Если начальник не разрешит, он, Пихтачев, будет жаловаться в трест, даже в Москву поедет, но разора старателей не допустит.

Степанов возражал: там нет разведанных запасов, поэтому работы проводить нельзя.

Неожиданно старателей поддержал заведующий горным цехом: если судить формально, запасов нет, но они могут быть обнаружены, раз все старожилы в один голос твердят о богатых забоях.

Рудакова неделю осаждали старики, и он поверил в эту легенду. Он соглашался, что, поскольку никаких отчетных данных о старых работах на прииске не сохранилось — их вывезла еще компания, — ставить здесь разведку из-за малого объема работ не следует, но настаивал на том, что нужно пройти стометровый штрек на сбойку и до полной ликвидации работ на Миллионном либо зачистить все золото, не допустив его потерь, либо развеять эту легенду, которую иначе никогда не забудут приискатели.

В заключение Рудаков сказал, что эти работы он проведет под свою личную ответственность. И Степанов, хотя в душе и был против, больше возражать не стал: месяцем раньше или позже, но Миллионный заканчивает свой век.

По усыпанной сеном дороге в одиночку и группами неторопливо тянулись к увалу старатели. Под зычную брань возчиков костлявые, поминутно останавливающиеся лошади тащили груженные лесом сани. Старатели уступали им дорогу, по пояс проваливаясь в снег.

Казалось, что здесь, на Миллионном, осталось все по-старому, что остановилось само время. Как много лет назад, на темном отвале пустой породы, у покосившегося тепляка, где промывались золотоносные пески, откатчик опрокидывал вагонетку с промытой галькой, от нее шел холодный пар. За тепляком, в залесенном увале, чернело квадратное отверстие штольни. В нем пропадали и вновь появлялись лязгающие на рельсовых стыках вагонетки.

В рубленом домике конторы, что стоял рядом с тепляком, сменялись лишь люди. Вот и Быкова заменила старого приискового геолога, умершего еще летом, а порядки извечно оставались старательскими.

Катя, ссутулившись, сидела за выщербленным столом и проверяла наряды. Работа была скучная, бесконечные цифры норм и расценок прыгали перед глазами, и девушка с трудом заставляла себя сосредоточиться. Вскоре она отложила карандаш, тоскливо посмотрела на голые, плохо проконопаченные стены, на забрызганный чернилами стол с пустой чернильницей, на разбросанные по полу окурки и тяжело вздохнула.

Может, глупо было бросить передовой рудник, культурный поселок, интересную работу, друзей и забраться в эту глухомань ради какой-то таежной романтики. На Новом ее ценили, дорожили ее советом, она была нужна. А здесь?.. Старатели ей, девушке, не доверяют, не слушают ее и делают многое плохо, но по-своему. Рудник только зарождается, а пока приходится оживлять этого мертвеца — Миллионный увал, будь он трижды неладен.

Трудно поставить себя со старателями. Ведь кайло и лопату они знают лучше, чем она, а большего и не хотят знать. «Живем, как наши отцы и деды, они не глупее нас были». В геологическую разведку старатели не верят, глумятся над пробами и анализами: на золотишко нюх старого старателя вернее всех наук. А тут еще три самородка величиной с кедровый орешек подняли — и совсем носы задрали. Работы опасные, и хотя в старые выработки вход запрещен, но старатели проникают туда в поисках богатых золотом целиков, не уследить за ними, каждый день жди неприятностей… В общем, попала в передрягу.

Катя подкинула в железную печурку несколько поленьев смолистого кедрача и, запахнув плотнее горняцкую шинель, подошла к маленькому окну с обледенелым, разбитым стеклом. Ее внимание привлекла странная сцена. На санной дороге, столкнувшись мордами, стояли две лошади, а их возницы громко ругались, потрясая друг перед другом длинными бичами.

— Ну! Сворачивай! — кричал худой, похожий на обезьяну.

— Нет, ты сворачивай, ты на простых санях едешь, а у меня груз!.. — орал другой, с пустым левым рукавом.

— Конь мой пристал, в снегу купался, — не сдавался первый.

— Сказал, не сверну, и все тут, — усаживаясь на сани, объявил безрукий.

Прислушиваясь к спору, Катя не заметила, как открылась дверь и в контору вошли курносый Вася Егоров и его черноглазый ученик Федот Иптешев.

— Здравствуйте, товарищ начальник! Зашли погреться перед сменой, — сказал Егоров, сдвигая на затылок шапку-ушанку.

— Присаживайтесь, только не курите, пожалуйста, здесь и так душно.

— Настоящий горняк табачного дыма не боится, — заявил Егоров. И, иронически поглядев на ее накрашенные ногти, безразличным тоном осведомился: — Значит, приехали подмогнуть нам золото разведывать?

Катя ничего не ответила, но покраснела и спрятала руки в карманы.

Вася счел себя победителем и переглянулся с Федотом:

— Форма вроде нашенская, горняцкая, а ноготков таких в шахте не видал. Пошли, напарник, нам на смену. Приветик!

Вдруг с шумом раскрылась дверь, и в комнату с криком: «Где начальник?» — вбежал безрукий возница.

— В кабинетах Степанова не ищи, он на стройке. Зачем он тебе? — полюбопытствовал Егоров.

— Михайла, распроязви его, столкнул с дороги мово коня, конь по уши в снег зарылся и не подымается. Порешил Михайла конягу, а с меня справлять будут, — жаловался безрукий.

— Доложи Катерине Васильевне, может, она поможет, — еле сдерживая смех, посоветовал Вася.

— Она? — с удивлением переспросил безрукий, показывая пальцем на Быкову. — Она хоть инженерша, да все одно девка. Михайла ее так пужнет, что она позабудет, как ее и звали-величали.

Катя поняла, что ей нужно вмешаться, вмешаться во что бы то ни стало, проявить характер, волю. Иначе оставаться среди этих людей ей будет нельзя: они уважают только сильных.

— Пойдемте сначала поднимем из снега лошадь, а потом будем зубоскалить, — твердо сказала Катя и первая вышла из комнаты.

Степанов с раздражением бросил карандаш на лежавшую перед ним директиву.

— Руководящих указаний не меньше, чем снегу в тайге. Черт знает что пишут! Неправильно, видите ли, используем лошадей. Мудрецы рекомендуют сократить разъезды, сосредоточить лошадей на основной работе, не распыляться и т. д. Я прошу коней и трактора, а не советов, как управляться с калечью. Получается игра в футбол бумажками: я — им, они — мне. Кто последний ответил, тот и забил гол. Ты же, Павел Алексеевич, знаешь, что я своего Серка отправил возить дрова в больницу, контору не можем отопить из-за буранов… — обращаясь к Пихтачеву, возмущался Степанов.

Тот демонстративно молчал. Они давно разошлись во взглядах на рудник, и Степанову не следует ждать от него поддержки. Замолчал и Виталий Петрович, поняв настроение Пихтачева.

«Не будь буранов, мы обеспечили бы рудник оборудованием, материалами, не говоря о продуктах, — думал Степанов, прохаживаясь из угла в угол холодного кабинета. — А сейчас будто назло получается: на стройке во всем, кроме снега, то и дело перебои, и кое-кто на этом играет. Пихтачев работает спустя рукава и посмеивается: «Хоть пень колотить, лишь бы день проводить».

На столе резко зазвонил телефон. Степанов снял трубку. Говорили с радиостанции.

— Меня вызывают? Управляющий трестом? Хорошо, передавайте его вопросы. Как идет декада повышенной добычи? Так… Закрыть все цеха и всех в шахту? Здорово придумали! Предупреждает о персональной ответственности? Очень оригинально! А теперь отвечайте. «План этого месяца выполним без штурма, на Миллионном наткнулись на обогащенные золотом пески, но их скоро отработаем. Сотый раз прошу трест помочь в завозе грузов, оборудования. Когда ждать поступления? Прошу вас приехать на Южный, ознакомиться на месте, оказать помощь. Наши радиоразговоры бесцельны: вы не знаете прииска. Жду ответа на мои вопросы».

Степанов долго стоял у телефона, но ответа от управляющего не последовало. В раздумье инженер положил трубку, устало опустился в кресло. Борьба на два фронта? Хватит ли сил? Степанов подышал на застывшие пальцы.

Пихтачев сидел на диване и наблюдал, как изо рта Виталия Петровича вслед за каждым словом вырывалось облачко пара. «Не жарко здесь… — ежась от холода, подумал он, неприязненно оглядывая и Степанова, и светлый кабинет. — Прав все-таки я, и трест против вашей дурацкой затеи. Народ послушался тебя и Рудакова, потому что вы умнее и ученее Пихтачева. Только скоро и меня, дурака, вспомнят. Голосовать резолюции легко, деньги артельные разбазарить тоже просто, а отгрохать рудник в сибирской тайге, да еще зимой, — потруднее. Бураны поправочку к вашей резолюции вносят, не в Крыму живем! Не послушали Пихтачева — сами и расхлебывайте». Ревнивое самолюбие все еще мучило Павла Алексеевича, мешало ему работать с обычным самозабвением. Он выжидал: а может, еще утрясется все?

— Я предлагал лошадей купить. Просмеяли и обозвали всяко-разно, — зло сказал он.

Виталий Петрович встрепенулся:

— Ты мне не о лошадях, а о горном цехе скажи… Заваливаем строительство горного цеха.

В кабинете стало как-то особенно тихо.

— Об этом раньше надо было думать, — вспыхнул Пихтачев, — когда планировали! Оборудование за тридевять земель, а мы стройку завели. Голыми руками… Плетью обуха не перешибешь. Понятно?

Степанов рывком отодвинул кресло и вышел из-за стола.

— Ты отлично знаешь, на что мы рассчитывали. Если бы не бураны…

— Бураны тоже надо планировать, — перебил Пихтачев. — Мы не в городе. Не первый год в тайге живем… — Он поднялся, красный от волнения, злой, готовый ко всему.

Степанов резко спросил:

— А ты что делаешь с тем оборудованием, которое есть у нас? Почему вагонетки возили по частям? Ты знаешь — третью смену люди простаивают. В первую смену шпал не было, во вторую — костылей не подвезли, а сегодня за накладками на весь день уехали. Тоже бураны виноваты? Вчера ты мне докладывал, что рельсовый путь готов. Как это называется?

Пихтачеву отвечать было нечего. Колесные скаты, действительно, привезли через неделю после кузовов, а насчет готовности рельсового пути он приврал, надеясь в ночь закончить работу. Не ожидал Пихтачев, что Виталий Петрович пойдет ночью на самый дальний участок новой стройки. «Нет, Степанова не обманешь, только сам в дураках останешься», — заключил с горечью Пихтачев и, сбавив тон, все-таки попробовал оправдаться:

— За всеми не доглядишь. У меня и по хозяйству хлопот полон рот.

— Все дело в том, что вы еще в рудник не верите, хотя и работаете иногда день и ночь. Уговаривать мне вас надоело, у меня терпения поменьше, чем у Рудакова. И голову подставлять за вас не буду — одна, запасной не имею. Так вот: горный цех пока будет строить Быкова, людей, председатель, передашь ей, а что с твоей артелью делать, решим после, — твердо сказал Степанов.

— Знаю, Виталий Петрович, артель для тебя, что кость в горле, давно замахиваешься, — крикнул Пихтачев и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

Степанов вздохнул, подошел к стене, где висел план прииска Южного, и, чтобы успокоиться, стал рассматривать его. В центре карты красным кружком был нанесен поселок Южный, а в стороне от него черными кружками обозначались объекты работ. Самый дальний кружок, на юге, на реке Кедровке, — мелкий объект старика Захарыча, брошенный им еще до перехода в артель. До весны бездействовали и пять гидравлик на севере от Кедровки. Рядом с поселком кружок Миллионного увала и красная звезда рудника. Загорится ли она на шахте или только будет красоваться на плане?

Степанов вспомнил Новый и горько усмехнулся. «Предприятие хоть куда! И это называется — меня выдвинули…»

В дверь постучали, и в кабинет вошла пожилая женщина в старой мужской не по росту тужурке и в черном ситцевом платке. Степанов знал, что это жена дяди Кузи, она раздражительна и сварлива.

— Заявление на расчет принесла, нарисуй резолюцию! — выкрикнула женщина всхлипывая.

— Подожди плакать, подожди, Ильинична. Объясни толком, в чем дело.

— Чего тут объяснять? За прошлый месяц получила я на трудодни одни слезы, узнала, почем фунт лиха. А другие артельщики — взять хоть бригаду на Миллионном — не о хлебе, а о спирте думают. Им, видишь, подфартило, а нам фарту никогда не видать. Отпусти нас с Кузей, пойдем на Новый, на казенные работы!

— Отпускать с Южного никого не будем: рудник строим. С заработком разберемся, поговорю с завхозом.

Ильинична утерла рукой слезы и, забыв, что она только что плакала, деловито затараторила:

— Язви его, завхоза нашего! Ему заработки особо не нужны, он, смотри, какое у себя хозяйство развел: три коровы, овцы, свиньи, гуси, пасека… Говорит, что все это, мол, по льготам государства, дескать, разводите и вы. Его баба вон какого кабана на базар отвезла! Ему артельные заработки не больно нужны… Дай нам с мужиком расчет! Не уйду, пока не подпишешь! — снова повышая голос, требовала женщина и решительно размахивала измятой бумажкой.

Степанов долго втолковывал ей, что артельными фондами он не распоряжается, и пообещал сегодня же поговорить с Пихтачевым. «Нарочно они, что ли, там с Красновым злобят народ?» — думал он, безуспешно пытаясь найти по телефону председателя.

Разговор был, по сути дела, закончен, но Ильинична еще долго жаловалась на артельные порядки и на свою жизнь. Усталый, Степанов слушал ее невнимательно.

— Кузя у матери своей суразенком был, приблудыш, значит, и сам всю жизнь колобродит. Теперь с этой рыжей кобылой путается, козел культяпый, — шипела Ильинична.

Степанов молчал. О чем она говорит?..

— С Ксюшкой-солдаткой, — пояснила Ильинична и вдруг засопела, и на глазах ее появились крупные слезы. — Верни мне из тайги Кузю, пущай сторожит под моим присмотром, не то ему, как блудливой корове, хоть ботало на шею подвешивай, — потрясая в воздухе рукой, требовала она.

Кое-как успокоив и проводив Ильиничну, Степанов с облегчением вздохнул и пожалел дядю Кузю: от такой сбежишь не только в тайгу! «И чем только приходится здесь заниматься! Текучка заедает, даже дров не можем подвезти для конторы», — досадовал он.

Ему вдруг захотелось убежать из холодного кабинета куда-нибудь на участок, в забой — к людям. Но нужно было разбирать новую почту, горой лежащую на столе, и Степанов смирился.

Первым попалось на глаза решение райисполкома, обязывающее его отремонтировать амбулаторию приискового поселка. Степанов возмутился: опять командуют, не спросят хозяина. И написал: «Не имею возможности». Он знал, что райисполкому трудно ее ремонтировать, но решил поступить по-своему — в районе будут побольше считаться с ним.

Внимание привлек большой конверт с типографским оттиском «Прокуратура». Взяв его в руки, Степанов, невольно почувствовав волнение, медлил. Он давно писал во все инстанции, добиваясь пересмотра отцовского дела и его реабилитации, но ответа не получал. Осторожно вскрыв конверт, Виталий Петрович развернул бумажку с гербом в левом углу и пробежал краткое извещение:

Подперев голову руками, Степанов закрыл глаза. Лучше бы не приходил совсем этот долгожданный ответ.

В кабинет вошел улыбающийся маркшейдер. Он начал докладывать срывающимся голосом:

— Виталий Петрович, сводки добычи за первую смену обработаны. Счастлив доложить вам, что нами впервые за последние полгода — и даже досрочно на пять дней — выполнен план добычи золота. Правда, мы немножко недовыполнили горноподготовительные работы, но я это сделаю по отчету… Кто нас проверит на старательских работах? — нахально улыбнулся он. — В связи с этим выдающимся событием предлагаю послать радиограмму в трест. В среднем мы будем выглядеть неплохо, — закончил он и положил текст заготовленной радиограммы.

Начальник прииска молча взял радиограмму и порвал ее.

— Месячный план мы выполнили случайно — за счет богатого содержания золота в песках. Заслуг наших особых в этом я не вижу, и мыльных пузырей пускать не будем. А вам, Борис Робертович, рекомендую уделять больше времени работе. Вы плохо обеспечиваете строительство рудника маркшейдерским контролем, уже допустили искривление разведочных выработок. Редко бываете на стройке, отсиживаетесь в конторе и чрезмерное внимание уделяете личным вопросам.

— Я дал проектное направление, а искривил Турбин. Я могу доказать документами, я составил акт! Я не считаюсь со временем, сижу вечерами. А где благодарность? Хотя бы уплатили прогрессивку, я тоже хочу что-нибудь иметь, я материалист, — улыбаясь, частил маркшейдер.

— Точнее — меркантилист. План по кресло-часам вы высиживаете. Но разве в этом дело? О руднике, Борис Робертович, о руднике нужно беспокоиться, тогда и премии придут. А пока вам рано о них думать, — ответил Виталий Петрович, с видимым интересом просматривая свежую газету. Ему стало ясно, что маркшейдер работать не хочет.

Наташа спешила на лыжах к строительной площадке нового рудника, где должно было произойти важное событие: намечалось взорвать часть горы Медвежьей и таким образом подготовить котлован для закладки фундамента обогатительной фабрики. До сих пор на стройке велись только подготовительные работы, и многие старатели думали, что дело этим и ограничится, до рудника не дойдет; пошумят Степанов и Рудаков да успокоятся, и все пойдет по-прежнему, по-старательски.

Событие, примечательное само по себе, было особенно важным для Наташи еще потому, что честь произвести взрыв выпала ей, лучшему взрывнику прииска.

Были у девушки и другие причины торопиться: до взрыва она хотела пожурить Ивана за письмо, которое он прислал ей по почте, оно могло стать предметом досужих разговоров в поселке.

«А Ваня — славный, душевный парень и застенчив, как девушка. Только заикнулся мне в клубе о чувствах своих, а увидев батю, сбежал…» — раздумывала Наташа, скользя по обочине поселковой дороги. Люди брели посредине улицы и, уступая друг другу тропу, вязли в снегу, — дороги, собственно, после снежных заносов еще не было.

Повсюду из печных труб поднимались серые столбы дыма и, казалось, неподвижно упирались прямо в небо. «К морозу», — подумала Наташа и еще прибавила шагу. Дойдя до высокого длинного здания приискового клуба, она прочла объявление о том, что состоится доклад Рудакова о международном положении страны и после лекции новая кинокартина.

У приискового радиоузла встретила Егорова.

— Здравствуй, Вася! Что делал здесь?

— Приветик! Как выдающийся участник художественной самодеятельности, читал поэму «Демон». Разве ты не слышала? Транслировали по всему поселку!

— А почему ты, выдающийся артист, пропустил два политзанятия? — в тон ему спросила Наташа.

Вася солидно откашлялся в кулак.

— Так сказать, непредвиденные обстоятельства… Но я догоню, все как по инструкции будет, — попытался оправдаться он.

Наташа хитро прищурила глаза.

— Всем известны твои «непредвиденные обстоятельства»: новая учительница начальных классов, да?

— Вот и нет! Впрочем, это вечная тайна моей души… — начал было Вася, но, заметив подходившего Турбина, торопливо пожал Наташе руку и удалился.

Турбин шел на лыжах медленно, без палок.

— На рудник, Наташа? Пойдем вместе. Значит, сегодня наперекор стихиям заложим рудник, а? У Степанова рука оказалась твердая, — пробасил Турбин.

Они прошли мимо телефонной станции и почты, за которой виднелось задымленное здание электростанции, и оказались у моста через реку Кедровку. В заречной стороне поселка стояли высокие дома прииска и приземистые домики старателей, вплотную прижавшиеся к реке. Здесь же, на берегу реки, в реденьком перелеске, потонули в снегу длинные корпуса больничного городка; за ним высоко в небе торчали две мачты радиостанции, связывающей горный, засыпанный снегом поселок с внешним миром.

У моста они сняли лыжи и подсели на сани к безрукому возчику. Тощая лошаденка ленивой трусцой везла на рудник листовое железо. Возчик был молчалив, и Наташа, не получив ответа на свой вопрос: «Который раз едешь на Медвежью?» — оставила попытку завязать разговор.

Санная дорога стала постепенно подниматься в гору, часто виляя между деревьями. Встречный ветер стлал все новые и новые покровы снега. Лошадь пошла шагом.

Турбин слез с саней и, надев опять лыжи, зашагал позади. Наташа тоже решила идти пешком, но Максимыч запротестовал, и она осталась в санях. Медвежья гора приближалась. Проехали мимо большой площадки, на которой начиналось строительство гидростанции, мимо высоких штабелей леса, доставленного сюда по ледяной дороге Захарыча; оставили позади новый рубленый барак, в котором помещалась столярная мастерская; домик механической мастерской с закоптелой кузницей. Из-под снега виднелись кучи песка и камня, валялись толстые доски и горбыли, опрокинутые вверх колесами деревянные тачки. Отовсюду слышались громкие голоса, стук топоров, визг пил — подготовка к генеральному наступлению на тайгу была в разгаре.

На развилке дороги Наташа спрыгнула с саней и вместе с Максимычем свернула вправо.

Когда Наташа и Максимыч подошли к месту взрыва, здесь уже собралось много старателей, желавших лично убедиться, что рудник начинает строиться. Да и как было не прийти сюда! Каждому хотелось все увидеть своими глазами: ведь таких больших взрывов на Южном никогда еще не бывало, все приисковые лошади целый месяц возили только одну взрывчатку.

Расположенные в шахматном порядке шурфы на несколько метров уходили в глубь земли. В каждом из них были замурованы ящики с взрывчаткой. От шурфов к командному пункту — в разведочную штольню, похожую на блиндаж, — тянулись черные шнуры.

Наташа окинула все это хозяйским взглядом и, увидев Ивана у штольни, поманила его рукой.

— Ваня, проверим еще раз шнуры, нет ли где обрыва, — попросила она и направилась вдоль черной нитки, проверяя ее состояние. Рядом с ней, пригибаясь, шел Иван, осматривая другую нитку.

Когда они отошли далеко от людей и разговор их не могли услышать, Наташа смешливо вскинула на парня большие синие глаза.

— Я вчера получила твое письмо. Ты разве не мог поговорить со мной? — ласково упрекнула она.

— Не мог я решиться, Наташенька, у меня причина есть.

— Какая еще причина?

— Никогда я с девушкой не говорил об этом, а тут сразу… комсомольскому секретарю признаваться приходится.

Наташа расхохоталась, а парень, подняв на нее виноватый взгляд, смущенно закончил:

— В клубе хотел было все тебе разом выложить, да помешал твой батя.

Наташа перестала смеяться. Серьезное выражение ее лица даже испугало Ивана.

— Наташа! Иди быстрей, никак порыв… — услышали они за собой голос Степана Кравченко.

— Ну вот, а на этот раз помешал нам твой батька, — улыбнулась Наташа.

В бывшей разведочной штольне, на командном пункте, Степанов и Рудаков обсудили мельчайшие подробности проведения взрыва, и довольный начальник похвастался:

— Мы покажем этим копачам, как нужно работать, утрем нос разным пихтачевым.

— Начал за здравие, а кончил за упокой, — неодобрительно заметил Рудаков. — Кстати, заявление в партийное бюро поступило от Пихтачева — жалуется на тебя.

— Ну и что? — с видимым безразличием осведомился Степанов. — Надеюсь, ты принял меры?

— Да, будем обсуждать на бюро.

— То есть меня обсуждать, я так тебя понял? — с насмешкой в глазах переспросил Виталий Петрович.

— Заявление Пихтачева о твоих неверных действиях, — уточнил Рудаков.

— Шутить изволите! На то есть бюро райкома.

Рудаков пожал плечами. Неужели Степанову нужно разъяснять известные каждому коммунисту прописные истины?

— Ты член нашей партийной организации, и мы вправе обсуждать твои любые действия, так же как и мои, и любого из нас. Я не понимаю — ты что, боишься, что ли?

— Я ничего не боюсь, но подрывать свой авторитет как начальника прииска я никому не позволю. Понимаешь? Ни-ко-му! — повысил голос Степанов и отвернулся от Рудакова.

Наступило тягостное молчание. Рудаков решил все высказать Виталию, но ждал, когда тот заговорит сам, зная, что все равно Виталий сделает это первым. Степанов был взбешен: секретарь партбюро потерял голову — подменяет его, вмешивается в его деятельность, подрывает единоначалие…

— Что молчишь? — не выдержал он.

— Говорят, с хорошим другом хорошо и помолчать, — спокойно ответил Рудаков.

Его тон отрезвляюще подействовал на Степанова.

— Я тоже считал, что мы друзья, а ты вот что затеваешь.

— Не надо забывать то, что было известно уже в седой древности: «Платон мне друг, но истина дороже». Так, кажется?.. Ты просто болен, и по моему диагнозу антикритикой…

— Новое в медицине, поздравляю, — буркнул Степанов.

— Против любого замечания ты выставляешь, как щит, свой «подрыв авторитета» или «подрыв единоначалия». Если не знать твоего ершистого характера, то со стороны можно подумать, что мы все здесь только твои «подрыватели». Ты не находишь это смешным?

— Смешно там или не смешно, но ты не должен допускать разбора этой кляузы!

— Таких вопросов я единолично не имею права решать, я не удельный князь, а только секретарь коллективного партийного органа. Кроме меня, за разбор Бушуев и Турбин, значит, большинство бюро, а ты с Пихтачевым не в счет: вы — лица заинтересованные.

— Так в чем мое преступление? — недоуменно спросил Степанов.

— Контрабандным путем ввел государственные работы.

— Что?! — изумился Степанов.

— Изъял людей из подчинения артели и стал ими командовать через голову правления, фактически отстранил, от дел председателя. Поставь себя на минуту на место Пихтачева — как бы ты себя чувствовал, а?

Степанов на миг задумался и ответил:

— Артель отжила свой век — россыпи все выработаны, а рудник будет государственный. Я только указываю старателям их новое место.

— Если Пихтачев от старателей это место загораживает двумя руками, то ты, наоборот, взашей толкаешь. А нужно, чтобы старатель сам пришел к нам.

Степанов нахмурился, глубокие вертикальные морщины на его переносице стали еще глубже, но он слушал не перебивая.

— А ты влезь в шкуру старателя и погляди на рудник его глазами. Пока не видно больших перемен, подготовительные работы ведем пилами, кайлами да лопатами, как и на старанье. Машин и механизмов тоже не видать, облегчение человеку в работе не наступило, первая ласточка — этот взрыв. Жить богаче не стали. Так с чего же старателю бросать артель и бежать на твое новое место? — улыбаясь, все так же спокойно спросил Рудаков.

— Так что же ты предлагаешь? — не сдерживаясь, закричал Степанов.

— Не перегибать палку. Вот-вот решится вопрос о большом руднике, прибудет техника, и она сагитирует старателя лучше нас с тобой. Сама жизнь похоронит артель… А бюро будет завтра вечером… Ну, я пошел вниз, через двадцать минут взрыв.

Степанов остановил его.

— Я на это бюро не приду! Не хочу доставлять вам удовольствие наблюдать меня в качестве мишени пихтачевского красноречия, тем более что ты с этим анархистом, кажется, вполне согласен.

— Если ты не хочешь понимать, что я укрепляю твой авторитет, тогда действительно будем разговаривать на бюро райкома, — оборвал спор Рудаков и ушел.

В штольне появилась Наташа и, поняв, что Степанов чем-то расстроен, молча стала ждать его распоряжений.

— Жди моей команды, — сказал ей Виталий Петрович, пытаясь разобраться в том, что здесь произошло…

Вдоль потонувшей в снегу поселковой улицы в сторону Медвежьей горы ехал Степанов. Он сам управлял Серком и поминутно раскланивался со встречными приискателями. Легкая кошевка подпрыгивала на ухабах, летящий из-под копыт снег серебрил собачью доху седока.

Сегодня предстояло заложить главную штольню Медвежьего рудника. Но событие, которого давно ждал Степанов, сейчас не волновало, не радовало его. Он был мрачен. Опустив вожжи, Степанов закрыл глаза и сразу задремал, бессонная ночь брала свое.

Очнулся Виталий Петрович от крика:

— Держи правее, правее!

Смахнув с лица мокрый снег, он успел заметить пихтачевского Гнедка, спорой рысью пролетевшего мимо. Кто ехал, разобрать было нельзя: туча снега поглотила санки.

Встреча эта напомнила о вчерашнем заседании партийного бюро, и на сердце легла тяжесть. Чувство душевного трепета, с которым он всегда приходил на любое партийное собрание, переросло после слов Рудакова «поговорим на партийном языке» в неприятное предчувствие. Дальнейший ход заседания бюро подтвердил его опасения.

Коммунисты, особенно Турбин и Бушуев, говорили резко, были беспощадны к «удельному князю всея тайги», как назвал Степанова Рудаков. Люди, беспрекословно подчинявшиеся Степанову на работе, здесь, в партийном доме, говорили ему в глаза о его грубости и нетерпимости к критическим советам, пренебрежении к старателям. Заявление Пихтачева по частному вопросу об артели оказалось скальпелем, вскрывшим у Степанова гнойничок, о котором сам Виталий Петрович даже не подозревал.

Но, как всякий больной в момент операции, Степанов ощущал боль и меньше всего думал о ее целебных последствиях — горячо доказывал свою правоту, говорил, что иначе он поступать не мог. Признав, что перегнул с артелью, Виталий Петрович в заключение сказал, что критиковать все же легче, чем работать.

Рудаков ответил ему, что начальника прииска критикуют для того, чтобы легче работалось.

Пытаясь рассуждать, Степанов видел, что выступавшие были по-своему правы и, будучи на их месте, он вернее всего поступал бы так же. Но он никак не мог примириться с выступлением Пихтачева.

Тот в пылу острой полемики о судьбах артели не смог возразить Степанову по существу и перевел спор на личную почву.

Пихтачев сказал, что на фронте проливал свою кровь за старателей, за сохранение своей артели и она дорога ему, как сама жизнь; Степанов же наскакивает на артель потому, что не защищал ее, как Пихтачев, своей грудью, она не дорога ему и он решил ее угробить. Пусть начальник прииска лучше по-хорошему оставит артель в покое, иначе Пихтачев найдет защиту в другом месте. Пихтачеву нечего бояться, его родословная чиста, как росинка, а вот к Степанову нужно присмотреться получше, говорят, яблоко от яблони недалеко падает…

Рудаков прервал председателя артели: сын за отца не ответчик — и этим сразу же осадил Павла Алексеевича.

Пихтачев еще хорохорился, что-то говорил о притуплении бдительности, международном империализме и его агентуре и, окончательно потеряв нить, замолчал, с надеждой посмотрев на Плюща.

Обличительную речь председателя артели подготовил маркшейдер. Плющ не мог забыть заседания партийного бюро, на котором ему объявили выговор за махинации с сеном и дровами, запомнил возмущенные выступления Степанова и Рудакова. Тогда они действовали вместе, теперь Плющ задумал столкнуть их лбами, и на это было рассчитано выступление Пихтачева.

Борис Робертович, поняв по возмущенным репликам и негодующему шуму настроение коммунистов, сразу перестроился и, несмотря на сговор с Пихтачевым, выступать в поддержку его не стал. Не желая раскрывать своих карт, он даже бросил реплику по окончании выступления Павла Алексеевича: «Бред какой-то!»

Личные выпады Пихтачева встретили отпор коммунистов, и Павел Алексеевич, взяв вторично слово, извинился перед Виталием Петровичем, сказал, что его не так поняли. Но незажившая рана в душе Степанова была вновь растравлена недобрыми словами.

«Правда, такое выступление — запрещенный удар, как говорят боксеры, но мне от этого не легче, — с горечью думал Степанов. — Лида удивляется, почему я так много работаю, даже иногда забываю о семье, она не понимает, что только в работе ко мне приходит душевное спокойствие… А Рудаков держался неплохо: хотя критиковал он излишне строго, зато и защищал как настоящий друг».

В низенькой прокуренной избе из толстых колотых кедровых бревен за дощатым столом Гаврила Иптешев угощал Максимыча таежными яствами: тонко нарезанной сырой медвежатиной, по-сибирски — строганиной, жареным глухарем, медовым пивом. Гость был давно сыт, уже обливался седьмым потом, но хозяин продолжал поминутно потчевать старого друга:

— Ешь, пей, пожалуйста, медовуха, пока пуза треснет. Зачем тебе старый штольня?

— Тьфу ты, господи, наказание с тобой! Десятый раз обсказываю тебе: не мне — государству она нужна. Если найдем ее, ускорим разведку всей горы Медвежьей, запасы руды еще увеличим, много денег народных сбережем. Рубль укрепим. Понимаешь? — устало втолковывал гость хозяину.

— Брешешь, однако: бумажка крепкий не может быть. — Гаврила покачивал головой, в глазах его загорались и пропадали лукавые огоньки.

— Ты в лавку ходишь? — почти с отчаянием спросил Турбин.

— Ходим.

— А года три назад тоже ходил?

— Ходил.

— А не заметил часом, сколько товару тогда и теперь на рубль тебе отвешивали?

— Теперь, однако, больше…

— Вот, вот. Я о том, что рубль увесистей сделался, крепче. А почему? Потому, что товаров больше стали вырабатывать. Да и золото рубль утяжелило.

Гаврила понимающе закачал головой, и ободренный Максимыч решил до конца просветить друга.

— А про американский доллар, что он отощал, слышал?

— Зачем? — спросил Гаврила.

— А затем, что чахнет, скоротечкой заболел, ну и легчает с каждым днем. То-то, паря, нам с тобой скорее старую штольню нужно находить.

— Ага, — ответил хозяин.

— Ну вот и хорошо, значит, понял. Найдешь штольню?

— Моя золото не знает. Моя зверь знает. Землю ковырять моя нельзя, шайтан мал-мал убивать будет, — шепотом сказал Гаврила.

Турбин вспомнил, что по закону Гаврилиных предков даже покойников не закапывали в землю, а зашивали в бересту и подвешивали на деревья, и ветер раскачивал их до тех пор, пока не обрывал, а таежное зверье не растаскивало их.

Максимыч бросил взгляд на торчащий из-под стола Гаврилин ичиг с загнутым кверху носком. «Ишь вот она и обувка по их закону: чтобы землю не ковырнуть…» Тяжело вздохнув, он поднялся с лавки и натянул на плечи полушубок.

Подоспевший Иптешев принялся за рукав стаскивать полушубок обратно.

— Куда, борода, идешь? Нельзя! Сиди гости, пока звезда взойдет, тогда можно уходить.

— Благодарствую. Ты, Гаврила, меня дурачишь, значит, ты мне не друг.

— Моя тебе давно-давно дружка.

— Если друг, то поступай к нам в разведку, деньги хорошие будешь получать.

Гаврила отрицательно покачал головой.

— Моя охотник, деньги не надо. Моя думать будет.

— О чем думать? — уже кричал на него обычно спокойный Турбин.

— Золото дурной, она худо людям дает, — отвечал Гаврила.

— Прощай. Зря только время потратил с тобой. Не хочешь сказать — сами найдем, геофизикой, я тебе о ней сегодня сказывал. Я к тебе от москвичей зашел, дорогу им на голец показывал. Профессор собирается туда, говорит, что твоя штольня должна быть у правого кряжа. — И огромный Турбин, низко нагнувшись у порога, прихрамывая, вышел из избы.

Гаврила присел к столу и, низко опустив голову, задумался. Можно опоздать со штольней. Если найдут без него, люди будут плохо о нем говорить.

У Гаврилы было два бога: живущий в горах злой шайтан, в которого верили и которого боялись все предки Гаврилы, и валяющийся в сундуке добрый Миколка, Иптешев смастерил его из кусочка березы. К Миколке Гаврила был равнодушен и вспоминал о нем только в праздник — Миколин день. Иптешев раньше свято его соблюдал, потому что в этот день можно было напиться и подраться.

Шайтана взрывом прогнали с Медвежьей, в штольню теперь можно идти. Но что скажет бог Миколка? Краснов говорил, что русский бог, как шайтан, тоже не велит открывать штольню. Кого слушать? Покажешь штольню — на гору придут люди, значит, уйдет зверь, охоты не будет, Иптешев тоже уходи, бросай заимку. Он со страхом вспоминал пережитое в молодости. Огонь, страшный огонь, почти до неба… Озверевшие золотоискатели подожгли берестовые юрты орочёнов, сгоняя их с родной земли за то, что в ней было золото. Не один пожар и разорение пережил и сам Гаврила…

Достав из сундука деревянного уродца и перекрестившись, Гаврила спросил его:

— Миколка, скажи, кого слушать?

Но деревянный уродец молчал.

— Опять молчишь? Шайтан шумит, а ты молчишь? Почему ты всегда молчишь, когда тебя спрашивают? Ты шибко плохой бог! — закричал на деревяшку Гаврила и, со злостью побив божка, бросил его в заваленный стружками угол.

Пошли вторые сутки после исчезновения Быковой, а поиски ее все еще не давали никаких результатов. Степанов, Рудаков, Турбин, Кравченко сами обошли все выработки, которые намечалось уничтожить, но следов Кати не обнаружили — ведь выработки на полметра были затоплены водой.

В конторе участка, удрученные, сидели Степанов и Турбин. Они только что вышли из старой шахты, брезентовые костюмы на них были мокры и грязны. Виталий Петрович, сняв резиновые сапоги, сушил у железной печи ноги. Турбин сосал резную трубку, подарок Гаврилы Иптешева.

— Ума не приложу. Вот отколола номерок! — сокрушался Степанов.

— Горноспасателей бы туда, — пробасил Турбин.

— На руднике нашем они будут… Только им да пожарным я желаю всю жизнь лодырничать.

Переобуваясь у раскаленной печки, готовился к поискам Быковой и Прохор Дымов.

Открылась дверь, и, согнувшись пополам, в комнату шагнул длинноногий Борис Робертович. Он тоже был в спецовке и с карбидной в руке.

— Пришел сменить вас, я тоже иду на розыски Екатерины Васильевны, — торжественно объявил он.

— Мы подсушимся и пойдем опять, а вы смените Наташу, она уже полсуток не выходит из шахты, — попросил Степанов.

Борис Робертович кивнул головой и вышел из конторы.

Такое поручение не входило в его планы. Он собирался показаться начальству, спуститься в шахту, обратить на себя внимание старателей, а потом под благовидным предлогом удрать. И роль активного спасателя осталась бы за ним без больших хлопот. Таскаться по опасной шахте ему совсем не хотелось, тем более что он предупредил рыжую бестию, что будет встречать ее со смены. На улице было темно. Только одинокие огоньки фонарей у штольни и породного отвала бросали круги света на снег. Борис Робертович пошел на свет фонаря по узкой, затоптанной глиной тропке. Навстречу шла Ксюша. Она остановилась, шагнула в снег, уступая дорогу.

— Здравствуй, Рыжик! — Борис Робертович галантно раскланялся и остановился рядом с ней.

— Здрасте вам, проходите, а то я завязну, — задорно ответила, сверкнув белыми зубами, Ксюша.

Борис Робертович схватил ее за талию и, прерывисто дыша ей в лицо, вытащил из снега, стал целовать.

— Ишь дорвался, что вшивый до бани, пусти! — пытаясь освободиться от цепких рук, слабо возражала Ксюша.

— Почему не приходила? Ведь ты мне очень нравишься, — прижимаясь к ней, шептал маркшейдер.

— Вон чё! Это вы всем нашим девкам говорили… Да и мне тоже, — фыркнула Ксюша.

— Пойдем, бобылка, посидим, потолкуем…

Ксюша тяжело, со стоном вздохнула и, как-то сразу обмякнув, прошептала:

— Ладно, потолкуем…

Новость облетела весь прииск: брат и сестра Иптешевы пропали. Еще вчера их видели на работе, а ночью бесследно исчезли. Посланный к ним на заимку нарочный никого не нашел, дом был пуст и дверь подперта колом.

Уход двух комсомольцев всех озадачил, породил кривотолки.

Бушуев терялся в догадках, беспокоился, не спал всю ночь. «Что с Машей? Где она? Ушла, наверное, с отцом и братом. Но куда? Почему так внезапно, не сказав ни слова?»

Казалось, он знал ее самые сокровенные мысли — и вдруг это неожиданное бегство. «Значит, не знал…» — с горечью думал Петро. Он вновь и вновь перебирал в памяти все события последних дней. Что могло заставить брата и сестру уйти с прииска?

— Как ты думаешь, в чем дело? Они с отцом или одни? Не случилось ли чего плохого? — допрашивал он Степана Кравченко.

Тот ответил не сразу. Он-то знал, в чем дело. Вчера в горный цех пришел из тайги Гаврила Иптешев. Подойдя к Кравченко, он заулыбался:

— Здорово, Степка!

— Здравствуй, Гаврила. Зачем пришел?

— Маленько пришел посмотреть, как мой парнишка и девка работают.

Старик опять заулыбался и попросил:

— Ты покликай Федотку и Машку. Шибко давно не видал.

Кравченко ушел в штольню, а старик подсел к костру и закурил трубку. Из нее повалил густой, как от костра, дым.

Бригадир вернулся быстро. За ним, скрывая смущение, торопливо шли Федот и Марья. Старик поздоровался с детьми кивком головы, как будто и не соскучился по ним, потом пожал им руки и потрепал по плечу.

— Молодец, ребятишки, молодец!

Брат и сестра смутились еще больше. Выручил пес, налетевший на них с радостным лаем. Пришлось с ним повозиться, побарахтаться в глубоком снегу.

— Мне, Степка, мало-мало с тобой говорить надо! — обращаясь к Кравченко, таинственно произнес старый охотник. — Хворал я теперь шибко. Скоро, однако, совсем помирал. — Тяжело закашлявшись, он затрясся всем своим худеньким телом.

— Что ты, паря, так рано о смерти заговорил? Твой отец больше ста лет жил, — увещевал старика бригадир.

Тот отрицательно покачал головой и, немного успокоясь, продолжал:

— Шаман сказал, вам нельзя золотую штольню казать. Но если я помирал, оставлять золото жалко, я один живой знал этот жила, я коногон был… — Старик вновь замолчал, громко закашлявшись.

Кравченко помнил историю, которую не раз слышал от Федота…

Пришел новый год, наступила вторая половина нашего века. Этот год на Южном встречали в каждом доме и как-то особенно весело. Всю ночь в избах светились золотые огоньки.

Смеясь и перекидываясь снежками, из дома в дом ватагой сновали ряженые, в разных концах поселка перекликались визгливые гармошки, тщетно пытаясь заглушить охрипший голос клубного репродуктора: новогодний концерт из Москвы передавался всю ночь.

В этот вечер к Захарычу приковылял расфранченный дядя Кузя — в красной шелковой рубашке, волосы его были смазаны коровьим маслом и гладко прилизаны.

В избенке Захарыча пахло хвоей, было шумно и по-праздничному многолюдно. Здесь хозяйничали ряженые.

Развалясь на широких скамьях, мяукали и рычали выряженные в зверей парни и девушки, наполняя избу веселым гамом. В красном углу, заняв почти треть избы, в опрокинутой вверх ножками табуретке стояла пышная новогодняя елка. На самой макушке, упираясь в потолок, серебрилась пятиконечная звезда, золотистые кедровые шишки гнули ветки, осыпанные ватными снежинками. Сделанный из яичной скорлупы и красной бумаги клоун весело улыбался беличьим чучелам. Самодельные хлопушки, якоря и кораблики, пестрые барабаны и разноцветные китайские фонарики обрядили елку.

Около нее грузно приплясывал огромный дядька, одетый в тулуп, вывернутый черной шерстью наизнанку. На голове у него была медвежья маска со страшным оскалом, из поднятой под потолок мохнатой рукавицы на пол избы сыпались зерна овса.

басил ряженый, хозяин кланялся ему в пояс за пожелание благополучия.

В это время маленькая девушка с пришитой на спине лисьей шкурой незаметно стащила со стола конфету и поспешно отошла прочь, вертя пушистым хвостом.

Наташа засмеялась и, погрозив пальцем, крикнула:

— Лиса следы заметает!

Парень в орлиной маске и с большими привязанными к рукам крыльями набросился на лису и, отняв конфету, возвратил ее хозяйке.

Дядя Кузя пытался узнать ряженых. Лиса — Маша? Орел — Федот? Шут — Васька? Медведь — Иван? Но ряженые ничем не выдавали себя.

Наташа обходила с подносом необычных гостей и угощала их сладостями. Медведя сменили в пляске козочка и шут. На рогатой козочке шубка вывернута белым мехом наружу, замалеванный шут в женском платье кувыркается через голову, пытаясь сбить с ног козочку, но она бодает его… Под аккомпанемент шутовского бубна козочка пускается в пляс, громко дробит сапогами со скрипом — ведь недаром в них подложена береста! Ходят половицы, в стеклянной горке дребезжит посуда, с елки осыпаются иглы.

— Свят, свят, сгиньте, окаянные, избу разнесете! — кричит Захарыч, и ряженые, забрав горстями со стола кедровые орехи — «сибирский разговор», — со смехом выбегают на улицу.

Кузя поздравил Захарыча с Новым годом, с новым счастьем. Наташа поднесла им по стаканчику бражки, и они, выпив, облобызались.

— Поскольку я есть на прииске самый младший в чине, я пришел к тебе. Теперь по стародавнему закону пойдем к начальству что повыше, — весело объявил дядя Кузя.

— Добро присоветовал, — согласился Захарыч.

И друзья направились к следующему по чину — Степану Кравченко. От него, уже втроем, отправились к завхозу, потом, вчетвером, — к председателю артели. Следующий заход подгулявшая пятерка сделала к председателю приискома. Захватив Бушуева, все двинулись к Быковой, чем изрядно напугали ничего не подозревавшую девушку.

Пихтачев разъяснил ей, что по приисковому обычаю она обязана принять подчиненных, и Катя, не желая отставать от заправских таежников, собрала на стол.

Ей пришлось нести свой крест и дальше — идти по начальству.

Неприятным для Быковой было посещение Бориса Робертовича. Он оказывал ей излишнее внимание, а Ксюша, пока они были у маркшейдера, не сводила с нее насмешливого взгляда.

Подвыпивший Кузя отказался чокнуться с хозяином и Ксюшей, даже замахнулся на нее кулаком, но, расчувствовавшись, просил у нее прощения. Пошептавшись в сенях, они помирились, и праздничная процессия мирно двинулась дальше.

Но по дороге к заведующему горным цехом Катя уже благодарила этот старый приисковый обычай за то, что он даст ей возможность лишний раз повидать Сергея Ивановича.

Появление большой компании не застало врасплох Рудакова. Гости были радушно приняты, и Варвара Сергеевна обнесла всех доброй чаркой. Поход, собственно, здесь и был бы закончен, но этикет требовал добраться до самого главного начальника, и все, за исключением уснувшего за столом дяди Кузи, направились к Степанову.

Тут выпить уже никто больше не мог, Виталий Петрович вызвал с конного двора кошевки и отправил по домам загулявших гостей.

Дядя Кузя потом долго рассказывал приятелям, как он ловко заставил и новое начальство соблюдать старый таежный закон.

В этот вечер Иван Кравченко с особым нетерпением ждал Наташу в библиотеке клуба: сегодня он скажет ей, наконец, все. И оделся Иван по-праздничному. Черный бостоновый костюм, белая, вышитая шелком косоворотка, на ногах новые хромовые сапоги.

Иван перебрал уже все лежащие на столе журналы. Перелистывая «Огонек», нашел рассказ, о котором как-то недавно говорила Наташа, но никак не мог сосредоточиться, чтобы прочесть его. Оборачивался на каждый скрип двери и невольно хватал кожаную тужурку, висевшую на спинке стула.

Наташа опаздывала.

Прочитал биографию кандидата в депутаты Верховного Совета — флотатора Нового рудника Серафимы Ивановны. «Но где же Наташа?»

Иван прошел в зрительный зал. В большом освещенном помещении на деревянных скамьях сидели избиратели и слушали доклад Рудакова. С длинной указкой в руке он медленно прохаживался вдоль стола, иногда подходил к карте и показывал государство или город, о котором шла речь.

Иван оглядел зал, увидел Степанова, подошел к нему и тихо сел на свободное рядом место. По сумрачному, отсутствующему взгляду Виталия Петровича Иван понял, что тот не слушает докладчика.

Степанов, действительно, думал о разговоре с инженером треста, приехавшим по особому заданию — расследовать письмо, поступившее в трест.

В письме начальник и заведующий горным цехом прииска обвинялись в нарушении правил горных работ. В погоне за прогрессивкой они якобы заставляли старателей не крепить выработок, что привело к обвалу на Миллионном увале. Кроме того, Степанов будто бы принуждал маркшейдера приписывать лишние погонные метры подготовительных выработок, а когда тот отказался это сделать, его лишили прогрессивки и стали травить. Инженер намекнул, что ждет приезда представителя райкома партии, и Степанов понял: расследование этой кляузы займет много времени. «Дел по горло, а тут извольте — бросай работу и все на разбор лживого доноса одного шкурника», — устало закрыв ладонью лицо, с досадой подумал Степанов.

Иван нагнулся к начальнику и шепотом спросил о здоровье, но тот, очнувшись, ответил невпопад:

— Наше дело правое!

В зале задвигали стульями, раздались хлопки. Вместе со всеми захлопал и Кравченко. Люди стали расходиться, но наиболее любознательные обступили Рудакова, посыпались тревожные вопросы:

— Как будем завозить в буран продукты? Взрывчатку возим, а, говорят, муки осталось на неделю? Из взрывчатки хлеба не испечешь. Неужто голодать?

Вопросы не прекращались. Иван постоял немного подле Рудакова и вернулся в библиотеку. «Где же задержалась Наташа?» Сердце неприятно защемило. Взял со стола газету и, не вдумываясь в смысл, прочитал заголовки. Кто-то громко чихнул. Иван оглянулся.

За длинным столом увидел Машу Иптешеву, Петра Бушуева и Захарыча. Маша склонилась над тетрадкой и что-то шептала. Взлохмаченный Петро сидел за шахматной доской и решал задачу. Захарыч читал книжку, далеко отодвинув ее от себя. Иван подошел к ним, поздоровался. Петро лукаво подмигнул Ивану и, кивнув в сторону Маши, тихо сказал:

— Готовится к диспуту.

— Не бурчи, Петро, мешаешь мне читать про моряков, — заметил старик. — А ты, паря, верни мне Станюковича. Зачитать вздумал?

Иван покраснел.

— Верну, — пробормотал он и боком продвинулся подальше от колючего деда.

— А мы думали, что и ты, Захарыч, выступишь на диспуте, — разочарованно напомнил Петро. Он любил этого неугомонного, но очень доброго старика.

— И я думаю слово молвить. Только о другом…

— О чем же? — поинтересовался Иван.

Старик важно откашлялся, подышал на очки и протер запотевшие стекла платком.

— По культурному вопросу.

Молодые люди переглянулись.

— А скажу я так. Лет эдак тридцать тому назад на нашем прииске было два, можно сказать, культурных центра: маленькая церквушка и большой кабак. Церковь наша, братцы, уже и тогда захирела. А почему? Потому, что иноверцы вроде Гаврилы, которых силком обратили в православную веру, от церкви держались подальше, а наш брат, приискатель, состоял из отпетого сброда, тоже в церковь попадал не чаще двух раз: когда крестили да отпевали. С горя наш приисковый попик запил, все с гармошкой по селу шатался. Даже службу справлял всегда «под мухой». Вот как-то раз принесли новорожденного младенца крестить, а поп спьяну-то отпевать его начал. Смеху было! Зато кабак процветал…

— Это не по существу вопроса, — перебила его Маша.

— Ох, касатка, по самому существу, — про героев старого времени…

В библиотеку вошла большая группа людей. Первым был Степанов, он громко спорил с Борисом Робертовичем:

— Все это сплошная чушь, вы просто не знаете наш северо-восток.

— Я отдал ему лучшие годы своей жизни и ничего не нашел там примечательного, — снисходительно возражал маркшейдер.

Степанов подошел к глобусу и, повернув его, сказал.

— От мыса Горн до Аляски и от Чукотского полуострова до Новой Зеландии тянется почти непрерывная полоса рудных месторождений. Это один из главных источников минерального богатства мира. Тихий океан окружен богатейшим рудным поясом, включающим побережье Аляски, Британской Колумбии, Западных штатов Мексики, Перу, Чили, Малайский полуостров, Забайкалье, Охотско-Колымский и Чукотский края.

Золото и серебро, олово, вольфрам и молибден, свинец, цинк, медь, мышьяк, сурьма и висмут, ртуть и многие другие металлы встречаются в пределах Тихоокеанского рудного пояса в многочисленных и часто крупных концентрациях. По вольфраму и олову Тихоокеанский рудный пояс занимает почти монопольное положение. Цепь оловянно-вольфрамовых месторождений можно частью проследить, частью предсказать в его азиатских районах. Можно с большой степенью вероятности предположить, что через весь северо-восток Азии, от экватора до Северного полярного круга или от Малайского полуострова до мыса Сердце-Камень на Чукотке также проходит рудная зона со многими полезными ископаемыми. Чукотский полуостров, Хинганские и Сихотэ-Алинские горы входят в эту зону.

— Она простирается через Восточное Забайкалье и Восточную Монголию, Северный Китай и Маньчжурию, — поддержала Степанова Катя Быкова.

— Немалые богатства природа отдала нашей Северо-Восточной Азии. Удивляюсь, как можно прожить в этом районе много лет и ничего не знать о нем, — закончил Степанов, иронически поглядывая на маркшейдера.

— Вы, Виталий Петрович, оказывается, очень опасный противник, — признался Борис Робертович и церемонно поклонился.

Неожиданно широко распахнулась дверь, и на пороге появился запыхавшийся Вася Егоров. В руках, крепко прижимая к груди, он держал засаленный ватник.

— Золото! — крикнул он и в два прыжка очутился на середине комнаты.

Поискав глазами Быкову, Вася прямо подошел к ней, на ходу разворачивая ватник. Удивленные старатели, не понимая, в чем дело, повернулись к нему. Захарыч холодно спросил забойщика:

— Чего кричишь, будто самородок с конскую голову поднял. Что за шутки, язви тебя?

— «Шальное» золото! Самородок! — выпалил Вася. — Это вам, Катерина Васильевна. Напоследок Миллионный подарок преподнес, — смущенно закончил парень.

— Ох, и тяжелый! — взвешивая на ладони самородок, поразилась Катя. — Где ты нашел его?

— На Миллионном, в последнем столбике!.. — Вася все еще не мог отдышаться.

— Да успокойся ты, передохни! — заботливо произнесла Быкова.

— Я весь прииск обежал, вас искал… Хотел обрадовать, показать самородок… — Счастливый Вася не сводил с Быковой восторженных глаз.

Слушая сбивчивый рассказ Егорова, приискатели только покачивали головами и, передавая самородок из рук в руки, внимательно рассматривали дорогую находку.

— Счастливому везде удача! А вот мы в прошлом году совсем рядом впустую проработали, да и бросили. А смотрите, золотище-то какое! — восхищался старик Кравченко, царапая самородок ногтем.

Глаза Пихтачева жадно заблестели. Он подошел к Степанову и протянул руку:

— Давай по рукам, Виталий Петрович! Разреши нам еще там покопаться. Небось притаилось оно где-нибудь. Обещаю тебе месячный план перевыполнить и без завоза взрывчатки, и без машин разных.

— Теперь не выйдет, Павел Алексеевич, — решительно ответил Степанов, бросив мимолетный взгляд на Рудакова. — Работы на Миллионном закончены, и открывать новые в погоне за фартом я не разрешу — нет никаких оснований. Будем лучше готовиться к открытию на Медвежьей государственной добычи.

— Виталий Петрович, а почему ты старательской брезгаешь? Ведь золото всегда есть золото, оно не пахнет, хоть государственное, хоть старательское.

— Да, но стоит государству дороговато.

Пихтачев зло глянул на него и молча отошел.

— Твоя правда дороже золота! — сказал Захарыч Степанову.

— На золоте век живем, по золоту ходим, а как оно над нами посмеялось!.. — сокрушался старик Кравченко.

— Вот вам, старички, и сказка ваша: «Старатель золото нутром чует, фортуна всегда с нами!» А она в прошлом году взяла да и повернулась к вам тем местом, на котором сидят, — подзадорил Бушуев.

Начальник прииска достал чистый лист бумаги, положил на него золото и подал улыбающемуся Васе.

— Сдай в кассу. Спасибо тебе, Васек! Премирую тебя.

Больше всех был доволен Рудаков. Сергея Ивановича радовало не только золото. Было приятно, что такое богатство нашел молодой горняк, а главное, не только нашел, но и принес, не утаил.

Задорные глаза парня от радости сузились, счастливая улыбка округлила вымазанные глиной щеки.

— Легко достал, легко и отдал, — с завистью проговорил Борис Робертович. Удача Васи раздражала его своей бессмысленностью. «Нужно действовать иначе, с такими дураками сам останешься в дураках».

— Ты, Вася, в забое один был, когда самородок нашел? — спросил Степан Иванович. — Никто тебя не видал?

— Один. Федот раньше ушел.

— А почему ты не скрыл самородка-то?

Улыбка на лице Васи мигом погасла. Он склонил набок голову и часто-часто замигал, недоумевающе поглядывая то на бригадира, то на Быкову.

— Ведь никто не узнал бы, — растолковывал Степан Иванович, — сказал бы после, что в отвалах нашел. Старался, дескать, значит, твое оно.

Кравченко не спускал с Егорова глаз. Казалось, проглядывал насквозь.

— А ты меня за кого считаешь? Значит, я золото воровать буду?..

Кравченко как будто не замечал недоумения парня. А тот растерянно смотрел то на Кравченко, то на Катю.

— Ты пойми, чудак: золото же это! Понимаешь, золото! За такой самородок в старину человека запросто могли кокнуть, а прибрать эдакий кусочек, можно сказать, на память сам бог старателю велел.

Василий, сердито отвернувшись, начал натягивать на плечи ватник.

Степан Иванович посмотрел на Степанова, Рудакова, Быкову, молча наблюдавших эту сцену.

— Чудно́! Вроде мы теперь не на золоте работаем, а известку добываем! — воскликнул Кравченко.

— Положим, золото совсем не известка, но добываем его государству так же, как добывают известку, уголь, соль, железную руду. Ведь приискатели тоже советские люди, — ответил Рудаков.

— Еще раз скажу, Сергей Иванович, не на золоте, а словно на известке работаем, — упорствовал Степан Иванович. — Право слово, на известке.

— А ты, Степан Иванович, мог бы стукнуть человека за это золото?

Неожиданный и грубый вопрос заставил всех обернуться. Его задал Турбин.

Кравченко повел плечами, но твердо выдержал испытующий взгляд Максимыча.

— За себя ручаюсь. За отца своего не поручился бы… Лет пятьдесят он хищником по тайге рыскал, фарт искал. Как твой батька, Максимыч. Бывали времена — корой питались. Однажды он и стукнул, чтобы самому живым остаться. Хорошо еще, что первым приметил встречного.

Говоря эти горькие слова, сутулый бригадир, казалось, еще больше сгорбился и словно постарел.

— Трудно было у золота чистеньким остаться, всех оно кровью метило! — Кравченко распрямился, молодцевато шагнул к Егорову и крепко обнял его. — Им про это, слава богу, только в книжках читать приходится. Новый народ, чистый сердцем!

Приискатели одобрительно зашумели, окружили Василия. Никто, кроме Ивана Кравченко, не заметил, как в зал вошла Наташа, на ходу расстегивая крючки дубленой шубки. Иван шагнул ей навстречу, радостно улыбнулся.

Наташа осмотрела самородок и, повернувшись к Ивану, тихо спросила:

— Зачем звал?

Иван только нервно откашлялся. Наташа почувствовала, как щеки ее начинают разгораться, и совсем не потому что рядом дышала жаром изразцовая печка.

— Выйдем на улицу, — сказала она, заметив, что старики с любопытством поглядывают на них.

Вышли на крыльцо. Иван волновался — не знал, как начать разговор, который должен решить его судьбу. Наташа настороженно молчала.

На улице крепко морозило. Над Медвежьей упала звезда, ярко прочеркнув темноту. Седые горы, обступившие поселок, ночью казались еще более могучими. Монотонно шумела тайга. Изредка доносилось лошадиное ржание да поскрипывание саней за околицей поселка.

Шли медленно. Иван осторожно взял руку девушки, но заговорить не решался, пока не подошли к ее дому.

Остановились у тропки, проторенной к дубравинскому крыльцу.

— Давно хочу сказать, да как-то не выходит у меня… — начал парень.

Послышались шаги. Молодые люди отошли в тень. Из-за угла показались две фигуры — одна совсем маленькая и тонкая, вторая плотнее и выше.

— Петро с Машей, — шепнула девушка.

Ни Петро, ни Маша их не заметили. Иптешева шла, повернувшись к Бушуеву. Он осторожно поддерживал ее под локоть и что-то тихо говорил.

Когда они прошли, Иван сразу почувствовал себя свободнее и смелее.

— Наташа! Ты сама знаешь, что я хотел сказать… Неужели не видишь?

Наташа слушала, слегка наклонив голову.

— Ведь знаешь, что люблю, жить без тебя не могу. Все из рук валится, если не увижу тебя хоть разок в день.

Девушка молчала.

Он взял ее за плечи и привлек к себе.

— Не пойму я тебя. Ты вроде смеешься надо мной. Смеешься? — Иван нагнулся к лицу Наташи.

— Нет! — вырвалось у нее, и она закрыла глаза. — Не смеюсь я над тобой, Ваня! Но…

Иван обнял Наташу и, крепко прижав к себе, поцеловал в горячие губы.

— Задушишь, пусти, — пожаловалась девушка, легонько освобождаясь из его объятий.

— Это свое-то счастье?

Иван поднял упавший с ее головы платок.

— Пора домой мне, Ваня, — протягивая руку, сказала Наташа.

Иван взял ее маленький кулачок в свои большие ладони и, не отпуская, взволнованно прошептал:

— Как хорошо мне будет с тобой! Окончим вечернюю школу, потом в институт поедем вместе.

Иван порывисто обнял Наташу, но она вырвалась и побежала к крыльцу. Звучно захрустел снег под ее быстрыми ногами, и все смолкло.

Парень долго еще стоял один, не веря своему счастью.

В феврале на всех участках стройки подготовительные работы были закончены. Но потом дело застопорилось.

Начавшиеся месяц назад бураны почти не прекращались, они наметали в южной тайге непролазные сугробы.

На огромной территории оказались отрезанными от мира прииски и лесозаготовительные пункты, колхозы и рабочие поселки. Бураны превратились в стихийное бедствие.

Неожиданно телеграф принес из далекой Москвы взволновавшую Степанова весть: его вызывали с докладом в главк. Тревожно стало на душе Виталия Петровича, ведь отчитываться было рановато, больших перемен на Южном еще не произошло.

Степанов засел за доклад и через день отправился к Рудакову с тезисами. Тот выслушал Виталия Петровича спокойно, не перебивая. Сергей Иванович понимал состояние Степанова, знал, что он иногда подвержен вспышкам нервозности и тогда его обуревают сомнения, недовольство собой.

Рудаков посоветовал переписать доклад заново: скромные цифры подготовительных работ обязательно дополнить фактами о больших переменах в жизни и настроении большинства старателей, сказать о том, что они тянутся к знаниям, овладевают новыми техническими профессиями, отказываются от фарта и переходят на оседлый горняцкий труд, сказать о Васином самородке, о новом отношении к золоту, ради которого еще недавно старатели могли пойти на преступление. Главная подготовка к переходу на государственные работы, подчеркнул Рудаков, состояла именно в этом…

Самолеты из-за плохой погоды не летали, и Виталию Петровичу пришлось до железнодорожной станции добираться на лошади. Попутчиком оказался Краснов — его послали за грузами на перевалку. Уже много часов Степанов и Краснов были в пути.

Виталию Петровичу ни на минуту не давали покоя мысли о Москве и о руднике. Опоздать с приездом — дать лишний козырь для надоевших разговоров о его недисциплинированности.

Разве там поверят, что выехал даже с риском для жизни? А на прииске ждали механизмов, продуктов. И как назло — опять бураны!

Дорога до перевалочной базы шла через гору. Вначале еще виднелись санные следы, но за верхней заимкой они пропали в саженных сугробах. Конь утопал в снегу, бросался из стороны в сторону, тяжело храпел и часто останавливался. Тогда Степанов вываливался прямо в сугроб и протаптывал дорогу впереди коня, пока не выдыхался сам. Краснов из саней не вылезал. Он беспрестанно охал, жалуясь на больное сердце.

Конь шел медленнее и медленнее.

— Придется здесь заночевать! До лесной сторожки не доехать. Конь выбился из сил! — пытался перекричать завывания ветра начальник прииска, но Краснов не слышал его.

Степанов выбрался из саней, стряхнул с тулупа снег. Нужно было осмотреться, выбрать место для ночлега. Но как его найдешь, если буран все усиливается и в двух шагах ничего нельзя рассмотреть?

— Выпрягай! — крикнул он Краснову. — Дальше не поедем. Видишь, как конь дрожит!

Виталий Петрович чувствовал себя в тайге новичком: знал ее как будто неплохо, но ночевать в лесной глуши зимой в буран ему не приходилось.

— Выпрягай, корми! — повторил Степанов и почти на ощупь выбрал ветвистый кедр, чтобы под ним поставить шалаш.

Завхоз, стеная, вылез из затонувших в снегу саней и нехотя начал рассупонивать хомут.

Степанов готовил ночлег. Вначале он нарубил сучьев и, загораживаясь спиной от ветра, с трудом развел костер. Краснов тем временем прорыл в снегу траншею и подвел коня. Путники вырубили колья, вбили их в землю и обложили сырыми пихтовыми ветками. Краснов достал из саней немного сена. В вещевом мешке Виталий Петрович нашел солдатский котелок и улыбнулся: забота Рудакова трогала его. Набрал в котелок пушистого снега и поставил на костер.

— Страшно есть хочу, — сказал Краснов, снимая тулуп и поудобнее пристраиваясь к костру.

— Не присаживайся, еще рано, — недовольно бросил Степанов, наблюдая за тающим в котелке снегом. — Пока готовится ужин, сходи наруби сушняка.

Тот заохал, застонал, но, взглянув на Виталия Петровича, покорно пошел рубить ветки.

Когда вода, весело булькая, закипела, Степанов высыпал в котелок окаменевшие на морозе пельмени. Ветер по-прежнему пронзительно выл, взметая снежные смерчи, но у огня было тепло и спокойно. Привязанного к дереву коня засыпало снегом, он топтался на месте и громко ржал. Степанов взял кусок хлеба, густо посыпал солью.

— На, Серко! Что растанцевался? Стой!

Виталий Петрович обмел рукавицей снег с широкого крупа Серка и, достав из саней суконную попону, накрыл мокрого коня.

Из темноты вынырнул Краснов с большой охапкой сучьев.

— Ох, и погодка! — отряхиваясь от снега, проскрипел он. — Совсем занесет нас к утру.

— Ничего, не пропадем.

— Не добраться нам, Виталий Петрович, Ох, верьте слову, не добраться до перевалки! Чует мое сердце — последняя наша ноченька. — Краснов снова тяжело вздохнул.

— На, погрейся лучше. — Степанов, преодолевая раздражение, достал флягу со спиртом, налил спутнику в кружку. Выпил и сам.

Управившись с пельменями, Краснов громко рыгнул.

— Спасибочко, наелся дости.

— Давно ты на золоте работаешь? — спросил Степанов, плохо знавший прошлую жизнь завхоза.

— Я-то? Давно. Еще до революции десятником разведки в компании служил. Богато жили, ели-пили вдосталь, — засмеялся Краснов, оскалив гнилые зубы.

— Ты и теперь не меньше пьешь, а живешь лучше трезвых, — строго сказал Степанов.

Веселость завхоза как рукой сняло. Он молча встал, завернулся в тулуп и заполз в шалаш.

Виталий Петрович решил не спать. Сидел у костра, курил папиросу за папиросой, подбрасывал в огонь сухие ветки. Время от времени вставал подсыпать коню овса. Снова усаживался к костру и думал, думал — о доме, о Москве, о заснеженном прииске…

«Лида недовольна, что уехал один, она надеялась поехать вместе… Но разве ей под силу такой путь?.. В Москве нужно будет зайти в институт, показать диссертационную работу, вчерне она уже, пожалуй, готова. Вызывают, наверное, в связи с отчетом начальника Московской геологоразведочной партии, ведь он уже месяц как уехал в Москву… Могут быть в главке и кляузы, их деликатно там называют сигналами».

Из шалаша раздался громкий с присвистом храп. Краснов беспокойно ворочался и что-то бормотал. Степанов запахнул полу собачьей дохи и стал ходить, разминая затекшие ноги. А мысли бередили усталую голову: «Клевета маркшейдера не подтвердилась, но сколько полезного времени и какой трепки нервов она стоила! Ради чего? Что делать с такими людьми?..»

К утру буран немного стих, но белая мгла по-прежнему поглощала горы, тайгу, весь мир.

— Поедем, Краснов, — предложил Степанов. — Тише стало.

Завхоз лениво вылез из шалаша.

— Ох, я как есть весь поломанный, Виталий Петрович, — взмолился он, взявшись за хомут, — повернем обратно! Не добраться нам до перевалки!

— Ты знаешь, я тороплюсь в Москву, а тебе нужно отгружать материалы. Как без них рудник будем строить?

Тот словно только и ждал такого вопроса.

— Я же говорил на собрании — ничего с рудником не получится. Не послушали…

Виталий Петрович крепко обругал Краснова и прошел к обледенелым саням.

Спины сугробов курились. Ветер носился от одного снежного кургана к другому, поднимал белую пыль и словно наматывал нити тончайшей пряжи на невидимую ось. А сверху без конца падали клочья легкого пуха, будто собрались потеплее одеть продрогшую землю. Сани, зарываясь в снег, едва двигались по бездорожью в слепой мгле.

Сначала где-то за горой, а потом все ближе и явственней стал нарастать шум. Закачались кряжистые кедры, предостерегающе замахали ветвями мохнатые пихты. Тайга загудела.

Степанов взглянул на часы. Далеко за полдень, а проехали не больше четырех километров. Конь опять едва переставлял ноги, все чаще останавливался, ложился прямо на снег, по грудь проваливаясь в сугробы. Людям не хватало больше сил идти впереди коня и протаптывать дорогу.

С беспокойством прислушиваясь к тяжелому лошадиному храпу, Виталий Петрович вдруг вспомнил отрывок давно забытого стихотворения: «Есть ужас бездорожья, и в нем конец коню», — и ему стало не по себе. «Неужели?.. Нет, нет и нет», — мысленно твердил он, принуждая себя подняться и снова начать изнурительную работу.

Краснов не переставал ныть. До Виталия Петровича долетало:

— Господи, за что только мучаюсь!..

Степанов всматривался в снежный океан, ветер больно бил по лицу колючим снегом, слепил глаза.

Незаметно наступили сумерки.

«Опять ночевать под кедром придется», — с тревогой подумал Виталий Петрович. Пройдя несколько шагов, он неожиданно наткнулся на перила деревянного моста, не видимого под снегом.

— Мост! — что было сил крикнул он. — Значит, до избушки лесника не больше двух километров. Веди потихоньку коня, а я пойду вперед на лыжах.

Вскоре он потерял из виду упряжку. Идти было трудно. Ветер толкал в снег, длиннополая доха путалась в ногах. Когда Виталий Петрович одолел, по его расчетам, примерно половину пути, резкий порыв ветра свалил его с ног, левая лыжа ткнулась в пень и разломилась надвое. Степанов провалился по грудь в снег, его сразу же стало заметать. Выбраться из снежной ямы, а тем более брести дальше, казалось, уже не было никаких сил.

«Вот он, ужас бездорожья…» Тяжело дыша, Степанов без успешно рвался из снежного омута. «Надо добраться до зимовья… Добраться только до зимовья…»

Виталий Петрович сбросил доху, и теперь он остался в одном ватнике. Впиваясь пальцами в мех дохи, примял ею снег, кое-как выполз за край ямы. Еле передвигая ноги, стал пробираться дальше. Пальцы левой руки закоченели: когда вылезал из ямы, обронил варежку.

Внезапно он увидел торчащий из снега кол. «Прясло поскотины», — сообразил Степанов и обрадовался близости жилья. Но, вспомнив, что на сибирских заимках поскотины огораживают подчас на несколько километров, понял, что радость преждевременна, путь может быть еще очень далек.

В завываниях ветра не раз чудился собачий лай, чей-то говор, звон бубенцов. Обессилев, Степанов падал и, долго барахтаясь в снегу, не мог подняться. Но та же мысль: «Надо добраться!» — вновь и вновь поднимала его на ноги.

И вот, кажется, совсем рядом вспыхнул одинокий огонек и… пропал.

«Галлюцинация?» — подумал Степанов. Но искорка света замерцала снова.

Содрав со лба мокрую ледяную корку, он пополз в ту сторону. Золотой огонек мелькал все ярче, все ближе…

Лежа на лавке в избушке лесника и прислушиваясь к реву бушевавшей тайги, Степанов долго не мог поверить, что избежал гибели.

— Виталий Петрович! — донесся с печи ноющий голос Краснова. — Побойся ты бога! Не губи ты мою и свою душу. Вчерась сам спасся и мне пособил, а завтра, может, нам преставиться придется. Едем обратно, как буран стихнет, а?

Степанов встал и подошел к тусклому, словно забитому ватой, окошку. «Что придумать? Как выбраться из этого снежного плена?..»

— Молчишь? — подвывал Краснов. — Нечего сказать человеку?

В избу вбежал мужик с керосиновым фонарем в руках. На миг в дом ворвался рев неистово бушующей пурги, а через обледенелый порог хлынул белый пар. Степанов почувствовал, как по телу пробежали мурашки, и он зябко сунул под мышки обмороженные кисти рук.

— Коня напоил, овса засыпал, — загундосил лесник, отдирая с реденькой бороды белые сосульки. — От стайки до избы еле пробился. Дюже убродно.

— А что говорит колдун? — Степанов взглянул на сучок лозы, воткнутый в стену, который показывал, как барометр, перемену погоды: к ненастью опускался, к хорошей погоде поднимался выше условной черты.

— Пошел на вёдро.

Сняв дубленый полушубок и сибирский малахай — беличью шапку с длинными ушами, — лесник долго счищал голиком снег с мохнатых, из собачьего меха, унтов. Не торопясь пригладил руками растрепанные волосы и подсел к столу.

— Не курили? — с беспокойством спросил он и принюхался.

— Нет, соблюдали уговор. А почему все же нельзя? — поинтересовался Степанов, прикладывая платок к обмороженному лбу.

— У нас, кержаков, староверов значит, это за великий грех почитается. Молебен служить тогда надобно. А где я здесь кержацкого попа возьму? — ответил лесник.

— Может, покормишь чем? — спросил Степанов негостеприимного хозяина; тот за день даже воды не предложил.

— Возьми медвежатину, муку да и сам стряпай. Я посуду тебе не дам: лишней нету, а свою грешно. — И, перекрестившись, лесник полез на печь.

«Ну и чудище ископаемое», — удивлялся Степанов. Он достал из кармана ватника завернутый в бумагу и превратившийся в крошки кусок пирога, что впопыхах сунула ему Лида.

Отправив первый обоз с колхозной мукой, Краснов улизнул в город Подгорный. Вечером, когда стемнело, он отправился на дом к знакомому «дантисту».

Домик-особняк стоял в глухом тупиковом переулке. Подойдя к палисаднику с надписью «Во дворе злые собаки», Краснов в нерешительности остановился. К забору, почуяв чужого, бросилась с лаем огромная лохматая собака, со скрежетом протащила железное кольцо по натянутой проволоке. Краснов выжидал. Вскоре на злобный лай вышла укутанная в белый шерстяной платок женщина и, узнав гостя, отогнала собаку.

Краснов поздоровался и, опасливо поглядывая на рычавшего пса, прошел в дом.

Хозяйка провела его в зубоврачебный кабинет и попросила немного подождать.

Кабинет блестел масляной краской, стальными инструментами, фарфоровой и стеклянной посудой. Краснов снял с себя тяжелый брезентовый пояс с зашитым внутри золотом и сел на диван, разглядывая мокрые следы, оставленные им на новеньком блестящем линолеуме.

Вошел пожилой, но крепкий мужчина в белом халате, круглой шапочке и, приветливо улыбаясь, пожал гостю руку.

Хозяин дома «дантист Иванов» не был зубным врачом, так же не был он и Ивановым, но все окружающие считали его доктором. Ссылаясь на неважное здоровье, он давно нигде не служил, и его не беспокоили: в шестьдесят лет человек может спокойно отдыхать. Но Дмитрию Дымову было не до спокойного отдыха — он делал деньги.

Судьба его не баловала. С тех пор как удрал он с хозяином Южных приисков мистером Смитом, так и пошла жизнь кувырком, по-собачьи. Сначала отступали с Колчаком, потом с японцами и вскоре докатились до Владивостока. Здесь мистер Смит пытался распродать по дешевке свои золотые прииски, утверждая, что красные будут скоро уничтожены, но покупателей не нашлось.

Перед занятием Владивостока Красной Армией мистер Смит сделал красивый жест: выдал Дымову доверенность на управление приисками сроком на двадцать пять лет, по истечении которых Дымов становится их хозяином. Облагодетельствовав Дымова, мистер Смит поспешно отбыл на американском пароходе на родину.

Дымову же дальше отступать было некуда, возвращаться на родной прииск боязно: могли заинтересоваться историей штольни и погибших людей, — поэтому он превратился в Иванова и занялся привычным ему делом — скупкой золота.

На одной сделке Дымов провалился, был арестован и за спекуляцию угодил в исправительный лагерь. Во время войны его выпустили досрочно, и он, женившись на вдове, поселился в Подгорном. Зажил тихо, по-стариковски. Диплом зубного врача, к тому же пенсионера, отводил от него всякие подозрения. «Дантист» ворочал большими делами. Скупая ворованное на приисках золото, он переправлял его на черные рынки, зарабатывая на этих операциях сотни тысяч рублей. Дела велись осторожно. «Дантист» никогда не выходил за ограду своего особняка, привозили добычу его клиенты, увозила жена. Корпорация спекулянтов золотом работала без провалов.

Хозяин и гость дружески поболтали о всяких пустяках и вскоре перешли к делу.

— Живу теперь с петлей на шее, каждую минуту жду, что она вот-вот и затянется, — докладывал Краснов, держа в руках тяжелый пояс. — Новые хозяева Степанов и Рудаков — будь они трижды прокляты! — и работу, и людей взяли в железные руки. Пока не поздно, мне нужно тикать.

«Дантист» с безучастным видом взвесил на аптекарских весах золотой песок.

— Четыреста граммов. На этот раз ты привез маловато.

— Думается, последний раз привез. Артель свой век кончает, а у казны не разживешься. Цену придется накинуть. Сегодня не то, что прежде-то.

«Дантист» отрицательно покачал головой, ссыпал золото в фарфоровую банку и аккуратно отсчитал деньги. По сумрачному лицу Краснова хозяин понял, что тот недоволен ценой и, пожалуй, больше к нему не придет. Потеря верного человека на своем прииске — а Дмитрий Дымов уже несколько лет считал Южный своим, так как срок, установленный мистером Смитом, истек — испугала хозяина, и, помедлив, он все же отсчитал Краснову еще тысячу рублей.

— Премного благодарен, по гроб жизни молиться за тебя буду, как за отца родного, — низко кланяясь, чуть ли не запричитал Краснов, поспешно рассовывая по карманам деньги.

— Что новенького у вас? Цела ли еще та богатая жила? — выспрашивал хозяин, наливая гостю в фарфоровый стаканчик спирта.

— Недавно нашли. «Товарищи» всю тайгу, обшарили, даже в ней не скроешься теперь, — со злобой ответил Краснов и опрокинул стаканчик. Толстый рубец шрама на его виске побагровел, налился кровью.

— А что еще нашли у вас хорошего? — сняв круглую докторскую шапочку и поглаживая широкую плешину, выпытывал хозяин.

— Много золотой руды открыли на Медвежьей горе и еще какие-то металлы, да о том только начальство знает.

— Я хозяин Южного прииска и тоже должен знать обо всем, ты посматривай за моим добром, — подливая еще спирта, поучал хозяин.

Он подробно инструктировал гостя, как лучше организовать хищение золота, обещал еще повысить цепу за грамм.

— У тебя должны быть свои люди. Кто они? — интересовался «дантист».

— Прошка Дымов, твой племяш. Пытал меня о тебе, да я не выдал. И еще один бывший кулак, Михайла.

При упоминании о Прохоре Дымове хозяин дважды качнул головой и улыбнулся — дымовская порода стойкая, кряжевая.

«Дантист» включил радиоприемник, долго настраивал его, избегая оглушительных шумов, и, наконец, поймал глуховатый, раздававшийся словно из подземелья голос:

— В мире сейчас идет игра не на живот, а на смерть, и игру ведут титаны. Совсем еще недавно игроков было много, а ставки мелкие — кусочки африканских колоний, Эльзасская провинция в Европе, какие-нибудь Филиппины в Азии. Теперь же играют только двое: Америка и Советы, а ставка — наш старый земной шарик. Американизм или коммунизм — игра ва-банк. Советы готовят новую войну, мы же американскую эру в истории мира утвердим долларом и библией.

— Это голос Америки! Слышал, на что золото нужно? — сказал хозяин и выключил радио.

Развалившись в зубоврачебном кресле и постукивая ногой об пол, он продолжал поучать Краснова:

— Вербуй нужных людей, приглядывайся, за что человека уцепить легче. Я вскоре буду у вас, помогу… Требуется действовать, дружище, а не только прятаться в тайге. — Он нервно постукивал ногой. — Настало время озолотиться и затаиться…

Краснов не хуже хозяина понимал, что пора выходить из рискованной игры. Но как это сделать?

Самолет прилетел в Москву в сумерках, и она встретила Степанова океаном огней. Выйдя из самолета, Виталий Петрович зажмурился от яркого света прожектора, бившего прямо в глаза. Шел мокрый мартовский снег, по всему аэродрому темнели лужи. Даже не верилось, что в Сибири крепкие морозы и бураны. Заметив у вокзала зеленый глазок свободного такси, Степанов направился к машине.

Промелькнула Смоленская площадь, поехали по Арбату, и Степанову чудилось, будто он и не покидал этого города ни на один день. Даже новые дома были ему знакомы, ведь он их знал хотя бы по фотографиям в журналах.

Оставив чемодан в номере гостиницы «Москва», Виталий Петрович, не задерживаясь, пошел прогуляться по городу. Его тянуло пройти по улице Горького, подышать московским воздухом, затеряться в шумной толпе вечно куда-то бегущих москвичей.

В мокром асфальте отражались матовые шары фонарей, а разноцветные огни реклам усиливали и без того яркое освещение столичной магистрали. У здания Центрального телеграфа с голубым, медленно вращающимся земным шаром Степанов остановился.

Редкие в этот поздний час легковые машины стремительно спускались к Охотному ряду, их светящиеся фары вспыхивали, снова гасли и казались Виталию Петровичу быстрыми яркоглазыми жуками. Степанов поймал себя на этом сравнении и улыбнулся; нет, все-таки, видно, стал провинциалом.

На Красной площади Виталий Петрович долго стоял перед Мавзолеем. Не раз он видел его строгие гранитные линии, голубые, припорошенные снегом ели у подножия узорчатой Кремлевской стены и каждый раз по-новому волновался. Степанов вздрогнул, услышав знакомую колокольную мелодию, и поднял голову. На Спасской башне, ярко освещенной прожекторами, били Кремлевские куранты, и тысячи белых снежинок кружились под их музыку.

Наутро он встал рано и принялся звонить в главк. С начальником главка поговорить не удалось, у него с утра было совещание. Секретарь посоветовала позвонить в отдел кадров, оттуда уже не один раз справлялись о его приезде. Инспектор отдела кадров разговаривал с ним сухо, тоном, не допускающим возражений, предложил немедленно явиться в главк и, сказав, что пропуск будет заказан, оборвал разговор.

Степанов понял, что в главке назревает что-то для него неладное, и невольно вспомнил шутливые слова Рудакова: «Настроение кадровика — это барометр твоего служебного положения».

В такси по дороге в главк Степанов сосредоточенно думал о том, что ему могут поставить в вину. Срыв плана золотодобычи? Самовольное строительство рудника? Доносы Плюща?

В темной комнатке бюро пропусков у закрытого окошечка толпились люди, ожидавшие своей очереди. Степанов протиснулся к окошечку в тот момент, когда оно со скрипом открылось и властный голос дежурного выкрикнул фамилию очередного посетителя.

Заявки на пропуск Степанову, как объяснил дежурный, не было, и Виталий Петрович стал в очередь к телефону, чтобы позвонить инспектору. Минут через двадцать он, наконец, дозвонился, но ему сообщили, что инспектор ушел обедать.

Только через час, обозленный и взвинченный, Степанов вошел в отдел кадров, без приглашения сел на стул у стола инспектора и с раздражением бросил:

— Жду вас больше часа, плохой подаете пример нам, местным работникам.

Убирая со стола газету, инспектор ответил:

— Что поделаешь, дела! Это у вас, на ваших… разработках, сейчас зимняя спячка.

— Вы имеете совершенно точное представление о наших делах, — с усмешкой ответил Степанов.

Звеня связкой ключей самой различной формы, инспектор открыл тяжелую дверцу металлического сейфа и, достав из него папку-скоросшиватель, с важным видом уселся за стол.

— Мы знаем о ваших делах больше, чем вы сами знаете о себе, — торжествующе заявил он, прижав кулаками папку.

Инспектор позвонил по телефону начальнику отдела и попросил принять его со Степановым.

Начальник отдела встретил Виталия Петровича приветливой улыбкой, любезно предложил стул, справился, хорошо ли он устроился, объявил, что имеет специальное поручение начальника главка разобраться в материалах, поступивших на Степанова. Разговор начался с вопроса, за что Степанов получил партийный выговор, потом перешел на приисковые дела, и по характеру вопросов Степанов понял, что начальник отдела мягко стелет, но спать будет жестковато. Через пять минут Виталию Петровичу было ясно, что на него имеется «дело». Начальник отдела в разговоре пользовался выражениями: «срыв плана», «развал работы», «зажим критики», «травля честных людей», «преступная затея с рудником», что не оставляло сомнений в его отношении к степановскому «делу». В заключение разговора начальник отдела потребовал от Степанова письменного объяснения по всем обсуждавшимся вопросам и сказал, что доложит начальнику главка.

Весь следующий день Виталий Петрович сидел в гостинице, писал объяснения. Как он был убежден, дело возникло по доносу маркшейдера Плюща. Предвзятые вопросы начальника отдела доводили Виталия Петровича до бешенства, а тут телефонные звонки какой-то дамы, несколько раз просившей к телефону Самуила Яковлевича и сразу предлагавшей Степанову завести с ней знакомство.

Шли дни. Степанов все время проводил в главке. Он переходил из отдела в отдел, составляя различные заявки для Южного прииска. Их у него принимали, но ничего определенного не обещали.

Начальник отдела кадров сообщил, что его «дело» рассматривается у руководства, нужно подождать. Несколько раз Степанов просил приема у начальника главка, но тот передавал через секретаря, что занят, и откладывал прием на неопределенный срок.

Каждый день в главке Виталий Петрович встречал Матильду, девушку из отдела кадров, она охотно заговаривала с ним, шутила и однажды высказала желание встретиться.

Вечером на площади Маяковского, у метро, они встретились. Виталий Петрович предложил посмотреть оперетту: театр рядом, и есть билеты, — но Матильда хотела пойти в ресторан, потанцевать. Поехали в гостиницу «Москва», но в гардеробе ресторана не раздевали, он был переполнен, и Степанов пригласил раздеться у него в номере. Бесшумный лифт поднял их на девятый этаж, они разделись и спустились на третий, в ресторан, заказали ужин. Гремел джаз, что-то пошептывала в микрофон ресторанная певичка. Матильда была счастлива, Она не пропускала ни одного танца, заставляя танцевать и Виталия Петровича. В двенадцатом часу они поднялись в номер, Матильде нужно было одеться. Виталий Петрович решил проводить ее домой. С высоты птичьего полета Матильда залюбовалась огнями ночной Москвы и, внезапно повернувшись к Степанову, поцеловала его в губы. Раздался телефонный звонок, дежурная по этажу просила Виталия Петровича погасить задолженность за номер. Извинившись перед гостьей и предложив ей одеться, он вышел к дежурной, а когда вернулся, то в темном номере не увидел девушки, хотя пальто ее по-прежнему висело в коридорчике. Оглядев номер, он заметил белевшую на спинке стула блузку и услышал громкий храп, сразу перешедший в приглушенный смех. Степанов опешил, потом громко рассмеялся.

— А вы, оказывается, большая шутница. Собирайтесь, Матильда, я жду вас у лифта.

Надевая пальто, он вдруг услышал, как всхлипнула Матильда. Через минут пятнадцать она подошла к лифту и зло объявила:

— Не провожайте меня, святоша. Завтра, когда вас выгонят с работы, вам будет хуже, чем сейчас мне. А это будет, я сама видела проект приказа. — И Матильда, гордо подняв голову, вошла в кабину лифта.

Виталий Петрович долго не мог заснуть, тревожная новость взбудоражила его.

Утром он был в министерстве у помощника министра, которому поведал о своих мытарствах, просил защиты. Тот выслушал его внимательно и, посоветовав подождать, вышел.

Степанов ждал долго, зная крутой характер министра, нервничал. Помощник вернулся только через час и объявил Степанову, что министр заинтересовался делами Южного и примет Виталия Петровича сегодня вечером. Порекомендовав ему подготовиться к подробной информации, помощник о личных делах не сказал ни слова, будто о них и разговора не было.

Виталий Петрович поблагодарил за совет и ушел, так и не спросив о судьбе коварного главковского приказа. Он был обрадован и в то же время озадачен. В гостинице его ждала неприятность — тревожная телеграмма Рудакова. Снежный обвал разрушил обогатительную фабрику. Строительство рудника приостановлено. Новость сама по себе была крайне тревожной, особенно волновала мысль о возможных несчастных случаях.

Позвонил начальник главка и очень любезно предупредил о приеме у министра, намекнув, что этот прием организован им. Он даже пожурил Степанова за то, что он не заходит к своему непосредственному начальству, но тут же сказал, что он не в обиде, так как все равно принять бы его не смог — занят рассмотрением годовых планов.

Из этого дипломатического разговора Степанов понял одно: погода для него меняется, ветер подул в другую сторону.

На Южный Степанов прилетел сразу же по окончании сильных буранов, и первое, что он увидел с воздуха, — развалины недостроенной обогатительной фабрики. Снежный оползень был страшным. Здание фабрики отнесло на добрую сотню метров от места строительства, стены сжало в лепешку, покореженные бревна одиноко торчали из-под снега.

Аэродром оказался плохо расчищенным, и летчик, сделав круг, повернул было обратно, но Степанов настоял на посадке. Приземляясь, самолет сломал лыжу, и начальник прииска заполучил на лоб шишку.

Встретившись, Рудаков посмеялся над ретивостью начальника.

— Ты, конечно, герой, но зачем же лыжи ломать? От этого только убыток казне.

— Казне убытка не будет, ремонт произведут за мой личный счет, — с мальчишеским задором ответил Степанов, растирая ладонью ушибленный лоб.

Позавтракали они у Степанова. Виталий Петрович уверял Лиду, что вкуснее не ел даже в самых первоклассных ресторанах столицы. Вкратце рассказал о московских новостях.

— Теперь понятно, почему нас неожиданно стали торопить с рудником, трест тоже повернулся по ветру, уже обвиняет в срыве и тому подобное, а дела у нас идут действительно туго, — согласился Рудаков и добавил, что ураган натворил много бед: сорвал со многих дворов тесовые крыши, унес и разбросал по тайге стога сена, порвал электрические и телефонные провода, повалил столбы высоковольтной линии, опрокинул и засыпал снегом конный обоз. Здание обогатительной фабрики теперь нужно строить заново. Целую неделю старатели заняты на восстановлении разрушенного стихией, и стройка рудника приостановилась.

Хозяин и гость поблагодарили Лиду за вкусный завтрак и вместе собрались уходить.

— Ты хоть вечером приди пораньше, ведь Светланки не видел, в школе она. Все ждет тебя, чтобы вместе пойти на лыжах. Хорошо, Виталий? — попросила Лида, мало веря тому, что просьба будет исполнена.

По дороге на конный двор Рудаков остановился у ветхого дома, в котором квартировал Пихтачев.

— Я зайду к Павлу Алексеевичу. После урагана он заболел и до сих пор не поднялся.

— Профилактика? — засмеялся Степанов.

— Нет, профилактику он бросил, лечат его наши врачи. При спасении людей вел себя героем и сильно простудился. Я вызывал из области профессора, боялся за него.

— Зайди, зайди к нему. Передай привет…

И они разошлись.

Дня не хватило для осмотра всех объектов строящегося рудника, и только под вечер Степанов добрался до нового горного цеха.

В чисто выбеленной комнате раскомандировки толпились в ожидании сменных нарядов старатели. Через всю стену висел лозунг: «Построить рудник к 1 августа — дело нашей горняцкой чести». В раскомандировке было накурено, шумно. У окна на тумбочке стоял радиоприемник, и голос диктора словно пытался перекричать многоголосный гул.

— Тише, ребята, чё раскудахтались, радио не слышно! — в сердцах закричал дядя Кузя и ударил в пол культяпкой.

Но передача в это время уже закончилась.

Заметив у окна Михайлу, дядя Кузя приковылял к нему.

— Здорово, старик, слыхал, бобовина какая! Гаврила учудил со своей штольней, обскакал москвичей.

— С перепугу, что они сами найдут, и наш Гаврила храбрый стал, даже к шайтану в логово полез. Теперь большую премию отхватит, — с завистью проговорил Михайла, завязывая бинт на больной руке.

— Говорят, на курорту после поправки собирается; будет, язви его, ванны принимать из нарзану со сладким сиропом. Это верно. У кого большие деньги, завсегда с сиропом, — тоном знатока сообщил дядя Кузя.

В углу комнаты, где за столом сидела группа старателей, Иван Кравченко громко говорил Бушуеву:

— Не веришь, что Гаврила Иптешев работника держит?

— Нашел кулака! — засмеялся Бушуев.

— Нашел, не перебивай. Ходил я сегодня в тайгу зайцев пугать. Дорога торная, ну и свернул к иптешевской заимке. Гляжу — Гаврила, а перед ним медвежонок, что Федот привел ему в последний раз. Гаврила разговаривает с ним, ровно с человеком. «Ваша, говорит, мамаша моего мохнатого друга разорвала, значит, ты должен служить мне».

— Дюже заливаешь, охотник!

— И дает, значит, Гаврила медвежонку коромысло с ведрами, а медвежонок коромысло как брякнет о землю, оно пополам, — весело закончил Иван.

В наступившей на миг тишине со скрипом открылась дверь из ламповой и появился Степанов.

— Ну и начадили! — сказал он, переступая порог задымленной комнаты.

К инженеру подошел Бушуев:

— Здравствуйте, Виталий Петрович! С приездом!

Старатели окружили Степанова, шумно здоровались с ним.

— Присаживайтесь к нам, Виталий Петрович, — пригласил Бушуев начальника к столу, на котором лежали газеты и журналы. — Мы тут беседу про наши обязательства ведем, послушайте. Говори, Иван! — обратился он к Кравченко.

Иван смущенно отказался:

— Чего мне говорить? Попроси лучше Виталия Петровича о Москве рассказать.

Степанов охотно рассказал о московских новостях и в заключение добавил:

— На днях от артели примем все работы по руднику, полностью оплатим их и поведем строительство государственным способом.

— А что будет с артелью? — спросил Бушуев.

— Это дело самих артельщиков. Кто хочет — останется в артели, а кто перейдет на государственные работы.

Несколько минут все говорили наперебой, радостно поздравляя друг друга. Хотели было качать Виталия Петровича, да помешал низкий потолок. Все время молчавший Степан Кравченко громко крикнул:

— Что раскричались да распрыгались, будто сто тысяч по облигациям выиграли? Хоронить артель скоро будем, не до веселья!

— Ах, батя, нашел о чем жалеть! Веселые похороны устроим… Не себя, а дряхлую старательскую добычу похороним! — воскликнул, Иван.

Его дружно поддержали. Когда стало потише, дядя Кузя ехидно сказал Ивану:

— Торопишься отпевать артель. Помирать нам рановато, есть у нас на гидравликах дела. На хозяйские работы не торопимся.

— А куда вы подадитесь? Отработаете весну, вода кончится — и все равно к нам придете! — посмеивался Иван.

Дядя Кузя, растолкав локтями любопытных, протиснулся к Степанову и, солидно откашлявшись, спросил:

— А как насчет заработка и льгот на казенных работах?

— Как поработаешь. А вообще-то будут выше.

— Значит, и усадьба, и огороды, и насчет коровки и чушки, там курей, утей разных — все как было? — не унимался дядя Кузя.

— Да, это все как было.

Степанов поднялся. Проходчики, громко переговариваясь, с шутками направились к огням штольни, сверкающим на темном склоне горы.

По вырубленным в горе ступенькам Степанов со старшим Кравченко вышли на узкоколейный путь, слегка запорошенный снегом. В подземелье было тепло и тихо, туннель переливался мягким электрическим светом. Лампочки под сводами слились в одну яркую нить. И где-то у конца этой нити неожиданно появлялись шахтные вагонетки. Спереди на кузовах подвешены карбидные лампы, откатчиц скрывают кузова, и кажется, что вагонетки ползут сами. До Виталия Петровича долетел задорный оклик:

— Берегись!

Этот оклик уже чудился Степанову гудком электровоза, что скоро заменит откатчиц. Посторонившись, Степанов пропустил вагонетчицу Ксюшу, о которой слышал мало хорошего.

— Что пишет муж? — Степанов умышленно задал этот вопрос.

Не останавливаясь, продолжая толкать руками железный кузов, она нехотя ответила:

— Не пишет, видать, не до меня. Известное дело — все мужики кобели, только под старость святыми становятся, когда грешить уже не могут. — И Ксюша отвернулась.

Степанов только покачал головой. Остановил вагонетку, взял два куска породы и подбросил их на руке.

— Вместе с рудой и пустую породу выдаете? Думаете, о качестве лишь в газетах пишут?

Степан Иванович растерянно молчал, исподтишка грозя кулаком Ксюше. Но Ксюша беззаботно улыбнулась и толкнула вагонетку.

донесся уже из глубины штрека ее залихватский голос.

— Не серчай, Петрович, мы — старатели, с нас и спрос должен быть другой, — попробовал было отшутиться Кравченко, но, заметив досаду во взгляде начальника, замолчал и смущенно откашлялся.

Прошли в передовую выработку. Она была заметно искривлена: Борис Робертович неверно задал направление проходки. Здесь Федот кувалдой вбивал в грудь забоя короткий бур.

— Выработка имени нашего маркшейдера виляет, как пьяная, придется перекреплять вновь, — сердито сказал Степанов и добавил, обращаясь к Федоту: — Как золотишко?

— Большой золото, жила хороший, — тяжело дыша, ответил Федот.

Степанов взял у забойщика бур, осмотрел затупившуюся головку.

— Сколько времени «обуриваете»? — иронически спросил он.

— Второй сутки, ни черта не берет! Сама Катерина Васильевна целыми сменами здесь сидит, только перед вами ушла — расстроилась шибко. — Федот вытер руками куртки катящийся по лицу пот.

Виталий Петрович сел на валявшееся бревно крепежника.

— Вот она, старательская техника, Степан Иванович, с которой тебе жалко расставаться!

— Разве о ней речь, Виталий Петрович. Вечному старателю нашу жизнь жалко, хотя и трудная она бывала.

— А что жалеть, когда лучше будет? — сказал Федот.

— Ты без году неделя старатель — и помалкивай. А у меня дед полжизни, отец всю жизнь, да и я всю жизнь мыкался на старанке — и вдруг сразу конец! — Степан Иванович развел руками.

К ним подошла Наташа.

— Комсорг, здравствуй! Как дела?

Она привычным жестом сдвинула каску на затылок, и на ее высокий лоб скользнула прядка русых волос.

— Здравствуйте, Виталий Петрович. Дела неважные. А здесь особенно.

Кравченко разгладил длинные усы, насторожился.

— Руду не возим, говорят — вагонеток нет. А вагонетки под отвалом валяются да в ремонте. В нашем хозцехе не торопятся. Говоришь Краснову, а он только матерится.

— А ты, дочка, откуда все знаешь? — спросил Степан Иванович и с раздражением подумал: «Везде-то Наташка нос сует».

— По совету Сергея Ивановича провели комсомольский рейд, — ответила Наташа, поправляя на плече ремень кожаной сумки.

— Ну и что же? — спросил Степанов.

Наташа только безнадежно махнула рукой.

— Занеси-ка мне завтра весь материал по рейду, обсудим, кое-кому на хвост наступим! — прощаясь с Наташей, сказал Степанов и посмотрел на часы:

— Батюшки мои, второй час! Ох и достанется мне, Степан Иванович, от жены за эту ночную прогулочку!

— Не бойся, свидетелей много, защитим, — улыбнулся Кравченко. — Хорошие вести с иптешевской штольни, проходят ее дальше разведчики. Золотишко есть. Глаз не оторвешь! Недавно сам оттуда, — поглаживая усы, докладывал Степан Иванович.

Направились в соседнюю выработку, где Иптешева рулеткой замеряла забой.

— Маша! Передай отцу, что ему большая премия причитается за найденную жилу, уже получен приказ, — сказал Степанов.

— Вот спасибо! — негромко ответила Маша. — Он, пожалуй, теперь сразу здоровый будет.

— Значит, нынче есть на что и свадьбу справлять… «перестарка»? — подшутил Кравченко.

— У вас занимать не станем, — гордо ответила Маша и скорчила смешную гримасу.

Степанов предложил Кравченко завтра же создать смешанную комиссию — от прииска и артели — и начать оценивать работы. Тянуть с приемкой дольше нельзя, пришло время. Надо готовить и артельное собрание.

— Да уж считай, Петрович, что оно готово. Народ узнал, гудит, как в пчельниках. Задело крепко: дескать, и почету больше, и достатку.

Некоторое время шли молча. Степанов придирчиво осматривал выработки, мелом отмечал стойки, требовал их замены.

— А жаль мне артель нашу, — вновь вздохнул Степан Иванович. — До нее все старатели горемыками были. Артель нам силу дала, большие дела мы совершали обчеством, народом, значит.

У самого выхода из штольни, в которую с любопытством заглядывали яркие звезды, Степанов обнял старика за плечи и ласково спросил:

— А ты сам как думаешь поступать?

— Сам-то? Подумать надо, Виталий Петрович… Может, весну и в артели на гидравликах отработаю. Как начинал я здесь с артельной гидравлики, видать, и кончу ею, — ответил старик.

— Смотри, тебе жить. А сейчас по домам поехали, — заключил разговор Степанов, глубоко вдыхая смолистый запах кедрача.

Голос начальника прииска спугнул две тени, они шарахнулись и пропали в темной рассечке.

— Не хочу я с ним встречаться, хорошо, что не заметили, — с облегчением сказал Борис Робертович.

— Что с ним, что с Рудаковым всю бы жизнь не виделся, нужен он мне как гвоздь в голову, — с ненавистью прошептал завхоз. — А вчера Степаниха в лавке две пол-литры брала, написать можно и о пьянке.

— Так вот, я и говорю: писать надо чаще и от разных лиц, и вверху сразу насторожатся. Но в заявлении должен быть хоть один факт, а выводы ты делай, какие тебе угодно, дескать, дыма без огня не бывает. Обвал на Миллионном был? Факт? Факт. Ураган снес здание? Снес! А вывод я сам сделаю. Комиссия приедет и не согласится со мною — ее дело, я буду писать дальше, так сказать, искать правды. Демократия у нас для всех. Чаще повторяй ложь, она и покажется правдой. Надоест, наконец, и главку, и обкому — и уберут наших голубчиков, — излагал свою программу Борис Робертович.

— Надысь мы с Пихтачевым усидели литру, и он выложил мне про степановского батьку: сцапали его. Выходит, начальник — вражий сын, — подняв палец, сказал Краснов.

— Выходит, — охотно согласился Борис Робертович.

Краснов и Плющ замолчали, однако думали об одном — как озолотиться. Плющ догадывался, что Краснов скупает по дешевке ворованное золото, но не знал у кого. У Краснова тоже были виды на маркшейдера — тот знал все материалы разведки, мог указать, где следует пройти рассечки. Вспомнив разговор с «дантистом» Дымовым, Краснов решил не откладывать далее объяснение с маркшейдером и обдумывал, как получше подступиться к этому хапуге.

— Как с сеном-то, Борис Робертович? — спросил он, хорошо зная его историю с покосом.

— Покупаю за свои, а эти хамы еще прогрессивки лишили.

— Пока что не ликвиднули артель, пришлю тебе стожок. А овсеца для боровка подбросить?

— Сделай такое одолжение. Только чем же я с тобой рассчитаюсь?

— Рассчитаешься, и с выгодой для себя. Скажи, где можно рассекаться на алтарь, мои люди втихую добротно черпнут и с тобой поделятся.

— Сколько?

— Твоя четвертая доля.

— Подумаю. А где можно купить золотишка на зубы?

— Вот надумаешь — и в этом пособлю, для тебя ничего не пожалею. Дроле на зубок, имай, — передавая маленький мешочек с золотым песком, шептал Краснов.

— Это аванс?

— Нет, подарок.

— Я не возьму.

— Бери, его все берут, только один магнит его не берет, — хихикнул Краснов.

Борис Робертович пробормотал:

— Зачем же это? Не надо, не надо, — и сунул мешочек в карман.

На Южный начало поступать новое оборудование. Получили буровые молотки и передвижной компрессор, их передали на проходку разведочных выработок, и Быкова целыми днями бегала по руднику, помогая своим ученикам монтировать первые механические установки.

Без конца надоедала она начальнику прииска, и Степанов был уже не рад, что поручил эту работу слишком энергичной женщине, уверявшей всех, что самое главное на свете — разведочные работы. Степанов даже не подозревал, сколько кипучей энергии таилось в этой маленькой и хрупкой на вид девушке, а Рудаков в шутку называл ее «атомная энергия».

Отношения у Сергея Ивановича с Катей установились дружеские, все шло хорошо… до сегодняшнего разговора. Теперь же Катя не находила себе места и ничего не могла делать.

Наташа, зайдя в ее маленький кабинет, удивилась. Красная от волнения, Катя стояла посреди комнаты. Увидев Наташу, она с горечью выкрикнула:

— Что я наделала!

— Что случилось? — испугалась Наташа.

Катя долго молчала, не решаясь выдать свою тайну, но в конце концов порывисто призналась:

— Ляпнула, не подумав, а теперь готова сгореть со стыда.

— Да в чем дело?

— Вчера пришла ко мне домой Варвара Сергеевна и стала жаловаться на внука: грубит он, самовольничает, она с ним справиться не может, а отцу некогда. Я сегодня и напустилась на него: «Подумайте о сыне, о себе. Вы заслуживаете счастья куда больше, чем многие…» Я говорила это искренне, мне очень жаль Сергея Ивановича. А он посмотрел на меня так тепло и в то же время грустно. «Поздно мне думать о таком счастье», — ответил и сразу же вышел. И вот, когда он ушел, я только и поняла, что он мог обо мне подумать…

— Объясни при случае, что у тебя роман с Васей, — засмеялась Наташа. — Этот курносый мыслитель мне все уши прожужжал…

Катя посмотрела на Наташу безучастным взглядом, не думая о смысле ее слов, потом прошептала:

— Он поймет меня правильно, он поймет…

Наташа обняла ее.

— Я пойду, — тихо сказала она и направилась к двери.

— Подожди, Наташа! Я что-то хотела тебе сказать… Да! Сергей Иванович просил тебя обследовать разведочный шурф над нашей штольней, ты когда-то в нем работала.

— Зачем? — поинтересовалась Наташа.

— Его будем опробовать еще раз. Содержание золота в штольне значительно выше разведочного, и мы хотим проверить и шурф, тогда запасы золота увеличатся еще больше. Сергей Иванович просил тебя провести показательную отпалку в бригаде Кравченко.

— Твой Сергей Иванович найдет всем работу, — Наташа сделала ударение на первом слове и этим заставила подругу покраснеть.

Выйдя от Кати, Наташа направилась в штольню. У входа в нее на опрокинутом в снег кузове вагонетки сидели, покуривая, Краснов и Михайла. Наташа мимоходом поздоровалась с ними. Михайла ответил, а Краснов демонстративно сплюнул и процедил сквозь зубы:

— «Легкая кавалерия». Чтоб ты пропала! Недостачу у меня нашли, Наташка акты стряпает. Артели конец, и всему конец, сматываться надо. Только нужно на дорожку руки в штольне погреть. Теперь мы точно знаем, где «шалое» золотишко и где его шарить. Все по науке, паря, айда промышлять! — И самодовольный Краснов громко засмеялся. — Дела идут неплохо, «дантист» будет доволен.

Михайла безучастно слушал Краснова.

— Будешь катать вагонетки — сортируй руду в забое, в меченую клади только богатейшую. И должна у тебя эта вагонетка в пути случайно сходить с рельсов и опрокидываться, — Краснов подмигнул. — А ночью подберем.

— Нет, Пижон, не путай меня больше, я крест поставил на эти дела, — твердо сказал Михайла и поднялся.

— Погоди! Куда? — забеспокоился Краснов. — Может, ты запамятовал, как на Миллионном золотишко воровал… — зло глядя на Михайлу, прошептал он.

Тот покачал головой.

— То было на старанке, а у казны — не буду.

— А что же делать будешь? В кулаки опять запишешься? — шипел Краснов.

— А их уже двадцать лет как нету. На золоте робить буду, как все прочие. Теперь я инвалид, меня не выгонят.

Краснов усмехнулся.

— Артели не будет, значит, батрачить на казну решил. Эх ты, недопеченный!

— Не дражнись, Филька, и не бреши. Ничего отбирать не будут, я у самого Степанова пытал.

— Не хочешь с нами уходить — недолго поработаешь на воле, — угрожал Краснов.

— С тобой уходить? А куда? Ты меня оберешь да и выбросишь, как бутылку выпитую… А здесь задумаешь выдать — так я тебя первый. Ну! — схватив его за грудь и замахиваясь рукой в гипсе, предупредил Михайла.

Бывшие друзья обменялись злобными взглядами и молча разошлись в разные стороны…

Наташа нашла Степана Кравченко у ярко освещенного передового забоя. Он в раздумье стоял перед новеньким передвижным компрессором. В забое бурил Иван, а Дымов грузил руду, рассматривая каждый ее кусок. Вагонетка с меловым крестом наполнялась отборной рудой, другая — навалом.

— Последнюю смену бурим вручную, завтра затарахтят молотки, — заметил Степан Иванович.

— Отстаем от графика, а первое августа не за горами. Как с отпалкой? — деловито спросила Наташа.

— Взрывчатка плохая, а шкварец что твой алмаз, — объяснил Степан Иванович.

— Как шпуры располагаете? — поинтересовалась Наташа.

— Как? На глаз, он у нас наметан, не ошибемся, чай не первый раз рвем, — недовольно ответил старик.

Наташа взялась за расчеты. Степан Иванович недоверчиво посмотрел на ее вычисления и подмигнул сыну. «Считай, считай, только взрыв от этого лучше не будет».

Иван подошел к Наташе и, присев рядом на корточки, прошептал:

— Приходил вечор к вам, увидал на крыльце Захарыча и ушел. А как хотелось повидаться…

— Я тоже собиралась к твоей мамаше за шелковыми нитками, кисет вышиваю тебе, а узнала, что тебя нет дома, и не пошла. — Девушка улыбнулась.

Вместе с Иваном Наташа наметила на забое схему расположения шпуров уступами и, когда их пробурили, сама зарядила и отпалила.

Издали прислушиваясь к взрыву, Степан Кравченко уловил его необычную силу, а когда вернулись в забой, то нашли большую груду подорванной породы.

— Вот это вруб! Ни одного стакана, — похвалил подошедший Иван.

Степан Иванович одобрительно крякнул и расправил усы.

— Спасибо, дочка! Оторвала породы больше, а взрывчатки потратила меньше нас. А ну-ка, нарисуй мне все на бумажке. По расчету-то лучше получается — не зря ты училась на курсах.

Наташа набросала чертеж расположения шпуров по забою и, передав его Кравченко, попросила:

— Пойду шурф разыскивать, дайте мне помощника.

— Это по заданию Рудакова? Знаю. Эй, Дымов, пойдешь подсобишь Наташе, — распорядился Степан Кравченко.

— Подмогнуть можно. Только отвезу вагонетку и догоню, — согласился Дымов и, удаляясь, хрипло затянул:

Наташа взяла деревянную лопату, веревку, карбидную лампу, вышла из штольни, надела лыжи и поднялась на пригорок. Увидела, как у Дымова сошла с рельсов вагонетка и сползла под откос. Дымов, помахав ей рукой, закричал:

— Соскочила, язви ее! Подниму и приду. Дожидайся!

Наташа осмотрелась, нашла знакомую, дугой изогнутую березу. Рядом с ней, помнилось, был разведочный шурф. Развернула план, увидела на нем условный знак — березу. Да, здесь.

Сняв лыжи, Наташа прорыла в снегу две глубокие траншеи и действительно обнаружила шурф. Но он был доверху завален породой. Постояла немного, отдохнула. Снова взялась за лопату. «Через десять метров должен быть другой».

Лопата глухо ударилась о бревна накатника, накрывавшие шурф. «Значит, не завален!» Девушка отбросила в сторону короткие бревна. Взглянула вниз. Свет карбидки вырвал из мрака несколько перекладин крепления. Но на глубине трех метров было совсем темно. Наташа бросила в шурф небольшой камень. Он ударился где-то совсем близко.

— Кажется, обрушен, — подумала вслух.

Спустила на веревке зажженную карбидку. Метрах в пяти от поверхности лампа осветила поломанную крепь и стукнулась обо что-то. Опять неудача! «Наверное, выше должен быть еще один шурф».

Наташа сбросила полушубок, пуховую шаль и начала копать траншею. Случайно взглянула за ближайший пригорок. По нему шли запорошенные снегом лыжные следы, обрываясь у третьего шурфа, накатник которого был почти без снега.

Наташа удивилась. Кто-то здесь недавно был.

Шурф этот оказался хорошо закрепленным, да еще с ходовой лестницей. Девушка бросила камень. Стук донесся издалека.

Девушка прочно привязала один конец веревки за ближайшую пихту, а другой бросила в шурф. Минуту нерешительно глядела в черный провал. Спускаться одной нельзя — запрещено правилами, но любопытство все же взяло верх.

Осторожно, с карбидкой в левой руке начала Наташа спускаться по лестнице. В шурфе было тепло. Пахло гнилью и сыростью.

И вдруг — как это случилось, Наташа поняла позже — надломленная и незакрепленная лестница с грохотом полетела вниз. Руки мгновенно впились в канат. Наташа зажмурилась…

— Помогите! — вырвалось у девушки, но крик, казалось, потонул где-то в глубине шурфа.

Оглядевшись, увидала глубоко внизу каким-то чудом не погасшую карбидку. Сверху она казалась светящейся каплей.

Немного придя в себя, девушка попробовала подтянуться на руках. Вначале это показалось нетрудным. Но прошло несколько секунд, и Наташа почувствовала, что руки перестают слушаться, а тело наливается свинцовой тяжестью. И чем выше поднималась Наташа, тем больнее становилось рукам. Когда она была метрах в трех от поверхности и уже ясно видела квадрат голубого неба, руки ее начали скользить по обледенелой веревке.

Посмотрев на дно шурфа, Наташа не увидела огонька. «Потух… Наверно, в шурфе газы. Оборвусь, и если не расшибусь, то задохнусь». С порезанных ледяной коркой ладоней закапала кровь. «Нет! Не вырваться! Сейчас упаду — и конец!» — лихорадочно билась мысль.

Наташа из последних сил качнулась на канате — и уперлась ногами в крепь. Бросив канат, ухватилась руками за крепежное бревно. Нога нащупала выступ, и Наташа очутилась в темной нише.

Достала спички, зажгла — и ахнула: в нише кучей лежали куски руды с золотыми блестками, чугунная ступка, бутылка с ртутью, промывальный лоток.

«Воруют руду, здесь толкут и золото извлекают, как на фабрике. Кто же это они?» — Наташа настороженно замерла, в шурфе задергался канат.

Девушка торопливо потушила спичку, взяла в руки чугунный пест и отодвинулась в глубь ниши.

По канату кто-то спускался, беспрерывно повторяя ее имя:

— Наташа! Наташенька!

Поняв, что это Иван, девушка закричала:

— Сюда, сюда!

Иван протиснулся в нишу, и, словно сквозь сон, девушка почувствовала его поцелуй.

— Жива, жива, моя любимая. Как ты себя чувствуешь? Газов не наглоталась?

Наташа вздрогнула, щеки ее загорелись.

— Как ты себя чувствуешь? — повторил Иван, перевязывая носовым платком ее порезанные в кровь руки.

— Ни-че-го… — с трудом выговорила она.

— Ждал, ждал я тебя да вовремя прибежал!

Наташа доверчиво прижалась к Ивану и, закрыв глаза, глубоко вздохнула.

Егор Максимыч Турбин лежал в санях, на раскатах зимней дороги их заносило то в одну сторону, то в другую. Темнело. Он поминутно прикрывал рукой лицо от голых веток кустарника, торчавших вдоль дороги. Лошадь шла шагом, все время проваливаясь в мягкий, грязный снег, оттаявший за день под горячими лучами весеннего солнца. Позади саней шел кучер Яков и тихо напевал:

— Садись в сани, Яков, — предложил ему Максимыч. — Хватит тебе шагать. Почти от самой иптешевской штольни идешь.

— Не сяду. Лошади и так тяжко. Глянь, как ее Краснов загнал. Ты же видишь, под полозьями один навоз. Отъездили в санях, готовь телеги и седла.

— Ты про седла, а я вон уши застудил, — ответил Турбин.

— Что ни говори, Максимыч, а на улице апрель, весна! Люблю таежную весну! Воздух голову пьянит, что тебе старая медовуха.

Замолчали. Изредка Максимыч покрикивал на коня:

— Но, лентяй, весь в хозяина! Уснул, что ли? Но! — и размахивал кнутом.

У поворота к дымовской заимке конь самовольно пошел вправо.

— Куда? — дергая левую вожжу, закричал Турбин.

Конь остановился и, вытянув шею, недоуменно оглянулся на седока.

— К Дымову, сам знает, куда сворачивать. Краснов приучил, — засмеялся Яков.

Турбин взял коня под уздцы, замахнулся на него кулаком и вывел на дорогу. Достал трубку, кисет и присел на сани.

— А с шурфом-то, Максимыч, прояснилось у дяди Кузи? — полюбопытствовал Яков.

Максимыч, раскуривая трубку, только мотнул головой и хлестнул кнутом по клочку сена, висевшему на обломанной ветке.

— Вот загадки!.. А как ты думаешь, все старатели перейдут на государственную добычу? — допытывался Яков.

— Ясно, перейдут! Может, только не сразу у всех на это ума хватит, — ответил Максимыч.

— Кажись, каждому разъяснили, что к чему.

— Эх, паря! Да старому приискателю тыщу раз объясняй, а он все будет про фарт бредить. Но, Бурка, пошевеливайся! Из-за тебя на последнее артельное собрание опоздаем! — покрикивал Максимыч.

Кустарник кончился, и они увидели перед собой огни поселка. Подъехали к освещенному клубу, и Турбин остановил коня.

— Яков! Отведи Бурку на конный, а я — прямо на собрание, — отряхивая с куртки сено, распорядился Максимыч. — Только не забудь коня на выстойку поставить, пусть подсохнет, а тогда можно напоить и овса засыпать. Сбрую в конюховке развесь, — по-хозяйски добавил он.

— Сказывай! Сам не знаю… — обиженно бросил Яков и тронул с места усталого коня.

У клуба толпился народ, и пройти дальше двери Максимыч не смог. По возбужденным, радостным лицам молодых парней и девушек Турбин понял: что-то произошло значительное. Люди в дверях потеснились, и на пороге вынырнул Вася с баяном и, лихо растянув мехи, заиграл туш. Девушки запели частушки, он стал им подыгрывать:

Поравнявшись с Турбиным, Вася с небрежным видом известил его:

— Это про меня народ слагает песни.

— Ты у нас знаменитость. Теперь жди еще частушку про историческое собрание, на котором ты председателем был, — напомнил, смеясь, Турбин и надвинул Васе на нос шапку.

— Демократия, Егор Максимыч. Все как по инструкции, — пожимая плечами, оправдывался Вася.

Неделю назад в горном цехе должно было состояться профсоюзное собрание. Его открыли, Васю выбрали председателем, но при обсуждении повестки дня разгорелся — по Васиной же инициативе — спор: провести или отложить собрание? Проспорив два часа, решили собрание отложить, а на следующий день Наташа провела его за пятнадцать минут…

Протискиваясь сквозь шумную толпу молодежи и на ходу застегивая полушубок, на улицу вышел Захарыч.

— Разлом, Максимыч, у нас произошел! Молодежь вся из артели уходит! — крикнул он. — Верно они делают? Верно! Молодежь — это наше будущее, не назад им смотреть, как нам, старикам, а вперед.

— Не все старики назад смотрят. Вам, плотникам, к примеру, невыгодно туда заглядывать, — ответил ему Турбин.

— Правильно, Максимыч! Если мы останемся в артели, какую нам работу дадут? Старательские лотки выдалбливать? Любишь или не любишь артель, а надо о работе думать. На государственных рудниках нам ее на всю жизнь хватит, верно? А вообще-то старички наши, распроязви их, блажат с артелью. Как кончится весна, остановятся гидравлики, и блажь эта с весенней водой уйдет. Против жизни не пойдешь, ну, а неволить никого не стали. Так и постановили: тех, кто подал заявление на рудник, из артели отпустить без задержки.

— А в артели народ остался?

— Видать, часть останется: на гидравликах весной старики хотят отработать, а сколько их — завтра узнаем. Прощевай, Максимыч! Я домой, старые кости покоя просят.

К Турбину подошли раскрасневшиеся, радостные Наташа, Иван, Петро и Маша.

— Поздравьте нас, Егор Максимыч! Теперь и мы государственные рабочие, а не добытчики! — сказала, улыбаясь, Наташа.

— Поздравляю, поздравляю без пуха и пера! — пожимал им руки Турбин.

Озорно и нежно поглядывая на Петра, Маша сказала:

— Пихтачев шибко рассердится на Наташу за деньги!

— А что такое? — полюбопытствовал Турбин.

— Наташа предложила половину артельных фондов, — пояснил Бушуев, — потратить на устройство нашего быта. Решили построить новую больницу и на ней мраморную доску повесить: «От старателей артели «Приискатель». Точно так же вот в войну было написано на нашем самолете, артель подарила его Советской Армии.

Последними, когда народ уже разошелся, вышли из клуба Краснов и Борис Робертович.

Оглядываясь по сторонам, маркшейдер вполголоса убеждал Краснова:

— Ты меня просто озадачил. Да и зачем тебе еще? Работайте пока в одном забое. Разве он плох?

— Показывай самую богатую жилу, у нас нет времени шариться по всей горе. Про шурф слыхал?

— Его нужно взорвать, пока из него не извлекли улик, — предупредил Плющ. Он побаивался разоблачения.

— Знаю, только это запросто не сделать: Кузя уши навострил. Показывай алтарь! — требовал Краснов.

— Не могу, опасно, да это государственная тайна, — возражал Борис Робертович.

— А ты не бойся. Все мы теперь государственные. Пойдем, нас ждут, есть к тебе дело.

Маркшейдер удивленно пожал плечами, но расспрашивать о подробностях не стал.

Краснов беспокойно оглядел пустынную улицу и направился к окраине поселка; за ним, как на ходулях, вышагивал Борис Робертович. Никем не замеченные в вечерней мгле, миновали они последние домишки, и когда очутились на раскатистой дороге, маркшейдер понял, что идут на дымовскую заимку. Борис Робертович чувствовал что-то недоброе. Пора бежать с Южного! Вовремя скрыться — большое искусство, он им до сих пор пользовался весьма умело. «Но как и когда?» — мучительно думал Борис Робертович. Пришли к темной дымовской избе.

В глубине двора, у покосившейся стайки-коровника залаяла собака. Краснов тихо подошел к крыльцу и посмотрел поверх двери.

— Проверь рукой, висит пучок калины? — попросил он маркшейдера.

Борис Робертович протянул над дверью руку, нащупал вязку веток и почувствовал на пальцах липкий сок раздавленной ягоды. Он утвердительно кивнул головой.

— Значит, можно, — прошептал Краснов и трижды постучал в окно.

Вскоре в сенях заскрипела дверь, брякнул железный засов, и на пороге показался хозяин в накинутом на плечи ватнике. Молча пропустил он гостей в хату, захлопнул за ними дверь.

В избе было темно и тихо, только огонек лампадки освещал божницу да где-то тикали ходики. Гости сняли шапки, не раздеваясь уселись на лавке. Дымов подошел к подполью и за железное кольцо поднял крышку.

В подполье замигала свеча. Оттуда вылез горбоносый оборванец. Не сводя пристального взгляда с Бориса Робертовича, как бы гипнотизируя его, он подсел к столу и, словно невзначай, переложил вороненый парабеллум из внутреннего кармана в брючный.

— На мой вид вы не обращайте внимания, это для безопасности передвижения. Нищий-сберун, — И, довольный, он загоготал.

Дымов плотнее подоткнул висящее на окне ватное одеяло и поправил пальцем свечной огарок. В комнате посветлело. Оборванец снял ветхий ватник, остался в заплатанной рубахе-косоворотке.

Прохор представил Плющу своего дядю Митяя, и тот попросил молчать об их встрече: по некоторым личным причинам он здесь должен быть подпольщиком. Плющ не стал расспрашивать о причинах, и они перешли к делу.

— Стесняться нам некого. Здесь все свои, — сказал Митяй. — Мне известно, Борис Робертович, о ваших хороших отношениях с Красновым, он помогал вам в трудную минуту — брал для вас из артели все, вплоть до золота, и теперь ему придется за это отвечать. Вы знаете, что ревизия установила неприятные факты? Мы не упрекаем вас, наоборот, поможем и еще, но просим помочь и нам в общем деле. — Оборванец сделал паузу, встал и подошел к бледному Борису Робертовичу. — Посмотрите запасы и срочно подскажите нам, где самое богатство, — закончил он и резким движением протянул маркшейдеру цепкую руку.

Борис Робертович зажмурил глаза и, отрицательно покачав головой, забормотал:

— Я заплачу за овес и сено, отдам обратно золото. Хищничать сейчас очень опасно, вы засыплетесь и я тоже.

Он был перепуган.

— Хотите отвечать перед судом? Кстати, а разве клевета это не преступление? На что вы толкали бедного Краснова? Борис Робертович, будьте мужчиной, — дребезжал над ухом маркшейдера голос оборванца.

Борис Робертович молчал, тогда оборванец кивнул Дымову и Краснову, и они зловеще придвинулись к Плющу.

— Я подумаю, — испуганно проговорил Борис Робертович и, намереваясь уйти, встал.

— Не выламывайся, дружище, — подмигнул Краснов, панибратски ткнув его в плечо.

— Не пытайтесь дурачить или выдать нас, дела у вас не лучше наших, — угрожал оборванец.

Дела у Митяя шли действительно плохо. Поставка золота от постоянных клиентов из-за их провалов прекратилась, и «дантист» вопреки своему правилу сам отправился в дальнее турне.

Домой маркшейдер возвращался один и всю дорогу бежал, словно спасаясь от погони, страх подавил рассудок. Не впервые впутывался Плющ в разные махинации, но на этот раз его крепко зацепили.

История с покосом, с телкой, взятки Краснова, соучастие в воровстве золота… И вот надвигается опасность расплаты.

Проклиная тот день и час, когда он связался с завхозом, Борис Робертович решил, пока не поздно, удрать с Южного.

Строительство рудника велось теперь в три смены, и все больше и больше золотых огней загоралось по вечерам на Медвежьей горе. Слепящие прожекторы у штольни горного цеха, на площадках фабрики и гидростанции просматривали тайгу окрест, загоняя ее обитателей в глубь дремучего леса…

Из штольни показалась лошаденка. По узкоколейной дороге она везла три груженные рудой вагонетки и примостившегося на одной из них Дымова, он погонял лошадь длинным бичом. Подъехав к откосу, Дымов незаметно вставил толстую палку под колесо последней вагонетки, она опрокинулась.

— Стой, падла! — заорал он и принялся с остервенением хлестать лошадь.

Из штольни выбежала Быкова и, вырвав бич, закричала:

— Не лошадь, а тебя бичевать нужно.

— Она, падла, вагонетку опрокинула, а я подбирай, — бурчал Дымов, делая вид, что пытается подвинуть кузов вагонетки.

Быкова взяла его за рукав и, подняв кусок руды с видимым золотом, резко сказала:

— Лошадь твоя хорошо разбирается в золоте: опрокидывает вагонетки только с самой богатой рудой и потом прячет ее в разведочный шурф!

— Ты, Катерина Васильевна, того, заговариваешься…

— Хватит, Дымов, паясничать. Сдай лошадь и пойдем в контору.

— Не торопись на тот свет, Катерина Васильевна! — угрожающе начал Дымов, но, увидев подходившего к ним Егорова, замолчал.

— Прими, Вася, у него лошадь. Пошли, Дымов! — распорядилась она.

В кабинете Дымов держал себя развязно, все отрицал, ругался. Быкова позвонила по телефону Рудакову, Степанову, но их не было ни дома, ни на работе.

«Как поступить сейчас с Дымовым? Задержать?» — размышляла Катя, наблюдая за развалившимся на деревянном диване Дымовым. Неожиданно где-то сзади конторы раздался глухой взрыв. Катя беспокойно посмотрела в окно, но, ничего не увидев, позвонила в штольню. В штольне о взрыве ничего не знали, в эту смену отпалки они не вели, но взрыв слышали, обещали выяснить и позвонить ей. Дымов после взрыва стал держаться еще развязнее.

— Обмарать кого хошь можно, а надо, чтобы по правде, по справедливости! — кричал он.

— Не вывернешься. Сейчас принесут доказательства, — ответила девушка.

— Это какие такие доказательства? — Дымов прищурился и высморкался на пол.

— Ворованную из нашей штольни руду, ступку и ртуть.

— А при чем здесь я? Это еще доказать надо, что я крал. А вагонетки у всех опрокидываются, не у меня одного…

В комнату вошел Иван и молча с ненавистью посмотрел на Дымова. Тот понял и самодовольно ухмыльнулся.

— Ну что? — встревоженно спросила Катя.

Иван не сводил взгляда с Дымова.

— Склизкий ты, Прошка, как налим, сразу не схватишь тебя. — И, обращаясь к Быковой, ответил: — Шурф тот, Катерина Васильевна, взорвали, теперь не проникнуть туда.

«Значит, все же приходили туда преступники замести следы… А наши наблюдатели просмотрели», — подумала Катя и удивленно спросила:

— Кто же это мог сделать?

— Это, барышня, одна тайга зияет. Много тайн хранит она, новичку об этом завсегда помнить надо. Между прочим, у нас не Москва, милиционер к каждому шурфу не приставлен, — громко засмеялся Дымов. И насмешливо осведомился: — Можно идти?

Катя ничего не ответила, и Дымов, сорвавшись с дивана, выбежал из комнаты.

За углом здания Краснов, прохаживаясь с независимым видом, поджидал Дымова.

— Споймала Быкова меня, пора смываться, а то завтра будет поздно, — зашептал перетрусивший Дымов.

— Она тебя споймала, а ты упустил ее тогда на Миллионном. Ведь как было просто: кокнул ее, потом подрубил стойку и посадил кровлю, засыпал землей. Чисто, комар носа не подточит, — шипел Краснов, с презрением оглядывая Дымова.

— Да я целую смену охотился за ней, с такой девицей все бы сделал в свое удовольствие… — ухмыльнулся Дымов.

— Одни разговоры, обратно же с шурфом с этим… — Краснов помолчал и, сверля Прохора злыми глазками, добавил: — С Южного уходим, только тебе, Граф, как наказал перед отъездом твой сберун, придется в тайге попрятаться, его дождаться.

Дымов в ответ крепко выругался.

Краснов отбросил табурет, обыскал Пихтачева, нашел в кармане артельную печать, вышел и, заперев дверь на щеколду, направился на конный двор. Взяв Воронка — «привезти возок дров», — Краснов запряг его в припрятанные у себя на дворе сани и уехал в лес.

О ранении Пихтачева первой узнала Наташа от его перепуганной хозяйки. Прибежав на конный двор за лошадью, чтобы свезти Пихтачева в больницу, она услышала о бегстве Краснова. Нельзя было терять ни минуты, бандит мог удрать, Воронко — лошадь быстрая.

Ехать Краснов мог только одной санной дорогой, других путей к поселку зимой не было. Наташа оседлала лошадь, схватила пихтачевскую берданку и галопом понеслась к дымовской заимке.

Стемнело, когда она прискакала к покосившемуся домику с мерцающим в окне огоньком.

У обглоданного лошадьми прясла, служившего коновязью, стоял взмыленный Воронко. Наташа достала нож, обрезала гужи и, шепнув Воронку: «Домой!» — слегка хлестнула плеткой.

Конь мигом скрылся в темноте. Взяв берданку наперевес, Наташа тихо подошла к окну с треснувшим стеклом и прислушалась.

— Ждать тебя не буду, погоня может настичь каждую минуту. Я тебя предупреждал, а ты прохлаждался. Давай, Граф, мне мою долю из последнего золотишка! — кричал Краснов.

— Подожди мою старуху, сейчас придет. А пока сотри пот да мыло — таким я тебя, Пижон, еще не видал, — ответил Дымов.

— Сказал — ждать не буду. Давай долю, а там черт с тобой, как знаешь, — настаивал Краснов.

— Один хочешь удрать, гад?.. А золота тебе больше не следует. И так обдирал нас как липок. Попутный ветер тебе! Прощевай, пока жив.

— Что ты сказал, варнак? Повтори… — слышала Наташа и, подойдя к полуприкрытой двери, увидала, как Краснов, вытащив из-за голенища длинный охотничий нож, наступал на Дымова.

Дымов ударом ноги сбил Краснова, и они, дубася друг друга, покатились по полу. Наташа взвела курок и, открыв дверь, скомандовала:

— Руки вверх! А ну!…

Наутро приискатели узнали новость: Наташа задержала Краснова и Дымова, но Дымов по дороге сбежал.

Весть о поимке Краснова все встречали с большим удовлетворением. Старателям ненавистен был этот прижимистый человек: многих артельщиков запутывал он в свои грязные дела.

Добровольно ушли на поиски Дымова опытные таежные следопыты во главе со Степаном Кравченко.

В кабинете Рудакова следователь допрашивал Краснова. Здесь же были Сергей Иванович и Турбин. Краснов нехотя рассказывал свою биографию, путался в ответах, врал.

— Значит, вы отрицаете, что были связаны с «дантистом», Дмитрием Дымовым? — рассматривая Краснова, спрашивал следователь, молодой человек в военной форме.

— Нет, зубы у меня целые, — вызывающе отвечал Краснов.

Следователь аккуратно записывал ответы и задавал новые вопросы.

— Что вам известно о взрыве шурфа?

— То же, что и вам. Ничего.

— Как попали в кормушку сапожные гвозди? Их с вашего склада никто не выписывал несколько лет.

— Вот крест святой, знать не знаю и ведать не ведаю, — Краснов широко перекрестился. — А с Пихтачевым, верно, схватился… Так ведь я защищался от него, потому хотел он меня убить из берданки. Говорил я это и больше ничего сказать не могу, наговаривать на себя зря не буду.

— Это мы слышали. Скажите, куда спрятали золото? — настаивал следователь.

— Опять за свое: на колу мочало, начинай сначала. Ведь искали вы у меня в хате и не нашли. Нет у меня золота, да оно мне и не нужно, — нахально улыбаясь, стоял на своем Краснов.

На столе лежали отобранные у него артельная печать и пачка бумажных бон — золотой валюты. Рудаков объяснил следователю, что старатели получали за сданное золото не рублями, а бонами и за товар в магазинах золотоскупки платили талонами в золотом исчислении.

— Этого подлеца нужно припирать только фактами, — Рудаков показал на печать и боны.

— Ничего, справимся с ним, — уверил его следователь.

Рудаков покачал головой. Он видел: практика у следователя небольшая, а с подобными делами, видимо, совсем незнаком.

— У него, как у змеи, ног не сыщешь. Вы, товарищ следователь, не там золото искали. Разрешите мне поискать, — не выдержав, вмешался Турбин.

Следователь переглянулся с Рудаковым.

— Хорошо, давайте прервем допрос. Где вы думаете искать? — с радостью ухватился он за предложение Турбина.

— Пойдемте. И Краснова прихватим с собой, — вместо ответа добавил Турбин.

Максимыч привел их к кузнице, куда доставили красновские сани.

Он подошел к саням и, взяв в руки лежащий на них хомут, внимательно осмотрел его. Рудаков наблюдал за Красновым. Тот бросал беспокойные взгляды то на Турбина, то на свои сани. Максимыч надрезал ножом на хомуте кожу и выковырнул деревянную пробку, после чего из отверстия высыпал на руку кучку золотого песка.

— И теперь, святой отец, отказываться будешь? — спросил он Краснова.

Тот волком глянул на него.

— Нужно будет и санками заинтересоваться, — заметил Рудаков.

— Обязательно. Старые приискатели помнят, что еще в старину золото возили в оглоблях и полозьях, — ответил Максимыч и вытащил из саней оглоблю.

Осмотрев и ее, он снизу ковырнул ножом, и вновь вслед за выскочившей пробкой из отверстия посыпался золотой песок.

— Золотые санки-то! — изумился следователь. Такие чудеса он видел впервые.

— Чтобы не ковырять долго, мы сожжем их на этом листе, — посоветовал Рудаков, показав на большое полотнище железа, лежавшее около кузницы.

Рудаков с Турбиным втащили на железный лист сани, положили хомут и сбрую и, облив керосином, подожгли.

Краснов смотрел на костер ошалелыми глазами, потом по-волчьи завыл.

Турбин подошел к завхозу и, отвернув полу шубейки, оборвал свалявшийся, засмоленный клочок шерсти. Положив шерсть на металлический портсигар, он поджег ее. После того как шерсть сгорела, на крышке остались крупинки золота.

Разъяренный Краснов присел и, схватив тяжелую полоску котельного железа, замахнулся ею на Турбина… Тот, увертываясь от удара, споткнулся о лежавшее бревно и упал на спину. Рудаков одним прыжком очутился рядом.

— Брось железяку! — крикнул он перехваченным спазмой голосом.

Обезумевший Краснов закричал:

— Убью! — и стал отступать, яростно размахивая железкой.

Рудаков уловил момент и, ударом кулака сбив завхоза с ног, вырвал железку. Краснов кованым каблуком сапога с силой угодил Рудакову в бедро. Сергей Иванович, потеряв самообладание, вскинул железную рейку и чуть не обрушил ее на Краснова. В этот миг к кузнице подкатила директорская кошевка, Степанов на ходу выпрыгнул из нее.

— Опомнись, из-за гада в тюрьму угодишь! — сдерживая Рудакова, крикнул Виталий Петрович.

Сергей Иванович прикрыл на миг глаза, жадно вдохнул воздух и, с удивлением поглядев на железку, бросил ее в снег. Степанов отвел в сторону Рудакова, парторга била мелкая дрожь.

— Возьми себя в руки, Сергей! Мы не можем распускать свои нервы — это твои же слова… — успокаивал Виталий Петрович.

С Краснова стащили полушубок, в нем тоже могло быть золото.

Вскоре на железном листе под серым пеплом проступили крупные спекшиеся лепешки. Краснов, упав на колени, не мог оторвать от золота обезумевших глаз.

— Пошли, все ясно, — положив ему на плечо руку, громко сказал следователь.

Краснов через силу поднялся с колен и, повернувшись к Турбину, простонал:

— Простить себе не могу, что не добили мы с Савелием тебя в тридцать втором у избушки!

Взглянув на красновский шрам, Максимыч широко открыл глаза.

— Так это ты был у меня в гостях?.. Ну вот, подлюга, и твой конец, — пробасил он.

Таежная весна пришла на Южный во второй половине апреля.

Стояли яркие дни. Снег быстро оседал. Лед на горных речках посерел, казалось, вот-вот тронется. И хотя тайга не снимала еще сверкающего серебром зимнего убора, наступление весны чувствовалось во всем.

Погожим днем к новой приисковой столовой со всех концов поселка сходились приискатели — веселые и принаряженные, как в большой праздник. Но в календаре никакого праздника не значилось.

На главную улицу поселка выехал и понесся по ней свадебный поезд. Взмыленные лошади, запряженные цугом, мчались без дороги по весенней воде, обгоняя друг друга. Улица сразу наполнилась девичьим визгом и смехом, песнями, звоном свадебных бубенцов. Удалые кучера, стоя в переполненных гостями кошевках, лихо размахивали и громко щелкали длинными бичами, с озорным гиканьем погоняли коней. Разряженные лентами санки подлетели к белому зданию столовой.

В самой светлой и большой комнате женщины накрывали длинный ряд столов, в соседней — собрались покурить мужчины.

Разговор начал Степан Иванович Кравченко:

— Строится, хорошеет наш медвежий угол. Скоро город в тайге будет. А в первый раз с мишкой я встретился как раз у нашей теперешней конторы. Глухая тайга здесь была. Пошел я шишковать — кедровых орешков для сибирских разговоров на зиму заготовить. Залез на высокий кедр, обдираю с веток шишки. Вдруг внизу хозяин тайги как рявкнет!.. Гляжу, братцы, медведь ко мне лезет! Я со страху чуть не свалился. Стал выше взбираться, а он, подлец, за мной. Трах! Верхушка-то надломилась, и полетели мы оба вниз. Я в сучьях запутался, повис, а медведь разбился. Поутру слез я с кедра, ударил Топтыгина раза три для виду ножом, а после всем рассказывал, что один на один заколол…

— А ты, Степан Иванович, ловко заливать умеешь. Охотник, якорь тебе в глотку… Только следопыт-то из тебя не больно важный — Дымова не сыскал… — укоризненно вставил Захарыч.

По комнате прокатился смешок. Пихтачев попросил сидящего рядом Турбина:

— Расскажи-ка, Максимыч, молодежи насчет жеребьевки. Страсть любопытная история!

Егор Максимыч устроился поудобнее в кресле и не спеша заговорил:

— Приискатель я, вы знаете, потомственный. Еще дед работал у Демидовых на золоте. Да не выдержал и бежал вместе с моим папаней в тайгу. А тут их и подцепили. Заковали и на двадцать лет спустили под землю в медный рудник. Дед там и умер, под землей, — упал с прикованной тачкой в старую выработку… — Максимыч вздохнул, расправил бороду. — А отец удрал через ствол старой шахты. Добрался до золотых приисков — и все тут. Парень он был еще молодой, могутный, красивый, вроде твоего Ванюшки, Степан Иванович. С годок попрятался, а там женился на дочке кержака, да и пошел по золоту. Домой только в зиму приходил. Ему фартило. Его так и прозвали — «фартовый Максим». А домой все равно приходил в лохмотьях… Только у молодца и золотца, что пуговка оловца!

Слушатели придвинулись ближе. Турбин замолчал и весь ушел в воспоминания. Потом вновь неторопливо заговорил:

— История эта вышла, когда жили мы на заимке Незаметной, где теперь прииск. Весной собрался отец и пошел на здешний ключ Банный. Бил, бил шурфы… Как назло все пустые. Не знает, что делать. А тут на его шалаш как раз набрели два бродяжки-золотоискателя. Сели у костра и давай уговаривать. Ключ, говорят, есть богатый, да без откачки воды не взять. А с откачкой нужна артель не меньше четырех человек. Говорят, и продукты есть, завезли еще зимой на нартах, до осени хватит как раз на четверых. Там и товарищ ждет с лошадьми. Подумал-подумал отец и согласился. Закопал в приметном месте свое барахлишко, взял топор и пошел. Идет, на ходу зарубки на деревьях делает, чтобы не потеряться обратно. Дороги тогда были известные — пеший не везде пройдет.

В комнате стояла тишина. Максимыча никто не прерывал.

— Добрались до ключа. Теперь он Шальным называется, на Каменушке. Сейчас туда два часа лету, а они двадцать пять дней до него добирались. Однако добрались не зря. Золото и вправду шальным оказалось. Но и работы с ним хватало. С зорьки дотемна не вылезали из ямы. Переспят часок-другой, перекурят наспех — и опять за лопаты. И как их не завалило там! Грунт неустойчивый попался, а крепить некогда… Посмотрел бы на них Виталий Петрович, меньше бы ко мне придирался за технику безопасности!

Максимыч выразительно глянул на Пихтачева.

— Продуктов до осени хватило. Но в обрез. Оставили только запас на обратную дорогу… Шахтенку затопили, замаскировали, чтобы до весны никто не заметил. Первые два дня шли с утра до ночи, а на третий лошадь сломала ногу. Пришлось прирезать. Мяса, сколько могли, взяли с собой. По ночам больше не двигались: за вторую лошадь боялись. А спать-то все равно не спали. Каждый за свое золото опасался. Друг другу перестали доверять.

Протянули так суток пятнадцать, а заимки, где оставили продукты, не видно. Сбились с пути и сами не знают, где бродят. А тут дожди зарядили. Есть нечего. Остался небольшой кусок конины, да и тот порченый. Однако решили сберечь его про самый черный день. Стали искать ягоды, орехи. Да много ли их поздней осенью? И вот решили, что завтра зарежут коня. Повеселели, двинулись дальше. В сумерках подошли к горной речке. Бурная такая. Срубили березу, перебросили вершиной на другой берег. Отец, Иван и Кирилл перебрались хорошо. А последний, Данила, задери его медведь, тот что переправлял коня по реке, чуть не сорвался с бревна и выпустил узду. Коня течением бросило прямо на камень. Ударился, нырнул раза два и пропал. Известно, доля приходит золотниками, а недоля — пудами. Бросились искать — ну, где тут! Видят золотоискатели: смерть. И последний кусок тухлой конины потонул вместе с лошадью.

Максимыч замолчал.

— А дальше? — почти шепотом спросил Вася.

— А дальше поняли: всем из тайги не выбраться. Пошел снег. Одежонка летняя. От голода последние силы пропадают. Кого-то из четверых нужно кончать. А кого? Кто послабее?

Максимыч снова умолк, словно собираясь с мыслями. Но сейчас же глухо заговорил опять:

— Первым Кирилл начал: «Кто, говорит, лошадь потерял, пусть тот и отвечает». Однако отец не согласился. Предложил по-честному — бросить жребий. Данила нашел в кармане бумажку, разорвал ее на четыре части, на одной углем крест вывел и передал самому слабому — Кириллу. Тот снял картуз, положил в него бумажки, встряхнул несколько раз. Иван, белый что снег, снял шапку, перекрестился, выхватил бумажку — и в сторону. Развернул трубочку — жизнь. За ним подошел Данила. Этот посмотрел бумажку сразу. Тоже без креста. Очередь за отцом. Вытащил не торопясь, а Кирилл развернул свою, последнюю. Развернул и завыл диким голосом…

Рассказ оборвался: в комнату вбежала нарядная Наташа.

— Пошли быстрей к столу. Пошли, пошли!

Гости двинулись в большую комнату. Здесь пахло хвоей: стены были убраны скрещенными пихтовыми ветками. Столы ломились от изобилия снеди. Тут и традиционные рыбные пироги, сибирские шаньги, огромный медвежий окорок, жареные таймени, глухари. На больших деревянных блюдах, специально вырезанных для свадьбы, дымились пельмени. Бутылки с вином чередовались с графинами, наполненными самодельными ягодными настойками — брусничной, малиновой, клубничной, смородиновой. Посреди стола красовалась приискательская «вишневка»: в четвертной бутыли со спиртом одиноко плавала неизвестно кем завезенная на прииск темно-красная вишенка. В углу, на отдельном столике, стоял бочонок с пивом и рядом — два берестяных туеса с медовухой.

Гости шумно рассаживались.

На красном месте сидели молодые. Маша была в белом шелковом платье, в черные косички вплетены живые цветы подснежника, смуглое лицо румяно от смущения. Петро, в синем костюме и белой рубашке, держался натянуто. Рядом с невестой сидел ее отец, а дальше — Рудаков, Быкова, Вася. Около Петра сели Наташа, Иван и супруги Степановы.

— Петро! Держись проще! Что ты как будто аршин проглотил? — шепнула Наташа. — У тебя глупый вид.

— Это, Наташенька, от отсутствия жениховского опыта, — так же шепотом ответил он, — В следующий раз буду иметь лучший вид… — И он чуть не вскрикнул: Маша под столом больно ущипнула его.

Иван постучал ножом по графину, устанавливая тишину. Худой и бледный, старик Иптешев, только что оправившийся от болезни, поднял наполненный вином стакан.

— Моя долго-долго живет на свете. Старый время много горя видел. Совсем темна-темна был. Федотка, Марья Советский власть на ноги поставил. Грамоту дала, свет дала, хорошую жизнь дала… Хорошо мой дочка, частливо жить будет. Хороший человек замуж идет. Моя желает им полный дом детка.

На глазах старика блеснули слезы. Ему хотелось очень много сказать и дочери, и сыну, и всем этим людям, таким близким и дорогим. Но слов не находилось.

Выручил его Турбин.

— Выпьем за молодых, за то, чтобы Маша была мать-героиня! — во весь голос крикнул он.

Все поднялись. Зазвенели стаканы, рюмки, бокалы.

— Марья! — позвал успевший где-то выпить и уже захмелевший Захарыч. — Поднеси-ка сама всем по чарочке.

— И когда это ты, батя, успел заправиться? — спросила отца Наташа.

— Бутылочку чайкю я уже испил, дочка! — виновато признался Захарыч.

За столом снова зашумели.

Маша, зардевшись от смущения, неловко взяла поднос и понесла по кругу. Руки ее дрожали, вино расплескивалось.

Гости, делая вид, что не замечают ее смущения, с дружеской улыбкой один за другим брали рюмки. На другой поднос, с которым шла вслед за Машей расфранченная Ксюша, бросали подарки — золотые колечки, серьги, деньги. А подарок брата, шкуру огромного медведя, и на поднос было не уместить. Когда Маша подошла к Виталию Петровичу, тот положил на поднос новенькую сторублевку и ключ.

Маша удивленно взглянула на начальника прииска.

— Эх, ты! Охмелел, паря, видать, путаешь вилку с бутылкой, — сказал Захарыч.

Но Виталий Петрович только усмехнулся:

— Бери, Маша, бери! Это ключ от первого нового жилого дома, который тебе и Петру построил прииск.

Все захлопали в ладоши. Кто-то басовито выкрикнул «Горько!»

— Вон кому мои мастера новый домик у околицы отгрохали! — подал голос Захарыч. — Значит, у молодца не без золотца, а у красной девушки не без серебреца…

— Шабер! Сосед! — позвал Бушуева Степан Кравченко. — Давай выпьем!

— Прошу внимания к оратору! — кричал Вася, вытирая пестрым платком веснушчатую физиономию.

Заложив одну руку за борт черного пиджака, а другую вытянув прямо вперед, он начал:

— Если всем молодоженам будут выдавать новые дома, то я готов… так сказать, осчастливить человечество…

— Но дома выдают только один раз, при первом браке. Не думай, что каждый раз, как ты задумаешься о человечестве, ты будешь получать квартиру, — под общий смех заметил Виталий Петрович.

— Да и кто за тебя, воробья, пойдет? — закричал Федот.

Вася вздохнул, скосив глаза на покрасневшую до слез соседку — маленькую и такую же курносую, как он, молоденькую учительницу.

— Найдутся и такие, что пойдут с охотой, все зависит от Василия Николаевича…

И чистым, звонким голосом Вася пропел, ко всеобщему удовольствию и крайнему замешательству учительницы:

— Не свисти, свистун, учителку в краску вогнал! — возмущался Захарыч.

Подвыпивший Вася, все время бросая взгляды в сторону Быковой, произнес целую речь о пользе жизни семейной, «оседлой», о том, как важно человеку мыслящему иметь верную, тоже «культурно мыслящую» подругу жизни.

— Завидки берут, когда ты трепешься, — смеясь, сказал Иван.

— Мне все завидуют, потому и затирают меня как оратора и мыслителя, — отшучивался Вася.

Старик Иптешев, застенчиво улыбаясь, тихонько покачивал головой, как бы призывая гостей быть свидетелями его счастья.

— Смотри, батька от радости аппетит потерял, — Федот кивнул сестре на тарелку отца. Еда на ней была нетронутой.

— Что куражишься, Гаврила, закусывай! — закричал Степан Кравченко и потянулся к нему со стаканом вина.

Они выпили, но старик, равнодушно осмотрев богатый стол, пожевал черного хлеба.

Маша вышла из комнаты и вскоре вернулась с полной тарелкой тонко нарезанных кусочков сырой мороженой рыбы. Старик благодарно посмотрел на дочь.

— Чудак ты, Гаврила! На столе царская закуска, а его на строганину тянет, — Степан Иванович пожал плечами.

Наташа поставила на стоя пышущий жаром ведерный самовар и нараспев пригласила:

— Чай пить — не дрова рубить, налетай, пока крепкий!

В шум веселья ворвались голосистые переливы баянов, и гости, встав из-за стола, устремились в соседнюю комнату.

Под звуки вальса по комнате закружились пары, танцевали все — молодые и старые. Катя незаметно для окружающих следила за Рудаковым, ждала, что именно сегодня он заговорит с ней. Но около него все время были люди.

— Как душно! — раскрасневшаяся Катя обмахивала лицо вышитым платочком. — Пойдем на улицу, Ваня.

Они вышли на крыльцо. Вася проводил их ревнивым взглядом. На улице было тихо. Легко дышалось здесь в этот необычно теплый для сибирской весны вечер. Где-то за вздувшейся от большой воды, почерневшей рекой страдала одинокая гармонь.

— Хорошо у вас на Южном… — говорила Катя. — Какой здесь хороший народ!

— А чем хуже на Новом? — спросил Иван.

— Видишь ли, Ваня, там тоже хорошие люди. Но здесь я чувствую себя особенно легко и свободно. Мне доверили большую работу. Все начинаем заново, и я изо дня в день ощущаю, вижу, что получается. На моих глазах меняются люди. А в этом большое счастье. У меня все время настроение превосходное, словно лечу на крыльях. У нас чудесные ребята, спайка великолепная, дружба настоящая, и я убеждена, что дело пойдет отлично… Вы всё впитываете как губка, работать способны сутками, не считаясь ни с чем. Я сама в работе горячая и люблю таких людей.

Скрип открывающейся двери остановил Катю. На пороге в обнимку появились Пихтачев и Захарыч, они высокими тенорками тянули:

Заметив Быкову, певцы поспешно развернулись и нырнули в дом, захлопнув за собой дверь.

Катя вздрогнула от знобящей прохлады, и Иван заботливо укрыл ее своим пиджаком. Уличный репродуктор донес до них мягкий лирический голос: «Я вас люблю, люблю безмерно…», и Иван тихим баритоном повторил слова арии. Вновь скрипнула дверь, выглянул Вася, посмотрел на молодых людей, услышал Ивана и снова исчез.

Подойдя к кругу, в котором плясала Наташа, Вася поманил ее пальцем.

— Что случилось?

— Пляшешь?

— Пляшу. А что?

— Пляши, да не пропляши.

— Если перехватил, пойди выспись, а другим не мешай веселиться.

Захмелевший Вася удержал Наташину руку и, отведя девушку в сторону, прошептал:

— Иван с Катериной Васильевной воркуют как голубки. Друг-то мой шепчет ей: «Я вас люблю, даже сверх нормы». А дальше я и слушать не стал, ушел от греха подальше. Скандал на всю тайгу!

Наташа, закусив губу, настороженно встретила подошедшего Ивана…

— Пойдем станцуем, Наташа.

— Благодарю, я ухожу домой.

— Подожди, еще рано, я провожу тебя.

— Ухожу и не провожай, — уже возмущенно ответила девушка и вышла из зала.

«Ревнуешь?» — спрашивала она себя, но, к удивлению, не стыдилась этого нового для нее чувства. Ивана Кравченко остановил Вася:

— К Катерине Васильевне лучше не подходи. Я за себя не ручаюсь, хоть ты мне и друг с малолетства, — предупредил он.

— Лопух ты, Васька. Слеп, как настоящий влюбленный… — Иван оборвал себя на полуслове: к ним подходила Катя.

— Где Наташа? — спросила она.

— Ушла домой.

— Зачем же отпустили ее!.. — упрекнула она Ивана и, взяв Васю под руку, пошла с ним танцевать.

Счастливый Вася, проходя мимо Ивана, гордо задрал нос и показал ему язык.

Вальсируя с Катей, он внезапно решил объясниться.

— Хорошо быть семейным, Катерина Васильевна, завидую я Петру… — начал он. — Даже в песне поется: «Если парень холостой, он как будто бы пустой».

Катя плохо слушала партнера, она искала глазами Рудакова. Но его не было в зале. «Значит, ушел домой…» И всякий интерес к свадьбе, к шумному веселью у нее сразу пропал.

— Вы не смотрите, что я речист, я с серьезными намерениями.

— За чем же дело, Вася? Женись и ты…

От ее слов у Егорова все закружилось, и он налетел на танцующую пару.

— Виноват… Неужели это не сон, Катерина Васильевна? — чуть слышно произнес он.

— При чем здесь сон? Девушек хороших у нас много, выбирай любую.

— Я готов хоть сейчас, только позвольте.

— Позволяю, выбирай… Хотя ты уже сделал выбор? Учительница очень недурна… А я потанцую с Турбиным. — И Катя, оставив Васю, протиснулась к Егору Максимычу.

Максимыч вместе с Иваном, Борисом Робертовичем и Ксюшей стояли у окна.

Маркшейдер, прижав руки к лацканам желтого пиджака, будто приготовясь к бегу, громко спорил с Иваном:

— Мы люди разных литературных вкусов, и вообще, не в наш век говорить о любви!

— Именно в наш век. И нашим Маяковским сказаны лучшие о любви слова, — ответил Иван и продекламировал:

— Ха-ха-ха!.. — заржал Борис Робертович.

Увидев Быкову, он церемонно раскланялся, приглашая ее потанцевать.

— Благодарю, — сухо ответила Катя и взяла под руку Турбина.

Борис Робертович закружился в вальсе с прильнувшей к нему Ксюшей. Он танцевал небрежно, наступал ей на ноги. Ксюша в последнее время осунулась, погрузнела, под глазами появилась нездоровая синева.

— Надоела я тебе, на свежатинку потянуло? — тихо спросила она.

— Не говори глупостей, не до тебя, — рассеянно ответил Борис Робертович.

Он был основательно перепуган арестом Краснова.

— Чует мое сердце, удерешь скоро, оставишь лавку с товаром, — поглядывая на свой живот, вздыхала Ксюша. — Раз огород не садишь — удерешь, примета верная…

Борис Робертович молчал. Сквозь слезы она добавила:

— Это тебе не в диковинку. На всех приисках, где ты работал, большеносые ребятишки бегают…

Удрученный Вася протиснулся к столу и, взяв баян, заиграл заунывную мелодию. К нему подошла печальная Ксюша. Одним глотком выпила большую стопку водки и, щелкнув пальцем Васю по носу, с издевкой сказала:

— Уведут учителку парни, пока ты здесь нюни распускаешь. Не откладывай работу до ночи, а любовь до старости. — И ушла, покачивая крутыми бедрами.

К Васе с распростертыми объятиями подошел вовсе отяжелевший Захарыч, обнял за плечи, подсел рядом.

— Под мою гармонь весь миноносец… какой там миноносец — весь крейсер плясал! А ты, Васька, грустные песни на свадьбе играешь. Это по какому такому полному праву, а?

— Лучше и не спрашивай. Уехать придется мне. Вместе с тобой уйдем, Захарыч, с рудника… Хватятся нас, да поздно будет.

— Травишь, паря! А мне-то зачем уходить?

— Весна на дворе, пойдешь в тайгу за золотом.

— Вон чё! Ты езжай, если тебе приспичило, а мне на руднике хорошо. Меня девки и здесь любят, — пояснил Захарыч, не потерявший еще способности язвить. — Так вот я и говорю: весь броненосец плясал по волнам только под мою гармонь!..

Вася достал расческу и молча протянул ее Захарычу.

— Зачем? — спросил тот.

— Сильно растрепался, причешись.

Захарыч удивленно уставился на Васю.

А гости веселились. Старики пели хором сибирские песни, им на пианино аккомпанировала Лидия Андреевна. Молодежь без устали танцевала.

Расходиться по домам начали далеко за полночь. Остались только ближайшие знакомые жениха и невесты.

К молодым подошел Степанов и, обращаясь к гостям, громко предложил:

— Друзья, перед уходом домой крикнем молодым еще раз «Горько!»

Все подхватили: — «Горько! Горько!..»

Петро и Маша поднялись из-за стола и, теперь уже меньше смущаясь, поцеловались.

Домой молодых провожали на заре шумной толпой. На улице громко пели песни и, не обращая внимания на лужи, лихо плясали. Разбуженные жители поселка на этот раз не обижались на гуляк — ведь на то и свадьба!

Свадьба продолжалась еще несколько вечеров: знакомых и друзей у Бушуевых было больше, чем смогла вместить новая столовая.

В воскресенье у молодоженов собрались последние гости — преимущественно молодые охотники с дальних таежных заимок, давнишние Машины друзья. С большим трудом пробрались они из тайги к поселку: теплая погода нарушила все дороги, пробудила к жизни бурные ручьи, ломала лед Кедровки. Ради дальних таежных гостей пришли и Степанов с Рудаковым.

Наташа и Иван стояли у открытой форточки и глубоко вдыхали весенний воздух.

— Наташенька, пока никто не мешает… поговорим?

Наташа обернулась и выжидающе посмотрела на него.

— Наши друзья, Петро и Маша, знают друг друга всего год-полтора, а мы уже гуляем на их свадьбе… — Иван запнулся и, сделав над собой усилие, тихо закончил: — А как же мы?

Девушка пригнулась к его уху, так же тихо начала:

— А я думала, про плотину опять расскажешь, а ты про любовь. Тебе, как и Митрофанушке, учиться, а не жениться нужно. — И фыркнула в кулак.

Иван не обиделся, незаметно поцеловал руку девушки, и Наташа не отдернула ее: теперь она была спокойна за свою любовь.

Сидевший за столом Захарыч озабоченно сказал хозяину:

— Сегодня лед должен тронуться, ломает меня. Я тайгу, как свой ревматизм, знаю.

— А как твой ревматизм? — спросил Бушуев.

Захарыч, действительно, последнее время стал все чаще, морщась, поглаживать свои узловатые суставы.

— Всегда при мне, куда ему деваться! Раньше только перед ненастьем тревожил, а теперь вовсе не отпускает. Присяду — хруст в коленях, поднял чего — руки хрустят. Музыкальный я теперь, паря.

— В приисковый комитет пришла курортная путевка. За хорошую работу решили премировать тебя, поезжай, — предложил Петро.

— На капитальный ремонт меня отправляешь? Добро… Только как же стройка-то, погодить бы малость. А? Или уже управитесь и без Захарыча? Без надобности стал?

— Ну-ну, не в том дело. Путевка ждать не будет. А начальство попросим отпустить тебя.

— А какая курорта?

— Сочи — Мацеста, лучший в Союзе.

— Мацеста? — растерянно переспросил старик. И вдруг отрицательно замотал головой.

— Что с тобой? Ведь ты там был и говорил, что помогло, подремонтировался, — удивился Бушуев.

Захарыч поднялся из-за стола и, отведя его в сторону, тихо сказал:

— Туда больше носа не суну, и весь мой сказ.

— Да объясни ты толком, почему не поедешь? — допытывался председатель приискома.

— Знают меня там все. Вот почему, — оглядываясь, ответил Захарыч.

— Чем же ты такую известность заслужил? — усмехаясь, поинтересовался Петро.

— Скажу… Но чтобы молчок! — прикладывая палец к губам, предупредил Захарыч. — Приехал я это по первому разу в Мацесту, ванну принимать от ревматизма… Скажу тебе, паря, что царь небесный в таком дворце не жил, в каком я в ванне купался… Зашел в комнатку и жду, когда бабенка, что ванну готовит, уйдет. А она мне: раздевайся да раздевайся… Я ей: «Уходи, тогда разденусь». Она нахально смеется и спрашивает, знаю я правила порядку. Правила-то ихние я не знал, да подумал: «Эка невидаль какая, в воду влезть…» В общем, говорю, что знаю. Ушла она. Я, значит, разделся, смотрю, на окошке стоит бутылка с молоком и противогаз лежит. Ну, думаю, Захарыч, покажи, что мы тоже разбираемся в медицине. Выпил я молоко, надел противогаз и залез в ванну, лежу. Вдруг приходит эта бабенка — и давай надо мной ржать и требует противогаз: ей, дескать, работать нужно. Пришлось снять и отдать. «Тебе, говорю, надо, а мне — нет? Чем на людей набрасываться, смотрела бы лучше за порядком. Бутылку ставишь, а стакан из дому я должен возить?» Взглянула она на пустую бутылку и пуще прежнего заржала. «Это, говорит, нам выдают как спецжиры, и тебе пить его было вовсе не обязательно». Срам-то какой! — взволнованно закончил старик.

Бушуев рассмеялся.

— Об этом уже забыли, я так считаю. Поезжай смело.

— Нет, паря, небось помнят. Проходу не давали, оборжали меня: «Вон дедка идет, что чужое молоко вылакал и в наморднике в ванне плавал!» Туда не поеду, давай лучше опосля другую курорту, Белокуриху к примеру. Есть у меня там знакомый дохтур, симпатяга, каждый день меня на весах, что порося, взвешивал, значит, больно хотел, чтобы я весу прибавил, наверное, это врачам в заслугу. А я как на грех не жирею, хотя он мне дополнительное питание прописал и полдня в кровати велел отдыхать. За день до выписки решил я не огорчать дохтура, наложил камешков в карман пижамы — и прибавил сразу на полтора кило. Дохтур меня после так благодарил, будто я ему полтора килограмма золота вырешил, — заключил Захарыч.

Катя сидела с Рудаковым и Степановыми и безостановочно говорила: вспоминала студенческие вечеринки с танцами до утра, веселые туристские походы по Подмосковью, расспрашивала Виталия Петровича о театральных постановках, о художественной выставке в Третьяковке, о том, как изменились московские улицы и площади.

Сергей Иванович сегодня был неразговорчив. Чувствовал, что отвечает Кате невпопад, робел перед ней, как впервые влюбившийся мальчишка.

Он, сложив руки на груди, задумался о прожитом, о людских судьбах, о счастье. «Жизнь ты моя, жизнь!» — вздохнул Рудаков. — И припомнились ему и тяжелое детство в рабочей семье, и как отец, сам десятый, делил куски между вечно голодными ребятами, и как в двенадцать лет Сергей впервые спустился в шахту, чтобы самому зарабатывать на хлеб. А потом? Потом комсомол с бесконечными штурмами, шумными спорами, с бессонными ночами, когда при свете сального огарка прочитывались новые и новые книги. Рабфак, встреча с Зиной, женитьба, борьба с распространенным тогда в комсомоле левацким презрением к личной жизни. Студенческая пора, напряженная работа на уральских шахтах во время первых пятилеток, война и гибель Зины. А теперь, полюбив второй раз в жизни, он мучился, не веря в возможность нового счастья. «Что же делать? — удрученно спрашивал себя Рудаков. — Стар я для Катюши. Как говорили древние: не добудешь богатство алхимией, красоту белилами, а молодость лекарствами…»

А Виталий Петрович все еще рассказывал о Москве, о новом университете.

— Вот так избенка! — изумился Захарыч. — Только опасаюсь я: из таких царских хором студентов в нашу тайгу и палкой не загонишь…

Кто-то громко постучал в дверь, хозяин крикнул: «Войдите!» И на пороге показался Турбин.

— О, Максимыч! Раздевайся, желанным гостем будешь, проходи, проходи, — стаскивая с него брезентовую куртку, просил Петро.

— Я на минутку, по делу, — ответил гость и, раздевшись прошел в комнату.

Маша подвела Максимыча к столу, но он отказался от угощения.

— Вода шибко прибывает, река стала брюхатой, распухла вся. Утром надо лед рвать, а то забьет канал, греха не оберешься, — озабоченно сообщил Турбин.

Тревога Максимыча была всем понятна, и Степанов распорядился доставить на канал к утру взрывчатку, а Наташе и Ивану приготовиться, они могут понадобиться.

Максимыч собрался тут же уйти, но его задержали.

— Не пустим, пока не доскажешь историю с твоим отцом, как он с золотом по тайге блудил. Помнишь, ты ее в первый день свадьбы начал? — сказал Иван и, расставив руки, загородил Максимычу дорогу.

Разведчик отнекивался, но его общими усилиями оттеснили в угол и, усадив на лавку, заставили продолжить рассказ.

Максимыч начал приглушенным голосом:

— Так вот, дня через два отправились они уже втроем дальше. Смастерили что-то вроде лыж — для себя и для груза. Шли вдоль реки. Должна же она куда-то вывести… Отец прокладывал лыжню, за ним тянулись Иван и Данила. Выбьется отец из сил — впереди идет Данила. А Иван совсем обессилел… Ночевали под пихтами. Разводили костер и ложились ближе к огню, прямо на снег. С рассветом поднимались, опять шли один за другим. Так день, другой, неделю… Раз попали в буран… Иван совсем отказался идти: «Здесь, говорит, замерзну. По крайности смерть легкая». Долго отец и Данила его уговаривали. Не слушает. Уперся на своем. Тогда Данила на хитрость пошел. «Отдай, говорит, нам свое золото! Зачем оно тебе, коли замерзать хочешь? Не в тайге же бросать! Почитай, пуд…» И, поверите, Иван сразу в чувство пришел. Умереть решился, а отдать при жизни золото не решился.

— Золото было сильнее смерти! — воскликнула Наташа.

— Это ты верно, Наташа, приметила — сильнее… Значит, пошли они опять втроем. Падали, поднимались. Счет времени потеряли. Потом остановились. Развели костер. Иван отморозил ноги и больше не двигался. Ну, кажется, совсем конец. Даже и говорить перестали. Потухнет костер — и жизнь потухнет. Зимой в тайге всегда так… Однако отец силком заставил себя встать и чуть не на карачках пополз за сухими ветками. У старой пихты смотрит: никак след — лыжня… Откуда силы взялись! Скорее к костру, кричит: «Ребята, лыжня!» А те и слушать не хотят: дескать, померещилось. Отец даже рассердился: «Черт, говорит, с вами! Оставляю вам в залог свое золото и пойду. Если доберусь до жилья — вернусь к вам, а не доберусь — мне и вам каюк!» Спустился по следу с увала и наткнулся на капкан. Ну, значит, действительно человек близко. Так оно и оказалось. Обогнул гору, чует — дымком потянуло. А там и на заимку попал. К охотнику Игнату Иптешеву, к деду вашему, Маша. Отец его на всю жизнь запомнил. Потом большими друзьями стали. И нам, детям, завещали дружбу эту. Вот мы и дружим с Гаврилой по сей день.

Максимыч отхлебнул из кружки медовухи, которую подала ему Наташа.

— Ну, а дальше — известно. Снарядили нарты, запрягли собак и пошли за Данилой и Иваном. К вечеру все были на заимке, кроме Ивана. Так и замерз, сердешный, с мешком золота в руках.

— Ой, бедняжка… Только зря мучился, — вздохнула Маша.

— А раньше, почитай, все золотничники беднягами были… Прожили они у Игната с неделю, отъелись, подлечились. Игнат-то им и рассказал, что заимка, которую искали, была от них на западе, в ста верстах… Хозяин оставлял их у себя до весны — отказались, и тогда он довел отца и Данилу до ближайшей заимки. Отец собрался домой, а Данила — в город: лавку хотел открыть. Ну хорошо! Доехали до заимки. Была она домов на пять. Смотрят — кабак с вывеской: «Трактир «Самородок» купца Семенихина». И пошло-поехало. День и ночь, день и ночь… Попали в струю, и понесло их… Знаете, как раньше приискатели гуляли? Игнат, как гость и спаситель, также вместе гулял. Однако недолго. Не выдержал такого запоя и ушел к себе на заимку. А отец с Данилой пьют без передышки на отцово золото. Откуда-то и приятели появились, и бабенки гулящие… Вся заимка за их счет куролесила. Как-то вечером позвал целовальник-кабатчик, значит, отца и Данилу в карты играть, и спьяну отец проиграл все золото, что оставалось-то. Как утром продрал опухшие глаза, ну, тут понял, что опять гол как сокол домой к жене и детям вернется, зря головой рисковал и муки терпел. Попросил у Данилы в долг золотишка, чтобы отыграться, тот не дал. От обиды отец даже заплакал. Право слово, сам говорил. Выручила отца его краля. Она дала самородочек, что он раньше подарил ей, и тут-то отцу повезло, да как! Отыграл он все свое золото и столько же еще выиграл! Ну, стали опять пить. Данила и кабатчик к отцу липли, липли как ртуть к золоту, в дружки набивались. Отец с пьяных-то глаз забыл обиду и как запаленный характер приискательский во всю ширь показывал: за стопку спирта насыпал стопку золота. Баш на баш!..

— Однако он сумасшедший! — вырвалось у Федота.

— Как-то спохватился. Решил, пока все не пропил, идти домой. Данила упросил еще его на денек остаться. И напоил отца до беспамятства. Наутро смотрит отец — ни Данилы, ни золота. Бросился к целовальнику за лошадьми, чтобы догонять, а лошадей, само собой понятно, и в помине нет. Обирали-то за одну компанию… Золото не говорит, да много творит… Обезумел отец. Разворотил оглоблей все окна в кабаке, целовальника-златоимца чуть не кончил, да подоспели его батраки — вдарили отца обратно железкой по голове, избили так, что кровью харкал, чуть не преставился в одночасье…

Максимыч остановился, посмотрел на слушателей. Они были подавлены его рассказом.

— Да-а… — протянул Турбин. — Между прочим, через три года отец с мешочком золота опять пришел в этот кабак. Там его обратно подчистую обобрали, а потом кокнули по указке того целовальника. Приезжал из губернии следователь, снимал допросы, но убийцу не нашел. Известно, когда золотом глаза запорошат, ничего не увидишь.

Внезапно распахнулась дверь, в комнату ворвался человек в шляпе, в резиновых сапогах и с порога крикнул:

— Лед пошел! В голове канала сгрудился… Вода канал рвет!

С плаща дежурного канавщика на пол скатывались крупные капли.

— Сказал народу? — тревожно спросил Рудаков.

— Забегал в два-три дома, да спит народ, не добудишься. Плющ не пошел, сказал, что болен. Дождь же заполоскал все, прямо беда!

Степанов поднялся.

Положение серьезное. Если вода промоет борт канала, то зальет все оборудование. А это не меньше двух недель простоя гидравлик и срыв плана. Утра ждать нельзя…

Катя подошла к вешалке. Рудаков взглянул на ее коротенькое шелковое платье, лакированные туфли на высоких каблуках и твердо сказал:

— Вы никуда не пойдете, — И взял из ее рук беличью шубку.

«Опять врозь», — огорчилась девушка и отошла от вешалки.

Наташа стремительно выскочила на улицу. В поселке ни огонька. «Свет выключен, значит, станция тоже в опасности», — подумала Наташа и ускорила шаг. Непрерывно гудела сирена, созывая народ.

И справа и слева слышались тревожные голоса, хлопали, скрипели двери в домах.

— Авария! Авария!

У входа в склад Наташа столкнулась с Иваном, он выносил на плече мешок взрывчатки.

— Ты зачем сюда? — спросил Иван.

Наташа ничего не ответила, тоже взвалила на плечо мешок взрывчатки. Взяв у Ивана тусклую карбидку, пошла вперед.

Первое, что бросилось ей в глаза, это десятки огней, передвигавшихся в одном и том же направлении, — к гидравликам спешили люди. Наташу перегнала запыхавшаяся Маша, она разыскивала Петра.

Вскоре Иван и Наташа оказались на борту широкого капала, до краев наполненного водой. Ее темная поверхность рябилась от дождевых капель. Маша побежала по борту канала, освещая фонарем глинистую тропинку. Она заметила отпечаток ботинок, Петро даже сапог не успел надеть. В темноте Маша увидела человека, узнала Петра. Он стоял у промоины, не зная, что предпринять. А вода делала свое дело — с каждой минутой промоина в канале увеличивалась, с шумом сползала в водный поток бортовая земля.

— Что же ты стоишь?! — закричала Маша.

— Я наращивал борт и потопил лопату, — ответил Петро, беспомощно разводя руками.

Вода, словно в огромную воронку, устремлялась в промоину, казалось, нет силы остановить ее разрушительную работу. Из темноты вынырнул Степанов и с руганью набросился на Петра за то, что тот спокойно наблюдает за размывом канала. Гидравлики затопило, мониторы погрузились под воду, а какой-то идиот заклинил намертво канальские водосбросы, Пихтачев бьется и не может ни одного открыть.

Степанов приказал Маше и Петру бежать за деревянными щитами на ремонтный участок, а сам стал стягивать к промоине коряги, камни, ветки. Вскоре он увидел Бушуевых, безуспешно пытавшихся с борта канала загородить промоину щитом. Бурный поток воды выносил щит кверху, его приходилось ловить. Степанов слышал шум осыпавшейся земли с подмываемых бортов канала. Больше не раздумывая, он прыгнул в канал и, подведя щит к промоине, плечом прижал его к борту. Маша закричала, забегала по борту канала, не зная, чем помочь Степанову. Петро стал снимать плащ. Степанов из последних сил прижимал щит, ледяная вода жгла тело, ноги скользили по глине, а вода все прибывала.

Степанов кричал Петру, чтобы тот не прыгал, а таскал камни и ветки, забивал за щитом промоину, но тот за клокотом водопада ничего не расслышал. Маша поняла Степанова, растолковала Петру, и вместе с Петром они принялись таскать камни и валить их в промоину.

У Степанова свело ногу, энергичным движением он поборол конвульсию и стал крепить щит. Внезапно вода пошла на убыль — значит, открыли выпуска. Замер и шум водопада, вода теперь только сочилась через баррикаду из щита, камней и сучьев, и Степанов, поднявшись на борт канала, крикнул Маше, чтобы быстрее разводила костер. Убедившись, что угроза миновала, он поспешил домой переодеться.

Маша набрала охапку веток и под ближайшей пихтой развела костер, застлала землю толстым слоем пихтовых лапок. Бушуевы, оба промокшие, подсели к огню. Петро разделся, стал отогреваться. Маша выжимала мокрую одежду.

— Как так получилось? — спросила она, когда Петро немного пришел в себя.

— Прибежал сюда и вижу — вода через борт идет. Прямо на глазах размывает. Еще минута-две — и весь борт смоет. Стал я лопатой землю набрасывать, а земля-то мерзлая, воду не держит. Как на грех карбидка погасла. Начал заправлять, впопыхах не заметил, как и лопату в канале утопил. А тут прибежал Пихтачев, кричит: «Держи промоину, пока выпуска открою!» А держать-то нечем…

На свет костра вышел Пихтачев. Измазанный глиной, мокрый, он тяжело дышал. Осмотрев заделанную промоину, подошел к Бушуеву.

— Хлебни микстурки от простуды. Профилактика — дело верное! — Пихтачев протянул Бушуеву бутылку спирта.

Тот выпил из горлышка.

— Машка, отвернись! — скомандовал Пихтачев. — Хочу раздеться. Промок до сердца. Подсохнуть надо… Понимаешь, Петро, странно мне показалось: почему все выпуска заклинены намертво, а?

— Верно… Степанов тоже ругался. При такой воде верная авария.

— То-то и оно-то! У тебя борт здесь уже промыло, хорошо, что вовремя хватились. А у выпусков человек бродил, следы на глине оставил. Видал, что он сделал?.. Так вот, я с первым выпуском минут двадцать возился — никак не мог сразу открыть. С другим возился с четверть часа. Потом притащил бревно вместо ваги и двинул им в сердцах изо всей силушки. Да не успел отскочить. Здорово искупался, чуть не утонул в темноте-то!

Пихтачев сидел у костра в одном белье и выжимал брюки.

Маша рассказала, как Степанов закрывал промоину.

— Здорово! — вырвалось у Пихтачева. — Хоть и не люблю я его, но мужик он настоящий, везде сам первый, и все молчком. Выходит, я его тоже не зря микстурой угощал.

Один за другим раздались три взрыва.

— Наташа затор взрывает, — объяснила Маша.

Вдоль канала все больше и больше загоралось огней. У костра Бушуевых появился Степан Иванович.

— Ишь загорают, пляжники! — с завистью сказал он, присаживаясь к огню. Он тоже промок и, стащив резиновые сапоги, стал греть у костра озябшие ноги.

Пихтачев предложил своего целебного бальзама и строго спросил:

— А почему ты, председатель, дежурных канавщиков не назначил? И почему выпуска не подготовил, заклинил все?

— Был дежурный! Он и предупредил о начале паводка. А много их зачем назначать? Гидравлики еще не работают. И при тебе, Павел Алексеевич, так всегда было. А выпуска все были подготовлены, сам проверял два дня назад. Кто же их сейчас заклинивать будет! — удивился Кравченко.

— Нынче весна дружная, не ожидали такой, — сказала Маша.

— Он председатель, значит, должен все проверять и всего ожидать, чтобы я через него не мок безо времени, — буркнул Пихтачев.

Степан Иванович обулся и спустился в разрез. А у костра еще долго гудел приглушенный басок Петра и звенел высокий тенорок Пихтачева — они спорили: кто заклинил выпуска?

На рассвете дождь перестал. Вода в канале посветлела и уже свободно бежала к водопроводному баку.

Пихтачев с Бушуевым сидя дремали у тлеющего костра. Их разбудил охрипший голос Степанова, где-то неподалеку отдававшего команду:

— Разойдитесь, разойдитесь!

Взрывов они не услышали, но между деревьями, со стороны гидравлического разреза, увидели белые облачка дыма, растаявшие в утреннем легком тумане.

Бригада Ивана Кравченко готовилась впервые начать механизированную проходку, и Сергей Иванович пришел в штольню за два часа до начала смены.

Передовая выработка просекала крепкие коренные породы. По внешнему виду она походила на железнодорожный туннель: такие же стены, откаточные пути. В маленькой боковой рассечке виднелись красные тележки передвижных компрессоров, от них к забою тянулись резиновые шланги.

За железными вагонетками на рельсовых путях Рудаков увидел Ивана Кравченко и Федота Иптешева. Иван продувал резиновый шланг, Федот смазывал буровой молоток.

У забоя, размечая мелом расположение шпуров, стояла Катя Быкова.

— Привет «атомной энергии»! Не сидится дома? — подавая Кате руку, спросил Рудаков.

Девушка глубоко вздохнула.

Рудаков взял шестигранный стальной бур и осмотрел головку.

— И у нас начинается революция. До сих пор как ни старались, а бурение да заряжение, отпалка и проветривание, погрузка да отвозка руды два дня занимали. Значит, мы один цикл в двое суток делали, — прикидывал Рудаков.

Федот утвердительно кивнул.

— А по новому графику сразу же будем давать в сутки два цикла. Скачок немалый.

Рудаков скомандовал включить молотки. Иван стал на правую, а Федот — на левую сторону забоя. Молотки часто и громко затарахтели. В забое стало непривычно шумно.

«Как пулеметная очередь», — невольно подумал Рудаков.

Держа в руках трясущиеся буровые молотки, бурильщики с силой давили ими на грудь забоя. Стальные буры, быстро вращаясь, разбрасывали искры и сероватую пыль, долбили плотные, мелкозернистые граниты. Серая пыль оседала на каски, лица и брезентовые костюмы бурильщиков.

Иван выключил подачу воздуха, молоток сразу замолчал. То же сделал и Федот. В забой вернулась тишина.

— Пылища-то! — регулируя бур, сказал Иван.

Катя немного виновато ответила:

— С водой для промывки скважин опоздали, но скоро подключим, тогда и пыли не будет…

Вновь включили молотки и добурили первые шпуры. Устроили перекур. Иван опустил молоток и расстегнул ворот шахтерки.

— Ну и крепость! Даже буровой молоток плохо берет, — признался он Рудакову, с секундомером в руке наблюдавшему за работой.

— Со дня на день должно приплыть новое горное оборудование. Тогда дело пойдет у нас иначе, — ободрил Сергей Иванович.

Он был доволен. Рудник начинал свою жизнь.

Рудакова окликнула откатчица:

— Сергей Иванович, звонили по телефону, велели передать вам — баржи плывут.

— Баржи? Вот это хорошо!.. Ну, я пошел встречать их. Екатерина Васильевна, командуйте тут.

Вновь затарахтели молотки, подняв пыльную завесу.

В забой стремительно ворвалась Наташа:

— Забурили! Поздравляю, Ваня! И тебя, Федот, и Катюшу!

Она достала из сумки взрывчатку, осторожно заложила в шпуры, бережно вставила патрон.

Зарядив шпуры и выпроводив людей из забоя, Наташа свела в один пучок огнепроводные шнуры и поднесла к ним горящий пеньковый фитиль. Шнуры угрожающе зашипели, и Наташа выбежала из выработки в безопасную рассечку, где уже спрятались Иван, Федот и Катя. Стоя в темноте, они напряженно считали секунды. Время тянулось особенно медленно, а желание услышать взрыв было так велико, что стали сомневаться, будет ли он.

Глухой взрыв! За ним почти мгновенно последовал второй, третий…

— Пятнадцать, шестнадцать… — считала Наташа. — Отказов не было, все взорвались! — облегченно вздохнула она.

Загудел мощный вентилятор, началось проветривание забоя, и через четверть часа приступили к разборке и откатке породы, завершая первый цикл по новому графику.

Приближались майские праздники. Таежная весна разгулялась. Под жаркими лучами весеннего солнца снег на южных склонах гор и в долинах рек бурно таял, теперь только редкие островки его, белыми пятнами разбросанные по тайге, напоминали об ушедшей зиме. Северные же склоны лежали еще под снегом, но и на них чернели проталины. Нависшие над скалами огромные снежные шапки то и дело с шумом сползали вниз. Зима отходила с боями; внезапными набегами из-за седых гор белила она черную землю и темно-зеленые хвойные леса.

Набухали почки на осинах и березах, пробивалась к солнцу вечнозеленая таежная трава — загат. Горные ручьи с грохотом несли к реке мутные весенние воды, став непреодолимыми водными преградами. По ним теперь таежники сплавляли из леса дрова, бревна, вершинник.

Оживал недавно еще молчаливый лес: по утрам в нем токовали красавцы глухари, весь день без устали свистели рябчики. Хлопотливо сновали по мокрым мшистым валежинам полосатые бурундуки, и недалеко от поселка частенько раздавался рев голодного после зимней спячки медведя…

Весенним днем Степанов на своем сером в яблоках жеребце рысью подъезжал к гидравлическому разрезу. Конь вспотел, на боках, у войлочного потника и под ремнем стремян выступила белая пена.

— Застоялся на конюшне и сразу как мышь мокрый, — похлопывая по влажной шее разгоряченного коня, ласково говорил любимцу Виталий Петрович.

Бороздя ручей, Серко на ходу потянулся мордой к воде, пытаясь напиться, но всадник с силой натянул поводья на луку седла и вытянул его плеткой.

Приблизившись к гидравлике, начальник ловко соскочил с седла и за повод привязал коня к белоствольной березе. Неторопливо сиял с себя прорезиненный плащ и, аккуратно скатав его валиком, приторочил к седлу, отпустил подпругу.

Знакомая картина открылась Виталию Петровичу, и ничто в ней уже не напоминало об аварии. Но та ночь не прошла для Степанова бесследно, он заполучил радикулит и без конца пишет объяснения о причинах аварии: Борис Робертович использовал и этот случай.

В новом гидравлическом разрезе работало шесть гидромониторов. Белые струи воды с шумом вонзались в высокий забой, постепенно слизывали крутую гору.

Начальник прииска спустился к шлюзам, где шла съемка золота. Группа пожилых старателей обступила деревянную колоду и молча с интересом наблюдала за доводчицей. Она разгребала рукой блестящие амальгамированные ртутью кучки золота, отмывая черные шлихи.

— Как первый улов? — спросил Степанов нового председателя артели.

— Добрый улов. Породы-то сколько перевернули! — ответил Кравченко, кивнув на серый галечный отвал, горой возвышающийся в конце шлюза. — Вон она, золотая рыбка, под водой чешуей блестит, — он показал пальцем на дно.

Степанова разбирало любопытство: сколько можно взять с первой съемки? Полигон новый, разведан еще слабо, золото может сыграть злую шутку, пока привыкнешь к нему… А если самородок с конскую голову?.. Лучше не загадывать, не мучиться, а уйти до завершения съемки.

И Степанов с Кравченко пошли к разрезу. Виталий Петрович молча показал рукой на далеко стоящий от забоя гидромонитор. Струя воды еле долетала до забоя. В разрезе, слегка затопленном водой, валялись вымытые пни и большие камни-валуны. Гидромониторщик струей воды безуспешно пытался переместить их к борту разреза.

— Зря тратите напорную воду. Вот почему у вас велик расход воды.

Кравченко немного помялся и с досадой сказал:

— Маркшейдер ни разу за месяц замер у нас не сделал. Где граница контура проходит, не знаем, может, и пустоту смываем. Говорил я ему много раз. Перегружен, говорит.

Степанов нахмурился:

— Где намечает новую разведку Турбин?

— Вон на том увале, вон, где бурелом, — показал Кравченко вверх по склону размытой горы. — Максимыч мыслю имеет, что там раньше пролегало древнее русло нашей реки, а значит, и золотишко может быть.

Степанов проводил взглядом высоко летевшую стаю журавлей. Пришла на память старая легенда о неизменности путей перелетных птиц, о том, что птицы летят всегда одной и той же дорогой, на большой высоте минуют города, появляющиеся на пути, но никогда не отклоняются от своего курса. Та же легенда утверждала, что птичьи дороги в древние времена прокладывались вдоль рек; за многие тысячелетия реки не раз меняли русло, но перелетные птицы оставались верны своим путям.

Старые приискатели знали эту легенду и часто искали золото там, где пролегал перелетный путь. Не зря Максимыч выбрал этот увал, над ним весной и осенью пролетали стаи журавлей.

Степанов поднялся к увальному борту, обнаженному смывом. Породы перемешались: синяя глина, серый речник, желтый песок, валуны. Виталий Петрович развернул план, огляделся. Полигон был выработан полностью. Кайлом подбил борт разреза, нагреб в промывной лоток породы и ловко промыл ее. Ковырнув пальцем черный шлих, осевший на дно, Виталий Петрович подцепил две маленькие золотинки и показал их Кравченко.

— Золото есть, Максимыч правильно поступил, что здесь разведку ставит. Передай ему, что выбор одобряю.

— Встречу его, передам. Я тоже прикидываю — должно здесь добро сыпануть, — согласился Кравченко, тяжело переступая по воде болотными, сделанными из сыромятины сапожищами.

— Степан Иванович, а тебе не стыдно? Посмотри, как собрана водоводная магистраль: петергофские фонтаны устроили. — Виталий Петрович показал на крутую гору, по которой от бака к гидромониторам спускались толстые трубы. По всей их длине виднелись белые струйки воды, фонтанировавшие в разные стороны. — На старом полигоне воевали с вами, и на новом месте творите старые художества. Старатель всегда остается копачом, — недовольно сказал Степанов.

— Не сердись, Виталий Петрович, теперь все изменится, по-новому и мы работать будем. Решили наши артельщики и первую съемку золота государственной сделать, зачисляй нас на хозяйские работы.

— Это хорошо! А чем вызвано такое решение? — остановись, спросил начальник прииска и посмотрел на старика.

— Как бы тебе это объяснить?.. Как ушел наш народ на государственную добычу, так на нас, артельщиков, все смотреть стали будто на отщепенцев. Жена меня спрашивает: «А что, детей частников в пионерлагерь посылать будут?» Это она о Лешке волнуется, Понимаешь, «частниками» народ теперь старателей зовет. Не обидно это разве, а? Вот собираемся мы, старатели, где-нибудь на работе — и не глядим друг на друга. И такое у каждого паршивое самочувствие, вроде ты какую-то подлость совершил. А тут еще гидравлики нам народ спас от аварии, и все это, выходит, для кучки «частников». Нехорошо. Народ это понимает, хотя и молчит, ждет, как мы сами поступим. Правда Захарыча — кончать надо блажить, не дожидаясь остановки гидравлик, а то будет поздно.

Виталий Петрович схватил председателя за руку и потащил к старателям, толпящимся у шлюза.

— Вы твердо решили переходить на государственную добычу? — громко спросил Степанов, подходя к ним.

— Вот семьдесят заявлений, — вынимая из кармана большую пачку бумаг, ответил за всех Кравченко.

— Поздравляю вас! — сказал Виталий Петрович.

— Ну вот, как камень с сердца спал! — легко вздохнул Степан Иванович.

— А что мы теперь делать будем? — спросила доводчица, отжигая на железном противне серебряную амальгаму.

— Продолжать работать на гидравликах, — улыбаясь, ответил Степанов. — Старателями вы работали на них полтора-два месяца в году, а теперь будете работать семь.

— С чего так сразу климат переменится? — удивился Кравченко.

— Ваши гидравлики работали только на сезонной, снеговой да дождевой воде…

— Верно! Все люди добрые, глядя на солнце, радовались, а мы, приискатели, плакали да все лето и осень дождя молили, — вставил Степан Иванович.

— Нужно завести на наши гидравлики постоянную воду Кедровки, — продолжал Степанов, — тогда будем работать непрерывно до ноября. Для этого нужно пройти десять километров большого канала. Вручную артель этого не могла сделать, а мы теперь поставим экскаватор.

— Если правда, что одна машина такой канал пройдет, то это прямо… ну, даже не знаю, что и сказать… — От волнения Кравченко не нашел нужных слов. — Верно мы решили: старанке — конец!

— Знамо дело, лучше будет. Смотрите-ка, какое кадило на Медвежьей раздули, любо-дорого смотреть, — согласилась и пожилая доводчица, ссыпая в железную банку взвешенное золото.

Улов оказался добрым: золота сняли в два раза больше, чем рассчитывал Виталий Петрович.

Степанов принял пачку заявлений, распорядился подтащить к забою мониторы и заторопился на прииск. Кравченко запломбировал банку, протянул ее начальнику прииска:

— Возьми, Петрович, от бывших старателей.

— Одному везти ее не положено, принесите сами, — отказался Степанов.

— Возьми, а то когда еще я доберусь до дому. Ты много наказал переделать здесь, зря людей держать придется, — просил Кравченко.

— Хорошо, положи банку в переметную суму, — прощаясь, согласился Степанов.

Кравченко проводил начальника до березы, спрятал тяжелую банку в кожаную суму седла и перетянул ее ремнями.

Степанов вскочил в седло, хлестнул коня и повернул к поселку.

Смеркалось. Чтобы засветло перебрести разбухшую от воды Кедровку, Степанов решил не спускаться к мелкому броду, каким ехал сюда, и этим сократить путь на пять километров. Подъехав к реке, он осмотрелся. Знакомые деревья на треть были затоплены водой. Что делать? Возвращаться к броду или рискнуть переплыть на коне бурную реку?

Благоразумие подсказывало вернуться к броду, но Степанов принял его за чувство страха и, больше не раздумывая, направил коня в реку. Вода с угрожающим шумом перекатывалась по скользким булыжникам, торчащим у подмытого берега. Серко упирался, неохотно сползал на задних ногах в ледяную воду. Переступив несколько шагов, он поплыл. Степанов не ожидал сразу такой глубины и еле успел выдернуть из стремени ноги, поджав их высоко на седле. Серко, громко фыркая, плыл на стрежень, к середине мутной реки, но его стремительно относило вниз. Виталий Петрович вцепился рукой в холку коня и замер от напряжения, думая только о том, как бы сохранить равновесие и удержаться в этой трудной позе.

Сильный толчок налетевшей льдины опрокинул его в воду, он захлебнулся и пошел на дно…

Хмурым ранним утром Лидия Андреевна выехала из дому. Серко шел нехотя, пытался сворачивать во все проулки, и всаднице с трудом удавалось держать его в узде.

Поселок пробуждался рано. В утренней тишине хрипло кукарекали проспавшие петухи и тоскливо мычали коровы.

— Цып, цып, цып! — раздавался во дворах призывный клич хозяек.

Степенно переваливаясь на красных лапках и громко гогоча, пересекали дорогу гуси. Из подворотни выскочил лохматый щенок и, залившись лаем, бросился на гусей.

— Блохомет, назад! Я тебе вот дам выволочку, пустобрех! — шикнула на него старуха с клюкой, надевая глиняные кринки на забор.

Лидия Андреевна поздоровалась с ней, и старуха, прищурив подслеповатые глаза, сказала:

— Здравствуй, касатка, не признала тебя. Словно мужик, в портках скачешь. Как твой-то?

— Еду в больницу, — не расслышав вопроса, ответила Лидия Андреевна. Так она объяснила свой отъезд и Варваре Сергеевне, оставшейся за нее дома, и кучеру Якову.

— Сам-то как чувствует? — крикнула вслед старуха.

— Плохо, — глотая слезы, ответила Лида.

Громко затявкав, Блохомет побежал за Серком, но внезапно раздумал и, усевшись посреди дороги, стал с ожесточением вычесывать ногой блох.

Поселок кончился, позади остались еще не вспаханные поля, разгороженные поскотины. У старой, обугленной грозовым ударом пихты, что одиноко стояла у развилки дороги, Серко остановился.

— Иди, иди, ты же лучше меня знаешь, — понукала Лидия Андреевна, гладя его гриву.

Вот и река — вспухшая, помутневшая. Над ней, что-то высматривая, распластался орел.

В этом месте неделю назад Степанов с большим трудом доплыл до берега и стал разыскивать коня. Мокрый и измученный, он долго бродил вдоль грозной, ревущей реки и без конца звал Серка, но все было напрасно: конь и золото исчезли бесследно. Только поздно вечером добрел Виталий Петрович до дому и, позвонив на конный двор, узнал, что крышка с седла Серка была потеряна, а переметные сумы порваны и пусты.

На поиски банки с золотом были направлены бригады рабочих, комсомольцы. Потерянное золото искали и добровольцы из приискового населения. Казалось, не было вершка приречной земли, не обшаренного человеческими руками. За последнюю неделю весь прииск был охвачен золотой горячкой, о находке золота мечтали все, но… мечты оставались мечтами.

Больше всех мучилась Лидия Андреевна. Безуспешность поисков бросит тень на репутацию Виталия Петровича, приведет его на скамью подсудимых. Банку могли найти и скрыть: ведь ее ищет любой желающий. Надо спасти мужа. Она рассчитывала, что конь поможет ей, приведет к заветному месту.

И Серко водил ее по темной таежной чаще, мимо обрывистых скал, вдоль хмельной от весенней ярости реки, по болотистым кочковатым балкам.

Лидия Андреевна всматривалась в каждый камень, валежину, тыкала палкой в мохнатые кочки. Устав, она присела на трухлявый пень, отяжелелые веки прикрыли глаза. Куда же делось это проклятое золото? Лидия Андреевна заставила себя встать и вновь приняться за поиски.

Вдруг Лидия Андреевна споткнулась. Она увидела кожаную крышку седла, пропавшую вместе с банкой, схватила ее, прижала к груди. Вновь воскресли надежды: ведь, значит, и банка должна быть где-то здесь!

И опять бесконечное хлюпанье по грязи, ноющая боль в стертой ноге, и снова иглистые ветки колют исцарапанное лицо.

Она блуждала и блуждала по лесу, пока день не стал гаснуть; небо и тайга потемнели, провалились в черную бездну. Лидия Андреевна, еле переставляя ноги, пробиралась по мокрому лесу к проселочной дороге, ведя в поводу понурого коня. Внезапно Серко сильно толкнул ее мордой в спину и тихо заржал. Она повернулась и только теперь увидала, что невдалеке плясали красные петухи костра. Лидия Андреевна насторожилась. В тайге равнодушно мимо огня не пройдешь, он обещает либо радость дружеской встречи, либо стычку с врагом. Кто этот человек, что он здесь делает ночью? Наверно, тоже ищет золото, но тайно, для того чтобы скрыть его. Эта мысль отогнала страх, и Лидия Андреевна, вскочив с пенька в седло, поехала к костру. Впереди справа мелькнула тень. Не раздумывая, Лидия Андреевна погнала коня вслед убегавшему в темноту человеку. Хруст сучьев и топот прекратились: беглец притаился. Лидия Андреевна испугалась зловещей тишины и повернула коня. Он упирался. Всадница вытянула его плетью и, не сдержавшись, крикнула:

— Но, Серко!

Яркий луч света карманного фонаря ослепил ее.

— Лидия Андреевна, душенька, как вы меня напугали! — услышала она слащавый голос Бориса Робертовича.

Маркшейдер подошел к ней.

— Что вы здесь делаете?

— То же, что и вы, ищу дорогую пропажу, — ответил он.

— А почему ночью? Мне это кажется странным, — все еще не придя в себя, спросила Степанова.

— В нашей жизни много странного, дорогая. Посидим минутку у костра, передохнем, и я провожу вас, я знаю прямую тропку, — предложил Борис Робертович.

— Я тороплюсь, — холодно ответила Лидия Андреевна.

— Минуточку обождите. — Борис Робертович видел, как плясали отблески костра на высокой груди Степановой, как ее рука теребила ремешки на кожаной плетке. Серко тронулся, но Плющ схватил за подпругу.

— Отпустите коня!

— Минуточку! Выслушайте… Я давно не говорил с умным и культурным человеком, а иногда так хочется облегчить Душу! Вам может показаться смешным, но я мученик… да, да, мученик чужих страстей. Поверьте, когда мне представляется хотя бы малейшая возможность не любить, я немедленно ею пользуюсь. Я устал от жизни, от ее утомительного однообразия, одиночества. Как говорится, спать есть с кем, а встать не с кем. Кругом не женщины, а нюшки…

— Вы пошляк, я не хочу вас слушать. Пустите коня, — резко бросила Лидия Андреевна.

Борис Робертович решил круто изменить тактику.

— Вы пожалеете кое о чем, да будет поздно. Вам бы теперь следовало понять, что в моем внимании — ваше спасение, — подбоченясь, заявил он. — Степанова осудят за потерянное, вернее, за присвоенное золото… Имущество ваше пойдет, как говорили в старину, с молотка, вас вышвырнут на улицу. И вы еще придете ко мне…

Он протянул к ней руки, Лидия Андреевна с размаху ударила его плеткой и пустила Серка вскачь.

Разгрузка барж шла медленно, тяжеловесные механизмы выгружались с большими трудностями, и Сергей Иванович двое суток не уходил с берега. Наконец, караван во главе с буксирным пароходиком отчалил от Южного, простившись с жителями поселка протяжным гудком.

Пришла телеграмма из главка, в которой требовали ускорить строительство жилых домов, и Рудаков днем находился на жилплощадке, а вечером — в горном цехе и только к ночи забегал в контору — посмотреть новую почту. Но сегодня он ушел от горняков пораньше и направился навестить Степанова.

Кризис прошел, Виталию Петровичу стало лучше. Как только к нему вернулось сознание, первым его вопросом было, нашли ли золото. Лидия Андреевна ответила, что нашли. Это же подтвердил по ее просьбе и Сергей Иванович. Степанов успокоился, стал выздоравливать. Теперь он настойчиво допытывался подробностей находки, и Рудаков не знал, что отвечать, он не умел выдумывать. Предстояло тяжелое объяснение: нужно было подготовить Виталия Петровича к встрече со следователем, который должен был зайти к нему.

Степанов лежал на широкой кушетке в своем кабинете и украдкой от жены читал книгу. Мягкий свет настольной лампы освещал просторный письменный стол, массивное резное кресло, стеклянный книжный шкаф, ковер на стене с перекрещенными на нем двуствольными ружьями и медвежью шкуру на полу.

Виталий Петрович похудел, глаза впали и неестественно блестели, нос заострился, а ранее смуглая, обветренная кожа лица стала белой, почти прозрачной. За время болезни он отпустил бороду и усы, очень старившие его.

— Опять, Виталий, читаешь? Ты как ребенок, за тобой смотри и смотри, — отбирая у него английский словарь, возмутилась вошедшая Лидия Андреевна.

Виталий Петрович улыбнулся:

— Не сердись, Лидочка, мне сегодня совсем хорошо. Когда-то надо готовиться… К тому же болеть очень скучно, а вы с Сергеем ввели для меня уж очень строгий режим.

— Профессор запретил чтение, а тем более — занятия языком. А о строгости режима тебе лучше молчать, — присаживаясь на кушетку, сказала жена.

— Сергей не появляется уже третий день. Хорош друг, ничего не скажешь! — буркнул себе под нос Виталий Петрович.

— Ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь в твои служебные дела, но в твою ссору с Рудаковым я не могу не вмешаться, — сказала Лидия Андреевна. — Я считаю, что ты неправ.

Три дня назад Степанов попытался по телефону отдавать распоряжения, но Рудаков, узнав об этом, запретил ему вмешиваться в дела прииска, пригрозив отключить телефон. Виталий Петрович разнервничался и разругался с Рудаковым.

— Я немного погорячился и нагрубил ему за то, что он так легко вычеркнул меня из жизни Южного, — приподнимаясь на локте, говорил Виталий Петрович. — Жизнь Южного — это моя жизнь, и я должен знать о нем все и всегда, даже когда болен!

— Успокойся! Я и так жалею, что начала этот разговор, — поправляя одеяло, сказала Лидия Андреевна. Она с трудом сдерживала желание открыть мужу свой обман, признаться, что золото не нашлось, спросить совета, что же делать дальше.

В конце концов Лидия Андреевна решила: придет Сергей Иванович, и она откроет истину, дольше обманывать Виталия невозможно.

В передней раздался звонок, и в комнату влетела Светланка с торчащими в разные стороны косичками.

— Папочка, к тебе дядя Сережа!.. Дядя Сережа!.. — прыгая на одной ноге, твердила она.

— Здравствуйте! К больному можно? — с порога спросил Сергей Иванович.

— Проходи, проходи! Совсем запропал! — вставая ему навстречу, упрекнула Лидия Андреевна.

— Как себя чувствуешь, Виталий? Поправляешься?

— Сразу стало лучше, как по твоему приказу запретили доступ к моему бренному телу, — ответил Степанов, неласково поглядывая на друга.

Сергей Иванович усмехнулся:

— А ты знаешь, Лида, что Виталий все же прорвал нашу блокаду? Вчера он передал Пихтачеву чертежи лесотаски. Эта фараонова мумия продолжает отдавать повеления даже из саркофага.

— Не может быть этого! У нас никто не был, я все время дома, — усомнилась Лидия Андреевна.

Виталий Петрович предупреждающе посмотрел на Светланку, но та, не замечая его взгляда, выпалила:

— Это я ходила к дяде Пихтачеву, бумагу носила…

— Вот она, «пятая колонна»! — засмеялся Рудаков и усадил к себе на колени Светланку.

Степанову хотелось знать все приисковые новости, однако он сдерживал себя, молчал. А Рудаков, как нарочно, долго возился со Светланкой, потом принялся читать ей книжку, затеял игру в прятки.

Лидия Андреевна, так и не решившись заговорить о золоте, ушла на кухню готовить ужин. Виталий Петрович не выдержал:

— Спасибо, что зашел поиграть с дочкой в прятки.

Рудаков улыбнулся:

— О нашем руднике не хочу с тобой говорить, потому что ты опять будешь кипятиться, а это вредно для тебя.

— Я буду просто слушать как любопытный больной, — обещал Степанов и приподнялся на кушетке.

— Хорошо, тогда согласен. Только ты лежи.

Степанов вздохнул. Рудаков взял стул и сел около кушетки.

— В горном цехе рудника дела неплохие: два цикла даем, скоро дадим и три — пришли новые машины. Екатерина Васильевна молодец, дело знает и работает с огоньком.

— Еще не влюбился? Плохо. Значит, стареешь, брат, — перебил Виталий Петрович.

— Вот и я так думаю, что стар, а то бы обязательно влюбился, — улыбаясь, ответил Рудаков и подумал, как бы лучше подступиться к мучившему его разговору о золоте. Решив, что лучше сказать об этом в конце беседы, он продолжал: — Важно, что мы втягиваем в ритмичную работу весь цех, а не разовые рекорды ставим. Понимаешь, Виталий? — Наклонившись к другу, Сергей Иванович положил на его плечо ладонь. — Только теперь труд наш, горняцкий, и на золоте радостным становится.

— Эх, Сергей, — Степанов резко повернулся на кушетке и сел, подтянув колени к подбородку, — не могу я валяться в такое время! Понимаешь, тошно! Ох, тошно… Как стройка?

— Фабрика и гидростанция растут… не скажу, как грибы после дождя, но растут. По шоссе дорстроевские машины уже до перевалки проезжают, в июне доберутся до нас — Рудаков помолчал, как бы раздумывая, говорить или нет, и добавил: — Скоро сотня новых домов у нас появится. Все прибывшие тракторы поставил на вывозку леса для жилых домов. Амбулаторию отремонтировал. Как видишь, пользуюсь твоей болезнью. Хоть на час, но калиф! — усмехнулся он.

— Плохо, что эта шутка не только моего самолюбия касается! За рудник с меня спрашивать будут, а мы индивидуальные домики строим. Да на поселковые тротуары лес возим, как я слышал, — с явным раздражением заметил Виталий Петрович. — Этим надо общественности заниматься, а не мне. Нас всех здесь ради золота держат. Будет рудник, тогда можно развлекаться и другими хорошими делами. А добрым за счет другого легко быть!

— Для таких людей, как наши, Виталий, мы обязаны быть добрыми. Ты погляди на Наташу, Ивана, Федота, Захарыча. Неужели они, Виталий, своей работой не заслужили новых домов, которые нас обязывает строить правительство? Неужели рабочие должны ходить по колено в грязи только потому, что живут в таежном поселке, а не в городе? Почему наша молодежь должна быть лишена возможности заниматься спортом на стадионе, как это делают молодые парни и девушки на Новом? Почему? — говорил Рудаков. — Только потому, что мы не справляемся с планом добычи золота? Плохое объяснение, Виталий. Не большевистское. Подумай сам!

— Правильно, Сергей! Теперь, я думаю, Виталий поймет бестактность своего поступка! — крикнула в дверь Лидия Андреевна.

Виталий Петрович нахмурился. «Трудно спорить с Сергеем. На этот раз я, пожалуй, зауросил. Из-за приступа самолюбия имел бы неприятность и от партийных органов, и от треста, если бы Сергей не настоял на своем. Да! Выходит, «суд критиков» обязан заседать ежедневно».

Сняв со стены ружье, Рудаков повертел его в руках, переломил, посмотрел через нечищеные стволы на свет лампы.

— Давно не стрелял?

— Давно. Обидно — в тайге живем, а на охоту времени не выберем, — ответил Степанов и взял со стола шахматы. — Сыграем?

— Давай.

— Эх, протянуть бы мне еще лет двадцать, а там буду жить сколько захочу! — расставляя фигуры на шахматной доске, задумчиво сказал Виталий Петрович.

— Как Кощей Бессмертный? — серьезно спросил Рудаков.

— А что?.. Настала пора ученым всерьез и за человека браться. Я убежден, Сергей, что мы научимся и живую клетку делать, дай только срок. Испортится у меня, к примеру, сердце, а я в аптеку: «Дайте мне запасное». Доктор переставит…

— Как запчасть к трактору, — улыбнулся Рудаков. — Шах!

Степанов глубоко задумался над шахматной доской, дотронулся до короля и поднял голову.

— Сергей, а Дымова не обнаружили?

— Прочесали всю округу и не нашли. Это матерый таежный зверь, его не вдруг поймаешь, — ответил Рудаков.

И, взяв Степанова за руку, наконец, решился:

— И банку, Виталий, тоже не нашли.

Виталий Петрович побледнел и, закрыв глаза, опустился на подушки.

— Я так и думал, что вы обманываете меня, — еле слышна выговорил он.

Рудаков пытался отвлечь друга от тяжелых мыслей, заставить его снова заняться шахматами, взывал к его мужеству. Все было напрасно. Степанов лежал молча, уставившись воспаленными глазами в какую-то точку на стене под потолком. На лице его проступила и расплылась мутная желтизна, прозрачные пальцы сжимали снятого с шахматной доски короля. Рудаков проклинал себя за то, что переоценил силы Виталия.

Нетерпеливо затрещал звонок. Из кухни раздался голос Лидии Андреевны:

— Сережа, открой, пожалуйста, я никак не управлюсь тут.

Рудаков вышел и открыл дверь. На крыльце стояли молодой следователь с большим портфелем, нагло улыбающийся Плющ и растерянный Захарыч.

Следователь и Плющ, не раздеваясь, сразу же прошли в кабинет Степанова, а Захарыч снял куртку и зашел на кухню. Лидия Андреевна, прислонясь спиной к русской печи, нервно кусала губы и вопросительно смотрела на него.

Захарыч развел руками:

— Самому невдомек. Пришел дядя Кузя, стучит палкой в очно, а я было спать улегся. «Захарыч, за тобой Гапава пришла, иди в контору». Оделся, прибежал. Следователь, что Краснова арестовывал, говорит: «Понятым будешь, как депутат сельсовета».

— Дубравин, где вы? — громко спросил следователь, и Захарыч поспешно прошел в кабинет.

Здесь царило настороженное молчание. Следователь сидел в кресле и, раскрыв портфель, искал какую-то бумагу, Борис Робертович, развалясь на стуле, дымил папиросой. Рудаков сидел на диване, в ногах безучастного ко всему Степанова.

Следователь, стараясь не глядеть на Степанова и Рудакова, объявил официальным тоном:

— По указанию областного прокурора вынужден произвести обыск. Вот ордер. — И он показал присутствующим бумажку с жирной лиловой печатью.

— Прекратите курить, здесь больной, — потребовал Рудаков.

— Я курю при исполнении общественных обязанностей, — нагло ответил Борис Робертович, но папиросу погасил.

Рудаков порывисто встал, прошел в кухню и, сказав Лидии Андреевне, что немедленно едет в райком, вышел, уводя с собой плачущую Светланку.

Начался обыск. Лидия Андреевна присутствовать отказалась и до конца обыска пробыла на кухне.

Следователь отнесся к обыску формально, он был убежден, что золота в доме нет. Ничего не искал и Захарыч, глубоко оскорбленный за Степанова. И только Борис Робертович проявлял активность. Он вытряхнул из шкафа все книги и разбросал их по полу, перевернул сундук с носильными вещами и сострил над старой фетровой шляпой:

— За такие шляпы в семнадцатом году на фонарях вешали. — Потом долго один смеялся над этим.

Он заставил Захарыча вскрыть половицу, обследовать печной дымоход, слазить в подполье. Борис Робертович обыскал дровяной сарай, поднялся на чердак, проверил стайку, даже поковырял коровий навоз, после чего заявил, что Степанов сработал чисто.

Следователь описал имущество и, придя в кухню, дал подписать ведомость Лидии Андреевне, объявив ей, что для завершения дела придет завтра утром.

Когда следователь и понятые глубокой ночью покинули дом, Лидия Андреевна обошла комнаты.

— Боже мой, будто погром был! — изумилась она и, потушив везде свет, вернулась в кабинет мужа.

Виталий Петрович лежал с открытыми глазами. Увидев жену, виновато улыбнулся. Она села к нему на диван, погладила рукой его вьющиеся волосы.

— Вот и вором стал. Страшно мне за тебя, Лидок. Как жить-то будешь? — тихо спросил Виталий Петрович и, взглянув на Светланкину куклу, лежащую вверх ногами на груде книг, поправился: — Будете!

Лидия Андреевна, поджав колени, безвольно соскользнула на пол, прижалась щекой к плечу мужа и беззвучно заплакала.

Кроме Степановых, еще многие южане не спали в эту весеннюю ночь.

Желая предотвратить нависшую над другом опасность, к тому же чудовищно несправедливую, всю ночь провел в седло по пути в районный центр Сергей Иванович.

Не спал остаток ночи и следователь. После обыска он еще более убедился в невиновности Степанова, но по предложению областного прокурора должен был его утром все же арестовать.

Бодрствовал и Борис Робертович. В деле Степанова он рисковал всем. Обвинив Степанова в краже золота в заявлении на имя областного прокурора, он считал, что отведет от себя возможные подозрения по красновскому делу, которое его очень беспокоило. Он был убежден в честности Степанова, а поэтому стремился всеми способами сделать его виновным. Опасаясь, что Степанов решится поехать сам в обком и этим разрушить его планы, он добровольно взял на себя обязанность караульного и остаток ночи наблюдал за степановским домом.

Не спал в эту ночь и Захарыч. Выйдя от Степановых, он решил спешно помочь Виталию Петровичу. Прикинув в уме, у кого может быть припрятанное золотишко, он поднял с постели старшего Кравченко, дядю Кузю, кучера Якова и Михайлу и наказал им сразу же идти к нему в баню. Захарыч не хотел будить Наташу и посвящать ее в свою тайну.

Сонные гости появились очень быстро, не понимая, зачем разбудили их среди ночи. В бане было темно и сыро, пахло пареным веником и дымом. Водрузив на мокрый полог мигающую «летучую мышь», хозяин накинул на двери крючок и открыл необычное совещание.

Под большим секретом рассказал Захарыч про обыск у Степанова, про слова следователя, что утром он завершит дело.

— Понятно ли вам про это, други мои? — спросил взволнованный Захарыч.

— Понятно, заарестуют его, — мрачно ответил дядя Кузя.

— Выручать скорее надо, — пробасил Степан Иванович; от такого разговора у него прошла вся сонливость.

Яков и Михайла выжидающе молчали.

— Вы — старики, потому знаете прежнюю цену золоту. Велика была его сила, и баловало оно, и губило оно. Нынче у нас человек дороже золота стал, а вот Степанов гибнет из-за него — страшнее жизни потерю несет, доверие ни за что теряет, — тихо, почти шепотом говорил Захарыч, с беспокойством поглядывая в маленькое банное оконце, — оно начинало синеть. — Балакать больше нет время, несите припрятанное про черный день. Вот мой пай, — закончил Захарыч, выставляя на банный полок аптекарский пузырек с золотым песком.

Пузырек произвел на присутствующих сильное впечатление. Кравченко молча поднялся и, согнувшись, направился к двери, за ним так же молча заковылял дядя Кузя. Яков, пробурчав, что у него отродясь столько золота не было, все же пообещал принести малость. Один Михайла помялся, хотел было что-то сказать, но, взглянув на отрешенное лицо Захарыча, промолчал. Хозяин забрал фонарь, и все вышли в предбанник.

Расходились поодиночке, договорившись о встрече через час. На улице начинало светать, из поредевшей темноты проступали неясные очертания дворовых построек, деревьев, изгороди. Теплый весенний дождь шумно барабанил по тесовой крыше бани.

Последним вышел Михайла и огородами направился к своей усадьбе; за ним, не отступая, шел Захарыч. Дойдя до своего огорода, Михайла остановился.

— Дальше, Захарыч, не ходи, при тебе рыть не буду.

— Пентюх! Я пособлю тебе лучше, чем следователь. — И Захарыч первый перелез через Михайлову изгородь.

Михайла смачно выругался, обозвал Захарыча бандюгой и кровопийцей и поплелся к стайке. Взял лопату, отмерил от угла коровника в сторону радиомачты тридцать две ступни и стал копать. На глубине четырех лопатных штыков наткнулся на валун. Захарыч посветил фонарем, Михайла нагнулся в яму и, подрыв левый бок серого камня, вскоре вытащил глиняную кринку с отбитым горлом, замотанную грязной тряпкой.

Из штольни то и дело появлялись лошади с гружеными вагонетками. Они останавливались над большим деревянным бункером; коногон опрокидывал вагонетки и, разгрузив их, сейчас же поворачивал обратно.

На рельсовых путях у штольни стояли три шахтных электровоза. Один из них Вася Егоров потянул на паре коней в подземное электровозное депо. Он размахивал бичом и кричал:

— Но, сивки! Полный вперед!

Лошади, привычные к подземным работам, спокойно вошли в освещенную множеством лампочек штольню.

— Эй, электрокучер, подвези-ка меня, обезножел я, — раздался высокий тенорок.

Обернувшись, Вася с трудом узнал Пихтачева. Фибровая каска с яркой аккумуляторной лампой, широкая брезентовая куртка и такие же брюки поверх кирзовых сапог совсем изменили его.

— Шибко ехал, пятки сбил, должно… А тебя, Павел Алексеевич, теперь и не узнать! — Вася подвинулся, и Пихтачев сел рядом.

— Не все время мне белой вороной быть, — ответил Пихтачев, словно невзначай проведя рукой по гладко выбритому подбородку.

— Полный вперед, сивки-Сурки, вещие каурки! — покрикивал Вася на флегматичных лошадок, еле тащивших электровоз.

— Далеко ли едешь на паре гнедых? — полюбопытствовал Пихтачев.

— Лошадизация предшествовала технике повсюду, даю тебе научную справку. А еду я на двух лошадиных силах в депо, везу жеребца своего на ревизию, — объяснял Вася, хлопая рукой по железному корпусу электровоза.

К ним по подвесному рельсу легко подкатилась и ушла дальше металлическая серповидная люлька, груженная крепежными бревнами. Люльку подталкивала худенькая девушка.

— Хороша в работе моя подвесная лесотаска? Лесодоставщик Пихтачев завалил гору лесом, — говорил Павел Алексеевич. — Лесотаски эти и при электровозах жить будут. В тупиковые забои лес доставлять ими способно.

Вася прищелкнул языком и спросил:

— Что новенького в твоей удалой жизни?

— На хозяйственную работу Степанов звал, а я пока отказался. Зачем? Мне и рабочим неплохо, я отличник. В прошлом месяце с прогрессивкой почти две тысячи получил, и голова ни за кого не болит, только за себя одного отвечаю. Обратно — образование низшее, два класса церковноприходского училища пройти не успел.

— Верно! А перейдешь на хозяйственную работу — начнут опять бить, да наверняка крепче, чем раньше, — в шутку поддакнул ему парень.

— И я Степанову то же сказал, а он хитро ответил: «И золото не золото, не быв под молотом». Приступаем, говорит, к постройке большого кирпичного и известкового заводов, требуются миллионы штук кирпича, сотни тонн известки, много строительного песка, гравия. Предлагал заведовать всеми этими цехами, помощником его быть. Видал?

— Да, должность министерская. Только чем выше лестница, тем больше она качается… Но, мертвые! И когда вы только доплететесь! — махая бичом, завопил Вася. — Отказался? Зря, Павел Алексеевич, зря! Не замечал я раньше, что ты того… — подзуживал он.

— Это я-то трусоват? — вспылил Пихтачев. — Ты, Васька, просто воробей безмозглый!

— Ну и заводной ты, с пол-оборота заводишься! — оправдывался парень.

Но беседа их закончилась в примирительном тоне:

— Подумать надо, посоветоваться с Рудаковым… А по совести скажу: не усидеть мне на этой должности. Могу сделать больше и сделаю.

— С тебя приходится, Павел Алексеевич!

— Ну, спасибо, что подвез! — соскакивая с электровоза, крикнул Пихтачев и скрылся в темной рассечке.

Кони, подгоняемые залихватским Васиным свистом, наконец, доплелись до электровозного депо. Строительство его, как и компрессорной, подходило к концу. В широком туннеле под параллельно уложенными рельсовыми путями шло бетонирование смотровых ям; стены, сводчатый потолок были выбелены.

Вася осмотрел депо.

— Ого! Конюшня, считай, готова. Принимай на ревизию мою лошадку! — крикнул он дежурному электрику.

— Васька! Быкова записку прислала, велит тебе зайти по важному делу, — сказал электрик.

— Конечно! Важные дела без Василия Николаевича не решаются, это вполне закономерно, — солидно согласился Егоров и, подумав: «Зачем это она?» — побежал к парикмахеру.

Вскоре к светлому забою вразвалку, заложив руки в карманы куртки, подошел преображенный Вася. Волосы его были необычно прилизаны, и от него на версту разило одеколоном. Поздоровавшись со всеми небрежным кивком головы, он выжидающе посмотрел на Катю.

— Здорово, царь природы — орел с воробьиными крыльями! — усмехаясь, сказал Федот.

— Привет мыслителю! — улыбнулся Иван.

— Васька-то подчепурился как, красавчик! — фыркнула молодая краснощекая накладчица.

— Будьте здоровы, ребятёшки! — не удостаивая их взглядом, ответил Вася и обратился к Быковой: — Вы, Катерина Васильевна, мне писали? Не отпирайтесь, я прочел.

— Да, Вася, ты мне нужен.

Катя сдерживала невольную улыбку.

— К нему теперь просто обращаться нельзя, — сказал Кате Иван. — Как вывесили его портрет для всеобщего обозрения, так он к себе только на «вы» стал обращаться.

Все засмеялись, кроме Васи. Он, как всегда, сдержался и снова спросил Катю:

— Так зачем вы приглашали?

— Сейчас подойдет Наташа, и мы начнем собрание. Прошу всех сюда! — крикнула Катя.

— Так вы на собрание меня… — упавшим голосом пробормотал Вася и взмахом руки взъерошил волосы.

Подошли молодые рабочие и с ними Наташа.

— Комсомольская группа горного цеха в сборе, — сказала она. — Рассаживайтесь, ребята. Разговор у нас недолгий, про обязательство пустить Медвежий рудник досрочно — первого августа. Мы не выполним его, если не организуем скоростные проходки по всему руднику.

— Можем показать класс и в этом, нам не впервой, — перебил Наташу Вася и выразительно посмотрел на Быкову.

— Ты, классик, лучше бы помолчал! Почему до сих пор на одном молотке работаешь, а буровая каретка в твою смену простаивает? А? Почему Иван бурит с каретки сразу тремя молотками? — наступала на опешившего Васю Наташа.

— А потому, что Ивану весь рудник помогает, героя из него делают, а Егорова не замечают. Я пластаюсь на работе, все думаю, как лучше. А что получается?

— Чем же ты обижен? — не выдержала Катя и улыбнулась.

— Порожняк весь Ивану гонят, а мне не дают, у меня простои. Но Василий Николаевич все равно горняцкий авангард, — разведя руками в стороны, ответил Вася.

— Почему, товарищи, в смене Егорова погрузочная машина не работает, а руду грузят вручную? — спросила Наташа краснощекую накладчицу.

— Зачем с машиной возиться? От одного молотка я и вручную погружу, да еще и орешки пощелкаю, когда вагонеток нет, — ответила та.

Катя возразила:

— Погрузочная машина на Южном обслуживает поочередно пять забоев. Кроме того, бурильщики наши по примеру Ивана скоро будут работать тремя-четырьмя молотками одновременно.

— Я не волшебник, у меня одна разборка да сборка их почти полсмены отнимает. С одним-то забурился, а то — четыре! — рассердился Вася.

— Тебя, классик, буровая каретка вторую неделю дожидается, — стыдила Наташа.

— Почему меня? И в общем, я на днях перехожу на электровоз, можете меня не прорабатывать, — обиделся Вася.

— Мы прорабатываем решение партийного собрания. Рудник наш имеет теперь оборудование для комплексной механизации. А как мы используем технику? Вручную грузим и на себе таскаем молотки, а рядом простаивают прекрасные машины! — возмущалась Наташа.

— Смехота! Вроде Василий Николаевич хвостистом стал… Нормы я выполняю, иногда с превышением, расту культурно, играю на баяне. И вдруг отстал. Разве я виноват, что Иван симпатичней меня и кое-кому больше нравится? — паясничал Вася.

— Егоров просто безобразничает, его нужно обсудить на бюро, — ограждая подругу от двусмысленных намеков, возмутилась Катя.

— Критики не любите, сразу — разбирать, — тоном ниже продолжал Вася. — Верно, в моем сознании иногда проступают родимые пятна, значит, вы должны больше надо мной работать, а не понуждать, — под дружный смех товарищей закончил он.

— Пятнистый ты, Вася. Будем сообща выводить на тебе эти пятнышки, — ответила Наташа. — Только ты иной раз здорово преувеличиваешь. Хочешь покрасоваться родимыми пятнами, а это просто веснушки…

Решение приняли короткое: комсомольцы должны стать шефами новой техники, хорошо освоить машины.

— А сейчас пошли обедать, а потом на субботник, — заключила Наташа.

— Как это обедать? Я должен высказаться по затронутому предыдущим оратором вопросу, — выступая вперед, заявил Вася.

— К сожалению, у нас нет времени слушать тебя, резинщика. Ведь ты меньше двух часов не выступаешь, — перебил его Иван и первым пошел из забоя.

— А что? Могу два часа и о технике говорить, пожалуйста! Мой культурный горизонт достаточно широк и разносторонен. — И Вася под общий хохот тоже зашагал к выходу.

— Ребята! — крикнула Катя, и все обернулись к ней. — Я получила в новом доме квартиру. В субботу приглашаю всех на новоселье.

— Спасибо. Придем! Готовь пельмени! — раздались в ответ голоса.

Вася пошел рядом с Быковой. Они двигались медленно и отстали от ребят. Вася вытащил из-за пазухи бумажку и, отвернувшись в сторону, вручил ее Кате.

Прочитав, Катя изумилась:

— Что ты, Вася? Уходить с рудника, когда только настоящую жизнь начинаем? Да в чем дело? Неужели обиделся на критику?

Вася, не поворачиваясь, незаметно утер пальцем глаза.

— Здесь моя жизнь, Катерина Васильевна, искалечена. Душевный обвал произошел. Вместе нам теперь работать невозможно, решил я перевестись на другой рудник, подальше от вас. Уже говорил со Степановым, он сочувствует. Пройдут года, и на далекой сторонке, может, и забуду вас.

Губы Васи тряслись, он часто дергал носом и по-прежнему не оглядывался. Растроганная Катя не знала, что делать, и вдруг поцеловала его в соленую от слез щеку.

— Извини меня, Вася, но я не виновата. Я очень ценю тебя как работника, товарища, люблю как друга и… все. Разве ты можешь обижаться на меня?

Вася молча погладил рукой щеку, которую только что поцеловала девушка.

Катя взяла его за руку и тихо проговорила:

— Я думаю, что подобные несчастья люди даже при коммунизме будут переживать. Не огорчайся, не у тебя одного неразделенная любовь. — Глаза девушки затуманились, она закусила губу.

Вася неловким движением пожал Катину опущенную руку, низко нахлобучил кепку на растрепанные волосы и почти бегом бросился прочь…

После длительной болезни Степанов впервые вышел на работу. В кабинете Рудакова он рассматривал висящий на стене план Медвежьего рудника.

— Горноподготовительные работы выполнены больше чем на две трети. — Он обвел пальцем сплошные линии, покрывшие во многих местах пунктир. — Нужна повсеместная скоростная проходка…

Степанов прочитал лежащую на столе радиограмму.

— Еще новость: буровой стали нам не дают. Запланирована только на третий квартал. Конечно, выходит, мы сами виноваты: зачем досрочно пускаем рудник!

Сергей Иванович поднялся и открыл окно. На улице шел проливной дождь, воздух в комнате сразу посвежел.

Зазвонил телефон. Рудаков снял трубку.

— Разрешите доложить? — зазвенело в трубке.

— Екатерина Васильевна? Чем порадуете? — спросил Рудаков и весело улыбнулся Степанову. — Дали четыре цикла на разведке? Хорошо! Нет буров? Сваривайте обурки. До свидания!

Рудаков положил трубку и, все еще улыбаясь, сказал Степанову:

— Шесть циклов будет скоро. Да! На днях обсуждаем «художественные произведения» Плюща, ты подготовься, Виталий.

— Хорошо. — Степанов попрощался.

Рудаков собрался тоже уходить, но зашла Наташа с планом комсомольской работы, и он задержался.

Следом за Наташей появился Захарыч. По выражению его лица было видно, что он не рассчитывал встретиться с дочкой. Старик в нерешительности остановился у порога.

Рудаков, не зная, в чем дело, выжидательно смотрел на старика, а тот мялся, усиленно дымя папиросой.

Захарыч покосился в сторону дочки и, наконец, промолвил:

— Пришел я к тебе, Иваныч, на исповедь, грешен…

Наташа поднялась и хотела уйти, но отец жестом остановил ее.

Рудаков молчал, ожидая, что скажет старик.

— Бают, Прошка Дымов объявился. Тралить будем? — неожиданно задал вопрос Захарыч.

— Конечно, только пока не можем найти, где он скрывается, — ответил Рудаков, не догадываясь, что предложит Захарыч.

— Я придумал, где его нужно искать. Алешка, меньшой Степана, на его след напал. Небось прячется в зимовье за старой смолокуркой, на своем ключике, — убежденно сказал старик.

— А что это за ключик?

— Я прошлой осенью с ними в компании мыл там золотишко, пока он не обобрал меня. Хлебнул я соленого, стыдно вспомнить.

— А почему ты раньше не сказал об этом? — спросил Сергей Иванович.

— По таежным законам о таких делах отцу родному только перед смертью можно сказывать. Думал я, думал — и вот перед тобой открылся, — ответил старик и с облегчением вздохнул.

Рано поутру Степанов на своем Серке подъезжал к Медвежьей горе.

Он заметно похудел. Густые брови, казалось, еще ниже нависли над воспаленными глазами, нос заострился, и даже ямка на чисто выбритом подбородке стала глубже.

Наступили дни пуска Медвежьего рудника, и Виталий Петрович спал не более четырех-пяти часов в сутки.

Горячее летнее солнце выглядывало из-за горы, улыбалось сонной тайге. От росистой травы и деревьев тянуло прохладой. Степанов полной грудью вдыхал чистый горный воздух, медовые запахи цветущих трав.

Поселок остался позади, его заволокло поднявшимся от реки туманом. Незаметно доехал Степанов до выгона. Здесь, позвякивая боталами, паслись кони. От влажной, скошенной рядами луговой травы исходил сладковатый аромат.

А вот и гидростанция, ослепительно белая на темно-синем фоне горы. Конь вышел на широкую просеку. Вдоль нее тянулся наполненный водой канал, а в стороне, за деревьями, виднелось здание обогатительной фабрики.

Степанов слез с коня и хотел было привязать его к дереву, но конь заржал и рванулся в сторону.

— Что, Серко, не хочешь стоять на привязи? Хорошо, гуляй, пасись на травушке-муравушке.

Он вынул из кожаной переметной сумы волосяные путы и обвязал ими передние ноги коня. Расседлав Серка и отогнав рукой от него паутов, пошел к фабрике.

Здесь стояла торжественная тишина. Черные цилиндрические мельницы дожидались первой золотоносной руды.

В тишину врезался резкий окрик Пихтачева.

— Нашел оправдание. Батогом бы тебя! — укорял он дядю Кузю. — На нашей фабрике должно быть чисто, как в больнице. А ты свинячишь! Фабрика — это тебе не старательская делянка. Вот перевоспитай таких!

— Знамо, трудно. Небось воспитание у нас пихтачевское, — пробурчал дядя Кузя, хромая на своей культяпке.

Пихтачев сделал вид, что не расслышал его слов.

— Понимать, дядя Кузя, нужно, какое мы великое дело в тайге творим.

Степанов подошел к ним, поздоровался и справился у Пихтачева, все ли готово к пуску.

— Еще в паужин все изладили, — радостно ответил тот. — Бункера рудой забиты, только в дробилку загружай. Давай энергию, и закрутим!

Виталий Петрович отправился на гидростанцию. Немного поодаль от фабрики возвышалось ее квадратное здание. Строительные леса уже были сняты, заканчивалась покраска крыши. В высоком машинном отделении, залитом солнечным светом, стояла, как и на фабрике, торжественная «предпусковая» тишина. Свежевыкрашенные гидротурбины отливали голубизной, блестели приборы на щите управления. Разноцветный кафельный пол был чисто вымыт.

Степанов несколько раз оглядел залитый солнцем зал.

Появился Рудаков.

— Задержался, извини! — В глазах Сергея Ивановича радость смешивалась с волнением. — Разговаривал с обкомом. На днях нас будут слушать на бюро.

— Нам есть о чем рассказать: о руднике, а главное — о наших людях. Ты сам говорил об этом. Пятилетка по прииску теперь будет выполнена досрочно! — оживился Виталий Петрович.

— Да, конечно, это главное. Но нельзя забывать всю историю с красновской бандой. Тут мы просмотрели. И как ни говори, а это наш большой минус, и взыскивать с нас будут справедливо по большому счету.

Рудаков вгляделся в лицо товарища, подумал: «Совсем серый стал. Пустим рудник — погоню отсыпаться…»

Сергей Иванович отошел в сторону — последний раз проверить готовность к пуску.

А народ все подходил. В здании стало тесно, все строители рудника были в этот час вместе.

Степанов подозвал Рудакова и Ивана Кравченко. Обнял их за плечи.

— Первое слово тебе, партийный секретарь. — И он легонько подтолкнул Рудакова вперед.

— Друзья! Товарищи! Сегодня тот день, которого мы так давно ждали. Взгляните, на что способны рабочие руки, соединенные с наукой. Совсем недавно мы с вами взялись строить рудник. И сомневались, и спорили. Но дело, которому мы отдаем все свои силы, объединило нас, и мы создали то, что вчера было лишь мечтой. Старое отступает, уходит в прошлое, но не просто покоряясь новому… Сегодня мы получили радиограмму обкома партии в ответ на нашу просьбу. Нашему руднику присвоено имя Наташи Дубравиной. Пусть же Дубравинский рудник всегда олицетворяет путь к новой, светлой жизни золотничников.

По залу пронеслись одобрительный гул, дружные хлопки.

— Откройте задвижки турбин! Перекройте холостой выпуск! — голос Степанова дрогнул от волнения.

В напряженной тишине было слышно, как вода сначала приглушенно зашумела, затем начала бурлить — и вот уже заклокотала в лопастях турбины.

Словно зачарованные, приискатели слушали первое движение машины.

Раньше всех пришла в себя Быкова. Сорвала с головы косынку и махнула ею как флагом.

— Крутится! Ура!

— Ура-а-а! — подхватили приискатели.

Возгласы, аплодисменты на миг заглушили гул турбины.

— Ну, друзья, теперь очередь за фабрикой, — сказал Степанов.

Все вышли из здания гидростанции. Приискатели окружили Степанова, Рудакова, Ивана Кравченко, и так все вместе, словно идя на штурм высоты, поднялись к зданию обогатительной фабрики.

Виталий Петрович подал команду включить дробилку, а сам подошел к первому цилиндрическому барабану — мельнице. Она начала медленно крутиться, громко стуча стальными шарами.

— Товарищи! Размалываем первую тонну с горы Медвежьей, — громко сказал Степанов. — Поздравляю вас, друзья, с большой победой!

— Ур-а-а! — мощно прокатилось по всей фабрике.

Немного смущенный Пихтачев подошел к Рудакову и крепко, по-мужски поцеловал его.

Глаза Ивана Кравченко увлажнились. И он, не тая своих чувств, стоял, растроганный, на виду у всех и ласково поглаживал стальное тело мельницы.

Степанов протянул руку к широкому окну и взволнованно сказал:

— Смотрите!

По узкоколейной дороге к бункерам фабрики стремительно катил электровоз с большим составом вагонеток, груженных рудой. Степанов взглянул на часы:

— Электровозы идут по расписанию!

— Красота-то какая! — трогая огромную бороду, проговорил Турбин. — Прямо глазам не верится, что мы все это сами отгрохали. Вчера Васька Егоров вез меня сюда на электровозе и всю дорогу включал сирену. «Тайге, говорит, салют. Пусть знает, что хозяин едет!»

— Верно, он новый хозяин тайги, — подхватил Рудаков.

…Уже стемнело, когда Степанов и Рудаков, осмотрев буровые работы на новой жиле, спускались по крутой дорожке к руднику.

Внезапно спохватившись, Сергей Иванович обшарил свой карман и, достав мятый конверт, протянул его Виталию Петровичу.

— Просили передать, а я протаскал целый день.

Виталий Петрович остановился, взял конверт. Нервно чиркая спичку за спичкой, прочитал письмо и молча передал Рудакову.

Сергей Иванович осветил бумагу:

Рудаков обнял Степанова.

— Рад за тебя, Виталий, рад, что восстановлено доброе имя твоего отца.

— Много лет я ждал этого известия и верил, что оно придет… — прошептал Степанов.

У подножия горы ярче звездного неба сотнями огней переливался рудник. Из горы вырывался сноп света прожектора главной штольни. Крупными бусинами висели огни электрической дороги.

Катя сидела у открытого окна и смотрела на темную гору, из-за которой медленно выплывал тусклый серп молодого месяца. Только что прошел сильный дождь, стало прохладно. Катя поежилась, ощупью нашла на спинке стула шерстяную кофту и набросила ее на плечи.

На улице было тихо и безлюдно. Только еле уловимый шорох плутал в ветвях сосен: то дождевые капли стекали с веток. Негромко стукнула калитка, и послышались легкие быстрые шаги. «Кто это мог быть?» — подумала Катя.

У открытого окна вдруг появился Сергей Иванович.

— Ой! — вскрикнула Катя.

— Напугал я вас, извините. Добрый вечер, Екатерина Васильевна, — тихо сказал Рудаков. — Зашел поделиться новостями. Выходите в сад.

— Заходите в комнату, — пригласила Катя.

— На улице сейчас лучше. Жду вас тут, выходите!

Катя вышла, и они сели на скамейку против круглой клумбы, от которой тянуло дурманящим запахом садового табака.

— Знаете, Екатерина Васильевна, а я сегодня любовался шоссейной дорогой. Пришла она к нам на Южный, голубушка, соединила таежный поселок с внешним миром. И вот гости к нам — приехала первая партия фезеушников, а наш новый помощник начальника прииска Пихтачев, что молния, мотался по поселку. И всех хорошо разместил по квартирам. Ну и Пихтачев! Хозяин! Стал таким прижимистым — придирается к качеству глины, песка, дров да все прикидывает убытки и доходы… Да! Чуть не забыл. Сегодня в болоте обнаружили торбу Плюща, его не нашли, наверное, затянуло.

— Что вы говорите! — вырвалось у Кати.

— Он был в одной компании с Дымовым, вместе воровали, как выяснилось на допросе. В торбе Плюща оказалось много золота.

— И подумать только, мы вместе жили с такими гадами, дышали одним воздухом!

— Да-а-а… Урок, — задумчиво произнес Рудаков.

Они помолчали.

— К вам я из конторы. Степанов только что говорил по телефону с министром и уточнил смысл телеграммы о вашем откомандировании.

— Куда же? — воскликнула Катя.

— Заграничная командировка: передать наш опыт зарубежным друзьям.

— Вот не думала!

Рудаков не понял, довольна она или нет этой новостью.

Где-то невдалеке заиграл баян и два голоса тихо запели грустную таежную песню:

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась.

— Вот и уезжать мне скоро, от этой поездки отказаться нельзя. Жаль, что мало с вами поработала, это очень обидно. Я буду скучать без вас, — тихо сказала Катя и робко пожала руку Сергею Ивановичу.

— Катюша… — впервые назвал он ее просто по имени.

В сад с громким лаем влетел степановский пес Мохнашка в, облизав Кате руки, уселся рядом. Вывалив на сторону язык, пес тяжело дышал и вдруг, отвечая на далекий собачий лай, снова затявкал.

Катя обняла Мохнашку.

— «…Не лай ты. Не лай. Не лай. Хочешь, пес, я тебя поцелую…» — И замолчала.

— «Да, мне нравилась девушка в белом, но теперь я люблю в голубом», — тихо закончил Сергей Иванович. И, взглянув на Катино голубое платье, смутился: — Люблю Есенина!

Катя медленно встала.

— Мне пора…

Рудаков растерянно протянул ей руку. Волнуясь, он не мог ничего сказать. Девушка стремительно повернулась и, не оглядываясь, ушла в дом.

Сергей Иванович тихонько подошел к открытому окну. Белая кружевная занавеска еле шевелилась от веяния слабого ветерка…

Короткая июльская ночь быстро уходила куда-то за горы. Горизонт на востоке стал бледно-розовым, и вскоре первые лучи восходящего солнца прорезали дымку тумана, пробились сквозь ветви стройных пихт на вершине горы. И вот небо уже золотилось.

Синяя «Победа» неслась по новому шоссе, пугая гудками таежное зверье. Дорога кружила вокруг небольших гор, шла на подъем к огромной Медвежьей, переваливала через нее, тянулась вдоль обрывистого берега реки и терялась в темной тайге.

В машине рядом с шофером сидел Виталий Петрович и, не отрываясь, смотрел на дорогу. Он был без фуражки, сильный ветер трепал его седеющие волосы.

Две недели назад внезапно Степанову пришла от министра телеграмма: выезжать в Москву для нового назначения, дела прииска передать Рудакову.

В разговоре по телефону с главком Степанов уточнил некоторые подробности: ему предлагают возглавить строительство нового золоторудного Кварцевого комбината.

Что же ему соглашаться или отказываться от нового назначения? На Южном, конечно, можно спокойно работать. «Стричь купоны» с прогрессивок и премий. Все это законно. Южный он поднял на своем горбу, не в наследство получил от кого-то. А на Кварцевом нужно все начинать сначала, причем забот и трудностей будет в десятки раз больше, чем здесь. Хватит ли сил? Степанов в сердцах выругал себя — ведь придет же в голову такая чушь! Южный — это вчера, хотя и близкое, но прошлое, а Кварцевый — это завтра, будущее. «Так где твое место, Виталий Петрович?» — спросил сам себя Степанов. От быстрой езды свежела голова, успокаивались нервы.

Низко, почти цепляясь за деревья, ползли тяжелые, темные тучи; в горах над Южным поселком метались молнии.

«Погодка, действительно, нелетная, самолет все равно бы вернулся, и не будь дороги, застрял бы я», — думал Виталий Петрович, наблюдая за набегающими придорожными столбиками. Пестрые, с черно-белыми полосками, они бесконечной цепью тянулись по обочине.

Внутренний мир человека труда, нравственное его богатство в диалектическом единстве с показом важнейших этапов истории Страны Советов — главное, стержневое направление нашей литературы. Она духовная летопись советского народа. Открывая характеры, воспроизводя конфликты, пристально вглядываясь в запоминающиеся своей неповторимостью черты современника, писатели стремятся к наиболее полному, глубокому и всестороннему постижению знаменательного и величественного явления, имя которому — советский рабочий класс. И это — движущая сила их творчества, творчества граждан, причастных времени.

точно сказал об этом поэт Герой Социалистического Труда Алексей Сурков. Так подлинное искусство, говоря словами А. М. Горького, вторгается в подлинную действительность. Замечательные горьковские традиции, подхваченные многими поколениями советских писателей, живут на страницах книг, без которых сегодня немыслимо ни наше сознание, ни наше бытие. Вспомним произведения В. Ажаева, Ф. Гладкова, В. Кожевникова, Ю. Крымова, А. Малышкина, Г. Маркова, Г. Николаевой, П. Проскурина…

Труд — основное условие развития и утверждения личности. Смысл борьбы рабочего класса, его революционной деятельности, подчеркивал К. Маркс, состоит в возрождении человечества. Именно в труде, в сфере производственных отношений расцветают способности, таланты, формируется мировоззрение, новая, коммунистическая мораль.

Далеко не просты для художественного осмысления социальные, политические процессы, происходящие на производстве, в рабочей среде. И тем более весома заслуга мастеров социалистического реализма в исследовании этих процессов, в правдивом изображении подлинных творцов, созидателей, являющихся решающей силой современности.

Вот уже десять лет как проводится конкурс ВЦСПС и СП СССР на лучшее произведение о советском рабочем классе. Отмеченные на нем романы, повести, документальные книги вносят достойный вклад в эту тему. Среди лауреатов конкурса известные писатели, журналисты, «бывалые люди», Герои Социалистического Труда, за спиной которых богатый личный опыт, кому есть что сказать своим современникам.

Особо следует подчеркнуть признание нашей общественностью таких работ, как книги инженера Леонида Кокоулина, Героя Социалистического Труда горняка Акселя Пяртеля, и подобных им произведений. Назовем, к примеру, в известном смысле типичные для многих этапы трудового пути Леонида Леонтьевича Кокоулина. Он строил Иркутскую и Вилюйскую ГЭС, Алданскую ЛЭП и Колымскую, самую северную в мире гидроэлектростанцию. Биография лауреата конкурса Федора Моргуна складывалась на целинных землях Казахстана, где он долгое время работал директором совхоза, затем избирался секретарем райкома, обкома партии. Мастер с большой буквы, ветеран рабочей гвардии, слесарь московского завода «Красный пролетарий» Виктор Ермилов — воспитатель и наставник молодежи, общественный деятель. Бригадир шахты треста Эстонсланец Аксель Пяртель, поведавший читателям о тех, с кем он пятнадцать лет добывал «горючий камень», постоянно выступает в республиканской печати как публицист.

Появление в литературе такого рода авторов — примета именно нашего, советского времени. Советский человек, гражданин и патриот, стремится к самовыражению. Оно вызвано желанием поведать людям самое близкое, дорогое, пережитое и передуманное. Еще Борис Горбатов призывал писать книги, которые бы учили «любить свою профессию, свой завод, свою шахту».

Почти тридцать лет занимается литературной работой горный инженер доктор технических наук Георгий Михайлович Лезгинцев, директор научно-исследовательского института, удостоенный звания лауреата конкурса за роман «Рудознатцы» — книгу, завершающую трилогию о золотодобытчиках Сибири.

В начале пятидесятых годов он выпустил роман «В таежной стороне», спустя несколько лет — «Инженер Северцев».

Георгий Михайлович окончил Ленинградский горный институт. На таежных рудниках он становится первоклассным специалистом, занимается научной работой. Много и плодотворно пишет в журналы и газеты — очерки, статьи, корреспонденции. Стремление быть активным участником преобразований бескрайних просторов Сибири привело его к писательскому труду.

Первый роман читатели и критика встречают тепло. Неподдельный интерес, который он вызвал, объясняется, с одной стороны, свежестью темы, с другой — добротным знанием материала, способностью видения того нового, что пришло в тайгу с Советской властью, с победным шествием социализма. Центральной фигурой на золотых приисках является теперь не старатель-одиночка, работающий примитивно, по-кустарному, мечтающий о крупном «фарте», а человек социалистической формации, работник государственного производства, энтузиаст и коллективист — таков основной пафос романа «В таежной стороне». Именно эту мысль автор подтверждает всем развитием сюжета, всей художественно-изобразительной тканью повествования.

Во многом привычными стали теперь слова «первопроходец», «открыватель». Ими были Хабаров и Дежнев, Лаптев и Бегичев, безвестные строители монументально-гармоничного Соловецкого монастыря, люди, память о которых безмолвно хранит монумент в честь Полярного круга в Салехарде, жители «златокипящей вотчины» — Мангазейского города на тюменском Севере. Это в славном далеком прошлом. Но и нынешние поколения покорителей Севера, Дальнего Востока вправе называть себя первопроходцами. Борьба с суровой природой еще не окончена, еще немало тайн скрывает земля за хребтами седого Урала. Иными и, разумеется, не только не менее сложными, но неизмеримо более трудными, качественно новыми стали задачи, которые приходится решать сегодня сибирякам.

Научно-технический прогресс ломает, казалось бы, незыблемые традиции, выдвигает масштабные проблемы, которые требуют всестороннего, комплексного подхода. Изменяя технические параметры труда, научно-технический прогресс существенно меняет и основные производственные функции рабочих и инженеров. Одновременно расширяются, усложняются межотраслевые связи, теснее становятся контакты между смежными предприятиями. Сегодня рабочие активно участвуют в управлении производством. Но для успешной деятельности в сфере управления необходимы знания, кругозор, широта мышления, высокий культурный уровень. И всем этим большинство работников обладает. Так, почти 40 процентов ежегодного прироста национального дохода страна имеет в результате повышения образованности, общей культуры рабочих и инженерно-технических работников.

Передовой рабочий оказывает решающее влияние на идейную, культурную, моральную атмосферу коллектива, на его микроклимат, и оно тем значительнее и глубже, чем авторитетнее, значительнее он сам в глазах своих товарищей.

Сегодня рабочий класс почти на три четверти состоит из людей, имеющих как минимум неполное среднее образование. Культурно-технический уровень его постоянно растет. Увеличивается с каждым днем число высококвалифицированных рабочих. Для современного рабочего характерны широта технического диапазона, многосторонняя общая и специальная подготовка. Нынешний рабочий учится жить и трудиться по-коммунистически, проявляет коммунистическое отношение к социалистической собственности, ему присущи политическая активность, патриотизм и интернационализм.

Внедряя достижения научно-технической революции в производство, повышая производительность труда, рабочие и инженерно-технические работники создают объективную основу для повышения коммунистической сознательности масс, результатами своей деятельности оказывают революционизирующее воздействие на народное хозяйство, на ускорение процессов стирания существенных различий между умственным и физическим трудом. Трудовой коллектив развивает в себе такие важные черты, как критика и самокритика, деловитость, чуткость, принципиальность в решении вопросов. Это самым непосредственным образом сказывается на характере отношений в трудовых коллективах — они становятся школой воспитания, хозяйствования, школой, где рождаются замечательные патриотические почины, инициативы, где приобретает подлинный размах социалистическое соревнование.

Именно в трудовом коллективе определяется общественная значимость деятельности всех и каждого в отдельности.

Логическим завершением, в котором ставятся эти серьезные проблемы, является уже упоминаемый ранее роман «Рудознатцы».

Здесь Северцев, которому Госплан поручил сделать срочное заключение об экономической эффективности в перспективном плане строительства алмазных предприятий, решает такие, к примеру, неотложные, злободневные «задачи повышенной сложности». «Вы знаете, — говорит он своим коллегам, — что у нас в стране из десяти работоспособных мужчин и женщин девять уже работают? Людей больше не добавишь, нужно резко повысить производительность их труда за счет внедрения мощных машин и автоматизации процессов». Единая сюжетная линия объединяет все три произведения в своеобразный сибирский «триптих» о тех, кто добывает Родине экономическое «золотое» могущество.

Георгию Михайловичу как специалисту и литератору, бесспорно, повезло: он оказался на переднем крае борьбы за золото, в суровом краю, который щедро одаривает лишь того, кто беспредельно умеет отдавать всего себя общему делу, переносить капризы природы, не бояться испытаний и трудностей, в краю с еще и ныне не просто определяемыми возможностями и перспективами. Недаром ведь говорил Михаил Васильевич Ломоносов, что сила России Сибирью прирастать будет. Освоению ее богатств и посвятил свою жизнь Георгий Лезгинцев. Так в горниле нелегкой и интересной работы соединились в нем инженер, ученый и литератор. «Если я оставлю производство, я не смогу ни о чем писать, а если перестану писать, наверно, буду плохо работать», — сказал он как-то о себе.

События романа «В таежной стороне» развертываются на прииске Южном, в сороковых — пятидесятых годах. Главный инженер рудника Новый Виталий Петрович Степанов назначается начальником Южного прииска. Прииск он застает в плачевном состоянии. План не выполняется, методы работы артельщиков оставляют желать много лучшего. Добычу золота здесь ведет артель. Управление только контролирует ее горные работы, снабжает необходимым оборудованием и принимает по договору продукцию. Вот на этой-то базе и предстоит организовать рудник.

Опытный инженер Степанов видит главное звено, с которого необходимо начинать переустройство. Прежде всего это рудная разведка. Под обнаруженные запасы горы Медвежьей ему дадут и деньги на строительство, и все прочее.

Напутствуя его, секретарь обкома говорит Степанову как бы между прочим: «О золотничниках не забывайте: рудник — это новая жизнь для этих людей». К сожалению, Виталий Петрович не всегда будет помнить этот мудрый и добрый совет, попытается действовать жестко, подчас «кавалерийским наскоком». Он не дает людей, чтобы помочь соседнему колхозу в уборке урожая, в результате чего пятая часть его остается под снегом, отказывается ремонтировать амбулаторию, иногда проявляет неоправданно излишнюю категоричность. Отнюдь не черствый по натуре, в текучке неотложных дел и хлопотах он забывает о дне рождения дочери, бывает чрезмерно сух в отношениях с женой.

Однако было бы неверным упрощать характер Степанова, человека практичного, способного к анализу реального положения вещей, указав на одни эти моменты. Для понимания его образа нельзя забывать, что дело ему досталось довольно ответственное. Да и настоящие помощники появляются не сразу. Он сталкивается с установившимся веками хищническим отношением к добыча золота. Много повидавшие на своем веку артельщики, особенно пожилые, придерживаются некоего «кредо», сформулированного старым старателем Дымовым: «Старатель — птица вольная, его на смеришь на общий аршин, он и работает, и пьет по своему разумению». И Виталий Петрович отчетливо сознает, с кем и как ему предстоит работать. Степанов также понимает, что без борьбы здесь не обойтись. Обращаясь к кадровому разведчику Турбину, секретарь партийного бюро прииска Сергей Иванович Рудаков подчеркивает: «Но не забывай, что нам придется работать с такими».

«Такие» — это затаившийся жулик и бандит завхоз Краснов, делец и хапуга маркшейдер Борис Робертович, тот же Дымов. Да и по-своему честный, в прошлом заслуженный человек, председатель артели Пихтачев при случае не прочь подчеркнуть свою «исключительность», изобразить из себя этакого рубаху-парня, а заодно попьянствовать на артельские деньги, чем морально разлагает и без того пестрый, плохо управляемый коллектив старателей. Нам наука ни к чему, бравирует он, мы золото нутром чуем.

Где только может, ставит палки в колеса начальнику прииска Краснов. Степанов просит рабочих передать ему, «чтоб тот сегодня же выделил бригаду на постройку тепляка и получил со склада валенки и полушубки, о чем ему было сказано еще три дня назад». Но у завхоза на сей счет имеются свои соображения. Что ему до других? Да и ради чего стараться? Начальник еще с ним столкнется, и неизвестно пока: кто — кого! Дружки-то в обиде не останутся. Краснов знает к ним особый подход. И он вынимает из кармана увесистую флягу. «Не смерзли еще? Хлебни горячего до слез, — обращается он к Дымову». Тот не заставляет себя долго ждать, жадно опрокидывает в рот содержимое. Михайла, находящийся тут же, передает приказ Степанова о тепляках и полушубках. «Зачем волку тужурка — кусты рвать? Народ без одежды-то скорее разбежится», — ухмыляется Краснов. Это — явное противодействие, наглое, вызывающее, на таком коньке далеко не уедешь…

Иное дело — скрытая вражда Бориса Робертовича. Этого так просто не возьмешь. Он «радетель» государственных интересов, «честный» специалист. Когда ему снижают прогрессивку, он приходит к председателю приискома Бушуеву с жалобой на Степанова: «Это похоже на травлю за честную работу, за то, что я не хочу их покрывать…

Видите ли, я работаю день и ночь, но меня просто не ценят. А почему? Вам, как профсоюзному работнику, я хочу сказать. Потому что я, так сказать, государственный контролер недр, должен стоять всегда на страже государственных интересов и стою, а кое-кому это не по вкусу…» С таким демагогом сладить не так-то легко, особенно если у него за плечами в этом деле, прямо скажем, богатейший опыт… Его история заслуживает того, чтобы о ней рассказать подробнее.

Борис Робертович Плющ родился в Одессе, в семье мелкого торговца, содержащего на Дерибасовской небольшую кухмистерскую и очень жаждавшего разбогатеть. Однако оккупировавшие город немцы в прах развеяли его мечты. Кухмистерская была разграблена вчистую. Когда же пришли красные и пришли явно навсегда, отец Бориса сообразил, что в этой стране стать «миллионщиком» ему уже не суждено. И он решает бежать за кордон, прихватив, конечно, кое-какие драгоценности. Но их грабят и возвращают назад, в Одессу. Здесь они чудом избегают расстрела — помог начальник из ЧК, заявив, что с такими людишками они не воюют…

Подгоняемый жаждой благополучия, Борис учится, становится инженером. Отец по-прежнему наставляет сына, его советы сводятся, правда, к одному: «Делай деньги!» За ними и едет Борис на Север. Но вскоре прекращают свое существование иностранные концессии, исчезает и возможность легкого заработка. Он перебирается в столицу. Часто меняет место работы, пока не устраивается во Всесоюзное объединение. К своему удивлению, он вдруг узнает в начальнике объединения того человека, который спас их когда-то в Одессе. Это был Петр Степанов, отец Виталия. Он тут же строчит на него донос. Честного коммуниста арестовывают… Так клевета становится главным оружием Бориса Плюща. Но коллектив ему не верит, возникает угроза разоблачения, и он снова отбывает в Сибирь, подальше от греха…

Поселился Борис на самом дальнем прииске, за тысячу километров от железной дороги. Искушенный в интригах, Плющ вскоре приобрел у местных доверчивых людей даже некий «авторитет». Создав на прииске обстановку всеобщего недоверия, подозрения, он «призывал к революционной бдительности». И был принят в партию людьми, «загипнотизированными его «революционной» болтовней. А получив партбилет, перебрался на Южный. Как говорится, и концы в воду… И снова — махинации с золотом, нечистые, преступные комбинации, прямое предательство.

За клевету партийное собрание решает единодушно исключить Плюща из партии и передать дело в суд. После партийного собрания Борис Робертович понимает, что у него остается только один путь — «немедленное бегство», но осуществить это ему не удается. Снедаемый животным страхом, зная о том, что кара ему предстоит самая суровая, мечется он по тайге, пока не попадает в топь. И не откликнулась тайга на его предсмертный, душераздирающий крик. Таков закономерный финал «делового человека», преступника, которого жажда наживы привела и к моральному и к физическому краю…

Зло, неисчислимые бедствия приносило золото коренным жителям Севера. «Золото дурной, она худо людям дает», — это твердо знал старый охотник Гаврила Иптешев, щедро угощавший Максимыча, разведчика Турбина, пришедшего к нему узнать про старую штольню. И упорно молчал, хотя очень уважал он богатыря Максимыча, хорошего и доброго человека. Конечно, шайтана теперь прогнали с Медвежьей, можно бы и идти в штольню. «Но что скажет бог Миколка? — сокрушался Гаврила. — Краснов говорил, что русский бог, как шайтан, тоже не велит открывать штольню. Кого слушать? Покажешь штольню — на гору придут люди, значит, уйдет зверь, охоты не будет. Иптешев тоже уходи, бросай заимку». Старик со страхом вспоминал прошлое: огонь, страшное пламя, почти до самого неба… Озверевшие золотоискатели подожгли берестовые юрты орочёнов, сгоняя их с родной земли лишь за то, что там было золото. Немало пережил тогда Гаврила Иптешев.

Забитостью, невежеством местного населения пользовалось не одно поколение Красновых. Но тут они явно просчитались. И не коварством и подачками, а своим собственным примером, жизнью ради общего блага завоевали уважение в сердцах сородичей Гаврилы пришедшие в тайгу люди, так непохожие, на тех, хищников…

Правой рукой Степанова, его подлинным другом и соратником становится заведующий горным цехом, секретарь партийной организации Сергей Иванович Рудаков. Образ этого коммуниста перекликается с известными героями произведений на так называемую «производственную» тему. В свое время один из героев «Энергии» Ф. Гладкова, как мы помним, подчеркивал, что он строит не только Днепрогэс, но и новую жизнь. Тем же принципом руководствуется и Сергей Иванович Рудаков.

Для Рудакова в центре его партийной работы стоит человек. Поэтому руководитель, по мнению Сергея Ивановича, должен быть и воспитателем. Общие цель, работа, общие радости и заботы — все это рождает настоящий производственный коллектив, организацию высшего социально-экономического порядка, в котором, как во всяком живом теле, мешает любая болячка, пусть даже самая на первый взгляд пустяковая. Этому он терпеливо, с большим человеческим тактом, исподволь учит Степанова и других. Он считает себя, как, и его товарищи по работе, бойцом валютного фронта. Этим он определяет место коллектива, его неотложные задачи и перспективу в трудовом процессе.

Искренне уважая Степанова, квалифицированного специалиста, преданного делу коммуниста, который, если нужно, не пожалеет и собственной жизни, в чем мы неоднократно убеждаемся, Рудаков поддерживает стремление начальника прииска как можно быстрее начать строительство рудника и поломать старые порядки и старую психологию на Южном. В то же время он проявляет дальновидность и принципиальность, критикуя на собраниях «удельного князя всея тайги». В полную силу талант Рудакова как партийного организатора проявляется в вовлечении в строительство рудника не только коммунистов Южного, но и всех, кто раньше сомневался в необходимости проводимых преобразований.

Руководимые и направляемые волей Рудакова председатель приискома Бушуев, инженер Быкова, секретарь комсомольской организации Наташа (кстати, лучший взрывник прииска) вырастают в настоящих вожаков коллектива.

Результаты совместных усилий увенчались, наконец, успехом. В заключение романа автор пишет: «Строительство рудника велось теперь в три смены, и все больше и больше золотых огней загоралось по вечерам на Медвежьей горе». Загорались уверенностью в победе и сердца всех тех, кто вложил долю своего труда в будущее предприятие.

Мы видим, как появляется у людей тяга к знаниям, освоению новых технических профессий, без чего невозможен переход на государственные работы. Молодежь, да и старики, охотно идут на лекции, постигают тайны казавшихся еще вчера совершенно немыслимых специальностей. Жизнь меняла и облик древней тайги, и вековые привычки людей, ее населявших. Начались занятия в группах технического минимума, организованных для старателей… «Сегодня на занятиях появился и сам Павел Алексеевич Пихтачев, немало удивив этим слушателей», — читаем мы в романе. Пришел на курсы и ветеран Степан Иванович Кравченко. «Он понимал, что без новых знаний нельзя будет работать на руднике».

Неловко примостясь сбоку маленькой ученической парты, Степан Иванович старательно записывал негнущимися пальцами сведения о новой буровой технике, с которой ему предстояло сдружиться так же, как со знакомыми с детства лопатой и кайлом.

И в душах людей, еще ранее живших старыми устоями, определяется серьезный перелом. Отходит от «честной компании» дымовых, красновых Михайла, когда-то бежавший в Сибирь от раскулачивания. Люди по-новому начинают относиться к золоту. Читатель видит этот перелом в том, что принес и не утаил найденный большой самородок молодой горняк Вася Егоров; Пихтачев, которому Степанов постоянно «портил» жизнь, спасает его в решающую минуту, вернув потерянную банку с золотом, чего ранее не сделал бы никогда. Весьма красноречива и сцена, когда старый Захарыч, отец Наташи, вручает следователю скопленное за многие годы золото.

Спустя годы, на вопрос Степанова: «Был когда-нибудь ты по-настоящему счастлив?» — Пихтачев ответит: «Счастье не конь, хомута не наденешь, в оглобли не впряжешь. Однажды был… Когда избавился от банки с золотом — помнишь, мы потеряли на Южном? Тогда и настоящим человеком себя почувствовал. А это, паря, и есть самое кристальное счастье».

Итак, засияли огни на вершине неприступной Медвежьей. И как не понять гордость Степанова, Рудакова, Бушуева, всего коллектива за дело рук своих!

«Красота-то какая! — восхищается великан Турбин, обращаясь к Степанову и Рудакову. — Прямо глазам не верится, что мы все это сами отгрохали… Васька Егоров вез меня сюда на электровозе и всю дорогу включал сирену: «Тайге, говорит, салют. Пусть знает, что хозяин едет!»

В тайге растет новый рудник, возводятся благоустроенные здания поселка, а главное, растут в нем новые люди, которые примут эстафету от старших и с честью продолжат начатое ими. Отдадут себя до конца делу чрезвычайной государственной важности, будут по-хозяйски, бережно относиться к богатствам недр.

Известно, какое огромное значение придают ныне партия и правительство развитию Сибири, и поэтому проблемы, поднимаемые в книгах Г. Лезгинцева, приобретают сейчас особую актуальность.

В начале двадцатых годов Владимир Ильич Ленин написал замечательные слова: «…беречь надо в РСФСР золото». Подлинному, рачительному хозяйствованию учат нас лучшие персонажи книг Г. Лезгинцева, и в частности романа «В таежной стороне».