До прихода дальневосточного экспресса оставалось пять минут. Северцев еще не терял надежды. Он чуть ли не в десятый раз обошел зал ожидания, вглядываясь в дремавших на скамьях людей. Валерии нигде не было. Взяв свой чемодан, он направился к выходу, продолжая озираться вокруг. С трудом оттянул скрипучую дверь с тугой пружиной и шагнул на платформу.

Холодный ветер вырывался из черного ущелья высоких гор, скалистой подковой зажавших станцию, и со свистом летел по слабо освещенному перрону, сметая в кучи и снова раскидывая желтые сморщенные листья. Северцев повернулся спиной к ветру и, испортив несколько спичек, закурил папиросу. Втянув голову в плечи и подняв воротник кожаного пальто, попятился к газетному киоску, пытаясь укрыться. Порывом ветра донесло глухой шум. Минутная стрелка на круглых электрических часах вздрогнула и перескочила на одно деление. И тотчас же совсем близко раздался рев электровоза. Мимо Северцева, пригибаясь, прошел дежурный по станции в красной фуражке с фонарем в руке.

Почему ее нет? Что могло случиться?..

Тяжелый электровоз-циклоп, ослепляя прожектором выбравшихся на воздух заспанных пассажиров, тянул вдоль перрона темные вагоны с занавешенными окнами.

Поставив на подножку чемодан, Северцев протянул усатому проводнику билет. Загородив вход в вагон, проводник придирчиво рассматривал билет, присвечивая ручным фонариком. В это время кто-то потянул Северцева за рукав.

— Михаил Васильевич, это вам, — переводя дыхание, сказала девушка с косичками, торчавшими из-под шапки-ушанки, и, сунув ему в руку конверт, сразу исчезла в толпе.

До отправления поезда оставалось меньше минуты. Северцев поднялся в вагон.

Войдя в купе, он включил свет и вскрыл конверт.

…Восемнадцать лет тому назад, защитив диплом горного инженера, Северцев приехал на рудник Орлиный. Рудник еще строился. Проходка откаточной штольни только что была объявлена сверхударной, и Северцев семь суток подряд, не смыкая глаз, провел в передовом забое.

Ранним утром он вышел из штольни, сделал несколько шагов и упал.

Проснулся он, когда солнце уже пряталось за лесом и облачное небо было алым. В красноватых лучах стояла незнакомая высокая девушка. Она что-то говорила ему, Северцеву. Он зажмурил глаза, потом снова открыл их. Видение не исчезло.

Видение протягивало ему какой-то сверток и смеялось.

— Мы принесли из столовой обед для всей бригады, — наконец дошли до его сознания слова. — Ребята давно поели, а вы все спите. Это оставили вам, соня.

Он вскочил, одернул куртку.

— Кто вы? — спросил он.

— Геолог Малинина. Валерия, — улыбнувшись и подавая руку, ответило видение.

— Когда вы приехали?

— У меня уже неделя геологического стажа.

— Почему же я не видел вас?

Больше, кажется, ничего не было сказано в эту первую встречу. Однако, может быть, Миша Северцев был впечатлителен, может быть, сказалось его взбудораженное состояние после бессонных ночей, может быть, просто-напросто на воображение юноши повлиял колдовской свет заката, в котором предстала перед ним та, кого он сначала принял за некое видение, — так или иначе, следующие дни, работая в штольне, Миша все время думал о Валерии. Он даже почти не запомнил ее. Он видел перед собой только большие карие глаза, почему-то именно ямочку на подбородке, маленькую родинку на горбинке носа и красную косынку, которая, казалось, готова была вспыхнуть, облитая алыми лучами.

Рудник был построен досрочно. В новеньком Доме культуры состоялось торжественное заседание. Мише Северцеву вручили грамоту ударника. После заседания все собрались на ужин. И вот тут-то Миша опять увидел Валерию. Она появилась в сопровождении главного инженера комбината. Они сели в центре стола, и с этого момента Миша уже не сводил с нее глаз. Она кивнула Мише, как старому знакомому, и, наклонясь к своему соседу, что-то, видимо, спросила. Главный инженер посмотрел в ту сторону, где сидел Миша, и неопределенно пожал плечами.

С понятной в его положении и особенно в его возрасте неприязнью наблюдал Миша за этим лысеющим человеком в очках. Приходилось даже успокаивать себя мыслью о том, что главный инженер вполне годился бы Валерии в отцы. Когда Мише предложили вина, он, никогда прежде не отличавшийся застольными подвигами, осушил стакан. Видя, как Валерия разговаривает с соседом и улыбается, а тот слушает, уставившись из-под очков на ямочку ее подбородка, Миша уже ревновал и ненавидел. Он придумывал обличительную речь, с которой обратится к Валерии, как только представится возможность.

Когда ужин подходил к концу, Валерия и ее сосед поднялись из-за стола и прошли к стоявшему в углу зала роялю. Сразу установилась тишина. Пальцы девушки легли на клавиши. Глубоко противный Мише человек запел о весне прежних дней, о мае, полном грез, которые, увы, пронеслись и исчезли навсегда.

Пел он, надо сказать, хорошо, с душой. Миша расчувствовался и стал относиться к нему несколько снисходительнее. Собственно говоря, Миша не имел бы ничего против этого человека, если бы тому аккомпанировал кто-нибудь другой. Потом начались танцы под духовой оркестр. Валерию без конца приглашали, и ревность Миши постепенно переключалась на всех партнеров — по очереди и вкупе. В конце концов, обозвав себя болваном, он решительно направился к выходу.

Его окликнули:

— Соня! Не хотите потанцевать?

— По-моему, тут кавалеров достаточно, — буркнул он и тут же мысленно обругал себя за это.

Валерия удивленно взглянула на него.

— Вы не очень любезны, — беря его под руку, заметила она.

Он мучительно вспоминал заготовленную едкую обличительную речь, но так и не вспомнил ни слова.

Неуклюже держа Валерию за талию, Миша смотрел в ее большие карие глаза. Музыки он не слышал, танцующих задевал локтями, раза два кому-то наступил на ногу.

— И не очень разговорчивы, — добавила Валерия, когда он провожал ее к стулу.

Всю ночь Миша просидел на берегу реки. Трудно восстановить сейчас, что передумал он тогда. Словом, с этой ночи Мишу одолели доселе неизвестные ему чувства, над которыми он еще совсем недавно смеялся и которые порицал, как мелкобуржуазный пережиток прошлого.

Миша стал тенью Валерии. По утрам он старался встретить ее по дороге на работу. Если она, проспав, опаздывала, опаздывал и он. По нескольку раз в день он безо всякой нужды бегал из шахты в геологоразведочный отдел, якобы для проверки геологических документов. В обеденный перерыв занимал ей место в рудничной столовке. И счастье его было полным, если она приходила в Дом культуры, где он караулил ее теперь каждый вечер.

Однажды он провожал ее домой. Прощались у старой осины.

— Меня ждут, мне пора, — сказала Валерия, взглянув на одиноко желтевшее окно общежития.

Миша молчал.

— Спокойной ночи, — тихо сказала она.

И вдруг Миша пригнулся и быстро, робко поцеловал протянутую ему руку. Валерия отдернула ее и прошептала:

— Что ты, Миша! Не надо, не надо…

И тут на Мишу нахлынула такая внезапная, такая ожесточенная смелость, что он воскликнул:

— Ведь я люблю тебя, люблю!

Теперь молчала Валерия, прислонясь спиной к шершавому дереву. Но прервала молчание она сама:

— Не бросайся такими словами. Ты же ничего не знаешь обо мне.

— Ты будешь моей женой? — чувствуя, что сковывающая робость снова возвращается к нему и лишает последних сил, выдохнул из себя Миша.

— Я догадывалась, что́ ты скажешь. Только… Миша, не заставляй меня отвечать сейчас. — Она легкими руками приблизила его голову к себе, торопливо поцеловала его в лоб и убежала.

Валерия очень изменилась. Избегала встреч с ним, перестала бывать в Доме культуры. Когда же Миша видел ее, она бывала очень грустна.

Как ни тяжелы были для Миши эти перемены, он во всем винил только себя: видимо, отпугнул девушку или своей назойливостью, или своей невыдержанностью.

Друзья сочувствовали, успокаивали.

А вскоре, когда Миша уехал в командировку на Дальний Восток, Валерия, ко всеобщему удивлению, вышла замуж за главного инженера комбината.

Вернувшись на Орлиный, Миша сгоряча то хотел покончить с собой, то решал застрелить ее. Потом он сочинял ей письмо. Да так и не написал: невообразимый сумбур чувств и мыслей никак не находил своего выражения на бумаге.

Когда он зачеркивал и комкал очередной вариант письма, длинного и сумбурного, раздался телефонный звонок.

— Миша, мне нужно сказать тебе… — услышал в трубке. И он, размахнувшись, швырнул трубку в стену. Она разлетелась на мелкие куски.

Вечером Миша уехал из Орлиного совсем.

…Новый рудник, новые друзья. Многое стерло из памяти всепоглощающее время. По доходившим до Миши слухам он знал, что странный брак не принес Валерии счастья. Где-то в глубине души Северцев был доволен этим. Жизнь рассчиталась с ней за вероломство.

И все же он ревниво следил за каждым шагом Валерии, на что-то надеясь в душе…

Кто-то рассказал ему, что у нее были неприятности, а она уехала с Орлиного, позже ее видели в Ленинграде, потом след Валерии затерялся.

Шли годы, и Северцев не раз спрашивал себя — жива ли она, как сложилась ее судьба?

Но вопросы оставались без ответа…

Миша познакомился с Аней. Это была совсем молоденькая девушка из учительской семьи, сама она только что окончила педагогический институт. Работа в школе давалась ей трудно, ребята слушались плохо: ее скорее можно было принять за школьницу, нежели за учительницу. Часто обращалась она за помощью к Мише — подготовить задачи для учеников старших классов, посоветовать что-то в трудном вопросе. Сложилось так, что они виделись чуть ли не всякий день. Когда Аня долго не появлялась, Мише становилось не по себе, он скучал.

Вероятно, многое объяснялось тем, что зимними вечерами в рудничных поселках хозяйничала скука. И совсем тоскливо жилось одиноким. Это вскоре почувствовали и Миша с Аней. Любили ли они друг друга? Она любила, и Миша знал, что Аня любит его. Возможно, он тоже любил ее. Но он часто думал: почему так не похожа эта спокойная любовь на ту, прежнюю?.. Рождение сына, потом война, фронт, возвращение — все это скрепляло связи маленькой семьи. Казалось, она уже сложилась прочно. Что может ее поколебать?

И вдруг — через долгие годы — эта встреча… Северцев, теперь уже заместитель начальника главного управления, приехал на Сосновский комбинат. Знакомясь с работой цехов и отделов, он заинтересовался геологической разведкой. Директор комбината Яблоков распорядился пригласить Малинину.

— Это какая Малинина? — насторожился Северцев.

— Валерия Сергеевна, наш главный геолог.

Северцев расстегнул пуговицу воротничка.

Валерия вошла легкой своей походкой и, увидя его, словно застыла.

— Здравствуйте, садитесь, — проговорил он.

Валерия молча поклонилась, медленно опустилась на стул.

Она почти не изменилась: такая же стройная, вся какая-то светлая. Только большие карие глаза стали не просто грустными. В них видна усталость.

Разговор касался того, насколько разведаны руды, каково направление разведочных работ. Валерия обстоятельно отвечала.

Дождавшись, когда все вышли, она, заметно волнуясь, сказала:

— Нам нужно объясниться. Хотя бы просто по-человечески поговорить. Когда ты уезжаешь?

— Сегодня вечером. Я буду в гостинице, заходи.

— Не смогу. Я сейчас еду на станцию за буровым оборудованием. Я приду на вокзал.

За два десятка лет перегорели в душе Северцева и любовь и ненависть. Но эта встреча и не состоявшееся свидание на вокзале отдались щемящей болью в сердце.

Как хорошо, что он уехал. И как хорошо, что она не пришла. К чему теперь объяснения, что можно объяснить, зачем ворошить былое?

В купе постучали. Вошел усатый проводник и принялся стелить постель.

— Головой к окну или к дверям желаете? — осведомился он, надевая на подушку чистую наволочку. — Все равно, говорите? А сосед ваш пожелал, извиняюсь, посередине: голова, значит, на одном диване, а ноги на другом. Потому как у него за все купе заплачено. С Колымы едет. Отпуск — целых полгода, денег везет мешок, ей-богу, сам видал. Всю дорогу, чудак человек, пробует споить целый вагон. И страсть обижается, если кто отказывается. Видать, не перевелись на свете баламуты… Ждите: непременно заявится.

Рано утром Северцев проснулся от настойчивого стука. Открыв дверь, он увидел одноглазого рыжеватого мужчину в горняцкой форме, с бутылкой коньяка в отвисшем кармане. Небритый, в измятом костюме и грязноватой рубашке, гостье трудом держался на ногах.

— Сосед ваш. Семен Александрович Морозов. Горный техник из Дальстроя. В данный момент отпускник. Ну и… отдыхаю.

— Михаил Васильевич, горный инженер, — сказал Северцев, подавая руку.

Гость предложил пройти в вагон-ресторан: для него когда угодно откроют, хоть в восемь утра. Северцев отказался. Тогда были принесены два стакана, закуска, а коньяк разлит в стаканы.

Чокнулись, выпили, по предложению гостя, «со свиданьицем». Потом разговорились. Правда, беседа сперва носила несколько односторонний характер. Рассказывал гость. Северцев не без интереса слушал.

— Я золотничник потомственный, батьку моего землепроходцем звали. Не помню его, но мать сказывала, что был он не только матерым разведчиком, но и рисковым охотником. Каждую весну, еще в тайге снег лежит, а он набьет полную торбу провизии и исчезает до глубокой осени. Разведает, застолбит в тайге делянки, а потом передает золотопромышленникам для разработок. За это ему платили копейку с добытого грамма золота, был такой неписаный закон. Здоров был, на медведей с рогатиной ходил. Много их у него на счету числилось. А сорок первый медведь его задрал. Я вот совсем не в отца, скорей в проезжего молодца… А ты из каких будешь?

— Из рабочих. Только отцовской профессии изменил: он у меня путиловский литейщик. Тоже почти не помню его. В двадцать первом году он командовал продотрядом, и кулаки убили его. Сам-то я на механическом заводе жизнь начинал, а вот учиться пошел в горный, и не раскаиваюсь.

В самый разгар беседы произошла размолвка: Северцев наотрез отказался распить еще бутылочку.

— Позоришь ты наше горняцкое звание, людям отдых портишь! — Морозов обиделся и ушел к себе.

Подъехали к Свердловску. Северцев с вокзала дал в Москву телеграмму о своем приезде.

Когда поезд тронулся, опять появился Морозов. Видно, он не мог долго сердиться.

— Я там у себя поспать лягу. А как захочу выпить, так ты меня сразу же разбуди, — попросил он.

— А как я узнаю, когда захочешь?

— А ты только разбуди! — пошутил горняк.

Часа через три, выспавшись, он пришел снова. Михаил Васильевич предложил ему стакан чаю.

Морозов, зябко поводя узкими плечами и шумно отхлебывая из плескавшегося стакана, с безразличной сосредоточенностью смотрел в окно.

Пестрая березовая роща сменяется черным распаханным полем. На горизонте выплыл силуэт хлебного элеватора, но его мигом заслонили бегущие навстречу поезду стройные ели. Потом показались кирпичные корпуса огромного завода. Высокая труба исчезла за грохочущими вагонами встречного состава, везущего бревна. И опять навстречу несутся ели… Изредка слышен предупреждающий рев электровоза. Поезд набирает скорость, все громче стук колес, все чаще мелькают ели, сливаются в сплошную темную стену.

— Девятые сутки поездом еду. Всю Азию пересек, теперь по Европе качу, а курорта что-то не видать. Поневоле запьешь! — оторвав невеселый взгляд от окна, проговорил Морозов и, почесав затылок, еще больше взъерошил и без того лохматые волосы.

— Базу подводишь, — улыбнулся Северцев. Встав, он достал сверху чемодан.

Морозов с любопытством пригляделся к нему: высокого роста, плечистый, Северцев управлялся с тяжелым чемоданом без всякого усилия.

— Могуч ты, Михаил Васильевич. Господь бог не обидел росточком, на гвардейский фасон скроил. Воевал небось в гвардии?

— Нет, в обыкновенной артиллерии… Пей, а с меня не взыщи, не буду, — сказал Северцев, извлекая из чемодана бутылку коньяка.

— А мне и подавно хватит, — все еще ежась, как от холода, отказался гость. Потом с неожиданной застенчивостью добавил: — Дома-то я, считай, почти не пью и здесь только для форсу мучился… Дескать, знай наших! Мы с Колымы… На материке наши все куражатся… — Он закурил, деликатно разгоняя ладонью папиросный дымок.

Северцев ощутил к нему сочувствие.

— Что с глазом-то? — спросил он.

— Известно что: на взрывных работах. Сам виноват, глупо рисканул. А в горняцком деле — ты это не хуже меня знаешь — баловать опасно… Осточертел мне Север, — внезапно вырвалось у Морозова. — Может, куда в другое место меня пошлешь?

— Если тебя начальство отпустит — пожалуйста. Горняки нужны везде.

На пороге купе показался лысый толстячок в бархатном халате, похожем на рясу. Он галантно поклонился, оскалив в улыбке два ряда золотых зубов.

— Пардон и тысяча извинений. Вы в преферанс играете?

Услышав утвердительный ответ, он, все так же улыбаясь, заключил:

— Прелестно. Разрешите пригласить?

— Что же, вечер долог, его нужно как-то коротать, — согласился Северцев.

— Давненько я пульку не гонял, — сказал Морозов.

Толстячок весело возразил:

— Знаем, знаем, как вы плохо играете. Гоголя читали.

Северцев перед зеркалом причесал поседевшие не по годам волосы и провел ладонью по высокому морщинистому лбу. С явным неудовольствием смотрел он на себя: лицо землистое, под глазами синие круги. Краше в гроб кладут. Измотан до того, что на лице один нос остался. В Москве нужно добиваться отпуска, а то еще хватит инфаркт, модная болезнь ответственных работников.

В коридоре было тихо. По-домашнему урчал самовар.

Путаясь в полах халата, толстячок провел Северцева и Морозова в последнее купе. Там уже все было готово для игры — бумага для записи, расчерченная жирными линиями, карандаши, две колоды карт, бутылка вина, яблоки.

В углу дивана сидел одетый в полосатую шелковую пижаму огромный, очень тучный человек с бычьей шеей. Он торопливо уписывал плитку шоколада, сдирая с нее серебристую обертку. Посапывая, он окинул Северцева приценивающимся взглядом. На Морозова глянул мельком, без всякого интереса.

Поздоровались. Сели за карты. Толстячок небрежно откинул полу халата и начал сдавать. На левой его руке красовался золотой перстень с крупным бриллиантом, игравшим всеми цветами радуги. Морозов не сводил с камня удивленных глаз. Заметив это, толстячок самодовольно разъяснил:

— Десять рублей стоит. По случаю купил. Это мой талисман, надеваю — только когда в карты играю. Приносит счастье. Правда, Сема?

Сема, рядом с которым обладатель перстня выглядел карликом, небрежно кивнул головой.

Вызвала удивление у Морозова и качающаяся на крючке шуба, подбитая бобровым мехом.

— Двадцать рублей отдал. Тоже по случаю… На нашем языке рубль тысячу стоит, — снисходительно пояснил толстячок удивленному Морозову.

Играли азартно, рисковали. К Северцеву карта не шла. При десятерной игре остался без трех, на мизере всучили две взятки. Толстячку, наоборот, везло. Он часто прикупал втемную и все равно выигрывал. Изредка они с Семой перекидывались только им понятными репликами: «Получать в Марьиной роще?»… «Условия те же?»… «Ты меня понял?»… Исходили эти реплики, собственно, только от толстячка, Сема кивал головой или мычал, издавая звуки, похожие на «угу».

Северцева начали раздражать эти бесцеремонные люди. После очередной реплики толстячка он резко заявил:

— Давайте распишем пульку и закончим игру. А то у вас секреты, и, видимо, не государственные.

— Торговые. Они тоже важны, — ответил толстячок.

Однако больше не заговаривал с Семой.

Игра шла в молчании. Только изредка все тот же толстячок замахивался картой и поддевал Сему возгласом вроде: «А как насчет козырной дамы?»… Если Сема брал взятку, толстячок высказывал свое впечатление весьма лаконично: «Во дает! Во дает!» — и при этом пытался подглядеть карты Морозова. Северцев предупредил:

— Карты к орденам.

Морозов же спокойно заметил:

— Слыхал я, что скоро карты стеклянные делать будут, чтобы, значит, игрок шею себе не выкручивал.

Пулька закончилась крупным выигрышем толстячка. Больше всех проиграл Сема. Он равнодушно отсчитал сотенные бумажки и молча удалился в коридор. Толстячок, скомкав в руке выигрыш, широким жестом показал на дверь:

— Всех приглашаю в вагон-ресторан, у нас принято играть на стол. Прошу.

— Поздно. Как-нибудь в другой раз, — отказался Северцев.

Поезд остановился у станции, залитой электрическими огнями. Михаил Васильевич надел пальто и вышел из вагона. Мокрый снег таял на ресницах, забивался за воротник, размочил и потушил сигарету. Вскоре появился и толстячок. На халат-рясу была надета внакидку бобровая шуба. Вид его привлек веселое внимание гулявших по перрону парней и девушек. Послышался перезвон гитары и голосистый девичий запев:

— Где вы живете в Москве? — беря под руку Северцева, спросил толстячок.

— Жил на Арбате, а пока был в командировке, дали новую квартиру, в Сокольниках. Так что, собственно говоря, не знаю, куда и ехать с вокзала.

— Поздравляю. Могу помочь обставиться…

Вырвавшийся из-под колес паровоза молочный пар тяжелым свистом заглушил толстячка. Когда свист прекратился, Северцев услышал:

— …Да-да, без барыша.

— Зачем же затруднять вас, я куплю в магазине.

— Вы, наверное, отлично разбираетесь в своем горном деле, но в торговле вы ребенок. Запомните: хорошие и дешевые товары без посредников не достать.

— Обманывать государство — рискованное дело, — покосившись на толстячка, усмехнулся Северцев.

— Во-первых, если не рисковать, то надо жить на шестьсот — восемьсот рублей зарплаты. Во-вторых, государство получает свое сполна. — Толстячок хихикнул. — Запомните: торговые работники фальшивых денег не печатают, кассовые сейфы не взламывают, выручку за товары сдают исправно и полным рублем.

— Подражаете Остапу Бендеру? Отъем и увод денег без нарушения Уголовного кодекса?

Толстячок уже громко рассмеялся:

— Сема, он же Немой, вот это Бендер наших дней. Я против него младенец.

— Ваш Сема действительно немой? — поинтересовался Северцев.

— Он великий молчальник. Бизнес у нас нужно делать молча. Зато когда заговорит, каждое его слово стоит дороже тысячи. — Толстячок зачем-то перешел на шепот.

— А откуда все-таки у вас бриллиантовые перстни, младенец? — спросил Северцев.

— У хлеба не без крох. Подарки людей, которым я даю жить, — натужно улыбаясь, ответил толстячок.

— А за чей счет существуют эти люди, которым вы даете жить? За ваш?

— За счет трех «п»: потребитель, пересортица, перепродажа…

Радио объявило об отправлении дальневосточного экспресса. Свет станционного фонаря медленно заскользил вдоль состава. Задрав длинные полы халата и смешно выпятив круглый живот, толстячок вприпрыжку помчался к вагону.

…Поезд приближался к Москве. Пассажиры, стоя в коридоре, смотрели на мелькавшие в окнах подмосковные дачи, с нетерпением отсчитывали последние километры пути. Укутывая шарфом двойной подбородок, толстячок подошел к Северцеву.

— Непорядок у нас: выигрыш остался непропитым. Приглашаю вас в любой понедельник вечером в ресторан на Неглинной. Скажите швейцару, что вы к Барону, и он вас пропустит.

— Как в сказке. К чему этот пароль? — улыбнулся Северцев.

— Барон — моя фамилия. Яков Наумович Барон. А нужно это к тому, что в понедельник выходной день у московских торговцев и вы не попадете в ресторан: в этот день гуляют московские купцы. Будьте здоровы…

Подъехали к Москве в сумерках, когда чья-то волшебная рука зажгла, как на праздничной елке, на улицах и площадях столицы тысячи ярких огней.

Северцева встретил шофер.

— С приездом, Михаил Васильевич. — Он приподнял над головой кепку.

— Здравствуй, Капитоныч. Как там у нас дома? Куда поедем?

— В Сокольники: без вас перебрались. Только что заезжал. Анна Петровна торопится прибраться…

Северцев предложил Морозову подвезти его.

Когда «Победа» остановилась у Курского вокзала, новые знакомые обменялись адресами.

— До новой встречи! — помахав рукой отъезжающей машине, крикнул Морозов.

Дальше поехали по малознакомым, темным улицам Сокольников.

Капитоныч поделился с Михаилом Васильевичем новостью:

— Болтают у нас в гараже, будто скоро персональные машины отбирать будут. Небось враки?

— Не знаю. Поживем — увидим.

Миновав облетевший, печальный парк, очутились перед огромным доминой, облицованным белыми плитками. Здесь все было новое — сам дом, с еще не отстроенными крайними секциями, изрытый двор, перекопанная, заваленная гранитом набережная, — но уже в большинстве окон весело светились белые, оранжевые и розовые огоньки. Северцеву чуть взгрустнулось: он успел так привыкнуть к тихим арбатским переулочкам с ветхими столетними домишками и маленькими двориками…

Лифт уже работал. В кабинке одурманивающе пахло свежей краской. И вот Северцев звонит в свою новую квартиру. Дверь открыл Витя. Он бросился целовать отца и, крикнув: «Папа приехал!», принялся стягивать с его плеч пальто.

— Как у вас пахнет олифой!.. А ты что это в лыжном наряде? — оглядывая заметно вытянувшегося сына, спросил Михаил Васильевич.

— Работаем по дому. Думаешь, легко? Капитоныч сказал, знаешь, как: новоселье все равно что пожар, обходится не дешевле. — Сын с важным видом подмигнул.

— Миша! Иди скорее сюда! — послышалось из соседней комнаты.

Северцев быстро окинул взглядом чистенькую прихожую, заставленную чемоданами, и, открыв дверь, остановился на пороге большой продолговатой комнаты.

Тут на полу высились горы книг и посуды, платья висели на гвоздиках, вбитых прямо в стены. Аня, маленькая, подстриженная под нечесаного мальчишку, в мужских брюках и цветастой ковбойке, сидела верхом на лестнице под самым потолком и протирала люстру.

— Нравится? Мне повезло: чешское стекло, а выглядит, как настоящий хрусталь…

— Сначала скажи «здравствуй», а потом задавай вопросы! — Михаил Васильевич стал на цыпочки и поцеловал в курносый нос нагнувшуюся к нему жену, ласково потрепал ее черные, свесившиеся на лоб волосы.

— Здравствуй, здравствуй, Мишенька! О поездке расскажешь позже, а сейчас признавайся: нравится квартирка? — тараторила Аня, продолжая возиться с люстрой.

— Погоди, Анна, чуток. Где мне переодеться? На старой квартире — в одной комнате — все было ясно, а здесь с непривычки заблудишься! — Михаил Васильевич заглянул в маленькую угловую комнату, тоже заваленную пока всяким домашним скарбом.

— Не сюда, это комната Вити, — легко спрыгивая с лестницы, предупредила Аня.

Она повела Михаила Васильевича в спальню, где Виктор в это время навешивал портьеры. В этой еще пустой комнате с массивным балконом, выходившим на набережную, Северцев разделся, набросил на себя халат и пошел умыться.

Ванная блестела кафельными плитками и никелированными кранами для холодной и горячей воды. Михаил Васильевич вспомнил тайгу, черную, задымленную баньку и с некоторым сожалением вздохнул: все в жизни имеет свою прелесть.

Ужинать собрались в кухне, превращенной стараниями энергичной хозяйки в столовую. Аня торжественно выдвигала один за другим ящички белого серванта. Демонстрация сопровождалась пояснениями:

— Достала через знакомую дворничиху, переплатила за чек сущие пустяки, соседи мне завидуют. Теперь нужно думать о спальне, нам не на чем спать, старые трухлявые матрацы я выбросила на помойку. Мне обещали устроить и спальный гарнитур, но это обойдется куда дороже…

На газовой плите шипело поджариваемое мясо.

Северцев с досадой вспоминал разговор с толстячком: этот Граф или Барон, видимо, оказался прав.

Раскладывая на тарелки жаркое, Аня перечисляла покупки, которые еще предстояло сделать.

— Да зачем нам все это? — позволил себе усомниться Михаил Васильевич.

— У нас все должно быть как в приличных домах, — улыбнулась Аня.

— На Каменушке у нас столовых и спальных гарнитуров не было, а дом был, мне кажется, приличным, — мягко возразил Северцев.

Аня погладила его по щеке:

— Не будем ссориться… — И перевела разговор: — Кстати, ты слышал о сокращении аппарата?

— А что?

— Звонила очень расстроенная Серафима Валентиновна.

— Это особа осведомленная… Что же она шепнула?

— А то, что хорошо читать в газетах о сокращении штатов, но плохо, когда тебя сокращают. У нее есть сведения, что у вас некоторые главки ликвидируют… А вдруг ваш? — голос Ани чуть дрогнул.

— Поедем обратно в Сибирь, — шуткой отделался Михаил Васильевич.

— Еще новоселье не справили! — напомнила Аня. — Мы свое там отжили, пусть другие поколесят с наше.

— Верно, верно, Анюта. Разве я с тобой спорю! Я, во всяком случае, никуда больше ехать не собираюсь.

— А если предложат?

— Объясню… Кончим этот разговор, Анна! Ведь мне никто и ничего не предлагал такого…

— У нас это делают просто: руки по швам и шагом марш, — собирая со стола посуду, не преминула Аня оставить последнее слово за собой.

Северцев развернул газету, пробежал глазами заголовки: «Новая провокация чанкайшистов на Тайване», «Реваншистская речь недобитого гитлеровца»…

— В мире неспокойно. Как бы опять не помешали нам строиться, — подумал он вслух.

— Папа, ты на Каменушке был? — спросил Виктор. — Как там?

— Конечно, был. Живут хорошо, стадион строят, новую школу отгрохали. Тебе, Анна, все поклоны шлют. Останавливался я у Обушковых. Хлебосолы, закормили прямо на убой.

— Будешь писать знакомым, передавай от меня приветы, — думая о чем-то своем, ответила Аня.

— Я давно хочу спросить тебя, папа, — снова вмешался в разговор Виктор. — А куда идут вольфрам и молибден с ваших рудников?

— Куда, говоришь, идут? — рассеянно повторил Михаил Васильевич. — Да как тебе сказать… Вольфрам и молибден породили сотни новых марок стали, сынок. Невиданной раньше прочности…

— А дамасская? — перебил Виктор отца.

— Это верно ты заметил. Но видишь ли, в чем дело… Некоторые сорта дамасской стали как раз и содержали вольфрам. Уже в наш век вольфрамовая сталь шла на пушечные стволы и бронебойные снаряды. А вообще-то, вольфрам нужен всюду: в металлургии, электропромышленности, в пиротехнике. Вот электрическая лампочка: нить в ней вольфрамовая. Лампы в приемнике сделаны с добавкой вольфрама, в телевизоре — тоже. Вот это и дает наш Сосновский рудник. Мы пришли в горы на смену гномам… — улыбнулся Михаил Васильевич.

продекламировал Виктор.

— Ух ты, молодчина! Так хорошо помнишь Гейне?..

Мысль Виктора совершила внезапный скачок:

— А если взаправду у вас будет сокращение, ты поедешь обратно на рудник?

Немного подумав, Северцев ответил:

— Нет. Все-таки не собираюсь.

— Виктор, тебе давно пора спать. Иди и не приставай к папе, он и так устал с дороги, — решительно прервала Аня.

Северцев ехал в министерство несколько встревоженным — сказался ночной разговор с женой.

Аня была очень обеспокоена. Всегда готовь себя к неожиданностям! Особенно в Москве почему-то… Прожили вместе почти два десятка лет и до последнего времени не имели крова над головой, мотались с рудника на рудник, всю сибирскую тайгу исколесили вдоль и поперек… В какие только медвежьи углы не бросали Северцева в порядке ликвидации прорыва или укрепления руководства! Северцев?.. Он всегда поедет, поедет куда угодно, не думая о себе и семье. Слова не скажет… Но вот теперь наконец закончилась бродячая жизнь. И пусть не думают в министерстве, что Северцевы начнут ее сначала! Романтика хороша в двадцать лет, а человеку с седой головой не очень-то к лицу… Из-за бродяжьего нрава Михаила вдосталь помоталась и Аня. Совесть ее чиста: сотням таежных ребятишек она дала знания. Теперь она думала о собственном сыне!..

Беспокойство Ани в какой-то степени заразило Михаила Васильевича. Он видел, что жена по-своему права: менять работу было бы сейчас совсем некстати…

Подъехав к воротам министерства, Северцев отпустил машину. Вошел во двор, по-осеннему голой тополевой аллеей прошел к главному входу в большое неуклюжее здание. «Угораздило же кого-то смастерить такой сундук», — раздраженно подумал он, поднимаясь по ступенькам. Поздоровался со знакомым вахтером и стал в длинную очередь к лифту. Сразу же заметил перемены: широкий коридор первого этажа перегородили стеклянной стенкой, за ней виднелись два длинных ряда канцелярских столов и склонившиеся над бумагами головы. На четвертом этаже — такая же картина. Северцев только удивленно пожал плечами.

Навстречу ему семенил опрятный старичок в синей толстовке, с галстуком-бабочкой — главный бухгалтер их главка, добрейший из министерских бухгалтеров.

— Здравствуйте, батюшка Михаил Васильевич. С приездом!

— Здравствуйте, Евгений Сидорович. Вижу, у вас новости: сокращаете штаты!.. — Северцев кивнул в сторону стеклянной перегородки.

— И не говори, батюшка ты мой! Два новых отдела организовали… На пятом этаже, прости за выражение, даже уборные под канцелярию забрали, народ обижается, что бегать вниз приходится… — разводя руками, скороговоркой проговорил старичок.

— А я-то слышал, что у нас сокращения намечаются! — в полувопросительной форме продолжал Северцев, внимательно присматриваясь к выражению лица Евгения Сидоровича: тот обычно знал все.

— Болтают всякое. А коридоры заселяют. Сократим опять уборщиц да секретарей: их у нас на десять сокращений хватит… — хихикнул старичок и, поклонившись, той же семенящей походкой заторопился дальше.

Северцев понимающе улыбнулся.

В приемной перед его кабинетом модно одетая, с крашеными светлыми волосами секретарша Милочка самозабвенно болтала по телефону. При появлении Северцева она бросила трубку и, поспешно ответив на его приветствие, принялась усердно собирать в папку разбросанные по столу документы.

Михаил Васильевич разделся, достал из портфеля нужные бумаги и отправился к начальнику главка.

В прокуренной приемной толпились люди. Трезвонило несколько телефонов. Чуть ли не все, кто снимал трубку, немедленно требовали итоговых сводок за октябрь, грозили лишить кого-то премии за задержку сводок по капитальному строительству, кого-то ругали за срыв плана по валовой продукции…

Птицын сидел в кабинете один. Он разговаривал по двум телефонам сразу и тоже требовал злополучных сводок. Зажав одну из трубок между головой и плечом, он высвободил правую руку, протянул ее Северцеву, улыбнулся ему, указал на кресло и стал что-то торопливо записывать.

На Птицыне был щегольской синий костюм из дорогой шерсти, шелковая рубашка, шея повязана людным галстуком, желтые туфли покоились на толстенной каучуковой подошве. Среднего роста, полный, с узкими покатыми плечами и круглым животиком, дышащий довольством и благополучием, он показался Северцеву совсем не похожим на Сашку-свистуна, каким он знал его почти четверть века назад по Горному институту…

В те времена Птицын любил выступать на концертах с художественным свистом, за что и получил свое малореспектабельное прозвище. Сейчас Северцев смотрел на почти лысую, с жалкими волосиками на висках и затылке, голову, на желтое одутловатое лицо с заплывшими глазками, красноватым острым носом, — и в его сердце шевельнулась грусть.

Начальник главка закончил разговор по обоим телефонам ясными и краткими указаниями: «Давай жми!» — сказал он в одну трубку, «Давай, давай!» — в другую. Потом со вздохом откинулся на спинку кресла и, укоризненно глядя на Северцева пустыми глазами, с начальственной печалью изрек:

— Подвел ты нас, Михаил Васильевич! Послал я тебя на ликвидацию прорыва, а ты даже плана не дотянул… И когда!.. К Октябрьскому празднику!..

— Надеюсь, ты интересуешься не только тем, как комбинат выполнял отдельный план к торжественной дате, а главным образом — причинами постоянного отставания… Я привез подробный анализ работы. Здесь и предложения комбината. — Северцев развернул скрученную в трубку бумагу. — Надо помочь им, во всяком случае хоть не мешать работать нашими запретами.

— Опять ту же песню затянул, бунтарь. Тебе что, не нравятся главковские порядки? На рудниках лучше? Так поезжай туда, — зло отрезал Птицын.

— А тебе они нравятся? — уточнил Северцев.

— Нравятся они мне или не нравятся — не суть важно, не я их устанавливал и не мне их изменять. И по-дружески тебе советую — живи сам и другим не мешай. О жизни как-нибудь потом поговорим, а сейчас заместитель министра ждет сводку по главку, а ее нет: ряд предприятий задерживает телеграммы, междугородная, как на грех, переносит заказы на разговоры… А в общем, брат, дело, скажу тебе, табак. Только это между нами!.. Имею сведения…

Телефонная трель прервала Птицына. Он снял трубку, ответил: «Слушаю» — и тут же нажал звонок. Вбежала тучная секретарша. Он крикнул:

— Скажите, чтобы немедленно обработали сводку за октябрь! — И, положив трубку, взяв из-под руки Северцева папку, извиняющимся тоном обратился к нему: — Ты уж прости, поговорим после, меня срочно вызывает Николай Федорович.

— Но есть неотложные вопросы по Сосновскому комбинату. Их тоже срочно надо решить! — попытался возразить Северцев.

— Ну и решай, пожалуйста, — зарываясь в бумаги, ответил Птицын. — Ты сам с усам…

Северцев поднялся. Пока не закончится аврал по сбору месячных сводок и Птицын не доложит их начальству, разговаривать о чем-либо другом совершенно бессмысленно.

Вот уже несколько лет Птицын жаловался на сердце, врачи держали его под наблюдением, и по этой причине он крайне редко выезжал на предприятия. Зато сводкам придавал особое значение: ведь только по ним он имел возможность судить о работе предприятий, только они были для него связующей нитью с производством…

Вернувшись в свой кабинет, Михаил Васильевич стал разбирать ожидавшую его почту. Все бумажки были с резолюциями Птицына в двух знакомых вариантах: «Пр. пер.» (что означало: «Прошу переговорить») и «Для ответа». Просьбы с мест касались широкого круга вопросов, но большинство предприятий запрашивало тросы, кабель, транспортерную ленту, шахтные канаты, просило увеличить ассигнования на капитальное строительство…

К сожалению, эти вопросы после составления годовых заявок главк перерешать не мог, зачастую не решало их даже министерство, и вместо ожидаемой помощи рудники получали строгие наставления по части экономии и бережливости. В последний раз на Сосновском комбинате Михаилу Васильевичу пришлось выслушать немало горьких слов насчет главковской «помощи», выражавшейся в нравоучительных посланиях, автором которых был не кто иной, как Северцев. Горько было сознавать свое бессилие, тем более что внешние признаки — уважительно обставленные кабинеты, вышколенные секретари, персональные машины, сама вывеска над парадным входом — не назойливо, но властно давали понять, насколько солидно представляемое им, инженером Северцевым, учреждение… А может быть, и вправду не нужен главк?.. Легко предположить, что его упразднение не вызовет протестов со стороны опекаемых им предприятий… Помнится, когда Михаил Васильевич сам работал директором рудника, только вздох облегчения вызывала у него лежащая на столе папка, если в ней не обнаруживалось очередных главковских директив…

Северцев прежде всего занялся делами Сосновского комбината, памятуя о своем обещании помочь им немедленно по возвращении в Москву, продиктовал Милочке несколько писем от имени министерского руководства: в правительство, в Госплан и в смежные министерства. Потом позвонил Николаю Федоровичу и условился о часе, когда будет принят для доклада.

Ровно в четыре часа Северцев открыл обитую черным дерматином дверь со стеклянной табличкой: «Заместитель министра Н. Ф. Шахов».

Придавив к столу лист бумаги тяжестью протеза — левой руки у него не было: потерял еще в гражданскую войну, — Николай Федорович что-то быстро писал и, не поднимая головы, проговорил:

— Одну минутку…

Когда Шахов был свободен, любой сотрудник мог пройти к нему. Секретарю было запрещено расспрашивать — зачем и по какому вопросу.

Одевался Николай Федорович просто, куда скромнее многих подчиненных. Небольшого роста, сухонький, стриженный бобриком, с морщинистым лбом и острым, задорным взглядом, он был похож на старого заводского мастера.

Шахов перечитал написанное, отложил ручку в сторону и отвел глаза от бумаги. Увидев Северцева, улыбнулся, протянул руку.

— Ты что же, Михаил Васильевич, испортил Птицыну сводку, а? — слегка окая, спросил он.

— Сводки нужны нам, а предприятиям нужна от нас помощь. — Северцев передал Шахову только что подготовленные документы.

Машинально поглаживая пальцами потрескавшуюся эмаль на ордене Боевого Красного Знамени, Николай Федорович попросил рассказать о делах Сосновского комбината.

Не много утешительного почерпнул он из обстоятельного рассказа Северцева. Комбинат числится построенным и сданным в эксплуатацию, но фактически он не достроен: нет автомобильной дороги к ближайшей железнодорожной станции, по проселку не проехать; гробятся машины, резина, варварски расходуется горючее; главк терпит миллионные убытки, но денег на новую дорогу не дает. Не решен вопрос с энергетикой: временная электростанция не обеспечивает и половины потребности комбината, а соседний химический завод, у которого электроэнергия имеется в избытке, соглашается выручить сосновцев не иначе как в обмен на лес, который необходим самому комбинату для крепления шахт. Химиков упрашивали, вмешивались райком и обком партии, но пробить ведомственные перегородки невозможно. Нужно указание правительства. Есть и другой выход: рядом с временной строить новую электростанцию. Без энергии комбинат будет все время лихорадить…

Комбинат новый, а технологическая схема извлечения металлов решена не комплексно: в расчете только на один основной металл. Три ценных металла-«попутчика» попросту сбрасываются в отвал. Их не извлекают, хотя они дороже основного…

Слушая, Шахов изредка утвердительно кивал головой, делал пометки в раскрытом на столе большом блокноте.

— Что верно, то верно, Михаил Васильевич! — вставил он. — Сорим миллионами… Надо бы не успокаивать себя, сравнивая результаты с одна тысяча девятьсот тринадцатым годом, а поглубже интересоваться тем, что делается на белом свете сегодня!..

Северцев доказывал, что почти все нужды Сосновского комбината требуют обращения в правительственные органы: министерство не располагает достаточными правами, чтобы решить все эти проблемы самостоятельно.

— Вот-вот ждем решения о расширении прав министерств, — как бы оправдывая свою беспомощность, сказал Николай Федорович. Он встал и в раздумье прошелся вдоль закрывавшей всю стену карты восточных областей СССР, на которой разноцветными условными значками были обозначены предприятия, находившиеся в ведении министерства. — Дело дошло до смешного: телеграммы посылаю с грифом «правительственная», а подчас не имею возможности решить пустяковый вопрос, из тех, что в первой пятилетке свободно решал у меня на стройке десятник… Вспомнишь, с какими кадрами мы тогда стройки начинали, сравнишь нынешние с теми, тогдашними, — что тут говорить: небо и земля!.. А доверия этим нашим кадрам оказываем теперь куда меньше… Люди ведь выросли — да еще как! — богатырские дела творят, а их все в коротеньких штанишках водят… И натыкаешься то и дело на параграфы, параграфы!.. На бесчисленные инструкции… А кто их составил, эти инструкции и параграфы? Люди, очень далекие от живой жизни. И потому способные в основном мешать ее нормальному развитию…

Он позвонил по телефону своему коллеге в Министерство химической промышленности.

— Кирилл Прокофьевич, тебя приветствует Шахов… Спасибо, копчу помаленьку небо… Я опять насчет электроэнергии для Сосновки… Подожди, подожди! Не перебивай. Леса нет! Его нам на крепление шахт не хватает! Понятно?.. Слушай, слушай… Разве я не передал тебе новый шахтный копер без всякого распоряжения правительства? Нарушение установленного порядка ради дела… Ну, видишь ли, копья тут нам с тобой ломать не приходится. Хорошо, обратимся в правительство, коли ты такой торгаш!..

Шахов с досадой положил трубку.

— Еще один бесплодный разговор! — сказал он Михаилу Васильевичу.

Когда Северцев собирал подписанные бумаги, Николаю Федоровичу позвонили из Черноярска.

Этот звонок имел неожиданное, но прямое отношение к их беседе: непосредственно касался Сосновского комбината. Обком партии решил отозвать директора комбината Яблокова обратно на партийную работу, в областной комитет. Просили подумать о возможном преемнике.

Услышав это, Северцев очень огорчился: выходит, его возражения еще там, на месте, не возымели никакого действия… Северцев высоко ценил этого директора, верил, что он в конце концов вытянет комбинат в число передовых предприятий главка. И вот, пожалуйста: новое осложнение! Кого-то нужно искать. Нужно будет ждать, когда новый работник попривыкнет… С новенького, как говорится, спроса нет…

Николай Федорович все это понимал, но считал, что возражать не следует: такой человек, как Яблоков, не меньше пользы принесет в обкоме. Ведь там он будет иметь дело с десятками предприятий, а не с одним, хотя бы и очень важным.

Снова зазвонил телефон. Николай Федорович снял трубку.

— Шахов слушает. Здравствуйте, Петр Александрович… Да, будем. Предложения подготовили… Хорошо, сейчас же приеду.

Он подошел к массивному сейфу, достал оттуда папку. Прижимая ее к себе протезом и запирая сейф на ключ, обернулся к стоявшему у двери Северцеву:

— Сокращаться будем. Три главка в один сливать придется. Работа от этого не пострадает, а вот людей куда девать? Трудно их устроить в Москве. На периферию поедет далеко не каждый!

Он уже надевал пальто. Выйдя из кабинета, на ходу бросил секретарше:

— Поехал в ЦК.

Северцев вернулся к себе в мрачном настроении: слухи о ликвидации их главка подтвердились. Что-то будет теперь? Кого сохранят из сотрудников? Каким будет объединенный главк? Кто его возглавит?.. А что будет с ним, Северцевым?.. Ответить на эти вопросы пока не смог бы никто.

Около шести часов вошла Милочка, положила на стол новую почту и попрощалась.

Только сейчас Михаил Васильевич вспомнил о поручении жены: надо было заехать в магазин и узнать, когда будут в продаже холодильники. Решил отложить это дело. Кто знает, может, и не понадобится холодильник-то?.. «Уж не собираешься ли уезжать, старина?..» — поймал он себя и, как бы в ответ, упрямо покачал головой.

Невнимательно посмотрев почту, Северцев позвонил Птицыну, собираясь поделиться с ним новостью. Но тот уже уехал.

Михаил Васильевич подошел к широкому окну и посмотрел вниз: из всех подъездов огромного министерского дома текли людские потоки. «Скоро они станут поменьше», — подумал он.

Быстро пролетели Октябрьские праздники.

Почти непрерывные застолья испортили Северцеву отдых, и он решил получить отпуск, чтобы уехать в подмосковный санаторий. Но Михаила Васильевича не отпустили, так как не вышел на работу Птицын, у того пошаливало сердце, врачи выдали ему бюллетень.

Злые языки удивлялись умению Птицына заболевать в нужное время — перед принятием какого-нибудь ответственного решения или неприятной командировкой.

После праздников сотрудники какими-то неведомыми путями узнали о предстоящем слиянии главков и стали работать спустя рукава. Появляясь в учреждении вовремя, расходились по комнатам и, ругая начальство, обсуждали новые штаты, оклады, предстоящие сокращения, возможности устроиться в другом месте, но обязательно в Москве…

Дисциплина падала. Приходилось по нескольку раз напоминать исполнителям, что они задерживают материалы, пробирать их за медлительность.

Северцев нервничал. Однажды он объявил на совещании, что нерадивых уволит немедленно, не дожидаясь реорганизации главка. Но и угрозы действовали мало. Организм учреждения был как бы частично парализован.

В середине ноября Михаилу Васильевичу позвонил Птицын. Справился о последних новостях и прежде всего поинтересовался, кого метят в начальники объединенного главка. Сообщил, что по совету врача живет за городом, на даче, и просил заехать к нему в воскресенье, чтобы поговорить о делах.

Ноябрь стоял на редкость теплый и сухой. В Подмосковье загостилась осень. Воскресный день выдался ясный. И Северцев решил навестить больного начальника.

Накатанный асфальт широкого шоссе слепил глаза. Машина шла быстро, плавно покачиваясь. Ехали смешанным лесом. Его сменила березовая рощица. На ветках лишь кое-где виднелись желтые листочки. Потом потянулась темная цепочка тонких елей. Миновали каменный мост через заиленную речушку, и машина свернула с шоссе вправо, в сосновый перелесок. Петляя вокруг пышных сосен и подпрыгивая на узловатых корнях, она проехала метров сто и уперлась в запертые ворота глухого зеленого забора.

Капитоныч заглушил мотор. Северцев вышел из машины, постучал в ворота. За забором басисто откликнулась собака. Вскоре щелкнул засов, приоткрылась калитка, и Северцев увидел Птицына в старой фетровой шляпе и рабочем комбинезоне, из-за пазухи выглядывал белый голубь. Хозяин с трудом сдерживал на длинной сворке огромную немецкую овчарку.

— Здорово, княже! — кланяясь в пояс, шутливо приветствовал его Северцев.

Птицын пропустил гостя в усадьбу, задвинул железный засов, пошел к конуре привязывать рычавшего пса.

Северцев с интересом огляделся. От ворот тянулась аллейка, обсаженная молодыми елочками. По обе стороны аллейки были разбиты большие клумбы. На них торчали желтые стебли увядших цветов. За клумбами в несколько рядов стояли яблони и другие деревца, видимо груши и вишни. Вдоль забора темнели заросли крыжовника, под ними на земле валялись желтые, переспелые ягоды. Михаил Васильевич удивился трудолюбию хозяина: на огромной территории участка каждый метр земли тщательно обработан. В глубине усадьбы сквозь разлапистые ветви старых елей просвечивал двухэтажный кирпичный дом, крытый красной черепицей, с большой застекленной верандой. Строение венчала остроконечная башенка кремлевского стиля с окошечками-бойницами.

Подошел хозяин, под руку повел гостя осматривать угодья. Северцев спросил, для чего сделана башня.

— Ее видно со всей округи, — похвалился Птицын. И смущенно добавил: — Голубятня у меня там, понимаешь?

Северцев покосился на него:

— А ты, голубятник, оказывается, живешь с фарсом!

— Знай наших! Батька мой, маломощный середняк, щи лаптем хлебал, а сын в люди выбился… — степенно согласился хозяин.

— Да-а… Домина-то у тебя — дворец! Сколько же в нем комнат?

— Четыре наверху и четыре внизу.

Грузно ступая кирзовыми сапогами по хрустящей гаревой дорожке, Птицын повел гостя дальше.

— Дачу скоро десять лет как строю. Сразу после войны начал. Страху натерпелся! ОБХСС проверял, откуда что взято. Да в то время с материалами было попроще! В общем, бог миловал. Фонтан у террасы сделаю, — он показал на вырытый котлованчик, — и на этом закончу строительные заботы. Только вот не придумаю, какой формы фонтанчик сделать… Хочется какой-нибудь этакой… Не такой, как у всех!

Он перечислил: в саду пятьдесят фруктовых деревьев, триста ягодных кустов, две тысячи кустов клубники. За домом Птицын показал на ряды длинных огородных грядок.

— Уже несколько лет овощей, ягод и фруктов не покупаем, — как бы вскользь заметил он.

— Кто же обрабатывает все это?

— Я сам, ну и… нанимаю, конечно. Это законом разрешено, — последовало поспешное добавление.

— А, собственно, зачем тебе такой дворец и эти плантации?

— В жизни всякое бывает. Под старость пригодится… Сдавать комнаты буду, открою цветочную и овощную лавку, — тут же перешел на шутливый тон Птицын.

На веранде гостя встретила Серафима Валентиновна — рыхлая высокая блондинка. Она была в белом переднике. На столе стоял медный таз с дымящимся душистым вареньем и стеклянные банки.

— Все лето возилась с разными вареньями, вот только что, можно сказать, управилась наконец… Извините, я на минутку… — Переваливаясь из стороны в сторону грузным телом, как утка, Серафима Валентиновна удалилась в комнаты.

— Хозяйка! У нее даже рябина даром не пропадает. Ты собери-ка нам на стол, толстушечка! — крикнул вдогонку супруг, хитро подмигнув гостю.

Они прошли в кабинет — просторную комнату с кафельным камином, массивным дубовым столом, над которым были прибиты оленьи рога. Усевшись в мягкое кожаное кресло, Птицын достал из стеклянного шкафчика бутылку с яркой этикеткой и две рюмки с позолоченным ободком. Ласково погладив этикетку и показав ее Северцеву, радушный хозяин наполнил рюмки темной влагой.

Почти четверть века тому назад пришел в Горный институт Саша Птицын. Носил он залатанный зипун, ватные штаны и стоптанные сапоги, а в деревянном сундучке имел при себе смену исподнего белья. Был Саша веселый и смешной парень, больше всего на свете любил гонять голубей, и его чуть было не выдворили из студенческого общежития за неоднократные попытки оборудовать там голубятню…

Учился он неважно, и профкому часто приходилось после полученной Сашей очередной двойки отвоевывать у деканата стипендию, чтобы дать возможность сыну маломощного середняка продолжать учебу, в успешное окончание которой, впрочем, верили немногие. Жил Саша безалаберно, всегда без денег, разговаривал только о еде и голубях, от общественной работы отлынивал, в комсомол не вступал, утверждая, что еще «не созрел».

Он очень хотел стать артистом и даже на две недели уехал с бригадой синеблузников в подшефное село. Но эта поездка не принесла ему славы. Сашу отчислили из бригады, так как, кроме умения свистеть, он не обладал никакими артистическими данными.

Птицын в те годы был известен и как в некотором роде литератор: он написал трактат под оригинальным названием «В помощь начинающему арапу-студенту». Труд свой юный муж науки посвятил многостороннему исследованию одной проблемы — как сдавать зачеты и экзамены не готовясь. Сей трактат наконец принес автору славу, но достаточно скандальную, за которую пришлось дорого заплатить: преподаватели стали спрашивать его еще жестче, и Саша сам испытал, как плохо бывает, когда практика не может подняться до высоты теории. Он уже не расставался с двойками.

Птицын был постоянной жертвой студенческой конвенции, гласившей, что студент-«хвостист» до ликвидации «хвоста» отлучается от спортивных тренировок, культпоходов и вечеринок. Самым страшным наказанием «хвостистам» был запрет посещать общежития медицинского и педагогического институтов, где у многих горняков — по старой традиции этих учебных заведений — имелись подружки, которые впоследствии в большинстве случаев становились женами молодых горных инженеров и вместе с ними уезжали в тайгу. Спортом Птицын не занимался, возлюбленной ни среди «медичек», ни среди «учителок» у него не было, но что касалось вечеринок, где можно было бесплатно выпить и закусить, то здесь он оказывался злостным нарушителем конвенции. Он не пропускал ни одной, с жаром доказывая, что виновниками его «хвостов» являются только профессора-звери, которых следовало еще в 1917 году перевешать на фонарных столбах за нелояльное отношение к крестьянским самородкам…

Больше о Птицыне студенческих лет ничего примечательного не вспомнишь. Можно лишь добавить, что при активной поддержке товарищей он кое-как защитил дипломный проект и, к своему удивлению, все-таки стал горным инженером.

При распределении молодых специалистов на работу он попал на Дальний Восток — на рудник цветных металлов. Прослужил там около трех лет. Как рассказывали сослуживцы, от горного цеха он увильнул с первых же дней, обосновавшись в рудоуправлении на должности диспетчера. Оттуда получил командировку на курсы повышения квалификации: пропадала путевка, поскольку никто из инженеров-производственников ехать не захотел.

После окончания курсов он автоматически пошел на выдвижение — его назначили главным инженером маленького рудника. Не располагая достаточными знаниями и опытом для такой работы, Птицын поначалу часто попадал впросак, но, осмотревшись, выработал своего рода тактику, которая позволила ему впредь подолгу держаться на постах.

Тактика эта была до гениальности проста: по возможности самому ничего не решать! Для решения больших и малых вопросов, подчас совершенно ясных и не требовавших никакого обсуждения, он непременно собирал совещания, чем снискал себе репутацию «демократа». На этих совещаниях был заведен устойчивый порядок: обсуждение велось свободно, все присутствующие обязаны были высказаться, причем время для выступлений не ограничивалось, итогом же многочасовых разговоров обычно было краткое заключительное слово главного инженера. Он благодарил участников совещания и заверял, что доложит об их мнении управляющему рудником для принятия решения. Под любыми предлогами Птицын не подписывал никаких решений, поручая это своему заместителю или подсовывая управляющему. Выслушивая замечания последнего относительно того, что главному инженеру нужно бы решать вопросы самостоятельно, без заседательской суетни, Птицын с обаятельной улыбкой напоминал, насколько важно осуществлять в руководстве принцип коллегиальности.

Над Птицыным посмеивались и в то же время мирились с его слабостями, так как видели в нем человека хоть и бесполезного, но и не вредного.

Став одним из руководителей рудника, он начал тяготиться положением беспартийного и вскоре подал заявление о приеме в ВКП(б). Партийное бюро долгое время колебалось, но в конце концов Птицына приняли, отечески пожурив и взяв с него обещание учесть критику, исправить ошибки.

Когда умер главный инженер треста, Птицына нежданно-негаданно назначили на вакантное место. Трестовская работа пришлась ему еще более по душе. Тут было куда спокойнее, гораздо больше предоставлялось возможностей совещаться и уходить от решений: управляющий трестом был опытный инженер, он брал на себя все без исключения. Тут Птицын выступал главным образом в роли доброго арбитра — примирял спорящих инженеров; искусно гасил технические разногласия, затягивая их разрешение; пересылал предложения для бесконечных заключений экспертов. Он ни с кем не ссорился, со всеми поддерживал хорошие отношения. Его реже стали называть «демократом», чаще «дипломатом». Окончился кандидатский стаж, Птицын стал членом партии и начал исподволь подумывать о столичной карьере…

После войны аппарат главка расширялся. Утвердили новую должность заместителя начальника по общим вопросам, и начались поиски подходящей кандидатуры. В управлении кадров решили взять работника с периферии, знающего эту отрасль промышленности. Перебрали личные дела нескольких старых работников, но тресты и предприятия, которыми они руководили, частенько срывали план, личные дела были подпорчены взысканиями. Кто-то предложил посмотреть дело Птицына. Взысканий он не имел, трест его был передовым, все время перевыполнял программу, — «объективные данные» были благоприятны. Запросили мнение управляющего трестом. Тот, давно желая избавиться от Птицына и не видя для этого другой возможности, кроме выдвижения, дал самую хорошую характеристику. Птицына вызвали в Москву. Руководству наркомата он понравился своей скромностью, и его назначили заместителем начальника главка.

Птицын глазам своим не поверил, получив приказ наркома. Но вскоре успокоился и стал трезво смотреть на жизнь: попав после окончания курсов в счастливую струю, влекомый ею, он быстро возносился все выше и выше. Нужно было, пока не поздно, пускать поглубже корни в московскую землю, чтобы житейские бури не могли больше оторвать от нее.

Одно обстоятельство беспокоило главного инженера треста — неопределенность его отношений со своей секретаршей. Птицын все еще официально числился холостяком, и многочисленные, но скоротечные романы не сковывали его свободы… Не повезло ему с секретаршей: она угрожала разоблачительными заявлениями в райком партии. Однако выход, хотя и не самый желательный, нашелся. Боясь и борясь за свою феерическую карьеру, Птицын сдался перед настойчивостью женщины. Незадолго до переезда он женился. А приехав в Москву семейным человеком, получил квартиру и по настоянию оборотистой жены сразу принялся за строительство дачи.

Незаметно пролетело семь лет, спокойно прожитых за крепкой спиной начальника главка Шахова. Звезда Птицына поднялась еще выше. Она достигла зенита в ту пору, когда Шахов уехал в длительную заграничную командировку. Птицына как заместителя механически назначили начальником главка.

После возвращения Шахова из-за границы Птицын долгое время побаивался, что его попросят на прежнее место, которое он предусмотрительно держал вакантным. К его счастью, все обошлось благополучно. Шахов стал заместителем министра.

Вот тогда-то Птицын и вытребовал к себе Северцева. Нужна была рабочая лошадка. Так судьба свела их второй раз…

— За дружбу! — предложил Птицын и, чокнувшись с гостем, быстро опрокинул рюмку в рот, после чего крякнул и от удовольствия зажмурил глазки.

— А тебе как сердечнику коньяк не повредит?

— Мартель, ей-богу, настоящий мартель… — причмокнув, сказал Птицын. А когда вопрос Северцева дошел до его сознания сквозь некую препону, порожденную состоянием блаженной неги, добавил: — По части сердца знай: оно у меня не от вина болит. А от нашей свистопляски. — И Птицын неторопливо снова наполнил рюмки.

— Это ты о чем?

— Видишь ли, я уже десять лет как самостоятельно изучаю марксизм, но лучше всего усвоил одну диалектическую истину: все течет и изменяется. — Птицын натужно засмеялся и опрокинул в рот вторую рюмку. Кивнув головой на портрет генералиссимуса, висевший над креслом, он продолжал: — Не стало его, и начались бесконечные реорганизации. То сливали министерства, потом разливали, теперь аппарат сокращать начали, главки ликвидируем… Разрушаем, брат, то, что создавали десятилетиями, — последовало мрачное заключение.

— А может, наоборот, оздоровляем: лечим аппарат от ожирения? — подверг сомнению Северцев столь безапелляционное резюме.

— Ха! Оздоровляем… А если жирком окажешься ты?

Вошла вперевалочку Серафима Валентиновна с охапкой мелко наколотых дров, разожгла камин. Языки пламени дружно лизали сухие поленья, в комнате сразу потеплело.

Хозяйка принесла вазу с яблоками, бесшумно поставила на стол и опять исчезла.

— У меня есть точные сведения, что наш проект штатов объединенного главка не будет утвержден. Сократят на сто человек. Вместо пяти заместителей начальника главка оставят одного. Сообщение точное: сверху, — Птицын многозначительно кивнул на потолок.

В главке поговаривали, что источником его информации «сверху» обычно была секретарша министра, близкая знакомая Серафимы Валентиновны. Так или иначе, это было секретом Птицына. Многие верили в его особые связи с высшими сферами.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Северцев, подкидывая в камин суковатое поленце.

— Это, как говорится, не суть важно. Важно, что знаю. Завтра в этом убедишься и ты… Что намерен делать? — в упор глядя на гостя, спросил Птицын.

— Я не понимаю твоего вопроса, — помедлив, ответил тот.

Птицын деланно рассмеялся:

— Хитришь, дружище… — Подняв рюмку и полюбовавшись игрой света в темной золотистой влаге, он продолжал: — Послушай, Миша, хочу как бывший актер продекламировать стихотворение, которое прямо касается нас с тобой…

— Неправду.

— Эх, Миша! В прятки играть с тобой не хочу. Поговорим по душам, как подобает старым институтским товарищам… — пододвинув кресло поближе к пылавшему камину, предложил Птицын. — Может быть, разговор этот и преждевременен: слияние главков не проведут вообще или отложат на неопределенный срок… Но следует выяснить свои позиции заранее.

Птицын повел длинный разговор. Собирается ли Северцев в случае реорганизации главка уезжать из Москвы? Не собирается? Очень хорошо! Верно: быть бездомным бродягой надоело, годы дают о себе знать, это в двадцать лет мы были романтиками… Бросить хорошую квартиру в Москве — безумие. Вернуться опять в Москву при нынешних строгостях с пропиской будет невозможно. Птицын все это понимает, ведь он помог Северцеву с переводом в главк, ходатайствовал о квартире… Ну а если трудно расставаться с Москвой Северцеву, то уже совсем невозможно это сделать Птицыну: здоровье надорвано, дня не проходит без вызова врача, квартиру отдельную тоже не бросишь, о даче и говорить нечего, в нее вложены и душа и все трудовые сбережения… Через каких-нибудь два месяца стукнет пятьдесят, можно оформить горняцкую пенсию, и уже тогда на его стороне будет закон: тогда его, пенсионера, не тронут!..

— Когда выйдешь на пенсию, бросишь работу? — спросил Северцев.

— Нет-с, дудки! Просто буду получать лишние пенсионные деньги. — Птицын взял яблоко, повертел в руке, помял пальцами и положил обратно в вазу. Выбрал самое большое и румяное.

— Вроде дотации за то, что прожил пятьдесят?

— Называй хоть дотацией, но плати!.. — рассмеялся Птицын.

— Ты все, оказывается, продумал: тебе продержаться бы два месяца, а там хоть какие реорганизации!.. — заметил Северцев.

— Идеи идеями, а жизнь жизнью, — глядя в камин, возразил ему Птицын.

Северцев отставил налитую ему рюмку, поднялся.

— Я, пожалуй, поеду. Пора.

Птицын усадил его обратно в кресло.

— Ты погоди. Все мы люди и человеки. И ты, Миша, не старайся казаться больше католиком, чем папа римский. Все равно не поверят. И я не поверю. Давай проанализируем положение. Если меня назначат начальником объединенного главка, то я тебя сохраню заместителем, будь совершенно спокоен. Мы — старые друзья, на меня ты всегда можешь положиться. А если назначат другого?.. Мне придется — из чисто деловых соображений — соглашаться даже на зама, без Птицына главк трудно себе представить. Говорю тебе по-дружески, не из хвастовства…

Хозяин хмелел на глазах. Северцев видел, что ни разговора, ни спора не получится. Он распрощался.

Пьяноватые глазки Птицына проводили его недобрым взглядом.

Отношения с Птицыным внешне оставались нормальными, о визите на дачу оба не вспоминали, будто его и не было.

Михаил Васильевич собирался поговорить о Птицыне с Шаховым или в парткоме, но потом передумал: могло получиться что-то похожее на сплетню.

Птицын по-прежнему часто болел, брал бюллетень, в дела почти не вмешивался, фактически главком руководил Северцев.

…Наступил январь 1955 года, а решения правительства о слиянии главков все еще не было. Сотрудники, устав ждать, поуспокоились, работа опять пошла прежним порядком.

Птицын отпраздновал в «Савое» свое пятидесятилетие и через несколько дней получил пенсионную книжку, а с нею надбавку к зарплате. Северцев на банкет не пришел.

В начале февраля было вынесено решение, согласно которому три главка сливались, объединялся ряд сбытовых и снабженческих контор, резко сокращался аппарат министерства — более чем на тысячу человек.

Министерству вменялось в обязанность заняться трудовым устройством сотрудников, направлять их на производство.

Постановление поразило своим размахом. Оно было совсем не похожее на проводившиеся ранее сокращения штатов главным образом за счет секретарей и уборщиц…

В эти же дни министр подписал приказ о назначении Шахова по совместительству начальником объединенного главка.

Настала горячая пора комплектования штатов и устройства освобождаемых. Выполнение этой сложной миссии Шахов поручил Северцеву.

Михаил Васильевич прежде всего занялся молодежью. Вместе с секретарем партийного бюро главка Кругликовым они собрали в кабинете Северцева всех молодых людей и девушек, не имевших специальности. Михаил Васильевич рассказал о положении и предложил им помощь, чтобы они смогли получить рабочую квалификацию на заводах и стройках Москвы.

Вначале это предложение не было принято всерьез. Первой высказалась Милочка:

— Не для того молодые советские люди заканчивают семилетки и десятилетки… Мы готовили себя для интеллигентной работы и найдем ее в другом месте, если уж так!..

Потом все долго спорили, шумели. А когда Северцев выложил на стол десять путевок на курсы крановщиков, шоферов, электриков, посыпались вопросы о том, каковы будут условия работы. И путевки тут же расхватали.

— Милочка, а что вы собираетесь делать? — спросил Михаил Васильевич.

— Еще разок схожу замуж…

— Точнее, сбегаешь, на недельку-другую, — бросил кто-то.

Милочка, пожав плечами, с достоинством удалилась.

Труднее обстояло дело со специалистами. Отдел кадров мог предоставить им работу на предприятиях главка, но большинство под всяческими предлогами отказались покинуть Москву. Одни внезапно воспылали любовью к престарелым родителям, с которыми нельзя разлучаться, не огорчая их. Других не пускали дюжины взыгравших недугов, иной раз не только своих, но и теткиных… Возражала теща, не пускал брат, бабушка заявила, что не переживет отъезда внучки. Словом, все зависело от заключения поликлиник, от ближайших и дальних родственников.

Просидев весь день в душном кабинете, Северцев и Кругликов не уговорили ни одного из сокращаемых ехать на какое-нибудь горное предприятие. Резкий звонок в коридоре, возвестивший об окончании этого необычного рабочего дня, оборвал неприятные разговоры.

Михаил Васильевич открыл форточку и глубоко вдохнул холодный воздух.

— Каждый уверяет, — проговорил он, — что всей душой стремится на периферию, но… не сразу, позже. Не хотел бы я сейчас слышать, как они костят нас с тобой.

Кругликов запустил руку в свою львиную гриву, в которой заметно выделялся клок седых волос.

— Да-да, — зло заговорил он, — выходит, далеко не каждый из нашего брата, специалиста, приходится к производственному двору.

— К сожалению, это так: иной инженер прямо со школьной скамьи сидит себе в конторе, как мышь под веником, и в ус не дует, — согласился Северцев, просматривая папку с бумагами.

— И к тому же, подлец, философствует: «Что мне, больше других надо, чтобы в пекло лезть? Пусть начальство геройствует, а я человек маленький». А ведь этот маленький человек в советском вузе изучал помимо инженерных наук еще и политэкономию и марксистскую философию, ведь его обучали государственно мыслить. Чему же он научился? — возмущался Кругликов.

— Может, гражданское мужество следует преподавать в качестве вузовской дисциплины с обязательным посещением лекций? — невесело пошутил Северцев.

Затрещал телефон, но Михаил Васильевич не стал снимать трубку. Когда трели замолкли, Кругликов решительно сказал:

— Начинать надо с самих себя. Я решил ехать на рудник. Иначе трудно будет агитировать!

— Погоди, Иван Иванович! Ведь ты же не попадаешь под сокращение…

— Разве в этом дело? Я вижу, у нас идет не простое количественное сокращение аппарата. Это — начало массового процесса. Будем переливать кадры из сферы управления в сферу производства… По совести скажу: не по душе мне работа в главке. Переводили меня сюда с рудника на укрепление, думал — пользу принесу, а чем занимаюсь? Сочиняю бумажки и собираю сводки! Место настоящего горняка, Михаил Васильевич, в шахте. Там, где проходит, прости за высокопарное выражение, горняцкая передовая. Верно? Этой передовой и побаиваются министерские забойщики. А мне-то что ее бояться?.. Батька мой саночником в угольной шахте всю жизнь проползал. Сам я первый хлеб коногоном заработал. Шахта для меня — мать родная. Человеком сделала, — улыбаясь, закончил Кругликов, глядя на Северцева спокойными серыми глазами.

— Все это правильно… Но, честно говоря, в какое положение ты ставишь меня?.. — несколько волнуясь, заметил Северцев. — Я не собираюсь возвращаться в тайгу.

— Это твое дело. Хотя я убежден, что там встретимся, — просто сказал Иван Иванович.

На следующий день на доске объявлений висел приказ Шахова о переводе горного инженера Кругликова И. И. на Сосновский комбинат. Ивану Ивановичу предстояло работать техническим руководителем рудника.

Пример Кругликова увлек и других. Кабинет Северцева стал походить на вербовочное бюро. Первой явилась Борисова, инженер-обогатитель. Она пришла просто посоветоваться: в Москве мыкается без своего угла, третий год снимает комнату. Дадут ей сразу квартиру на руднике? На какой срок надо ехать? Она призналась, что разводится с мужем и хочет уехать от него.

— Срока нет. На постоянную работу, Мария Александровна… И счастье найдете там, вы еще вон как молоды, — мягко добавил Северцев.

— Спасибо, я подумаю, — вздохнув, ответила Борисова.

Вслед за ней явился долговязый, с пышными черными бакенбардами Галкин. Он просил перевести его на любой рудник. Институт окончил только в прошлом году, случайно попал по разнарядке в главк. Горного дела практически не знает. Чтобы стать инженером, решил несколько лет поработать в шахте.

Поминутно поправляя пальцем съезжающие роговые очки, он рассказывал:

— Родитель мой военный, человек дисциплинированный. Уговаривает меня поехать на рудник, говорит, что я обязан ехать. Да я и сам чувствую: если сейчас не поеду, никогда уже не стану горным инженером. Разве это будет честно с моей стороны?.. Боюсь вот только — не справлюсь в шахте…

Северцев обнадежил молодого инженера, постарался внушить ему уверенность в собственных силах. Не обошлось без традиционного обращения к древней мудрости: «Не боги горшки обжигают!» Сутулясь, как всегда, Галкин ушел, гордый своим решением.

Собрался в отъезд и главный бухгалтер Евгений Сидорович Николаев. Старик не скрывал меркантильной причины: хочется оформить повышенную пенсию.

Неожиданно для Северцева изъявил желание поехать на производство инженер Никандров — развязный молодой человек, с расплюснутым, как у бывалого боксера, носом, самый франтоватый из сотрудников главка. На нем были узенькие брючки почти розового цвета, рубаха, дико размалеванная квадратиками и кружками, посреди которых резвились обезьяны. Северцев знал, что в стенной газете модника не раз осмеивали, но тот стоически выносил все насмешки. Каждый тщеславен по-своему. Вырос он в весьма обеспеченной профессорской семье, комсомольцы называли его папенькиным сынком, — и вдруг такая прыть! Северцев попытался выяснить причины. Никандров, смеясь, ответил, что лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе. Отец по профессорской рассеянности считает его целинником, он не разубеждает старика… В перспективе Никандров собирается заняться наукой. Для производственников открыт широкий путь.

Всех желающих ехать Михаил Васильевич пока направлял на Сосновский комбинат: именно там острее всего нуждались в специалистах.

Зайдя в кабинет к Шахову, Северцев застал там красного, возмущенного Птицына, повторявшего одну и ту же фразу: «Это выше моего понимания…» Увидя Михаила Васильевича, Птицын прервал разговор и, сказав Шахову: «Мы еще об этом поговорим. В конце концов я пенсионер…» — быстро вышел из кабинета.

— Чего этот пенсионер разошелся? — спросил Михаил Васильевич.

— Я осмелился предложить ему поработать директором Сосновского комбината. А он мне такую истерику закатил, что я уже и сам не рад был… И у тебя, я знаю, с агитацией шло туговато. Спасибо, выручил Кругликов… Вот что значит рабочая косточка! У меня вчера был разговор с одним бывшим начальником отдела. Знаешь, что он сказал? Газированной водой торговать буду, а из Москвы ни ногой! Тяжело признаться: наплодили мы пустоцветов, и пройдет немало времени, пока удастся от них избавиться… Давай решать без промедления, кто будет директором на Сосновском комбинате. Яблокова вот-вот отзовут, мы тянем уже три месяца… Хочу проверить еще и твои нервы, — улыбнувшись, закончил Николай Федорович и остро глянул на Северцева.

Тот молча прошелся взад-вперед около стола, исподлобья посмотрел на Шахова.

— Истерику закатывать не буду, но и ехать не собираюсь никуда. Два десятка лет в тайге бродяжничал, хватит!

Густые брови Николая Федоровича насупились.

— Рано ты, Михаил, отвоевался. И постарел душой рановато, — сердито бросил он.

— Я всю жизнь был на передовой. В кабинете сижу без году неделю. Если не ко двору пришелся, скажите прямо…

Шахов развел руками, с минуту выжидающе помолчал. Потом тихо сказал:

— Во всех отношениях я бы предпочел иметь тебя заместителем. Но министр предложил поговорить насчет Сосновки с тобой и Птицыным. Он считает, что эта ноша тебе больше по плечу. Я пытался оставить тебя в главке, но министр настаивает. А его трудно переубедить.

— Меня, Николай Федорович, тоже трудно переубедить, — раздражился Северцев. — Что, война началась?.. Тогда подымаются и стар и мал. А тут, видите ли, директора на Сосновку не сыщут, так Северцев — шагом марш!..

— Командовать Сосновкой посложнее, чем батареей, Миша…

Больше об этом они не говорили. Ушел Северцев от Шахова расстроенный, не зная, что и делать. Мнение министра значило много.

Дома его ждала буря. Аня с возмущением встретила новость: ведь она с таким трудом обставила новую квартиру, достала хорошую спальню, уже развесила портьеры и занавески.. Вот-вот собиралась — впервые в жизни — справить новоселье в собственной квартире… И все это должно пойти прахом. Неужели же бросать свитое гнездо, опять сорвать учебу сына? Почему это одни всю жизнь должны в тайге маяться, а другие — из главков понукать ими?.. За какие такие великие заслуги Птицын остается, а Северцев должен ехать? Почему все дырки нужно затыкать обязательно Северцевым? Если так уж необходима вся эта пертурбация, которую затеяли, пусть в конце концов отправляется Птицын или любой Черт Иванович. Михаил обязан проявить твердость, защитить интересы семьи, если они ему дороги. Всю жизнь они жили для других, для «грядущего»… Пора, пора уже подумать и о себе!

— Анюта, все мы под ЦК ходим… — пробовал утихомирить супругу Северцев.

— Брось, пожалуйста!.. Если ты согласишься, то знай: ехать придется одному…

Это было уже слишком. Пока Аня один за другим выставляла свои доводы, Михаил Васильевич понимал ее и слушал молча. Но когда она заявила, что не поедет с ним, он возмутился, даже обозвал ее мещанкой и, не докончив ужина, ушел спать.

Спали они рядом, на широких деревянных кроватях, составленных вместе. И ночью Северцев, просыпаясь, слышал, как Аня тяжело вздыхает и всхлипывает.

Утром он отказался от чая и, с укором взглянув на красные от слез и бессонницы глаза жены, ушел из дому.

В мрачном настроении приехал он на работу. Без нужды долго рылся в бумагах, никак не мог войти в обычную колею.

Забежал Птицын.

— Слыхал? У Шахова ночью был тяжелый сердечный приступ. Опасаются инфаркта. Еду к нему, а тебя прошу провести совещание по рассмотрению проекта и сметы Сосновского комбината. Ты там был лично, тебе и карты в руки. Я, к сожалению, не смогу присутствовать, но откладывать утверждение сметы больше нельзя: на комбинате какие-то осложнения с финансированием.

Если бы речь шла о любом другом предприятии их главка, Северцев послал бы Птицына ко всем чертям. Но проект и смету по Сосновке он, еще будучи там, сам обещал выслать и вот до сих пор не выполнил своего обещания…

Михаил Васильевич созвал совещание.

Собрались инженеры проектного института, начальники отделов, вернее, бывшие или будущие начальники, поскольку назначения в отделы объединенного главка еще не были оформлены приказом министра.

Северцев предоставил слово Парамонову, главному инженеру проекта. Парамонов явно нервничал: тщательно протирал платком очки, затем, поглаживая рукой холеную бородку, рассматривал папку с чертежами. Наконец, слегка заикаясь, начал говорить. Водя указкой по развешанным на стене синькам, он обстоятельно докладывал о мельчайших подробностях:

— Заложенная по первоначальному проекту центральная шахта Сосновского рудника оказалась смещенной вправо от главного рудного тела из-за геологического сброса в месте ее закладки, который проектанты предусмотреть не могли. В результате не предвиденного никем обстоятельства шахта ушла за пределы рудного поля и не смогла подготовить нужных к очистной выемке запасов руды. С первых дней пуска комбинат лихорадит: отстают горноподготовительные работы, за ними — очистные. Из-за нехватки руды работает с недогрузом новая обогатительная фабрика, комбинат все еще не достиг проектной мощности. Положение серьезное. Кто виноват?..

Машинально согнув дугой указку, Парамонов сломал ее. Северцев видел, как покраснел и без того взволнованный докладчик. Заикаясь уже заметнее, Парамонов попросил принести ему стакан воды. Несколько успокоившись, продолжал:

— Виною всему наша спешка. Месторождение полезных ископаемых только обнаружили, детально его не разведали и сразу начинаем проектировать и строить предприятие, хотя о геологической структуре месторождения имеем крайне смутное представление. Природа частенько шутит над нами, и только после досадных просчетов, впустую ухлопав крупные суммы, мы начинаем серьезно разведывать месторождение. К сожалению, сказанное относится и к Сосновке. Дополнительная буровая разведка, проведенная уже после проходки шахты, подтвердила наличие рудной зоны, лежащей на добрую сотню метров глубже, чем указывала начальная разведка. Какой же может быть сейчас выход?.. Проектный институт предлагает углубить центральную шахту на сто метров, пройти дополнительно около трехсот метров горизонтальных откаточных выработок и новую вентиляционную шахту. Другого выхода нет, если мы хотим, чтобы комбинат впредь работал нормально. Нужны добавочные десять миллионов рублей капиталовложений. Новая смета это учитывает. Ее следует быстрее утвердить, потому что Промбанк закрыл финансирование.

На этом докладчик закончил и положил перед Северцевым тоненькую пачку сброшюрованных смет. Снова протирая очки, Парамонов приготовился отвечать на вопросы.

Он боялся вопросов. Они могли быть направлены в сторону серьезных переделок проекта. Но их не последовало. Видимо, сотрудники главка слушали докладчика невнимательно, думая больше об усложнившихся личных делах…

Северцев обвел взглядом всех собравшихся и, не видя желающих обратиться к докладчику, сам задал вопрос:

— Скажите, товарищ Парамонов, а вы прикидывали вариант с проходкой новой шахты?

— Да. Капитальные затраты будут вдвое дороже против углубочных.

— А эксплуатационные расходы считали?

— Они будут меньше и окупят капитальные затраты примерно через шесть лет. Но для проходки нового ствола потребуется лишних минимум два года, а фактор времени немаловажная вещь. За эти два года мы можем потерять куда больше, чем выиграть на эксплуатационных расходах…

Северцев поднял руку и прервал инженера:

— Вот! Фактор времени… Вы доложили, что в нашем случае виновата спешка, — сказал он. — А оказывается, иногда важнее всего выиграть время. И вы это сейчас сами подтвердили своим выводом…

— Я это отлично понимаю, Михаил Васильевич, до проектного института мне пришлось много лет работать на рудниках. Но нужно тогда и ответственность делить, правда? А года два назад, когда шахта пошла по пустоте, товарищ Птицын поспешил обвинить меня во вредительстве… хотя я еще в начало проектирования доказывал ему, что у нас нет исходных данных!

— Товарищ Птицын в принципе был прав, — вмешался начальник производственного отдела Кокосов, большеголовый, короткорукий человек.

— Кончайте, Кокосов, со старой песней… — оборвал его Северцев. И снова повернулся к Парамонову: — А вы знаете, что местные геологи обнаружили рудные тела почти у земной поверхности и сейчас ведут интенсивную их разведку?

— Да, я совсем недавно приехал оттуда. Мне говорила об этом главный геолог Малинина. Надо сказать, я очень высоко ценю ее как геолога, она нашла много весьма полезных вещей, на разведке одного месторождения даже защитила кандидатскую диссертацию… Да, простите! Пока, к сожалению, новых запасов на Сосновке нет. Существуют геологические прогнозы. Проектный институт лишен, как вы понимаете, возможности что-либо проектировать без оформленных геологических материалов. Ваша мысль крайне оригинальна… Вообще отказаться от проходки шахты и перейти на открытый разрез? Я правильно вас понял?..

Северцев утвердительно кивнул головой.

Пока Парамонов развивал для присутствующих очень понравившуюся ему мысль о переводе Сосновского рудника с подземных на открытые работы, Михаил Васильевич надолго задумался. Неожиданная похвала в адрес геолога Малининой заставила его сразу вспомнить с такой обостренной четкостью, с какой видятся нам иногда люди и предметы во сне, — минуты ожидания на маленькой станции, усыпанный желтыми листьями перрон, пригнувшуюся фигурку дежурного по станции, спешащего с фонарем в руке, и записку, которую передала неизвестная девушка… Внезапно пришла мысль: если все же придется уехать на Сосновку, то они с Валерией опять встретятся. И он испугался этой мысли…

Его раздумья прервал Парамонов, громко обратившийся ко всем: нет ли еще вопросов? Северцев поднял голову, сдвинул брови, стараясь сосредоточиться. Спросил:

— Технологическую схему на фабрике вы собираетесь менять? Вам известно, что мы извлекаем вольфрам и молибден, а медь, цинк, свинец выбрасываем?

— Известно. Но запасы по компонентам не были разведаны раньше, не оформлены они и сейчас. Знаем, что они есть, но раз их нет на бумаге — для нас они не существуют. Парадокс? Да. Но мы действуем строго по инструкции, — пожав плечами, ответил Парамонов.

— Ух и чешутся у меня иногда руки на все эти ваши инструкции! Шагу не ступить без них! — Северцев сердито стал перелистывать сметные документы.

— Не мы их составляли…

Северцев посмотрел заключение специалистов главка: они предлагали утвердить проект и смету с незначительными замечаниями. Он снова перелистал бумаги и, не найдя в смете нужного параграфа, спросил Парамонова:

— А почему не ввели в смету строительство автомобильной дороги от станции до комбината?

— Начальник главка товарищ Птицын при первом просмотре сметы дорогу исключил. Предложил уложиться в десять миллионов. Они все пойдут на шахту, — пояснил докладчик, в подтверждение показав Северцеву листок первого варианта сметы, где действительно числилось еще десять миллионов рублей, предназначенных на дорожное строительство.

Северцева взорвало: Птицын глупо вмешивается в незнакомые ему дела, а ответственность за решение ловко перекладывает на другого! Без дороги проект и смету утверждать нельзя. Комбинат ежегодно теряет на бездорожье несколько миллионов рублей… Затраты на строительство дороги будут через три года полностью возмещены, а сметой, которая представлена, главк оставляет новый комбинат в условиях прежнего, бездорожья…

Парамонов соглашался с этими доводами. Но деньгами он не распоряжается. Если они есть, смету можно немедленно переделать.

Северцев закрыл совещание, объявив, что окончательное решение примет после консультации с финансистами.

Он тут же поднялся к начальнику финансового отдела министерства. Начфин выглядел грозно. Густые седые волосы торчали в разные стороны, как у дикобраза, темные очки мрачно глядели на посетителя. Выслушав Северцева, он только пожал плечами. Какой дурак пойдет в Госплан просить об изменении министерского плана капитального строительства ради какого-то рудника? Нужно было об этом думать раньше, когда были возможности внести изменения, но Птицын не хотел давать денег на дорогу, поэтому и вычеркнул ее из титула, хотя она там была. Теперь же все планы 1955 года уже сверстаны, и до будущего года с дорогой не следует вылезать: жили без нее, поживут еще! Убытки? Они планируются в статье транспортных расходов, и шуметь о них нет никаких оснований. Инженера Северцева удивляет безразличие к тому, что тратятся народные средства? Это только красивые слова, не больше. Раз Госплан планирует убытки, значит, они законны. Нужно скорее утверждать смету по шахте, если главк хочет, чтобы Сосновский комбинат выполнил годовой план капитального строительства…

Больше всего злило Северцева сознание собственной беспомощности: он не сдержал слова, данного сосновцам.

Чтобы выиграть время, Михаил Васильевич решил все же утвердить куцые проект и смету — в надежде, что позже удастся их исправить. Сделал он это нехотя, будучи убежден, что подписывает никчемные бумаги…

Аня Северцева не находила себе места. Даже уютная, теперь хорошо обставленная квартирка, которой вчера еще она так гордилась, сегодня не радовала, более того — раздражала! В ней Анна видела главную причину разлада с мужем.

Как Михаил не хочет понять? Все, что она делает, делается не для нее самой, а для него и Виктора, для семьи, о которой она, как женщина, должна заботиться куда больше, чем может заботиться даже самый внимательный к дому, к своему семейному очагу мужчина. У Михаила работа, у нее теперь только дом. И она должна — обязана! — сохранить этот дом, чтобы после новых скитаний, если в будущем Михаилу их все-таки не избежать, скиталец мог вернуться под родной кров! Что он нашел обидного в ее словах? Обиделся, что впервые ослушалась его? И не понял, во имя чего ослушалась…

Так говорил разум, а сердце не допускало новой разлуки неизвестно на какой срок! Не может она надолго оставить Михаила одного! Она должна быть рядом. Всегда ведь были вместе… И сына не бросишь: совсем мальчишка, возраст самый опасный, потом будешь жалеть всю жизнь!..

Голова шла кругом. Нужно было что-то предпринять, пойти к кому-то, просить, бороться за Михаила…

Аня долго не могла ничего придумать. С чего начать?..

В конце концов она решила пробиваться на прием к министру. Если он не примет, надо идти к секретарю парткома. Наконец, к Шахову: он-то поймет, поможет…

На другой день, не говоря мужу ни слова, Аня отправилась в министерство. В приемной она узнала, что министр вчера уехал в командировку. Он в Казахстане, будет здесь только недели через три… Такое же известие ожидало Аню в парткоме: секретарь парткома уехал с министром. Шахов все еще тяжело болел, и секретарша не могла сказать, когда он выйдет на работу.

Расстроенная Аня, выходя из приемной Шахова, столкнулась с Птицыным.

Какой все-таки это замечательный человек! Как он обрадовался встрече с Аней! Стал расспрашивать о квартире. Поинтересовался, какая причина привела ее сюда.

Аня растерялась и, покраснев, попросила Птицына не говорить мужу о ее появлении в министерстве: это ее тайна.

Птицын живо смекнул, в чем дело.

— Не могу ли я быть вам полезен? — любезно осведомился он.

Аня колебалась. Зная, что Птицын институтский товарищ Михаила, и не подозревая об их теперешних отношениях, решила посоветоваться…

Чтобы Аня ненароком не встретилась с мужем, Птицын не пригласил ее в свой кабинет, а повел в пустующий кабинет Шахова. Здесь она и рассказала о своих тревогах, просила помочь советом… Птицын отвечал уклончиво. Времена изменились, он сам висит между небом и землей, всего лишь бывший начальник главка. Он просто лишен возможности… А может быть, Михаилу есть резон поехать на периферию? Конечно, ненадолго!.. Друзья не забудут его, еще раз вытащат в Москву при первом удобном случае. Зачем сейчас ломать копья, идти на осложнения с министром: ведь он сам хочет послать Северцева на Сосновку…

— Периферия — это патриотично. — В голосе Птицына появилась торжественность. — Мне, например, следует только поздравить Михаила и пожалеть себя, что по состоянию здоровья не могу быть вместе с ним. В интересах Северцева… — Тут торжественные нотки в голосе исчезли, уступив место доверительным: словно смолк оркестр и зазвучал проникновенный речитатив, — …лучше не упрямиться. Вы, Анна Петровна, должны правильно повлиять на него…

Аня не сдержалась. Почти крича, она выложила Птицыну все, что о нем теперь думала:

— Я очень хорошо поняла вас, Александр Иванович! Целитесь на замовское кресло? На интригах вылезли, на них и держитесь? А другого у вас за душонкой ничего и нет?.. Вспомнили: «патриотизм»… А вот вы возьмите да проявите его сами… Поезжайте в Сибирь, в тайгу! Тогда и я поеду. Но только… но только следом за вами! Без вас дело не пойдет, Александр Иванович!.. — Не помня себя, она наступала на опешившего, забившегося в угол кабинета Птицына. — Я сама половину Сибири за двадцать лет пешком исходила. В снегу замерзала, в болотах тонула. Не счесть ночей, что коротала я у костра. Сына под пихтой родила… Понимаете вы все это? Ваша Серафима об этом даже в книжках не читала, а вы меня агитировать взялись, «патриот»!.. Ну, так как? Поехали вместе?..

Птицын хватал ртом воздух и отмахивался от Ани руками:

— Успокойтесь, Анна Петровна… Успокойтесь… Что с вами такое?..

Аня с силой хлопнула дверью и выбежала, изрядно перепугав шаховскую секретаршу.

Выскочив на морозную улицу и поостыв от возбуждения, Аня раскаялась в своем поведении, ей стало стыдно перед мужем, которого она ни словом не предупредила. Зачем она пошла к Птицыну? Что теперь наделала? Начнутся кривотолки… Михаилу будет еще труднее…

Чтобы успокоить свою совесть, она собралась немедленно покаяться перед Михаилом. Она не умела что-нибудь долго скрывать от него.

Войдя в первую попавшуюся на глаза автоматную будку, Аня дрожащей рукой набрала номер. Северцев ответил сразу, и она, сдерживая слезы, одним духом выпалила все. Северцев немного помолчал. «Только этого мне недоставало», — устало сказал он.

Анна долго стояла, прижав к уху холодную трубку, в которой попискивали частые гудки.

Северцев поднялся из метро и пошел пешком. Мартовское солнышко выживало зиму с московских улиц. Асфальт очистился от снега и, нагретый весенними лучами, чуть дымился. На снегу, уцелевшем в затененных двориках, на старых, пока еще голых деревьях без умолку чирикали хлопотливые воробьи.

Михаил Васильевич с недавнего времени пристрастился к пешему способу передвижения. Он с тревогой замечал, что за последний год располнел, в мускулах появилась дряблость. Уж конечно теперь ему бы не взобраться по вертикальной выработке на сотню метров, что свободно, без всякой одышки, делал он всего год назад…

Проходя мимо парка, Северцев услышал грачиный гам и остановился. Меж стволов рослых лип блестели лужи. Парк был прозрачен, и деревья казались ниже. Вспомнилось, что в Москве он, можно сказать, не замечал смены времен года: за окнами кабинета или стеклами машины они не слишком отличались друг от друга, — бывало немножко холоднее или теплее, побольше солнца или дождя… В тайге совсем другое дело. И тут же мысли перешли на иное. Когда же, собственно говоря, кончится эта неопределенность с работой? Министр задержался в командировке. У Шахова оказался инфаркт, бедный старик надолго выбыл из строя. Разговаривать не с кем. Тягостно по-прежнему и дома. Отношения с Анной все еще натянуты. Даже не хочется идти домой. Там воцарилось какое-то тяжелое для всех молчание. Уже более двух недель приходится перебрасываться маловыразительными словами: «да», «нет», «спасибо»… Не меньше, чем родители, переживает их ссору сын, он замкнулся, стал по-взрослому сдержан.

Нужно самому сделать первый шаг к примирению: Анна не хотела дурного. С таким решением Северцев позвонил у дверей.

Открыл сын. Отец попробовал было потрепать его за вихры, но Виктор уклонился от ласки, видимо давая понять, что хочет держаться строгого нейтралитета.

Северцев прошел в спальню переодеться. Вошла Анна и, прижав спиной дверь, взволнованно заговорила:

— Миша, ты долго будешь молчать? Я знаю, что из-за меня только неприятности, что я навредила тебе, но пойми меня: я боролась за тебя, по-бабьи глупо, но боролась за тебя, Мишенька! Нервы мои не выдерживают больше этой пытки, отругай меня, если заслужила, побей, только не молчи!..

Северцев улыбнулся, но ответить не успел: раздался звонок. Анна вышла в прихожую. «Миша, к тебе», — позвала она.

В столовой Северцев увидел чинно сидящего на диване модника со стиляжьей шевелюрой. Никандров!.. Гость был бы мало интересен, но сейчас Михаил Васильевич обрадовался и ему, как некой оттяжке все-таки трудного объяснения.

Молодой человек извинился за внезапное вторжение. Но он просто не рассчитывал застать Михаила Васильевича в главке. Во-первых, потому, что нет старого главка, и, во-вторых, как передавало их рудничное радио ОБС — «одна баба сказала» (гость непринужденно рассмеялся над собственной остротой), Михаил Васильевич вот-вот должен отбыть «туда». А ему, Никандрову, поручено передать письмо, написанное бывшими сотрудниками главка, которых Михаил Васильевич направил «туда» на работу и которые не все ему за это благодарны. (Тут гость ограничился полуулыбкой.) Например он, Никандров, вспоминает шахту с дрожью, как своего рода могилу, из которой чудом удалось выбраться…

Северцев подавил в себе желание выставить юнца за дверь.

Пока Михаил Васильевич читал длинное письмо, гость поддерживал светский разговор с хозяйкой. Поговорили, как полагается, о вещах, не имеющих никакого отношения к самому визиту. Потом молодой человек покаялся, что стал горным инженером по чистому недоразумению: виноват дядя, профессор Горного института… Зачем же он пошел учиться в Горный? Ах, боже мой, да просто туда легче было устроиться в сложившейся ситуации. Теперь-то переучиваться поздно… Но дядя устроит его к себе в аспирантуру, — не всем же нашим современникам хранить гордое молчание во глубине сибирских руд! (Молодой человек разрешил себе приятно осклабиться.) Кстати — о Сосновском руднике! Поселили там в итээровском общежитии, в комнате три человека. Отдельные номера дают только тем, кто связан узами Гименея, — хоть срочно женись! Воды горячей нет, уборная, простите за вульгарную деталь, холодная и во дворе, специально для награждения радикулитом. В столовой кормят безвкусно и даже настоящей медвежатиной, как в каменном веке… Вечерами просто-напросто некуда деться. В единственном Доме культуры абсолютная умора: крутят фильмы, которые он смотрел еще ребенком. Публика серая, словом перекинуться не с кем, хотя полно инженеров и техников. Кишмары, кишмары!.. — как поется, знаете ли, в одной блатной песенке…

Северцев спросил:

— Вы когда едете обратно?

— Видите ли… — замялся Никандров. — Целинника из меня не получилось… Мой предок возражал, но я уволился. Вернул выходное пособие и решил посвятить себя науке. Так сказать — каждому свое…

— Ага! Значит, теперь уже вы идете в науку, так сказать, по праву сибиряка, производственника? — уточнил Северцев.

— Формально — да. Но мне нужна характеристика, хотя бы сносная. Вот я и кланяюсь вам в ножки, как своему старому шефу, — закончил гость, и детская улыбка осветила его лицо.

Михаил Васильевич тихо посоветовал:

— Убирайся, негодяй, пока я не вышвырнул тебя…

Он был очень бледен. Вид его произвел на Никандрова достаточно сильное впечатление. Втянув голову в плечи и пятясь к прихожей, гость пролепетал извинение, проворно схватил с вешалки свое пальто, шапку, мигом очутился у входной двери, трясущимися руками отстегнул цепочку, повернул ручку английского замка и вылетел на лестницу.

Почувствовал себя в безопасности, он все-таки без излишнего промедления натянул на себя пальто, нахлобучил шапку. И, только спустившись уже на две ступеньки, крикнул закрывавшему дверь Северцеву:

— Поучать других вы мастер! А сами не хуже иных прочих в Москве окопались… Свою жену я, во всяком случае, не буду посылать к начальникам — выклянчивать…

Последние слова Никандрова дошли до Северцева, как сквозь вату в ушах. Он медленно, тяжело опускался на сундук. Резкой телефонной трели он не услышал. Подошедшая Аня встряхнула его за плечи и с силой вложила ему в руку телефонную трубку.

Переспросив два раза, кто звонит, Северцев с трудом узнал голос Гребнева — своего институтского товарища, а теперь начальника главка в Министерстве черной металлургии.

Собрав всю свою волю, Михаил Васильевич старался слушать и понимать, что тот говорил. Гребнев начал издалека — расспросил о министерских новостях, о слиянии главков, поинтересовался, какую предлагают новую работу Северцеву. А когда Михаил Васильевич ответил, что насчет этого пока ничего не известно, пожурил за скрытность: он уже слышал о Сосновском комбинате…

Северцев постепенно приходил в себя.

— Михаил, иди-ка ты к нам на работу, — продолжал Гребнев, — заместителем ко мне. Дело знакомое, горняцкое. Только дай согласие, а оформление перевода я возьму на себя, об этом не думай!

Предложение на первых порах понравилось Северцеву. Это был бы, пожалуй, самый лучший выход: все сразу стало бы на свои места… Однако, поблагодарив друга за внимание, он попросил дать ему несколько дней, чтобы можно было основательно поразмыслить, и обещал известить об ответе, не откладывая дела в долгий ящик. Гребнев еще несколько минут говорил о сугубо положительных сторонах такого варианта, божась, что ничего лучшего сейчас Михаил все равно не выдумает, не нужно терять драгоценные дни, — но подождать все же согласился.

После разговора с ним Михаил Васильевич несколько успокоился. Спросил жену: не слышала ли она, что выкрикивал на лестнице этот негодяй? Аня ничего не слышала.

Огромными ручищами Михаил Васильевич схватил в охапку сына и посадил к себе на колени. Виктор прижался лицом к его плохо выбритой щеке.

— Гребнев звонил, — покачивая на коленях сына, сказал Михаил Васильевич Ане, — Прослышал про наши дела, зовет к себе в замы.

Виктор крепко обнял отца за шею и спросил:

— А у них эта… как ее… перетурбация не начнется?

Северцев расхохотался.

— Неверующая я, но готова молить бога: лишь бы скорее наступила какая-то ясность!.. — со вздохом вырвалось у Ани.

— Не мучайтесь вы и поезжайте на эту Сосновку. А ко мне вызовите из Ленинграда бабушку! Мы тут с ней еще как проживем!.. — с удивившей Михаила Васильевича серьезностью заявил мальчик.

Мать ахнула:

— Вот тебе и на! Обрадовал сыночек, нечего сказать… Быстро я стала ему не нужна…

— Родной сын и тот нас на старости лет в Сибирь ссылает… — добродушно усмехнулся Михаил Васильевич.

Обедали весело. В знак примирения распили бутылку вина. Виктор получил разрешение съездить за билетами в театр.

Не успели домыть посуду, как он уже позвонил из автомата, что купил билеты на «Свадьбу с приданым». И его тоже обещали пропустить: кассир сказал, что он выглядит старше своих шестнадцати лет!.. Виктор очень волновался и просил не опоздать, он ждет у входа в театр. Аня бросила мыть посуду, побежала наводить красоту.

Спектакль понравился, в особенности Вите. Он всю дорогу домой напевал: «Мне районный парикма-ахер комплименты говорил…» — и упрашивал отца почаще ходить в театр: теперь ведь и он может!

Дома пили чай, который показался на редкость вкусным. Каждый делился своими театральными впечатлениями. Михаил Васильевич, прихлебывая ложечкой из стакана, посмеивался над конфликтом и героями пьесы: что это за влюбленные, у которых чувства прямо пропорциональны выполнению плана посевной?..

Когда супруги Северцевы улеглись спать и погасили свет, они долго лежали молча, не решаясь начать разговор, которого оба ожидали.

Первым заговорил Михаил Васильевич:

— А не поехать ли нам все-таки на Сосновку, Аня?.. Ты знаешь, в письме, что привез этот хлюст, друзья зовут меня…

— А квартира?.. Бросить? — отозвалась Аня.

— Московскую сдадим, а на месте получим. Директора уж как-нибудь устроят.

— Не забывай, что мы теперь москвичи. С московским паспортом, московской пропиской… Люди добиваются этого годами. А ты что предлагаешь: добровольно стать сосновцами? Самим отказаться от своего счастья? Ведь уже обо всем договорились как будто. Неужели опять будем затевать спор с начала?

Михаил Васильевич услышал, как Аня зевнула.

— От счастья отказаться?.. — Михаил Васильевич потянулся за папиросой, чиркнул спичкой, закурил. — Я хочу тебе рассказать: когда я первый раз вошел в нашу ванную, я, знаешь, что вспомнил?

— Нашу баню приисковую?

— Конечно!.. Помнишь, как я приехал с дражного полигона? Мокрый, зуб на зуб не попадал… но счастливый! Да, да, счастливый! И эта прокопченная банька доставила тогда столько радости… А вот теперь я каждый день млею в роскошной ванне… Э, да что там говорить! Счастье-то, оно, Аня, видно, разное бывает!

— Мне, мещанке, этого не понять, — Аня все еще помнила обиду…

— Не узнаю я тебя, жена, не узнаю, — вздохнул Михаил Васильевич. — Да и себя вроде как перестаю узнавать. Последнее время что-то стал не совсем в ладах с партийной совестью.

— Глупенький ты у меня, — сонным голосом проговорила Аня. Она ласково чмокнула его в висок. — Седым становишься, а чтобы позаботиться о себе — тут ты как ребенок, совсем не можешь…

— Поедем, Аня! Не тебе пугаться тайги, — погладив ее густые вихрастые волосы, сказал Михаил Васильевич.

— Переоцениваешь ты меня, Миша. Я была герой поневоле. Верно, таежничала долго, но ведь все время мечтала выбраться оттуда… Я так хотела, чтобы у нас с тобой была своя — понимаешь, своя! — квартира, а не должностная, из которой тебя попросят, как сменится должность… И вот свалилась такая удача! Москва… которая мне и во сне не снилась… Я не меньше тебя, Миша, думала о наших делах. И вот мой тебе совет: принимай предложение Гребнева и поскорее перестань заниматься самобичеванием… И давай сейчас спать… Я совсем без сил… — Голос ее звучал все глуше, слова становились невнятными.

Вот и опять Аня не хочет понять его… Или не может?.. Неужели не может?.. Переменилась она? Как быстро она забыла рюкзак и теперь не может жить без зеркального шифоньера. Или ему что-то мешает разглядеть в ней прежнюю Аню?.. Или, наоборот, и прежде она была такой, какой кажется ему сейчас, а он старался увидеть в ней то, чего в ней не было?.. Нет! Он знал ее, видел. Видел, как никто другой никогда бы не смог увидеть! Такой она и осталась. Должна остаться! И зависит это во многом от него!..

Осторожно приподнялся Михаил Васильевич на локте, пригнул абажур ночника, зажег свет. Аня крепко спала. Спокойная улыбка не сходила с ее по-детски припухлых губ, смоляные волосы резко выделялись на подушке, из-под одеяла выглядывало смуглое плечо. Михаил Васильевич легонько натянул повыше мягкое и теплое верблюжье одеяло в снежно-белом пододеяльнике, чтобы Аня не простыла ночью. Взял книгу, стал читать. Читал, а думалось о своем: неужели эти пододеяльнички с кружевами, шелковые абажурчики могут, как ржавчина, разъесть его семью?.. Семью или любовь?..

Читал он долго, до ряби в глазах, пока ночь не пришла к исходу. Стекло балконной двери сначала посинело, потом стало медленно розоветь. Аня спала все в той же позе, чему-то безмятежно улыбалась.

После бессонной ночи Северцев чувствовал себя разбитым. Болела голова, ныло сердце. Видно, и вправду теперь надо себя беречь и беречь… Нужно, не откладывая надолго, идти в отпуск: третий год не отдыхал, а всех дел все равно не переделаешь. Работники везде нужны только здоровые, больными интересуются лишь больницы…

Северцев постарался припомнить, от кого он слышал эти слова, и вспомнил: от Птицына. Ему стало еще больше не по себе.

Приехав в главк, он сразу позвонил Шахову домой. Хотел посоветоваться, стоит ли переходить к Гребневу. Но врачи свидания с Шаховым не разрешили. Зато Северцев узнал, что в Москву вернулся министр, и очень обрадовался этой новости. Наконец-то прояснится положение.

Когда Михаил Васильевич просматривал утреннюю почту, раздался телефонный звонок из Центрального Комитета партии: товарища Северцева просили зайти к двенадцати часам. Звонок обескуражил его. Вызывают неспроста, без серьезной надобности туда не позовут… Может быть, нужна информация о его последней командировке?.. Но что-то подсказывало: речь, видимо, пойдет о новой работе.

Михаил Васильевич соединился по телефону с Гребневым.

— Разговор будет о твоей работе. Настаивай на моем варианте. В конце концов согласятся, терять тебе нечего, партийный билет на стол не потребуют: сейчас другие времена, — убеждал Гребнев.

Инструктор Надеждина оказалась простым и общительным человеком, и через несколько минут Северцев совершенно забыл о чувстве, заставлявшем его держаться в начале беседы с официальной натянутостью. Беседовали, как старые знакомые. Надеждина, инженер-металлург по специальности, подробно интересовалась делами Сосновского комбината и в заключение спросила Северцева, все ли просьбы комбината ему удалось выполнить. Михаил Васильевич сказал, что выполнил все просьбы, за исключением тех, что были связаны с вопросами энергетики (эти проблемы все еще не решены в правительстве) и строительства дороги (министерство опять не дало на это денег).

Надеждина вынула из какой-то папки бумагу и передала Северцеву: это было постановление Совета Министров, обязывающее химиков отпускать Сосновскому комбинату электроэнергию в нужном комбинату количестве.

— Ну, теперь почти все обещания, которые я надавал сосновцам, выполнены, — обрадованно воскликнул Северцев. — Ругать меня им не за что!

Надеждина улыбнулась:

— Ругают. В ЦК пришло от них письмо: сосновцы обвиняют главк и министерство в недопустимой затяжке разрешения насущнейших вопросов. И они, знаете ли, правы. Ясное дело: проблема снабжения комбината электрической энергией решалась более четырех месяцев!

Михаил Васильевич пожаловался на бесправие министерства, главков, на то, как трудно преодолевать всяческие барьеры, нагороженные ведомствами. История с электроснабжением того же Сосновского комбината всего-навсего один из примеров. Их множество.

— Нужно что-то сделать, искать другие формы управления предприятиями… А какие — и сам не знаю! — признался Северцев.

— Вопрос сложный. Думаем над ним… — ответила Надеждина. И поднялась из-за стола. — А сейчас пройдем к заведующему отделом товарищу Сашину. Он хотел вас видеть.

В маленькой приемной заведующего отделом Надеждина, попросив Михаила Васильевича подождать, оставила его одного и исчезла за дверью кабинета. Через минуту она вышла.

— Товарищ Сашин вас ждет.

Они дружески попрощались. Михаил Васильевич вошел в кабинет. Сидевший за столом коренастый подвижной брюнет поднялся и, протянув руку, представился:

— Сашин, Петр Александрович. Садитесь, Михаил Васильевич, — пригласил он.

Сашин предложил папиросу. Закурили. Прощупывая собеседника внимательным, изучающим взглядом, Сашин задавал общие вопросы: где, кем, когда работал Северцев? Дальше — больше, нашлись общие знакомые, люди, с которыми в свое время то ли работал, то ли учился Сашин… И вскоре Северцев знал о Сашине не меньше, чем Сашин о Северцеве. Выяснилось, что он тоже горный инженер и до перехода на партийную работу много лет провел на угольных шахтах Донбасса, на горных предприятиях Сибири, Дальнего Востока, Севере.

Вертя в руках спичечный коробок, Сатин поинтересовался: как прошло слияние главков, какие были трудности?

Услышав, что Северцев одобряет подобное сокращение штатов, он, улыбаясь глазами, заметил:

— Сокращаем штаты, чтобы людей перевести на производство, правда? — И спросил: — А где вы думаете работать?

Михаил Васильевич рассмеялся:

— Вопрос не в бровь, а в глаз… Производственный стаж у меня более двадцати лет, а кабинетный — около года. Нужно бы еще постажироваться.

— Из Москвы не хочется уезжать?

Михаил Васильевич утвердительно кивнул головой.

— Понятно. Но в Москве живет всего пять миллионов, а в стране нашей их — двести. И живут!.. — уже серьезно возразил Сашин.

— И я, Петр Александрович, тоже жил, — не зная, что ответить, буркнул Северцев.

Сашин вышел из-за стола и, заложив руки за спину, стал расхаживать по кабинету.

— Нам известно, что министерство собирается направить вас директором на Сосновский комбинат вместо Яблокова. Его вернули на партийную работу, он будет в обкоме ведать промышленностью. Мне звонили из обкома: они очень поддерживают вашу кандидатуру, потому что знают по прежней работе в их области. Прежде работали там?

— Да, только не на Сосновке, а по соседству — на Каменушке, — ответил Северцев и подумал: «Сватовство началось!..»

— Так мне и говорили. А еще звонили товарищи из Министерства черной металлургии. Они предлагают вам должность заместителя начальника главка по горным предприятиям. Тоже просили поддержать их.

— И что вы решили? — помедлив, спросил Северцев.

— Посоветоваться с вами, Михаил Васильевич. Ведь жить-то и работать вам.

Северцев сидел, сосредоточенно уставившись на старинные часы, только что глухо пробившие один раз.

— Честно говоря, в Сибирь больше ехать не хочу. Думал много, от этих дум у меня даже мозги набекрень сдвинулись…

— И, конечно, не без помощи супруги, — снова усаживаясь за стол, с понимающей улыбкой заметил Сашин. — Жена по-своему тоже права: и театры не те, что в столице, выбор товаров в магазинах поменьше… Все это пока действительно так. — Сашин закурил новую папиросу, бросил спичку в забитую окурками пепельницу. — Давайте подумаем вместе о вашей работе. Первый вариант ясен: вас ждут на Сосновке, как я понимаю, друзья, ждет интересная, но трудная работа. Рассмотрим второй вариант: другая, новая для вас система, незнакомый коллектив, малоинтересная аппаратная работа, но, правда, куда более легкая. Вас это прельщает?

— Я не искал легких путей в жизни. Не нужно было тащить меня в Москву! — возразил Северцев.

— Вы правы, теперь мы постараемся не перетаскивать лучших производственников в центральный аппарат. Наоборот, решили укреплять производство лучшими кадрами из аппарата. Дается это не просто, вы по себе знаете… — Сашин выдержал паузу.

Северцев поглядывал на собеседника и ждал продолжения.

— У нас много хороших работников отвлечено в сферу управления. Нужно направить их в сферу производства, где в них огромная нужда. Мы начали с собственного партийного дома: партийный аппарат в течение последних лет резко сокращен, от ЦК до райкомов и парткомов включительно. Сокращен аппарат советских органов. Нужно приводить в соответствие и аппарат управления народным хозяйством… Не так ли?

Северцев не ответил. Он думал сейчас о том, что ничего, кроме личных интересов, не может противопоставить этим доводам.

— Сокращение управленческого аппарата в промышленности лишь одна сторона проблемы — важная, первоочередная, но всего-навсего количественная. Мы не сомневаемся, что решим ее, однако есть другая сторона этой же проблемы — качественная. К ней мы пока только приступаем. Правительство расширило права министров, начальников главков, директоров предприятий, и ряд вопросов, что раньше решались только в правительстве — и, естественно, подолгу, — будет теперь решаться министрами. Это один путь. Но он не единственный. Почитайте Ленина: как он говорит о руководстве народным хозяйством. Вспомните тогдашние формы управления промышленностью… Подумайте: какими они должны быть в наши дни? И посоветуйте нам… Так где же вы думаете работать? — неожиданно повторил свой вопрос Сашин. Положив вытянутые руки на край стола, он выжидающе забарабанил пальцами.

— Я уже сказал, что ехать в Сибирь не хочу. Но если партия велит — опускаю руки по швам и направляюсь в сферу производства, — невесело пошутил Северцев.

— За честный ответ спасибо. На Восток ехали добровольно немногие, больше — по долгу. Помните, как было в первые пятилетки? Наша индустриальная революция породила у нас великое переселение народов. Это естественный процесс для нашего времени. Впрочем, что я вас агитирую, попусту трачу время. — Сашин встал, поднялся со стула и Северцев. — Словом, вам будет тяжело, дорогой, но я думаю, что вы-то не согнетесь под ношей: вон какой гренадер!.. А в тайге сейчас благодать, перелет уток скоро начнется… А весенняя рыбалка! Уж больно хорошо! Или потому, что это было в молодости, — с легкой грустью сказал Сашин, провожая Михаила Васильевича до двери.

Так кончились для Северцева мучительные раздумья. Он даже повеселел и стал готовиться к скорому отъезду. Все дела главка передал Птицыну, утвержденному в качестве заместителя Шахова.

Птицын, первым узнав о назначении Михаила Васильевича, явился его поздравить. Заявил, что обид от старых друзей не помнит, тем более что оскорбила его женщина… Северцев поступил по-товарищески: без скандала согласился ехать и этим очень облегчил участь Птицына. Это очень благородно, и Птицын не забудет такой дружеской услуги. В нынешнее, смутное время должность зама его волей-неволей вполне устраивает. Разница в окладе будет снивелирована персональной надбавкой, он уже переговорил с кем следует. Кроме того, у него сейчас солидная пенсия. Так что все в порядке. Правда, одному будет тяжеловато и за коренника и за пристяжную: Шахов, видимо, выпрягся надолго. Но что же, нам не привыкать!

И через час Михаилу Васильевичу секретарша Шахова принесла подписанное Птицыным направление на Сосновский комбинат. В направлении был указан и срок выезда: послезавтра. Северцев измазал непросохшими чернилами палец, удивленно поглядел на бумагу и спросил:

— Что за оперативность? Даже чернила не успели высохнуть! Правда, подпись довольно жирная, но все-таки… Вы что, Лидочка, бежали так, словно собирались ставить рекорд?

— Товарищ Птицын распорядился вручить немедленно, — пожав плечиками, ответила Лидочка. — Звонила жена Николая Федоровича, просила передать вам, чтобы непременно зашли до отъезда, он хочет попрощаться. Скоро вернется дежурная машина, она ушла за доктором… Машина замминистра теперь возит мадам Птицыну.

— За передачу приглашения — большое спасибо. А машины не нужно, доеду на троллейбусе. Не велика теперь я птица: не Птицына! — скаламбурил Северцев.

Он спросил, не известно ли чего-нибудь нового о бывших сослуживцах, где и как кто из них устроился.

— Все рассосались кто куда. А вот вашей секретарше, Милочке, не повезло, — разглядывая длинные, покрытые кроваво-красным лаком ногти, непринужденно болтала миловидная чернявенькая Лидочка.

— Что же с ней?

— Работать на производстве не захотела. Сходила замуж за старика профессора, дядю этого пижона Никандрова. Помните его? А потом вернулся в Москву племянничек, и произошла небольшая сексуальная катастрофка. Теперь она опять в девицах, потому что соблазнитель не хочет жениться на своей тете…

Шахова Михаил Васильевич застал спящим. Дежурившая у кровати медицинская сестра шепотом предупредила, что больной только что заснул после тяжелой, бессонной ночи. Северцев посмотрел на Николая Федоровича и испугался: перед ним лежала восковая мумия, отдаленно напоминавшая Шахова. Растерянно пробормотав извинение, Михаил Васильевич присел на стул у стены, машинально обвел взглядом комнату.

Железная кровать, этажерка с книгами, письменный стол, диван, три стула составляли обстановку. Над столом, покосившись, висел пожелтевший от времени портрет молодого Николая Федоровича в матросской бескозырке. Всматриваясь в размашистые штрихи угольного карандаша, Михаил Васильевич разобрал и подпись художника: Владимир Маяковский… Он вспомнил, что Шахов как-то рассказывал ему о встрече с поэтом на митинге в первые дни Октября в Петрограде. Вот тогда-то Маяковский и набросал этот портрет, прямо там, на митинге… Рядом, в узкой дубовой рамке, висела фотография… Стараясь ступать неслышно, Михаил Васильевич подошел поближе. Снимок запечатлел делегатов Десятого съезда партии, отправляющихся на подавление кронштадтского мятежа. В центре Северцев увидел Ленина. Неподалеку в черном бушлате стоял Николай Федорович.

Шахов застонал, открыл глаза.

— Клаша приехала? — слабым голосом спросил он.

Сестра кивнула Михаилу Васильевичу, уступила ему свой стул у постели, стала рядом.

— Как чувствуете себя, Николай Федорович? — насколько мог веселее задал шаблонный вопрос Северцев.

Николай Федорович протянул ему исхудавшую руку:

— Слышал… Поздравляю… Жаль отпускать тебя, но так надо… Если выкарабкаюсь, мы с тобой еще поработаем… Возле Сосновского живет Никита-партизан, передашь ему низкий поклон… Жизнь мне спас, по его вине до сих пор копчу белый свет…

Сестра выразительно качнула головой — Северцеву пора уходить. И у него вырвались слова, за которые он тут же мысленно выругал себя самым жестоким образом.

— Николай Федорович! Я бы хотел, чтобы вы мне дали свою карточку на память, — попросил он.

И не потому выругал он себя за эту просьбу, что обратился с ней к человеку, под началом которого работал. Ничто унижающее кого-нибудь из них не могло и тенью промелькнуть между двумя этими людьми.

Бледные губы Шахова тронула горькая усмешка.

— А ты что же, думаешь, что мы с тобой уже…

— Что вы, что вы, Николай Федорович! — побагровев, поспешил перебить его Северцев. — Как только вы могли подумать…

Сестра наклонилась к Шахову:

— Нашему гостю пора идти, — мягким, но не оставляющим никакой возможности для возражений голосом сказала она.

Аня в душе хранила надежду, что Михаила Васильевича оставят в Москве. Ведь хорошие работники все-таки нужны и в столице… Купленный сегодня в городской кассе билет на самолет отнял эту надежду.

Вот и подошла совсем близко казавшаяся такой невозможной долгая разлука.

— Да зачем нам разлучаться, Анюта?.. Едем вместе! Это Никандров боится радикулита, а у нас он застарелый, — сначала полувсерьез-полушутя не то уговаривал, не то утешал жену Северцев.

И вдруг невольно вспомнил или понял: он едет к Валерии…

— Поедем со мной, Аня! Я не хочу туда ехать один… Поедем… — уже тревожно, настойчиво упрашивал он.

— Очень сожалею о твоем решении, — ответила Аня. — Хотя, сказать откровенно, и не рассчитывала на благоразумие с твоей стороны. Такой уж ты есть, Михаил… Но я люблю тебя и такого… Ехать сейчас вместе просто невозможно, ты должен это понять. Поживи на Сосновке пока один, мы с Виктором приедем к тебе летом, после школьных экзаменов: не срывать же мальчику учебу и не бросать его одного в такое время! Квартиру московскую отдавать пока нельзя, торопливость в таких делах совсем неуместна…

И Михаил Васильевич почувствовал, что все его тревоги, все его стремление обезопасить в общем мирную жизнь их семьи бессильны перед этим твердым и ясным решением. Может быть, оно поколебалось бы, если б он сказал открыто о серьезной опасности. Но этого сделать он не смог. Да и о какой опасности идет речь?.. Валерия не пришла на вокзал. Она не придет никуда. И он был рад, что она не пришла. Он едет не к Валерии, а всего-навсего туда, где живет Валерия. Это разные вещи…

Компромиссный план, выработанный Аней, конечно, был принят без особого обсуждения. А Виктора этот план привел в восторг: опять предстоит лето в тайге — ловля на спиннинг хариусов и тайменей, охота с отцом на уток и тетеревов…

Аня постирала нужное в дорогу белье, выгладила дорожный костюм — защитные брюки-галифе и френч, достала из сундука яловые сапоги, полевую сумку, брезентовый плащ.

Все-таки было решено отпраздновать новоселье. Неважно, что оно совпадает с проводами, другого времени нет. Аня поручила Михаилу Васильевичу купить только вино: на столе не должно быть закусок из магазина. И занялась стряпней.

Наступил день отъезда. С утра впервые этой весной лил дождь. Аня, глядя на серое, словно дрожащее от водяных струек стекло, тихо сказала:

— Видишь, Миша, как наш дом плачет?

Михаил Васильевич поцеловал ее.

— Поехали вместе!.. Куда иголка, туда и ниточка… Ну… и, понимаешь… это очень нужно!.. — волнуясь, убеждал он.

Анна тяжело вздохнула, смахнула слезы, потом через силу улыбнулась, сняла с себя передник и накинула на мужа. Стараясь ни о чем больше не думать, Михаил Васильевич пошел за ней на кухню.

Он старательно чистил картошку, резал на кружки репчатый лук. Когда пришел из школы Виктор, они вместе накрыли на стол — разумеется, под неослабным контролем Ани, метавшейся между кухней и столовой.

Гости начали съезжаться только к восьми часам вместо семи, а в двенадцать надо было ехать на аэродром.

Приглашены были немногие — люди, наиболее близкие по работе, товарищи по учебе, жены сотрудников, уехавших на Сосновку.

Аня хлопотала на кухне, и показывать гостям квартиру пришлось Михаилу Васильевичу.

— Пошли осматривать резиденцию семейства Северцевых, — обратился он к гостям, шутливо добавив: — Мы люди двадцать второго века, нас ведут по залам мемориального музея.

— Я буду гидом, — объявил Виктор и, выбежав вперед, громко пояснял: — Вы на пороге опочивальни младшего Северцева. Здесь жил и трудился над уроками этот скромный юноша, который впоследствии достойно проявил себя на том же поприще, что и его отец…

Гости пересмеивались, поощряя гида. Пояснения продолжались:

— А в этой комнате, за этим вот столом глава дома вечерами читал докладные записки и сочинял приказы по главку…

— Пока его самого не сократили по главковскому приказу, — перебил Северцев.

Около ванной комнаты Виктор остановился:

— В этой, комфортабельной по тем временам, ванной комнате инженер Северцев, возвратись из главка, конечно еще до своего сокращения, ежедневно летом и зимой принимал холодный душ, чем укреплял свое здоровье…

— Здесь, в сияющей чистоте, готовились любимые кушанья инженера Северцева… — войдя на кухню, объявил Михаил Васильевич. — Давайте-ка лучше вернемся в пятидесятые годы двадцатого века. Не пора ли, Анюта, угостить нас любимыми блюдами инженера Северцева? — закончил он.

Гости, как принято, шумно выражали новоселам свою зависть. Они принесли подарки: цветы, чайный сервиз, хрустальные рюмки, мраморную лампу — сову.

Когда уже усаживались за стол, раздался новый звонок. Никого больше не ожидали. Подойдя к двери, Анна удивленно спросила: «Кто там?» — «Откройте, не бойтесь…» — послышался старческий голос. Аня открыла и увидела Шахову.

— Клавдия Ивановна, дорогая, заходите! — воскликнула Аня. — Вот сюрприз!.. Вот уж это сюрприз… — повторяла она, помогая старушке раздеться.

Клавдия Ивановна отчитала Северцева за то, что не позвал на новоселье, и вручила ему подарок от Николая Федоровича. Северцев развернул бумагу и ахнул: там был тот самый портрет, что висел у Шаховых в комнате.

— Зачем же?.. Зачем он это сделал?.. Я ведь хотел простую карточку… Я знаю, как Николай Федорович дорожит…

— Значит, дорожит и тобой, — просто сказала Клавдия Ивановна.

Ужинали поневоле второпях, но шума и веселья за столом от этого не было меньше. Произносили тосты, пели песни, высказывали самые добрые пожелания.

Без четверти двенадцать приехал Капитоныч, который теперь возил Птицына. Он передал, что Александр Иванович очень занят, но обязательно прибудет на аэродром.

По обычаю все молча посидели перед дальней дорогой.

Машины пересекли уже засыпающий город, оставив в стороне алые огни на башне нового здания университета, свернули на темное шоссе и помчались к Внукову.

Приехали за час до вылета. Около газетного киоска степенно прохаживался Птицын. Он встретил Северцева и компанию провожающих с веселым радушием. Был очень любезен, просил Анну Петровну в случае нужды обращаться прямо К нему, лично, непосредственно. Любая ее просьба будет выполнена. Предложил всем «посошок».

Гости, отягощенные обильной дозой выпитого за ужином, спасовали. Северцеву пришлось идти с ним одному.

У буфетной стойки Михаила Васильевича окликнул толстячок в меховой шубе. Северцев оглянулся, но кто этот человек, вспомнить не мог.

— Что же вы не пришли распить выигрыш? — спросил толстячок. — Вагонный сосед… партнер по преферансу.

— Куда летите? — из вежливости осведомился Северцев.

— Согласен хоть на луну. Я устал ходить по грани закона, как акробат по проволоке под куполом цирка. Другое дело Немой: ему дорога одна — за решетку. А я, клянусь здоровьем, как-то легче живу без нее. Вы в командировку?

— Нет, на постоянную работу. — Северцев отвернулся.

Но отделаться от толстячка было не так-то просто. Он схватил Михаила Васильевича за пуговицу.

— А сколько там платят?.. Вам не нужен опытный начальник снабжения? Я всю жизнь трудился в кооперации и снабжал людей, начиная еще с Церабкоопа…

— Пока ничего не знаю, — сухо ответил Северцев.

— Но хотя бы адрес свой вы знаете? — не отступал толстячок.

Северцев нехотя назвал адрес и сказал, что напишет, если найдется что-либо подходящее.

— Характеристика будет отличная, анкета чистая, а работой моей вы останетесь довольны. — Вежливо откланявшись, толстячок заспешил: он встречал прибывающий самолет.

Северцев и Птицын выпили у стойки по рюмке коньяку. Птицын заверял Михаил Васильевича в своей неизменной дружбе, просил не подвести, оправдать доверие.

— Давай жми на программу, чтобы был порядок… Людей держи в рамочках. В случае чего поддержим. — Он похлопал Северцева по плечу, а тот подумал про себя: вот такого друга надо опасаться.

По радио объявили посадку. Внизу их уже ждали.

Носильщик увез на тележке чемоданы. Пожав всем руки, Северцев расцеловался с сыном. Аню поцеловал последней. Она успела шепнуть: «Не забывай нас, Мишенька…» Махая шапкой, Северцев поднялся по трапу.

Найдя свое место, он снял пальто и стал смотреть в маленькое окно-иллюминатор. Загудели моторы, самолет затрясло мелкой дрожью. Бортпроводница в синей пилотке задраила дверь, и огромная машина осторожно тронулась с места.

За окном проплыла освещенная светом двух больших фонарей группа провожающих. В первом ряду Северцев разглядел маленькую женщину под руку с юношей.

Словно поглощенные бездной, пропали огни аэровокзала.

Устремляясь в темноту, самолет набирал скорость. Все быстрее мелькали красные сигнальные огоньки взлетной дорожки, и вот, тяжело подпрыгнув, воздушный корабль оторвался от московской земли.

Второй день Северцев жил на Каменушке. Рудник этот, где Михаил Васильевич когда-то работал директором, лежал в ста километрах от железной дороги и в двухстах от Сосновки. Шоссейная дорога от станции до Каменушки, построенная еще при Северцеве, содержалась в хорошем состоянии. Несмотря на весеннюю распутицу, Михаил Васильевич домчал сюда за два часа, здесь же застрял на неопределенное время: шоссейной дороги от Каменушки до Сосновки до сих пор не было. Строители в свое время обходились временной дорогой; когда же пустили в эксплуатацию Сосновский комбинат, ему перестали выделять деньги на строительство, — комбинат-то построен! Переписка с Москвой тянулась годами, а дорожная проблема так и оставалась нерешенной. Не ожидалось ничего нового и в этом году: Северцев хорошо помнил утвержденную им самим смету.

Михаил Васильевич и директор рудника Каменушки горный инженер Обушков шли по синеватому от ламп дневного света откаточному штреку центральной шахты к передовому забою: Северцев хотел посмотреть горняцкую новинку — штанговую крепь. Он был в новой брезентовой куртке, таких же брюках и в фибровой каске, которая с трудом держалась на голове. Хотя брезентовый костюм подыскали самого большого размера из имевшихся в рудничной гардеробной, он все же оказался маловат, — Северцев выглядел в нем переростком. В руках у Михаила Васильевича светилась аккумуляторная лампа. Он вспотел: неудобный костюм сковывал движения. Еле удавалось поспевать за маленьким, прытким Обушковым. Но просить сбавить шаг Михаил Васильевич ни за что не хотел: подумают — чиновник выдохся…

С интересом оглядывал Северцев знакомую шахту. Штрек тот же, а вот ламп дневного света раньше не было. Появился и второй рельсовый путь — для шахтных поездов. Михаил Васильевич с трудом догнал Обушкова, взял его под руку, задыхаясь, сказал:

— Второй путь, лампы дневного света смастерили. Молодчина ты, Василий Васильевич!

Василий Васильевич подмигнул:

— Приумножаем твое наследство. Погодь малость, паря, не то еще будет…

Северцев улыбнулся. Было приятно шагать вот так со старым другом, все нравилось в этом человеке. Привык Михаил Васильевич даже к лилово-синему бугристому родимому пятну во всю правую щеку, очень портившему обушковское лицо.

Сдружились они с Василием Васильевичем с того самого времени, когда Обушков приехал с золотых приисков сюда, на Каменушку. После отъезда Северцева Василий Васильевич по праву занял его место.

— Только скажу тебе, — продолжал Обушков, — что у моего дальнего соседа Степанова дела еще похлеще моих развернулись. Давно начали там стройку большого золотого комбината, называется он Кварцевый. Стройка эта тлела потихоньку несколько лет, ну а как перевели с Южного прииска этого Степанова, так он бичом расшуровал ее, любо-дорого смотреть. Восстал он против утвержденного министерством проекта подземных горных работ, доказал, что открытые там эффективней — а ведь снимать его хотели, да министр защитил, — рассказывал Обушков.

Северцев невольно вспомнил Сосновку и подумал, что, может, и ему придется последовать примеру незнакомого, но мудрого Степанова.

Раздался глухой рев сирены. Быстро сойдя с путей, они прижались к стене штрека, пропуская электровоз с вагонетками, везущими серую руду. Поравнявшись с ними, электровоз внезапно затормозил. С лязгом ударяясь друг о друга, остановились тяжелые вагонетки. Из кабины выскочил скрюченный машинист и поспешил к ним, на ходу растирая поясницу.

— Михаил Васильевич!.. Неужто снова к нам? — пробасил он, радостно пожимая Северцеву руку и с усилием распрямляя спину.

— Здравствуй, Иваныч! А ты все такой же лихач, — укорил его Северцев. И ухмыльнулся: — Зачем же к вам? Уж не соскучился ли, старина?

Машинист, с хитрецой глянув на Обушкова, сразу нашелся:

— Новый начальник нам тоже скучать не дает, но и тебя, Васильич, народ по справедливости вспоминает.

— Спасибо на добром слове, старина. Проездом я здесь: на Сосновку путь держу, теперь соседями будем, — угощая ею папиросой, говорил Северцев.

Машинист закурил. Шагая к электровозу, заметил на прощанье:

— С тобой — с хозяином надысь в согласии жили, а с соседом совсем любо-мило проживем!

Состав тронулся рывком, с железным визгом дергали друг друга вагонетки. Убегая, они громко лязгали на рельсовых стыках, и все же этот, казалось, забытый шум ласкал слух Северцеву, как музыканту — старая любимая мелодия…

В передовой забой, заваленный металлическими стойками, железными листами, длинными болтами, они попали к обеденному перерыву.

Северцеву понравилась закрепленная огромными железными гвоздями выработка. Здесь все было надежно, безопасно для горняка и, как утверждал Обушков, спокойно для хозяйственника. В полутемном штреке замигал огонек. Северцев узнал крепильщика Горшкова, известного на весь рудник сквернослова.

Горшков, не замечая начальства, весело перекликался с кем-то, причем через каждое слово вставлял по крайней мере три смачных, запас которых у него был просто неистощим:

— При самообслуживании… всего четверть часа… на обед тратим!.. Я… полметра сосисок… мигом… съел…

Вглядевшись в Северцева, он кинулся вперед с протянутыми руками:

— Доброго добра московскому гостю! Прости, Михаил Васильевич, что лишку высказался, сразу не приметил начальство… Ладно ты сделал, что навестил. Видать, старая хлеб-соль не забывается!

— В металл горняков заковал, а материться все не отучился. — Северцев похлопал крепильщика по плечу. — Вот пущу корни на Сосновке, ваш опыт перейму — кроме, конечно, твоего сквернословия, — тогда потягаемся!

Горшков виновато откашлялся в кулак, но ответил гордо:

— Мы дюже окореняли, на себя крепкую надежу имеем. Не забывай, что мы твоей выучки.

Северцеву стало неудобно перед Обушковым, и он, наскоро простившись с Горшковым, пошел из забоя.

— Вот когда ты уедешь отсюда, тебя ругать тоже не будут… Бывшего начальника всегда вспоминают добрее, чем теперешнего! — с теплой усмешкой говорил Северцев, шагая рядом с директором по штреку.

Разговор опять перешел на больную тему: как бы скорее добраться до Сосновки?

Северцев знал, что автозимник, то есть ледяная дорога по реке, по которому до сих пор доставляли годовой запас грузов для Сосновки, уже рухнул. Пять дней назад последняя машина, в которой ехал Яблоков, ушла под лед. Бывший директор принял прохладную ванну. Еще по крайней мере с неделю не будут летать самолеты: не просохли посадочные площадки.

— Остается один способ: верхом, — сказал Северцев.

— Ну, знаешь ли, голубчик, это удовольствие не для тебя. Тяжеловат стал… Куда вы только там, в главке, смотрели? Гробить машины, пережигать бензин, уродовать покрышки… да еще зарывать ежегодно миллионы рублей в дорогу-времянку — на все это вы находили деньги! — возмущался Обушков.

— Нет ничего постояннее временных сооружений, — пробурчал себе под нос Михаил Васильевич.

— Я тебя спрашиваю: какой идиот в главке утверждал такие сметы и планы? — допытывался Обушков.

— Я, — огрызнулся Северцев.

Ждать самолета было рискованно: он мог прилететь через неделю, а мог и через три. В подобных случаях Северцеву всегда приходила на ум поговорка: «Самолет самый быстрый способ передвижения для тех, кто располагает свободным временем, чтобы ждать». Он решил ехать немедленно, тем более что часть пути — до химкомбината, то есть около восьмидесяти километров, можно было, как говорили, с грехом пополам проехать на машине. Ожидание для него всегда было пыткой. Лучше трястись по бездорожью три, четыре дня, чем сидеть сложа руки.

Обушков уговаривал ждать самолета. К тому же через три дня предстоит торжество: жена в двадцатый раз справляет свое тридцатилетие, — под строгим секретом, как другу, доверил Василий Васильевич Северцеву семейную тайну.

— Остаться бы, конечно, стоило. Ты, как всякий истый золотопромышленник, отличаешься хлебосольством и гурманством… Но не могу!

— Не обижай хозяйку, останься… Угощу на славу. Балычок из тайменя закоптил — пальчики оближешь. Ушицей стерляжьей побалуемся, окорочок из медвежатинки найдется тоже. Пельмешек тысячи три на погребе морозится… Соленья, варенья всякие припас, все чин по чину, — причмокивая толстыми губами, рассказывал Обушков.

— Чревоугодник ты, Василий Васильевич! Даже рассказываешь вкусно, — отозвался Михаил Васильевич, обходя стороной затопленную слепую шахту.

— Грешен… Но что нам, таежникам, остается? В театр не пойдешь, до консерватории тоже далековато, вот и гостюемся да удивляем друг друга кулинарным великолепием. Остаешься, уговорил? — с надеждой спросил Обушков.

Поблагодарив Василия Васильевича за приглашение, Северцев все же попросил дать завтра на рассвете легковушку. На ней он предполагал добраться до химкомбината. Дальше — верхом. Неужели же он так безнадежно постарел, что за два дня не одолеет ста двадцати километров? Обушков еще раз попытался отговорить Северцева от трудной поездки, но, убедившись, что это бесполезно, распорядился подготовить к утру машину.

Михаил Васильевич зашел на радиостанцию, связался с Сосновским комбинатом — попросил прислать на смолокурку лошадей.

Вечером Обушков позвонил в заезжий дом и пригласил гостя на прощальный ужин — как он сказал, «попить чайкю». Северцев хорошо знал обушковский «чаек», поэтому прийти отказался: следует отдохнуть перед нелегким путешествием.

Выехал Михаил Васильевич еще затемно, когда поселок только что пробуждался. Подпрыгивая на неровностях дороги, «газик» проехал мимо белого дома с настежь распахнутой дверью, из которой тянуло запахом горячего хлеба. За пекарней пришлось затормозить: с конного двора к речке, пересекая дорогу, лениво плелся на водопой табун лошадей.

Около освещенных прожектором ворот рудничного гаража шофер остановил машину и, извинившись, скрылся в кирпичном здании диспетчерской. В ожидании Северцев под мерное тарахтенье заведенного поблизости трактора задремал: ночь он, боясь проспать, провел все-таки беспокойно. Шофер принес невеселые вести: только что вернулся из рейса грузовик, паводком снесло деревянный мост в двенадцати километрах от химкомбината… Ехать или не ехать? С минуту Северцев колебался… Километров восемь до смолокурки придется месить грязь… Удовольствие, прямо скажем, не из первых. Потом больше сотни километров надо трястись верхом, а на тебя валится мокрый снег. Спокойнее вернуться, подождать начала воздушной навигации, отпраздновать двадцатилетие тридцатилетия жены Обушкова, отоспаться… Однако он вызвал на смолокурку лошадей. Разве можно начинать работу с новыми людьми, сразу нарушая свое слово?..

— Поехали, — твердо сказал Северцев.

Шофер с нескрываемым любопытством взглянул на пассажира, тщательно разгладил пушистые, загнутые кверху гвардейские усы и, с треском переключив рычаг скорости, тронул машину с места.

Лучи автомобильных фар, вздрагивая на ухабах, пытливо прощупывали дорожные выбоины, скрытые под желтой жижей. Ехали осторожно, но основательной тряски все равно не избежали. Дорожные неудобства довершались плохой видимостью: снег густо запорошил ветровое стекло, крупные снежинки, приплясывая, плотным роем набивались в лучи фар. Сидеть было очень неловко: «газик» полз, перекосившись на сторону. Кузов жалобно поскрипывал. На заднем сиденье булькала запасная канистра. Едко пахло плескавшимся в ней бензином.

Небо медленно серело. Проступили неясные очертания гор, опоясанных грязноватой лентой дороги. Стали заметны лохматые кедры, попарно, в обнимку застывшие у дороги. Чем выше подъем, тем больше снега. Стройные пихты по пояс сидели в глубоком снегу, укрывшись белыми пуховыми платками.

На перевале апрелем и не пахло. Дорога здесь пошла более ровная, и водитель впервые включил третью скорость.

Пассажир и шофер закурили. Чтобы как-то скоротать время, разговорились. Степан — так звали шофера — работал на Каменушке еще при Северцеве, однажды возил его на машине.

Сильно удивился Михаил Васильевич, когда услышал, что Степан хочет бросить рудник и уехать домой в свой колхоз…

— Хитришь, Степа? С производства в колхоз не уходят, скорее наоборот, — усомнился Северцев.

— Надысь так было, а вскорости — как знать! — возразил Степан.

— Не знаю, что у вас изменилось, а в Подмосковье все по-старому: прошлой осенью мы с московских заводов и учреждений посылали рабочих и инженеров в подшефные колхозы на уборку, и тысячные оклады «инженеров-колхозников» ложились убытками на наше производство…

Степан, докурив папиросу и протирая тряпкой забрызганное грязью ветровое стекло, весело заговорил:

— И у нас точно таким же манером волынились на уборочной прошлой осенью. Работал я тогда на грузовике. Привез, значит, инженеров наших в подшефный колхоз — картошку копать, а обратно увез целую машину колхозников с мешками да кошелками: спешили на станцию — картошку продавать. Спрашиваю одну бабку: «Не стыдно тебе в такую горячую пору базарить?» Она и говорит: «Мы на своих огородах убрались. А на колхозных пущай инженеры поработают, раз они колхозную картошку жрут».

Северцев все еще не понимал: почему же все-таки решил Степан бросить производство и вернуться в колхоз? Тот вытащил из-под сиденья скомканную газету и, подкручивая ус, спросил Северцева: а читал ли он последнюю «Правду»? Михаил Васильевич признался, что, пока был в дороге, целую неделю не брал в руки газет и не слушал радио. Он развернул измазанную маслом газету, бережно разгладил ее рукой, а Степан, солидно откашлявшись, пояснил:

— Повысили, значит, заготовительные цены на сельские продукты. Подняли, как пишут в газете, экономическую заинтересованность колхозника. А в этом-то главный корень и есть. Вот я, к примеру: три года в тюрьме просидел. А за что, спрашивается? За эту самую незаинтересованность. Послушайте меня, врать не буду, про себя расскажу… Значит, отвоевался это я и вернулся в Сибирь, в колхоз, за вашей Сосновкой он. Без хозяина и дом сирота, а хозяйничали-то старики да бабы… Руки у меня и у других демобилизованных солдат давно по работе скучали. Так вот: вгрызлись мы в землю. Дела пошли неплохо… А осенью районное начальство прискребаться к нам стало, покою не дает: выполним план заготовок, так нам дополнительный спустят, чтобы, значит, район выручали! Выручили… А с нас авансом хлеб наперед за год требуют. Свезли. Семенами помогли соседям. Помогли, а амбар-то пуст… Словом, получили за свою работу вровень с самыми захудалыми колхозами. Побранились мы про себя крепко, но весной опять за дело принялись — не на печи же сидеть. Встаем спозаранку, раньше петухов, в работе еще злее стали, а соседи-лодыри смеются: «За что пластаетесь, дураки! Лучше и кулак свистеть, чем зря потеть…» Работали дружно, не заметили, как пришла осень. Уродилось всего вдосталь, убрали вовремя. По пять кило на трудодень пришлось, да только про это мы в районной газете вычитали. Словом, опять на трудодень грамм да грош — живи как хошь!

— Не получили?

— Куда там. Область не выполнила план заготовок, к нам и поналетело разных уполномоченных: требуют выручать… Пошел я в сельсовет и говорю: готовенькое забрать легко, вы лучше лодырей заставьте работать, не отбивайте у нас-то охоту к работе. На меня цыкнули — дескать, помалкивай, сержант, у нас все для людей делается. Верно… Для людей… Вот только не всегда для человека! Не видим мы его порой за людьми, человека-то… Вот я и говорю: саботажником меня окрестили, язви их… Да… Жили без интереса, вспомнить обидно… А теперь получается другое дело… Очень верно сказана насчет заинтересованности! Через нее я в пятидесятом году и расстался с колхозом. А тянет, ох как тянет обратно…

…Рассвело. Весенняя дорога была мертва. Никто не встречался, никто не обгонял их. Северцев подремывал. Ехали, вернее, ползли весь день. Колеса машины с шумом разбрызгивали жидкую грязь. Частенько останавливались — чинились, заправлялись горючим, дважды меняли покрышки — и только к вечеру добрались до разрушенного рекой моста.

Дальше пути не было. Северцев простился со Степаном. С трудом развернувшись, машина ушла.

Держа в руке чемоданчик, балансируя на уцелевшей доске, Северцев перебрался на противоположный берег. Буйные весенние брызги окатили его с ног до головы, но сушиться он не стал — костер разводить долго! Все же идти на химкомбинат в таком виде не хотелось, да и колесить лишних десять верст бессмысленно, — Михаил Васильевич, не раздумывая, зашагал прямо к смолокурке.

Больше трех часов он хлюпал в темноте по расквашенному снегу и грязи. Устал, вымок, проголодался — а смолокурки все не было. Темное небо обвисало серыми клочьями туч, навевая тоску на уставшего путника. Он все чаще присаживался на грязный чемодан, напряженно вглядываясь в черную тайгу, что с обеих сторон обступала дорогу. Казалось, ухабистому проселку никогда не будет конца. Все больше сомневался Северцев: уж не прошел ли он мимо желанного пристанища?

Но вот послышался далекий собачий лай. Обрадованный Северцев, еле переставляя одеревенелые ноги, снова устремился вперед.

Вскоре на небольшом возвышении близ дороги он заметил тускло мерцающий золотой огонек. Еще немного, и на низком увале зачернел большой сарай, а возле него домик-сторожка с одним освещенным окном.

Запах печного дыма вперемешку с сильным запахом смолы окончательно успокоил: изнурительный путь позади. Рядом из темноты внезапно раздалось рычание. Северцев остановился. Рычание сменилось громким лаем. Михаил Васильевич попытался приманить собаку, но она не трогалась с места и лаяла до тех пор, пока в доме не заскрипела дверь. Простуженный голос крикнул: «Кого там черти носят?»

— Пустите переночевать! — ответил Северцев, все еще не трогаясь с места.

Хозяин ничего не ответил, хлопнул дверью и через минуту вышел уже с фонарем в руке. Подозвав собаку к себе, снова крикнул:

— А ты чей будешь? Откуль идешь?

— Пусти в дом, тогда и поговорим. Ноги меня не держат, а ты допрос учиняешь, — ответил Северцев и пошел прямо на огонек.

Он пытался разглядеть стоявшего на пороге человека, но пока видел только освещенные фонарем старые пимы в большущих калошах, белое исподнее белье, накинутый на плечи драный зипун с торчащим из дыр серым мехом…

Когда хозяин, желая разглядеть незнакомца, поднял фонарь на уровень глаз, Северцев увидел высокого старика с прищуренными глазами. Старик очень оброс: седая борода закрывала все лицо его, за исключением глаз, носа и лба. На копне давно не стриженных волос возвышалась беличья шапка с торчащими в стороны ушами. Старик недоверчиво осматривал пришельца, свободной рукой поглаживая все еще рычавшую огромную собаку.

— Господи, уродится же на свете такая орясина — чистый Микула Селянинович! Чей ты? Кажи документ, — закашлявшись, проговорил старик и, как бы невзначай, откуда-то из темноты достал двуствольное ружье.

Северцев, поставив на ступеньку крыльца чемодан, ответил:

— Соседский я. А документы предъявлю в доме.

— Ишь придумал: соседский! Много вас тут таких по тайге шаляет, стога жгут… А ну, пройди в хату! — властным голосом неожиданно приказал старик, широко распахнув дверь.

Низко нагнувшись, Северцев шагнул через порог в сторожку, сбросил с себя промокшую куртку, вынул из кармана главковское направление. Развернул, показал старику. Тот повертел бумажку, обратил внимание на круглую печать и насмешливо сказал:

— Значит, дилехтор? Я тоже, можно сказать, ночной дилехтор смолокурного завода. Сторожую здесь, только мандата не имею. В общем, погодь чуток. — И волосатый старик быстро вышел из избы, щелкнул снаружи железным засовом.

Северцев подошел к двери. Толкнув ее ногой, убедился, что она заперта. В сенях громко зарычала собака. Делать было нечего, пришлось смириться с положением арестанта. Чтобы не терять времени зря, обескураженный Северцев начал раздеваться, развешивая промокшую одежду у русской печи.

Минут через двадцать старик вернулся. Он был явно смущен и растерянно поглядывал на босого гостя, притулившегося у печки.

— Ты что же беззакония здесь творишь? — набросился на него Северцев.

— Не шуми, паря. Тайга по своим законам живет, медведь ее прокурор. Понятно?.. А заарестовал я тебя и верно зазря, сослепу принял за бродяжку, нечистый попутал… Бегал по телефону звонить на комбинат, — сказали: «Верно. Дилехтор…» — признался тот, вешая на гвоздь двустволку.

Слазив на лежанку, он достал стеганые ватные брюки, фуфайку и распорядился: «Оболокайся». Сходил в сени за дровами, подкинул их в печку, принялся готовить ужин. Тут же спохватился, что не знает, как звать-величать гостя, а узнав, представился:

— Никита.

— Ну и ухватки у тебя, Никита! Партизанские… — одеваясь в тесную ему одежду, заметил подобревший Северцев.

— Оно и есть. Не зря Никитой-партизаном зовут… — возясь у печки, откликнулся хозяин.

Северцев опешил. Выходит, не надо разыскивать Никиту-партизана, это он, собственной персоной, стоит перед ним?

— Шахова знаешь?

— Шахова? Миколашку-то?.. Небось побратим мой. Только вот забыл, как его по батюшке кличут. А ты-то откуда его знаешь? — удивился Никита.

— Николай Федорович наш заместитель министра, я работал вместе с ним. Он просил поклон тебе передать, говорил, что ты когда-то жизнь ему спас, — рассказал Северцев, подкручивая фитиль керосиновой лампы.

— А как спас, сказывал? — стал допытываться Никита. Северцев с удовольствием вытянулся на широкой деревянной лавке.

— Нет. Это уж ты расскажи сам. Вечер у нас с тобой долог.

Никита положил в печь сухого хворосту, из бочки зачерпнул ковшом воды с голубыми льдинками, налил ее в закопченный чайник. После этого уселся за грубо сколоченный из толстых кедровых досок стол и глухим голосом заговорил:

— Знаю я Миколашку, однако, с девятнадцатого года… Я тогда в дезертирах ходил. Не хотел служить у Колчака. В те времена в нашем селе, почитай, вся молодежь в дезертирах состояла. Я заскребышем у матери был… Прятался я, понятно, в тайге, в скрадке… Как-то летом припожаловал в наши края отряд белых карателей. Озверели, гады, хуже волков, все большевиков тукали. Народ изничтожали ни за что, села жгли ни за понюшку табаку, одно слово — мамаи. Им хотелось красного командира Шахова поймать, большие деньги за его голову сулили…

К осени пошел слух, будто перебили каратели всех наших: сонных взяли, когда часовой носом клевал. А Шахов будто с комиссаром обратно скрылись, новый отряд набирают. Как узнал я про это, вылез из своей берлоги и пошел искать красных. В партизанском отряде и брательник мой погиб…

Никита встал, взял еще хворосту из охапки, лежавшей у порога, и аккуратно, по прутику, обложил чайник. Языкастое пламя запрыгало, словно стараясь слизать с чайника сажу.

Несмотря на свинцовую тяжесть во всем теле, Северцев с интересом слушал Никиту.

— Неделю шлялся я по тайге, пока проведал у дезертиров, где новый стан красных. Вечером вышел к реке, мастерю из двух бревен салик, — стало быть, переплыть мне на ту сторону надобно, — и слышу на реке: хлюп, хлюп. Поднял голову и обомлел, будто у меня от страха в нутрях оборвалось что-то, руку не могу поднять для крестного знаменья… И что ты думаешь, паря, я увидал?.. По реке, прямо по лунной дорожке, плывет, хлюпает на волне плот. На нем огромадный крест. На одном конце перекладины удавленник висит, эдак покачивается, на другом конце хвост оборванной веревки болтается… Очухался я и что было мочи сиганул от реки. Притулился за кедром, трясет всего от страха, не соображу, что делать надобно. Вдруг слышу: никак человек стонет? Перекрестился: повешенный, однако, стонет… Припустился я вдоль берега за плотом, пригляделся: никак человек на плоту лежит, под обрывком веревки-то? Забежал я вперед плота, мигом разулся, вошел в воду — а вода студеная! — и поплыл наперерез. Подплыл, значит. Уцепился за бревно, а залезть на плот боюсь: повешенный мне язык кажет, вроде дражницца. От луны все видать, как днем… Второй лежит поперек плота, ноги босые раскинул в стороны, белье в крови, лица не видать. Плыву за плотом и думаю: жив ли второй-то, — может, мне стон-то почудился? Тут и страх меня берет, тут и холод забирает. Не то холоду я не вытерпел, не то страх меня толкнул: скорей избавиться! Только забрался я на плот и потрогал лежащего. А он от боли-то и застонал… Живой! Обрадовался я, оторвал доску, что виселицу подпирала, и давай что есть сил подгребать к берегу. Кое-как причалил. Спрашиваю человека: кто он и что с ним? А он без памяти, только стонет. Понес его на спине к пустому зимовью. Верстов десять тащил. Торопился добраться затемно. Под утро дотащил. Здесь он очнулся, пить запросил. Потом наказал похоронить комиссара и позвать фершала: плохо, дескать, с левой рукой, отнимать придется. Хотел я поспрошать у него, а он опять забылся, в беспамятство ударился, стонет и стонет… А когда в сознании был, то не стонал, только губы до крови закусывал. Кремень, а не человек… Понял я, что дело его каюк, пошел за лекарем. Лекарь дал мне бинтов, ваты, лекарства разные, обсказал, кто к чему, а сам идти, язви его, струсил: боялся — каратели порешат. Ушел я, племяша с собой забрал. Одному с непривычки боязно лечить-то. Похоронили мы комиссара на берегу реки. Из красной рубахи — у племяша моего была, я велел с собой взять — флаг смастерили и воткнули в холмик на могиле. Племяш все допытывался, кто таков в зимовье запрятан, но я смолчал. Да и сам не ведал: думалось, не может того быть, что этот молодой парень и есть Шахов… А он-то и был самый! Долго сказывать не буду: застали мы его шибко плохим, антонов огонь пошел по руке, и наутро, как упал он опять в беспамятство, отрубил я ему руку. Чтобы самого спасти.

Чайник громко шипел и плескался, заливая бархатно-черные угли. С трудом разогнув поясницу, Никита встал, прихватил рукавом ручку чайника и вытащил его из печки. Северцев открыл чемодан, выложил на стол колбасу, сыр, консервы, поставил бутылку водки. Никита достал с деревянной полки тарелки, чашки, большой каравай хлеба и нарезал его толстыми ломтями. Кряхтя, слазил в подполье, принес оттуда миску квашеной капусты и соленых огурцов. Умылись под жестяным рукомойником, сели ужинать, Никита вспоминал, как партизанили вместе с Шаховым, сокрушался, что Миколашка так тяжело болен. Когда напились чаю, Никита постелил гостю на широкой лавке, а сам полез на лежанку. Он долго ворочался там и по-стариковски вздыхал…

Северцев проснулся еще затемно. В остывшей за ночь избе было холодно. За окном валил все тот же мокрый снег. Вставать не хотелось, болели ноги, шею было не повернуть. Хлопнула дверь, с охапкой желтых кедровых дров вошел Никита и, увидев, что гость проснулся, сказал:

— Спи, на дворе черти еще в кулачки не бились.

— А ты почему полуночничаешь? — спросил Михаил Васильевич.

Никита принялся растапливать печь.

— По-стариковски. Люди бают: что спал, то не жил. Кони за тобой пришли, мы им овес засыпали.

В избе появился чубатый парень с плеткой в руке. Снял с плеча кожаные переметные сумы, положил их на пол, сухо поздоровался. Пока Северцев одевался, Никита расспрашивал о дороге. Парень отвечал нехотя: «Дорога шибко убродна», «Шибко плохо»…

Вышли во двор поглядеть коней. Они стояли у длинной деревянной колоды и жевали овес. Хорошо вычищенный высокий жеребец каурой масти и низенький пегий меринок вели себя смирно, как два старых приятеля, не мешая друг другу лакомиться овсом.

— Каурый ваш, пегашка мой. Шибко перепали в теле: дорога-то галимая грязь, — поглаживая круп жеребца, пояснял парень.

— Другой-то масти не мог подобрать? На этих только по девкам ездить! — заметил Никита.

— Спасибо, что такие есть. Замест машин выручают, — недовольно ответил парень. Ему, видать, солоно досталось в эту поездку.

За завтраком, обжигая пальцы горячей картошкой, сваренной в мундире, Северцев расспрашивал нелюдимого парня о повадках жеребца: не уросит ли?..

Собрались быстро. Северцев решил не терять времени: путь впереди долгий и тяжелый.

— Сколько до Сосновки? — пытался уточнить он.

— Кто его знает. Мерил черт да Тарас, а веревка оборвалась. Тарас говорит: «Давай свяжем!», а черт: «Так скажем!»… Верстов сто набежит небось, опять же на каких конях ехать. На ваших — меньше сотни, — ответил старик.

Прощались Михаил Васильевич с Никитой по-братски, несколько раз облобызались, приглашали друг друга в гости. Парень подвел под уздцы каурого жеребца. Северцев, поставив ногу в начищенное до блеска медное стремя, не без труда вскочил в седло. Никита, по-хозяйски подтянув на жеребце подпругу, отошел в сторонку. Северцев в последний раз оглянулся на него и поймал себя на мысли, что днем старик еще больше похож на мельника из «Русалки»…

— Ты хоть иногда причесывайся, Никита: смотреть на тебя страшно! — посоветовал он. И спросил, сдерживая жеребца: — Ты в театре бывал когда-нибудь?

Никита, поплевав на ладони, разгладил лохматые седые волосы.

— Ну вот, подчепурился малость… А толку-то? Побил меня, паря, морозец, вот и стал такой… А в театре-то? Бывал. А как же!.. Когда мы Иркутск у Колчака отбили, часто ходил. А что?

— Да так, ничего, — сказал Северцев, не желая обидеть Никиту.

Горячий конь рванулся и пошел крупной рысью.

Никита махал вслед ушанкой.

Приехав ночью, Северцев остановился в рудничной гостинице: директорская квартира была еще занята семьей Яблокова. На следующий день он не поднялся с постели. В пути сильно простудился, его знобило.

Весть о приезде нового директора быстро облетела комбинат. Уже с утра явились первые посетители, бывшие сослуживцы по главку. Они почти все тоже жили в гостинице.

Евгений Сидорович Николаев пришел с дружеским визитом в восемь часов, на радостях даже прослезился. Прочитал привезенное Северцевым письмо жены, долго и жадно выспрашивал московские новости, сбегал к себе за лекарством, принес из коридорного титана горячего кипятку, заварил крепкого чая и, налив больному стакан, заставил принять лошадиную дозу аспирина. Оказав таким способом первую помощь, начал вводить Северцева в курс комбинатских дел.

Старый директор Яблоков долго ждал своего преемника и уехал, передав дела главному инженеру комбината Шишкину. Бухгалтерскую отчетность Евгений Сидорович уже успел подтянуть. Пришлось, правда, поработать и вечерами. Инженер Кругликов, что приехал вместе с Евгением Сидоровичем, недавно избран партийным секретарем комбината. Инженер Борисова работает начальником цеха на обогатительной фабрике. А Галкин, тот, что с роскошными бакенбардами, — горным мастером в шахте. Все москвичи как будто прижились, только один Никандров позорно удрал. Он доказывал тут всем, что его место в научно-исследовательском институте, что он призван обогащать науку, а не пропадать в шахте, как прочие другие, по его выражению, бездарности…

Надев пенсне и взглянув на часы, бухгалтер заторопился. Извиняющимся тоном объяснил Северцеву, что взял разрешение отлучиться только на час. Время истекало. За всю свою жизнь Евгений Сидорович ни разу не опоздал на работу. Он поднялся, аккуратно расправил руками пояс неизменной толстовки, поправил галстук-бабочку и, пожелав скорейшего выздоровления, на цыпочках вышел из комнаты, осторожно притворив за собой дверь.

Северцев чувствовал себя плохо. Кружилась голова, горело тело, мучила жажда. Вскоре им овладело тяжелое забытье. Во сне его одолевали кошмары: по озаренной луной реке медленно плыл плот с темной виселицей. Повешенный высунул язык и дразнил Северцева, утопающего в ледяной воде… Потом Северцев, плача, отрубал топором чудовищно распухшую руку старика Никиты, мечущегося в беспамятстве… Потом Северцев оказался в театре. Хоровод воздушных балерин вился вокруг мельника-ворона. Теперь мельник высовывал синий язык и дразнил Северцева. Он махал шапкой. Но шапка исчезла, и рука его стала одиноким черным крылом…

Разбудил Северцева чей-то негромкий разговор. Михаил Васильевич открыл глаза. Мужчина в белом халате и в круглой докторской шапочке в чем-то наставлял худенькую женщину, одетую тоже в белый халат. Северцев зажмурился: из-за спины медицинской сестры на него смотрело встревоженное лицо Валерии. Когда он снова открыл глаза, там никого не было…

Пожилой врач внимательно осматривал его, несколько раз переворачивал с боку на бок, неприятно касаясь холодной трубкой и не менее холодными, жесткими пальцами его пышущего жаром тела. Сделав укол и прописав лекарство, строго объявил:

— Если завтра не спадет температура и вы не почувствуете себя лучше, я заберу вас в больницу.

— От одних этих слов, доктор, мне сразу стало лучше, — нашел в себе силы пошутить Северцев.

Он покорно проглотил какую-то горечь, предложенную ему врачом.

Улучив момент, когда сестра, собирая инструменты, наклонилась ближе, Михаил Васильевич шепотом спросил ее, кто еще был с ними. Она удивленно пожала плечами. Значит, появлении Валерии было продолжением бреда… День прошел в каком-то чаду. Михаила Васильевича кололи, поили разными лекарствами, совали под мышку противно холодный градусник. Только ночью дали наконец спокойно уснуть.

Утром его разбудил яркий луч солнца, бивший прямо в глаза. В комнате было тихо. На выбеленном потолке кучками чернели мухи. Монотонно жужжа, они перелетали к окну и, стукнувшись о стекло, падали на подоконник. Северцев следил за их полетом, радуясь наступавшей весне. Настроение поднялось, он чувствовал себя почти здоровым.

Вскоре пришел врач. Осмотрев больного, пообещал в больницу не переводить, но вставать с постели категорически запретил. Не разрешил и принимать посетителей. Он знал, что многие стремятся зайти сюда.

— Через три дня с болезнью будет покончено.

В свой обеденный перерыв забежал Евгений Сидорович. Он принес телеграмму — Аня с беспокойством спрашивала мужа, почему он молчит, — и подарок — банку малинового варенья. Предупредил, что вечером хочет зайти Шишкин, если, конечно, больной не против и будет прилично себя чувствовать. Михаил Васильевич написал жене ответную телеграмму — доехал благополучно, жив-здоров, — и попросил Евгения Сидоровича отправить.

Из столовой принесли обед. Северцев так быстро с ним расправился, что вызвал одобрительное замечание уборщицы: «Будешь жив, коли так уписываешь». После обеда Михаил Васильевич решил встать, побриться: вечером придет главный инженер, а директор умудрился за пять дней превратиться в старика… Пошатываясь, подошел к окну, открыл форточку.

Весенний таежный воздух обжигал легкие, пьянил голову. Окно выходило на поселковую улицу, застроенную стандартными одноэтажными домиками, выкрашенными в светлые тона. У каждого домика был свой палисадник. Пользуясь теплым солнечным днем, там работали люди. В садике напротив белобрысый парнишка, забравшись на еще голую, мокрую осину, прилаживал новый скворечник. На завалинке этого дома стояли ящички с зеленой рассадой. Сгорбленный старик поливал их из лейки. Вдоль улицы гурьбой валили школьники, звонко пересмеиваясь и перекликаясь. Позади шли два мальчугана в ученической форме, они норовили столкнуть друг друга в бежавший вдоль улицы весенний ручей.

Михаил Васильевич улыбнулся: мальчишки всегда и всюду остаются мальчишками. И сам он был таким же драчуном, редкий день не участвовал в потасовках. Кажется, все это происходило совсем недавно. Северцев не успел заметить, как вырос, постарел… А теперь часто приходит домой с разбитым носом его Виктор. Да, годы что версты на дорогах: идешь — они удаляются, и только случай заставит вспомнить, на каком перекрестке когда-то задержался, с кем встретился в пути. Да. Годы, годы… Летит время, и замечаешь его только по сединам на висках друзей, да по детям, когда долго не видишь их.

Грузному, с тяжелой одышкой, лысеющему Шишкину на вид было под пятьдесят. Воспаленными глазами он с полным безразличием осмотрел комнату, столик с бутылочками и пузырьками и под конец самого Северцева.

— Поправляетесь? — спросил он, чтобы как-то начать разговор.

— Устали, Тимофей Петрович? — спросил в свою очередь Северцев.

— Очень, — опустив красные веки, признался Шишкин. — Одному трудновато управляться с таким хозяйством. Образно говоря, жгу свечу с обоих концов. Ждал вас, чтобы отоспаться хотя бы два дня. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла искусственной.

Михаил Васильевич стал расспрашивать о руднике, об углубке центральной шахты, о выполнении плана по добыче руды. Шишкин отвечал крайне лаконично: «Не проходим», «Не знаю». У Северцева создалось впечатление, что такие вопросы давно надоели главному инженеру. Совсем не смог рассказать Шишкин о ходе и результатах разведочных работ, они, видимо, не интересовали его. Михаил Васильевич задал гостю несколько вопросов личного порядка: где довелось учиться, работать? В конце концов тот разговорился. Он, можно сказать, неудачник. Горняком стал не по призванию, а потому, что не попал в авиационный институт: отец был пилотом, собирался летать и он. Работал Тимофей Петрович с утра и до ночи, но за четверть века так и не свыкся с горняцким делом, не пришлось оно по душе несостоявшемуся летчику! Признание было честным, но неутешительным… Северцев попытался расшевелить безразличного ко всему собеседника, рассказал об идее перевода Сосновского рудника на открытые работы, о том, как она возникла у него еще на техническом совещании в главке, — Шишкин в ответ только зевнул и неопределенно покачал головой. А через минуту Михаил Васильевич увидел, что собеседник слушает его с закрытыми глазами, подперев рукой тяжелую голову. Северцев и удивиться как следует не успел: в дверь постучали, и вошла уборщица.

— Будите главного. Пущай собирается в шахту, — тоном приказа объявила она. — Остановился какой-то там насос. Обратно, нет резиновой прокладки. Велели товарищу Шишкину срочно спускаться в шахту.

Шишкин нервно заморгал глазами, в полусне пробормотал: «Опять авария!..» — и вскочил с кресла.

— Вот так и бегаю день и ночь. То прокладки достаю, то болты… — посетовал он, натягивая на крутые плечи черный резиновый плащ.

— Разве это ваша забота — прокладки доставать? — изумился Северцев.

— Не достану — так шахту затопит, мне же отвечать, — пробормотал Шишкин.

Он ушел, неотступно сопровождаемый уборщицей.

На следующий день Северцев чувствовал себя уже совсем здоровым. Он даже порывался идти на работу, однако врач запретил выходить из дому по крайней мере еще сутки, пообещав завтра сменить гнев на милость…

С его разрешения пришел навестить больного Кругликов. Раздевшись, расчесал перед стенным зеркалом львиную гриву с клоком седых волос, и, потерев озябшие ладони, протянул руку Северцеву.

— Как самочувствие, Михаил Васильевич? — спросил он так просто, будто они и не расставались.

Серые глаза его спокойно и дружелюбно, с еле заметной усмешкой смотрели на Северцева, как бы говоря: «Ну? Кто из нас был прав? Вот мы и встретились…»

Он ходил по комнате размеренными шагами и рассказывал о сосновских делах. Он уже хорошо знал их. Северцев, слушая, не сводил с него пытливого взгляда. Михаил Васильевич всегда симпатизировал этому высокому, стройному человеку, все еще сохранявшему военную выправку. В движениях Кругликова чувствовалась внутренняя сила, уверенность в себе, присущая «рабочей косточке».

Поговорили о главке, добрым словом вспомнили Шахова, и незаметно разговор опять перешел на Сосновку. Северцев пожалел, что не застал Яблокова: у Шишкина узнаешь не много, весьма странное впечатление производит главный инженер…

— Нужно было торопиться. Яблоков и так пропустил все сроки. О делах Шишкина я говорить не буду. Лучше сам узнаешь. Шишкин неплохой инженер, но внутренне неорганизованный, безалаберный и… я бы сказал, какой-то замордованный. Людям доверяет мало, за все хватается сам, не успевает, сердится, а дела — то одно, то другое — стоят… — рассказывал Кругликов.

— Пока я его мог наблюдать скорее в роли агента по техническому снабжению, — неприязненно усмехнулся Северцев.

— В этой роли приходится бывать всем нам, — заметил Кругликов. И вздохнул: — А я к тебе прямо с кладбища. Хоронили начальника техснаба. Из-за бездорожья не могли доставить в срок нужные медикаменты. Два раза в год природа отрезает наш комбинат от мира… Да что тебе объяснять, ты же испытал прелести наших коммуникаций на собственной шкуре!.. Народ у нас говорит: хорошо, что директор угодил в распутицу и приболел к тому же. Может, теперь дорогу построят… — улыбаясь закончил он.

— Видимо, мне здесь именно с дороги начинать придется… А как ты-то, Иван Иванович, живешь? Слыхал я — должность сменил?

— Что о себе сказать? Решил осесть здесь накрепко. Места добрые. Люди хорошие, поверили, что мы приехали сюда всерьез и надолго. Вообще-то к москвичам сибиряки относятся настороженно: согласись, что гастролеры типа Никандрова дают для этого повод… Ну вот, как приехал сюда, работал я в шахте техноруком, а недели две назад — при перевыборах парткома — избрали и меня, да еще и секретарем утвердили. Понятно, отказывался: хотелось работать по специальности… — Кругликов пожал плечами.

— И директор новый, и секретарь парткома новый… — в раздумье проговорил Михаил Васильевич.

Кругликов молча кивнул головой.

После ухода гостя Северцев лег на кровать и задумался. Новый рудник, новый коллектив, новые люди… Кто они, эти люди, с кем придется ему жить и работать? Знал он пока лишь одно — они все разные, и он должен, обязан хорошо узнать каждого…

В сумерках, одевшись потеплее, Северцев вышел на просторное крыльцо подышать воздухом. Пахло дождем. Низкие тучи все больше сгущали наползавшую темноту.

Гостиница стояла в самой высокой точке над впадиной, внизу располагались промышленные объекты комбината и жилой поселок. Беспорядочно сбегали по пологому склону к широкому ущелью огни поселка. Эту светящуюся толпу прорезали строгие линии ярких уличных фонарей. На самом дне впадины, около темных шахтных копров, горели мощные прожекторы. Оттуда доносился глухой шум подъемных машин. На той стороне ущелья тускло посвечивали большие окна многоэтажной обогатительной фабрики с транспортерными галереями, похожими на задранные хоботы. Справа от фабрики дымила высокая труба электростанции. Ниже Северцев различил длинное приземистое здание гаража — у ворот то и дело вспыхивали и затухали автомобильные фары. Слева от себя он увидел строение, окруженное белыми колоннами. Оно было залито синеватым светом мощного юпитера. Там помещался рудничный клуб. По обеим сторонам гостиницы все чаще и гуще загорались золотые огоньки, особенно яркие в темном мареве таежного вечера.

Северцев продрог и собрался было уходить.

В эту минуту он и увидел Валерию.

Она поднималась по ступенькам, расстегивая на ходу петли цигейковой жакетки, поправляя белый платок, сбившийся на затылок. Волосы ее теребил легкий ветерок. Она прошла по крыльцу, не заметив Михаила Васильевича, и уже взялась за ручки двери.

— Валерия Сергеевна, старых знакомых перестали узнавать? — окликнул Северцев.

Она остановилась, всматриваясь в полумрак. Невольно отшатнулась назад. Но, помедлив секунду, подошла к скамейке. Северцев поднялся навстречу.

— Вот не ожидала встретить! Уже поправился?

— Твоими молитвами.

Удивительно, но годы почти не тронули ее. Все те же большие карие глаза прямо смотрели на Михаила Васильевича, так же выбивались из-под платка непокорные пряди каштановых волос, так же стройна была спортивного склада фигура. А ямочка на подбородке, родинка на горбинке носа заставили сжаться его сердце… Правда, время оставило все-таки на ее лице свой отпечаток: в тени длинных ресниц притаилась едва заметная паутинка морщин, в каштановых волосах поблескивают платиновые нити.

Догадалась ли Валерия, что пронеслось в его голове? Она грустно, словно даже виновато, улыбнулась…

— Ты знаешь, о чем я сейчас подумал?.. — сказал Михаил Васильевич. — Что мы на Орлином руднике… что я тебя жду, как вчера, как всегда, у Дома культуры… что мы пойдем сегодня в кино… Может быть, и правда сходим в кино? — Он осторожно взял ее под руку.

Чуть отстранившись, Валерия негромко проговорила:

— Мы, Миша, на Сосновке. Наше вчера длилось восемнадцать лет… К тому же ты теперь директор, лишние разговоры тебе не нужны. Не нужны они и мне. — И, перейдя на шутливый тон, добавила: — Вам надо всегда помнить, товарищ директор: на руднике живешь как под стеклянным колпаком все двадцать четыре часа в сутки. Каждый твой шаг известен всем. Ты еще не чихнул, а тебе со всех сторон кричат: «Будьте здоровы!»…

Уже дважды хлопала входная дверь, и старуха уборщица, с любопытством поглядывая на Северцева и Малинину, без нужды долго трясла какую-то рваную тряпку.

На небе в просветах между тучами, над смутными очертаниями гор холодными слезинками проглядывали редкие звезды. Из ущелья тянул пронизывающий ветерок.

Мимо гостиницы по деревянному тротуару в обнимку прошла пара. Девушка тоненьким голоском пела:

Звонкий поцелуй оборвал пение.

Валерия отворила дверь и, не оглянувшись, ушла.

Северцев постоял у входа, несколько раз прошелся вдоль фасада гостиницы, прислушиваясь, не заскрипит ли дверная пружина… Почувствовав, что совсем замерз, он поднялся к себе в номер.

Все его сейчас раздражало здесь: сам номер, пышно именуемый «люксом» и обставленный ободранным письменным столом, рассохшимся шкафом, промятым диваном и старой никелированной кроватью, висящая над кроватью безобразная копия картины «Три богатыря», слабый накал электрической лампочки, при котором невозможно даже читать…

Чтобы убить время, он отправился на второй этаж к Евгению Сидоровичу. Решили сыграть партию в шахматы.

В разгар сражения к ним постучалась Валерия. Она попросила чаю для заварки. Евгений Сидорович засуетился, высыпал ей на ладонь больше половины пачки и принялся многословно расхваливать Михаилу Васильевичу никем не превзойденное искусство Валерии Сергеевны варить чай… Пришлось ей пригласить и хозяина и гостя зайти к ней через полчасика. Северцев поблагодарил и, ссылаясь на недомогание, отказался, но Евгений Сидорович заверил, что они обязательно придут.

— Дама приглашает нас, а вы отказываетесь! Да вы, батюшка, видать, только директор, а не мужчина! — вслух выразил он свое возмущение, когда за Валерией закрылась дверь.

Северцев промолчал, думая о своем: неужели после всего того, что произошло в их жизни, он вдруг испугался Валерии?.. Или ощутил какую-то неловкость?.. Глупо! Разве он в чем-нибудь виноват?..

Партия доигрывалась в быстром темпе: Евгений Сидорович, сама пунктуальность, не мог опоздать хотя бы на минуту.

У Валерии была примерно та же обстановка, что в номере у Северцева, у Евгения Сидоровича. Но каждая вещь стояла как будто на своем, только ей присущем месте, все аккуратно прибрано. Ни одной салфеточки или подушечки с замысловатой вышивкой Северцев не увидел. Этажерка и стеллажи вдоль стены были забиты книгами. В углу стоял большой ящик с образцами геологических пород.

За занавеской у двери жарились на электрической плитке оладьи, по комнате распространялся вкусный пшеничный запах. Стол был уже накрыт. В вазочке Северцев увидел малиновое варенье.

Так вот от кого приносил больному подарок Евгений Сидорович!..

Чаевничали в свое удовольствие. Евгений Сидорович восхищался теперь уже не только чаем, но и оладьями. Бросив осторожный взгляд на Северцева, похвалил варенье. Валерия к слову рассказала:

— Ягоду собирала сама. Возвращалась как-то с разведки, набрела на заросли дикой малины да так увлеклась, что чуть не столкнулась с медведем: мишка тоже лакомился малиной…

— А вы и не посвятили меня в это приключение, — заметил Евгений Сидорович. — Не страшно было?

— Это была моя первая встреча с Топтыгиным. — Валерия улыбнулась. — Закончилась она обоюдным бегством в разные стороны. Но все-таки я заставила себя вернуться… — не без гордости добавила она.

Евгений Сидорович решительным жестом положил себе на блюдечко еще варенья.

Управившись с этой порцией, он взглянул на часы и попросил разрешения удалиться минут на двадцать: надо подписать документы для банка. Кассир уже ждет.

Валерия и Михаил Васильевич остались одни. Северцев закурил. Глубоко затягиваясь крепким дымком, чего-то выжидая, он уставился невидящим взглядом на ящик с минералами.

Валерия, прибрав со стола, села в кресло напротив. Минута, когда начнется разговор, которого уже нельзя было избежать, неотвратимо приближалась. Оба чувствовали это.

— Почему ты прошлой осенью не приехала на вокзал? — не отрывая взгляда от ящика, глухим и внезапно охрипшим голосом спросил Северцев.

— Тяжело было ворошить прошлое. Думала, что больше не встретимся… — прямо взглянув на него, ответила Валерия. Но Северцев заметил, что и у нее голос дрогнул.

— На Орлином мне было тяжелее…

— Знаю, — тихо сказала она и усталым движением закрыла лицо руками.

Долго сидели молча. По крыше громко забарабанил дождь.

И вдруг Валерия заговорила сама:

— Все эти годы я не могла простить себе, зачем скрывала от тебя правду. Даже не скрывала, а просто не сказала всего. — Она говорила быстро, не давая себе остановиться, опять замолчать. — Я не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы ты хоть теперь правильно понял меня…

Она перевела дыхание, встала и, стараясь скрыть волнение, прошла за занавеску, зачем-то выключила плитку. Северцев тоже поднялся, зашагал по комнате.

Валерия вышла с блестевшими от слез глазами и, кивнув на этажерку, где стояла фотография мужчины, показавшегося Михаилу Васильевичу знакомым, с какой-то вдруг решимостью заговорила снова:

— Павел старше меня на пятнадцать лет. Месяцами он жил у нас в доме. Его отец был другом моего отца и давно погиб. Павел начал ухаживать за мной сразу, как я окончила школу. Он очень любил меня. И тогда же заговорил о браке. Но я, конечно, не хотела об этом и думать. Любить я его могла только как старшего брата. В мои студенческие годы дружба наша стала крепче. Он много помогал мне в учебе, а когда умер папа, сделался моим наставником и в жизни. Мой отец был профессором геологии и утонул, когда был в экспедиции… Но вот перешла я на пятый курс, и наша дружба с Павлом оборвалась… Я расскажу тебе сейчас то, что скрывала даже от матери… В общем… я влюбилась в одного красавца актера. Не буду называть его фамилию, он сейчас довольно известный театральный деятель. Роль влюбленного сыграл этот актер прекрасно. И вскоре бросил меня. Я не хотела иметь от него ребенка… Словом, врачи неделю сражались за меня со смертью. А когда я пришла в сознание, первым, кого я увидела, был Павел. Через некоторое время он получил назначение на Орлиный, главным инженером. Уезжая, он сказал, что будет ждать меня. Я долго думала о пережитом, о нем, тысячу раз задавала себе вопрос, люблю ли его… Защитив диплом, я приехала на Орлиный. Я не хотела сразу стать женой Павла, мне все хотелось что-то выяснить, проверить. Поселилась в общежитии. Причинила ему этим много боли. Ты, конечно, помнишь, как именно мы познакомились с тобой, как ты начал за мной ухаживать… Мы часто с тобой встречались, и это не было тайной для Павла. Я колебалась. Скажу честно, ты далеко не был мне безразличен. А твое объяснение совсем напугало меня. Нужно было на что-то решиться. Павел стал настойчиво добиваться ответа. И я решилась. Прости, но тогда я не смогла тебе сказать об истории с актером. В двадцать — двадцать пять лет такое вряд ли прощают. Ты бы не понял меня. А он никогда не вспоминал о моем прошлом. Ни единым словом, ни единым намеком.

— Ты не верила в мою любовь, — не то с горечью, не то с обидой уточнил Северцев.

Валерия как будто не слышала его слов.

— Потом Павла арестовали, — тихо продолжала она. — С тех пор я ничего не знаю о нем. Но верю: он не виновен…

Что способен был сказать ей Северцев? Множество горьких слов, язвительных обличений копилось долгие годы и было приготовлено на случай. Они застряли у него в горле…

Не успел Северцев впервые войти в свой новый кабинет и снять пальто, как его вызвала к телефону Москва. Далекий, часто пропадавший в трубке голос Птицына бубнил о месячной сводке и упрекал за неаккуратность, в результате которой задерживается первомайская сводка по всему главку. В конце разговора Птицын поздравил Михаила Васильевича с наступающим праздником, посоветовал покрепче жать на программу, не задерживать сводки. Голос его умолк едва ли не на полуслове. Телефонистка объявила, что разговор с Москвой окончен. Михаил Васильевич с досадой поглядел на онемевшую трубку, положил ее на рычаг.

В раздумье он прошелся от стола до двери и обратно. Кабинет был большой, светлый, окна выходили на реку. Стояли здесь два стола, шкаф, десятка два стульев. На стене висел план рудника. Над ним — портрет Ленина. В застекленном шкафу хранилась разноцветная коллекция минералов, добытых, судя по табличкам, в этих местах.

Вошел Шишкин. Тяжело дыша, он еще с порога начал оправдываться:

— Ночью опять вызывали в шахту, утром немного прикорнул, а вы в это время обошли горные работы…

— Я не разрешил вас будить, — здороваясь, ответил Северцев. — В шахте я сам не новичок, прошлой осенью с вами всю ее облазили… Горный цех хорош, а руды даем мало, фабрику не загружаем.

Шишкин выглядел все таким же невыспавшимся, пиджак у него был измят, воротничок грязноватой рубашки обтрепан, галстук закрутился жгутом.

— Месячный план все же кое-как дотянули. Сейчас будет сводка, — попытался возразить он.

— Я говорю о проектной мощности комбината. План можно выторговать любой. Но об этом поговорим позже. Я в строю и разрешаю вам, Тимофей Петрович, осуществить заветную мечту — отоспаться, отдохнуть. Видик у вас, прямо скажем, не свежий, в шутку сказать — будто неделю за сундуком валялись, — улыбаясь, сказал Северцев.

Переминаясь с ноги на ногу, Шишкин постоял немного, склонившись над столом, делая вид, что заинтересован лежащими на столе бумагами. Потом, устало улыбаясь, медленно побрел к двери.

Северцев позвонил начальнику телефонной станции и приказал отключить на три дня домашний телефон главного инженера, а всех, кто ему будет звонить, соединять с директором.

Теперь телефонные трели в его кабинете не прекращались. Звонили буквально каждую минуту — и чаще всего из горного цеха.

— Северцев слушает… Главный инженер ушел в отпуск. Что у вас к нему?

— Извиняюсь, товарищ директор. Хотел просить разрешения перетащить буровую каретку в соседний забой.

— Такие вопросы должен решать не главный инженер комбината, а начальник участка. Понятно?

Проситель, видимо, в недоумении помолчал. Потом нехотя ответил, что у них так заведено…

— Вы инженер? — поинтересовался Северцев.

— Практик. Инженеры у нас в шахте почти не водятся. Они все в рудоуправлении засели.

Теперь настала очередь Северцева ошеломленно умолкнуть. Так и не сказав больше ни слова, он положил трубку.

Значит, и на рудниках наиболее грамотные кадры застряли в конторе?.. А передовая техника доверена малограмотным людям… Он немедленно созвонился с отделом кадров и попросил принести ему личные дела всех горных мастеров, начальников участков, сменных инженеров. Неужели прав этот начальник участка?

Из отдела технического снабжения спрашивали, куда отдать транспортерную лепту: второму или восьмому участку?

— А кому она нужнее? — в свою очередь задал вопрос Северцев.

— Мы не знаем. Это дело главного инженера.

— С такими вопросами впредь обращайтесь к заведующему горным цехом.

Диспетчер просил согласия на то, чтобы перегнать двадцать порожних вагонеток с пятого на шестой участок.

— Сами решайте подобные вопросы! — рассердился Северцев.

Звонили с обогатительной фабрики: просили прислать реагенты. И тоже очень были удивлены, когда получили разъяснение, что с такими просьбами нужно обращаться в техснаб…

Опять зазвонил телефон, и трубка затрещала, как пулемет:

— Привет Тимофей Петрович, говорит Орехов, рапортую, в седьмом передовом опять отказал насос, авария, затопляет, прошу быстрее к нам, участковый механик скоро его пустить не обещает, а я ни черта в этих делах не кумекаю, выручай…

— У телефона Северцев. Удивлен вашим рапортом, товарищ Орехов. Вы ведь заведующий горным цехом?

Ответом было молчание.

— Потрудитесь связаться с главным механиком рудника и доложите мне о ликвидации аварии. Вы меня поняли, товарищ Орехов?

Сначала в трубке что-то зашуршало, потом тот же голос ответил:

— Понял, товарищ директор. — И трубка замолкла.

Михаил Васильевич взял со стола телеграммы. Одна была из Москвы, другая — из Новосибирска. Жена и сын поздравляли с праздником, крепко обнимали, целовали. Заставила задуматься новосибирская телеграмма: Барон тоже поздравлял с праздником, надеялся на скорую встречу и ждал на центральный почтамт до востребования предложения работы…

Северцев понимал, что без нового начтехснаба взамен умершего не обойтись. А откуда взять? Он решился и ответил Барону: «Приезжайте!»

Многочасовое хождение по шахте утомило Михаила Васильевича. От слабости кружилась голова, поташнивало. Он явно переоценил свои силы.

Он рассчитывал после осмотра шахты собрать совещание, но теперь передумал: не хотелось сегодня отнимать у людей часы отдыха, портить им предпраздничное настроение. Северцев забрал с собой папку с бумагами и ушел в гостиницу.

Приняв лекарство, он лег в постель, но не успел задремать, как позвонил Кругликов, чтобы пригласить в клуб на торжественное заседание. Михаил Васильевич попросил извинить его: быть не сможет. Опять плохо себя чувствует, лежит. Тогда Кругликов сказал, что завтра будет ждать его к себе домой — отпраздновать Первомай по-семейному. Михаил Васильевич поблагодарил, но и от этого приглашения отказался — он решил в праздники дохварывать.

Праздничные дни прошли скучно. На улице не переставая хлестал косой дождь, съедая островки грязного снега, залежавшиеся кое-где на огородах. Выходить не хотелось, собраться в гости было нельзя: чувствовал себя Михаил Васильевич по-прежнему неважно, да и врач наложил временный, но категорический запрет на вино… Пришлось коротать время за шахматами с Евгением Сидоровичем.

Особенно взгрустнулось Северцеву, когда по радио транслировали первомайский парад с Красной площади. В прошлом году Михаил Васильевич в это утро был там, у кремлевской стены, вместе с Аней и Виктором…

Доигрывалась двадцатая или тридцатая шахматная партия. Евгений Сидорович предложил выпить чайку «для уюта». Отхлебнув из стакана, с сожалением заметил:

— Да… Заварка-то не малининская…

Валерия на праздники, оказывается, обычно уезжала в тайгу, чаще всего — на рыбалку.

— Очень она странная женщина, — поделился своими впечатлениями Евгений Сидорович, — умница, не говоря уж, что красавица, из интеллигентной семьи происходит, а держится… дикарка дикаркой. Замуж не выходит, ни с кем, кроме как на работе, не встречается, ни у кого не бывает, к себе не приглашает… Наше чаепитие у нее было, знаете ли, единственное исключение, и то для больного директора! — заверил он.

Под строгим секретом он сообщил, что Валерия Сергеевна получала много предложений, но — непонятно, по какой причине, — все их отвергала. Хотя могла бы составить себе, как говорили в старину, хорошую партию…

— Не женщина, а сфинкс наших дней, — зашаховав северцевского короля и снова расставляя фигуры на доске, нашел наконец показавшееся ему наиболее полным определение Евгений Сидорович.

«Сфинкс? Нет. А как же все-таки жила Валерия все эти годы?» — думал Северцев, машинально переставляя на шахматной доске белого слона.

Производственное совещание Северцев приурочил к обсуждению итогов работы комбината за апрель.

Директорский кабинет был уже забит до отказа, а люди все входили и входили, высоко над головой неся стулья. Пригласили сюда начальников отделов, заведующих цехами, мастеров, инженеров, передовых рабочих — горняков и обогатителей…

Сделать доклад было поручено главному инженеру. На этот раз Шишкин держался бодрее. Добротный синий костюм несколько скрадывал его грузную фигуру. Но дышал он все так же тяжело, а синие круги под глазами и распространявшийся, правда не на очень большое расстояние, запах винного перегара свидетельствовали о том, что праздники он справил лихо.

Северцев оглядел собравшихся. С большинством из них он встретился впервые, поэтому среди десятков незнакомых лиц особенно приятно было видеть львиную гриву Кругликова, сосредоточенно читающего какую-то бумажку, суетливого Евгения Сидоровича, настороженную Борисову, угловатого Галкина. Скользя взглядом по рядам, Северцев не нашел Валерии. Но чувствовал, что она здесь и смотрит на него… И наконец, у самой двери увидел копну каштановых волос и с любопытством устремленные на него большие темные глаза.

Шишкин, то и дело переводя дыхание, докладывал об итогах за месяц — о процентах и цифрах, сначала по комбинату в целом, затем по каждому цеху, участку. Он называл лучшие и худшие показатели по сменам, проценты выработки у передовых работников, определял себестоимость добычи и обработки тонны руды… Вереницы цифр, десятки фамилий. Зал был неспокоен. Все чаще слышались едкие реплики, смех, нетерпеливые, а то и возмущенные возгласы. Несколько раз Северцеву приходилось просить соблюдать тишину. Наиболее горячие просто-напросто сбивали докладчика, с места выкрикивая возражения, опровергавшие — на первый взгляд обстоятельные — его цифровые выкладки. Становилось ясно, что Шишкин слабо подготовился к докладу. Его плохо слушали, ему не верили… Скомкав заключительную часть, Шишкин поторопился пойти на закругление и, с облегчением вздохнув, рыхло опустился на стул.

Вопросов к докладчику было много. Но в основном они касались одного участка работы — материально-технического снабжения. Шишкин, получив слово для ответа, промычал нечто весьма туманное: дескать, все дело в начальнике техснаба!..

Кто-то крикнул с места:

— Начальник техснаба умер. Значит, спрашивать снабжение будем с господа бога?

После этого Северцев с трудом восстановил порядок.

— Итак, какова же ваша оценка работы комбината за четыре месяца? — обратился к докладчику директор.

— В среднем сработали не плохо — план по валовой продукции выполнили, — ответил Шишкин.

— Средняя температура по больнице ничего не говорит о состоянии отдельного больного, вы согласны со мной? Горный цех по добыче руды плана не выполнил, по этой причине на дотянула плана обогатительная фабрика, а это главное. План по валовой продукции выполнили за счет лесозаготовок, механических ремонтов и других подсобных цехов. Вы анализировали среднюю «температуру» по своей больнице? — в упор спросил Северцев главного инженера под одобрительный гул присутствующих.

Шишкин отрицательно покачал головой.

Северцев предложил собравшимся поговорить о том, как дальше жить и работать. Многие не смогли скрыть своей растерянности: официальное производственное совещание… значит, оно должно и проходить официально, начальники цехов уже держали в руках листки с нужными справками, а директор хочет просто, видите ли, разговаривать о житье-бытье! Люди молчали, не зная, с чего начать.

— Антракт у нас затянулся. Ну, если не получается разговор по душам, говорите как знаете, — улыбаясь, уступил Северцев.

Первым решился Орехов. Отечный, желтолицый, со злыми слезящимися глазами, он подошел к столу директора и громко откашлялся в кулак. С трудом разбирая написанное, стаи повторять по бумажке те же цифры, что уже назвал докладчик. Северцев осторожно остановил его:

— Товарищ Орехов, это мы уже знаем. Не повторяйтесь. Поговорим о будущем горного цеха: что нужно сделать, чтобы удвоить добычу и этим загрузить полностью нашу чудо-фабрику?

Орехов побагровел, нервно скомкал ненужную теперь шпаргалку и пробормотал:

— Углубить, значит, центральную шахту… Насчет будущего я на сегодня, товарищ директор, не готов.

— Как же не готов? Ведь мы с тобой вместе все обговорили, — с горечью бросил Кругликов, ероша густые свои волосы.

— Все ясно! Закругляйся, Орехов! — поддел кто-то из задних рядом.

Орехов от волнения так ссутулился, что казалось, плечи его вот-вот совсем сойдутся, и, буркнув: «Уже закруглился», сел на место.

За ним выступил долговязый Галкин. Вначале он то поглаживал баки, то поправлял роговые очки, но потом разговорился и, разойдясь, вцепившись обеими руками в спинку стула, изредка стукал им об пол, как бы усиливая этим убедительность доводов. Он не соглашался с углубкой шахты, считал проект устаревшим: геологи предсказывают резкое изменение запасов руд, значит, торопиться с углубкой шахты не нужно, здесь главк допускает ошибку, его следует предупредить! В этом месте своей речи Галкин особенно сильно стукнул стулом об пол.

Северцеву очень понравилась эта речь. Не сговариваясь, они думали об одном и том же. Значит, идея перехода на открытые работы будет иметь сторонников!

Кругликов попросил выступить главного геолога Малинину: от нее будет многое зависеть — можно сказать, будущее горного цеха в ее руках.

Валерия встала и, обращаясь к Кругликову, сказала:

— Сосновское месторождение, Иван Иванович, во время составления проекта разведано было очень мало. Сейчас мы занимаемся детальной разведкой. На большой площади нашли руду прямо на дневной поверхности. Эта находка может коренным образом изменить способ работ. Если нам будет оказана серьезная помощь — людьми, буровыми станками, то мы к концу года постараемся закончить разведку и подсчитать новые запасы руд для утверждения их в государственной комиссии. Я, например, не сомневаюсь в успехе, но документы для нового проекта могут быть подготовлены не раньше конца этого года.

Поднял руку, чтобы попросить слова, кудрявый как барашек, широкоплечий парень в серой брезентовой шахтерке.

— Проходчик Столбов, — сказал Северцеву Кругликов.

Исподлобья глянув на Михаила Васильевича, Столбов неторопливо заговорил:

— Директор просил разговаривать по душам. Так вот я и скажу по душе. Главк вырешает деньги, выходит, на что не нужно: на углубку шахты. А что нужно — дорогу, значит, — опять не строим. Два раза в год наша Сосновка становится вроде острова в океане: случись несчастье, и помощи скоро не дождешься! В прошлом году весной у меня жена, когда рожала, померла. В этом году начальника снабжения не спасли. Новый директор, пока ехал к нам, тоже узнал, почем фунт лиха, все еще хворый ходит. Думается мне, пора пришла дать нам денег на дорогу. А мы, значит, всем народом поможем, только начинайте, товарищ директор! Насчет добычи сомнения не держите — за нами не пропадет. Вот и весь мой душевный сказ…

— Горняки нас все успокаивают, — выкрикнула Борисова, — дескать, за нами не пропадет… А руды-то на фабрику даете мало! Мы простаиваем по вашей вине! Мой вам совет — не спешите языком, торопитесь делом! — Она сильно волновалась: острый нос побелел, веснушки выступили ярче…

В зале засмеялись. Галкин, не прося слова, запальчиво ответил за проходчика:

— Вы, обогатители, во время простоев подумайте, как извлекать из нашей руды не только вольфрам и молибден, но и олово, цинк, свинец! А то вы их теряете, сбрасывая в «хвосты»!.. Это у вас называется комплексное извлечение?!

Борисова вскочила со стула.

— Судите о том, Галкин, что вы в силах понять!

Перебранка между ними могла бы разгореться, но Северцев поднял руку и горячо заговорил. Он напомнил о том, что сосновцы находятся на сырьевом фронте, а проблема сырья вообще, и особенно минерального, решает по существу основную задачу — выполнение пятилетнего плана. Для этого в первую очередь нужно создать изобилие минерального сырья цветных металлов. За последние годы рост добычи руды шел у нас вместе с ростом числа рабочих, и производительность труда росла явно недостаточно. Причин этому много, но главная — неправильный выбор систем отработки.

— Одна из важнейших задач горного инженера в том и заключается, чтобы среди множества природных условий найти наиболее благоприятные. Ведь недаром горное дело часто называют горным искусством! — воскликнул Северцев. — Самой высокой выработки достигли горняки в Соединенных Штатах Америки. А почему?.. Да потому, что американцы из года в год увеличивают добычу открытыми работами, где производительность труда в пять, а то и в десять раз больше, чем при подземном способе добычи! Мы же внедряем этот способ крайне робко. С оглядкой… Взять, к примеру, наш Сосновский рудник: у него ли нет теперь возможности для перехода на открытые работы?!

— А зачем они нам? — крикнул кто-то.

— Чтобы ускорить создание материальной базы коммунизма. Геологи должны нам помочь изменить способ добычи, перейти на открытые работы… Теперь мы можем изготовлять для открытых работ любые машины! И вот… Хотя всем ясно, что открытая добыча во много раз дешевле подземной, а мы — по привычке! — все лезем под землю!.. Настало время отказаться от дурных привычек. Что сказать о дороге? Строить ее нужно непременно! Я попробую уломать главк, — может, прислушается к нашему голосу… Решить все сразу мы не можем, важно наметить наши самые неотложные задачи.

Что это за насущные проблемы? Первое: наш комбинат должен уже в этом году достичь проектной мощности, полностью загрузить обогатительную фабрику. Нам следует пересмотреть работу каждого забоя, горизонта, шахты с точки зрения эффективной организации горных работ, пока мы еще не перешли на открытый способ. Второе: готовить обогатительную фабрику к комплексному извлечению всех полезных компонентов из сосновских руд. Третье: построить наконец дорогу. Вот три проблемы, над которыми мы обязаны работать сегодня. На этом разрешите закончить наше совещание…

Трудно определить впечатление, которое уносили с собою люди, выходя из директорского кабинета. Во всяком случае, одно было вне сомнения: позиция директора далеко не у всех вызвала сочувственное к себе отношение.

— Круто берет, как бы шею себе не сломал, — процедил сквозь зубы Орехов.

Он выразил этим вовсе не только свое мнение.

Задержались в кабинете Шишкин и Кругликов. Вскоре вернулся сюда Орехов.

— Освобождайте меня быстрее! — выпалил он. — Я еще Яблокову подал заявление.

— В чем дело? — спросил Северцев.

— А в том, что я не инженер… Оно правда, инженеры в шахту не больно-то идут, в рудоуправлении и потеплей и поспокойней… Однако и мне тоже невмоготу! Сосунки разные, вроде этого самого Галкина, корить стали: мол, без диплома не разбираюсь я, значит, в технической политике…

— Что ж, надо было в свое время и вам учиться… А проект нужно изменять, Галкин прав, — возразил Северцев.

В одну секунду Орехов стал неузнаваем — злые глаза блеснули, он гордо выпрямился.

— Я, товарищ директор, может, не меньше вас хотел учиться! Да не удалось… Мальчишкой на гражданскую ушел. Просился на учебу, — велели окончания войны дожидаться. Кончилась война, — партия в Донбасс направила, на восстановление шахт. Откуда в ЧК мобилизовали — с контрой расправлялся, не до учебы было. Потом на партийную работу взяли, годок поучили в совпартшколе — и баста… Путевки в институт вот таким, как вы, сотнями выписывал, а самому попасть не довелось. Страсть как хотел учиться! Закончил вечерний рабфак. Даже в институт зачислили… А ни одной лекции так и не удалось прослушать: мобилизовали в деревню на коллективизацию, в счет двадцати пяти тысяч… В тридцать втором вернулся. Поступил на курсы подготовки в вуз, думал — весной в институт подамся. А весна пришла — замполитом в МТС угодил… На этом и закончились мои университеты… А вы… вы учились тем временем нормально. Инженерами стали… Теперь, под старость, меня виноватым считают: зачем дипломом не обзавелся!..

— Подождите, товарищ Орехов, давайте говорить спокойнее. Вы присядьте, пожалуйста, — пододвигая ему стул, сказал Северцев.

Орехов продолжал стоять, выжидательно посматривая слезящимися глазами.

— Теперь я знаю: вы прожили трудную жизнь, и вас никто не обвиняет в недостатке образования, но согласитесь — и вам не следует обвинять Галкина в том, что он «сосунок», то есть поздно родился на свет. Будь Галкин вашим сверстником, он бы, наверное, делал то же, что и вы, — ведь это было тогда главным для Родины. Каждое время имеет свои задачи, их обязан решать каждый. Мы не против хорошо работающих практиков, мы против плохо работающих инженеров и практиков. Сегодня горный цех работает еще плохо, значит, нам нужно повысить требовательность прежде всего к себе, а вы запугиваете нас своей отставкой. Не мне вас учить, как вам следует поступать, — закончил Северцев и дружески улыбнулся. Его расположила к Орехову рассказанная им биография.

— Я все понял, товарищ директор: нынешнее время не для такого овоща, как я, — зло бросил Орехов.

— Понимайте как хотите. Незаменимых людей нет. Если вы настаиваете, найдем и вам замену, — сдержанно ответил Северцев.

— Значит, вы всерьез задумали от меня избавиться? Пожалеете, — взорвался Орехов и, оттолкнув Шишкина, выскочил из кабинета.

— Злости в нем на десятерых хватило бы, — сказал Кругликов. — Я у него в горном цехе техноруком работал, знаю его хорошо. Скажу прямо: тяжело с ним инженерам приходится… Потому и не идут туда. Он всегда ими недоволен, всех подозревает в чем-то, как подозревали старых спецов в двадцатых годах. Любит заявления строчить… Обидно за него, — с горечью закончил Кругликов.

— А как он попал в начальники горного цеха? — спросил Северцев.

— Как? Очень просто, — вмешался Шишкин. — До нас работал где-то начальником угольного комбината. Работу завалил. Его направили на низовку, к нам. Велели нам держать его за старые заслуги на хорошем месте… Словом, решать что-то с ним нужно!..

— Решим, — пообещал Северцев. Он вызвал секретаршу и попросил заказать разговор с Москвой.

Разговор с Птицыным обещали только на поздние часы. Северцев остался у себя в кабинете и занялся геологическими отчетами. На улицах поселка зажглись фонари, из клуба, громко стуча каблуками по деревянному настилу, растекалась толпа: окончился киносеанс. Уже потянулись к шахте огоньки карбидных ламп: горняки спешили к ночной смене. А телефон все молчал. Позевывая, Северцев перевернул последнюю страницу последнего отчета и, собираясь домой, потушил настольную лампу. И вот в этот-то момент в темноте неприятно затрещал телефон. Северцев быстро снял трубку.

Он долго просил Птицына изменить смету, деньги, отведенные на шахту, передать на строительство дороги и усиление разведки, подтверждал, что данные о запасах будут новые. Сомнений нет! Это вопрос только времени. К концу года все материалы будут… Птицын возражал: смету утверждал сам Северцев, в середине года менять ее невозможно. Шахту нужно углубить, эта работа стоит в плане, а план необходимо выполнять безоговорочно. О запасах говорить рано, геологи любят писать вилами на воде, а после откажутся и всех оставят в дураках. Такие случаи уже были. На дорогу денег нет. Это Северцев сам прекрасно знает. Птицын тоже не маг-волшебник…

— Подожди, Александр Иванович, — перебил Северцев. — Я сам знаю, что летом тепло, а зимой холодно… Послушай меня: утвердив в таком виде смету, я допустил ошибку… я допустил… Я!.. Я!.. И теперь хочу исправить свою же собственную оплошность! — уже кричал он в трубку.

— Не вижу тут никакой ошибки. Нельзя пасовать перед трудностями. С ними нужно бороться. Предлагаю строго руководствоваться планом и не мудрить. На этот счет есть установка свыше… — отвечал Птицын.

Разговор оборвался. Северцев соединился с обкомом партии и договорился с Яблоковым, что приедет в обком. Сдаваться не собирался — наоборот, искал союзников в предстоящей борьбе.

Проходя по темному коридору рудоуправления, Северцев заметил свет в комнате геологоразведочного отдела. Открыв дверь, увидел Валерию: она рассматривала в лупу серый цилиндрический керн.

— Третий час ночи, пора на отдых, — сказал он. Подошел, взял в руку образец и, присмотревшись к нему, удивился: — Руда типично сосновская… Откуда взята проба?

— С третьего метра от поверхности земли на северном склоне, — ответила Валерия, собирая разбросанные по столу бумаги.

— А многие не верят в нашу Сосновку! И очень досадно, что не верят те, кому доверено решать ее судьбу… — горячо сказал Северцев.

Валерия накинула на плечи резиновый плащ. Они вышли вместе.

На улице было тепло и тихо. Высокое небо усыпали бледные звезды. Где-то поблизости неумолчно шумела буйная река.

— Пройдем берегом? — предложил Северцев.

Валерия остановилась, в упор посмотрела на него.

— После чаепития, я думала, ты не захочешь меня видеть. Скажи по-честному: может быть, мне лучше уехать отсюда?

Северцев промолчал. Валерия не настаивала на ответе.

Они свернули с поселковой улицы и, скользя по грязной пешеходной тропке, тянувшейся вдоль огородов, стали спускаться к берегу. Рядом на дороге в глубоких колеях журчали, обгоняя друг друга, весенние ручейки.

Река была пьяна от своей весенней силищи. Все заглушал шум бурлящей воды. Одинокий фонарь на речной барже желтой каплей висел в радужной мгле.

У самой воды лежала толстая валежина с узловатыми растопыренными корнями. Уселись на валежине.

— Я только что говорил с Москвой, — сказал Северцев. — Начальство против наших предложений… Виноват только я: в свое время сам утвердил эту дурацкую смету. Можно пойти на риск и самовольство, если оправдаются твои прогнозы. Теперь все зависит от тебя.

— Думаю, что не подведу, — отозвалась она. И, подумав, добавила: — Но дело, к сожалению, не только во мне. Хватит ли у нас сил на серьезную драку с главковским владыкой?

Глядя на холодно сияющую луну, пробившуюся сквозь голубоватую зыбь облаков и плывущую над темным лесом, Северцев внезапно высказал вслух то, что мучило его:

— Как ты жила все эти годы после ареста мужа?

— Это были бы неинтересные тебе и печальные для меня воспоминания. Жизнь уже прошла, а я ее не видала. Как жила? Работала, и только работала…

Она поднялась с валежины, подошла к искрящейся звездами бурной воде.

— Впрочем, если хочешь знать, я отвечу… Когда взяли Павла, решила уехать в Ленинград. Там была мама. Оставаться на Орлином не могла… В Ленинграде меня не прописали. Вернулась в тайгу и впряглась в работу. Изнурительную, тяжелую. Чтобы убить в себе все иные стремления, иные интересы. Долгое время было очень трудно. Анкета вызывала ко мне недоверие и настороженность. Поговаривали и так: разведку, мол, ведем так долго неспроста, нужно к Малининой получше присмотреться… Ну и другое в этом роде… Кое-кто пытался воспользоваться моим положением. Но люди меня в обиду не давали. Наши геологи и разведчики помогали всегда, когда было туго. Яблоков тоже поддерживал, он очень хороший человек — честный, справедливый… Это он меня выдвинул в главные геологи, для него человек важнее анкеты. Ну, о прошлом, пожалуй, хватит… Сейчас другое дело. Работаем дружно, много полезных минералов нашли в этих краях и, честно говоря, хочется сделать еще больше, много больше!.. В общем, живется мне теперь легко. В сорок лет почувствовала себя полноправным человеком. Ты даже не можешь себе представить, Михаил, как тяжело носить клеймо жены врага народа. А я его носила. Оно не выжжено на коже, но сжигает душу…

— Что слышно о муже? — чиркая спичкой, спросил Северцев.

— Ничего. Как будто это было вчера, так ясно помню: утром, перед работой, я обидела его, в резком тоне несправедливо упрекнула. Он ушел, не сказав в ответ ни слова, только печально поглядел на меня. Арестовали Павла прямо в шахте, больше его я не видала. Писала всюду, требовала, умоляла… Бывая в Москве, ходила по разным приемным. Ответ был один: осужден за контрреволюционную деятельность. Писем от него не получала, жив ли он — не знаю…

Над самыми их головами раздался радостно-встревоженный крик гусиной стаи. Дуплетом ухнули два выстрела.

Валерия медленно пошла к поселку по тропке, едва различимой в сумраке наплывающего рассвета.

Утром над Сосновкой появилась диковинная для здешних мест гигантская желтая стрекоза. Опустившись по вертикали, она присела на поле аэродрома.

Вертолет летел в Черноярск, и Северцев воспользовался этим случаем.

Чтобы добраться от черноярского аэродрома до города, пришлось проситься на попутный грузовик. Сидя в его кузове, Северцев всю дорогу видел как бы сплошной строительный пейзаж: по обеим сторонам шоссе росли большие жилые дома — одни были уже почти готовы, для других еще закладывали фундаменты. За длинными заборами виднелись недостроенные заводские корпуса с провалами вместо окон, а рядом на поле рабочие застекляли парниковые рамы огромного тепличного хозяйства, принадлежащего пригородному совхозу. Тряская булыжная дорога перешла в гладкую, асфальтированную. Стало попахивать дымком заводских труб. По всему горизонту маячили высоченные подъемные краны бесчисленных строек.

Проехали мимо приземистых кирпичных домов дореволюционной давности, похожих на купеческие лабазы. На одном сохранилась облезлая надпись: «Торговый дом Чурин и сыновья. Торговля колониальными товарами». На широкой улице, застроенной светлыми четырехэтажными домами, Северцев пересел в троллейбус. Через несколько минут он был у цели.

Яблоков встретил его как старого знакомого и пригласил до начала делового разговора в столовую — вместе пообедать. Широкоплечий, приземистый, немного припадающий на правую ногу после фронтового ранения, спокойный и умный человек, он поправился Северцеву еще в первую их встречу, осенью прошлого года.

За обедом Яблоков расспрашивал о всевозможных сосновских новостях, обо всех общих знакомых на комбинате.

— Скажу тебе откровенно, мне очень не хотелось уезжать. Комбинат мы построили хороший, но недоделок еще там много, и мне за них даже стыдно перед тобой. Я-то рассчитывал сам все подобрать, как говорят, навести полный порядок. Но не успел. Отозвали обратно, — с сожалением признался он.

В кабинете уселись на мягком диване. Петр Иванович вывинтил из янтарного мундштука погасший окурок, швырнул его в корзину для бумаги, потом постучал мундштуком о спинку дивана, поднес к глазам, посмотрел в отверстие на свет, вытер мундштук и спрятал его в карман. Теперь можно было продолжать начатый в столовой разговор.

— Народ там сильный, с сосновцами будешь горы ворочать. А вот с начальством придется тебе поработать, я не успел. Беда наша — нехватка инженеров на производстве. Спасибо тебе, что еще подослал хороших людей из главка. Частенько новая техника оказывается отданной на откуп малограмотным практикам, а специалисты в управлении комбината сидят: там должности лучше, платят больше. Со скандалом передвинул я человек десять в цехи, но этого мало, очень мало… Шишкин очень неорганизованный человек, за все сам хватается, мешает работать другим. Нужно его заставить заниматься техникой по-инженерному. Заведующий горным цехом Орехов не справляется с работой, следует подобрать ему что-нибудь попроще. Новый секретарь парткома Кругликов — человек толковый. Впрочем, ты его знаешь лучше, чем я. Помогай главному геологу Малининой. Работник золотой, но неудачница в личной жизни: у нее с мужем трагедия. Между нами, я пытался здесь выяснить, что с ним и где он, отвечают: ничего не известно, даже дело затеряно…

Петр Иванович взял со стола коробку «Казбека», предложил папиросу Северцеву. Михаил Васильевич закурил, думая об удивительном совпадении яблоковских характеристик с его собственными представлениями.

Теперь заговорил он — о дороге, о смете, об углубке шахты, о споре с Птицыным. Просил совета: с чего начать? Следует ли ему рисковать — лезть в драку?

Яблоков долго обдумывал слова Северцева. Покачал головой:

— Дело сложное, Михаил Васильевич… Проект ты недавно утвердил сам. Оснований для пересмотра его сегодня нет: новые запасы руд еще не подсчитаны. Углубка же шахты включена в план капитальных работ этого года. Формально Птицын совершенно прав… Строить дорогу за счет шахтных средств нельзя. Это называется преступным нарушением финансовой дисциплины. Со всеми вытекающими отсюда последствиями для нарушителя. Кроме всего прочего, банк дорогу финансировать не будет. Он отпускает деньги только по утвержденной смете и плану капитального строительства… В одном ты прав: дорога нам нужна до зарезу… — Яблоков замолчал, подошел к телефону, положил руку на трубку.

— А разве правильно угрохать в шахту миллионы рублей, чтобы через год или два эту шахту вообще ликвидировать?

— Я лично верю Малининой, что новые запасы будут. Но пока это все-таки прогнозы, а прогнозов недостаточно, чтобы менять проект. Ведь по этой самой причине и ты утвердил проект углубки шахты? — посмеиваясь, отпарировал Яблоков.

— Нужны бумажки! Без них людям веры нет… — вздохнул Северцев.

— Дело в том, что комбинат подчинен Москве, а она далеко. Обком не может вмешиваться в работу союзных предприятий. Может советовать, может просить — и только. Подчиняйся Сосновка нам — вопрос решили бы по-твоему… Погоди!.. Попробую-ка я поговорить с Птицыным!

Он снял трубку и попросил вызвать Москву. Соединили быстро. Разговор получился тоже не слишком долгий. Птицын выслушал доводы Яблокова и сказал:

— Северцеву не следовало утверждать проект углубки шахты. Нужно было оттянуть решение еще на год, когда будут получены точные данные о новых запасах руд. Сейчас изменить что бы то ни было я не могу. Народнохозяйственный план сверстан и утвержден, его нужно только выполнять. На строительство дороги денег нет, будем ее иметь в виду на следующий год.

Яблоков предложил строить дорогу на кооперативных началах — Сосновскому комбинату, химкомбинату и трем ближайшим колхозам.

— Об этом следует подумать и посоветоваться. Ответ я сообщу позже, — пообещал Птицын.

Михаила Васильевича заинтересовало предложение Яблокова. Он попросил Петра Ивановича переговорить с директором химкомбината Пневым: тот может выделить людей, строительные машины, экскаваторы, автотранспорт!

Яблоков тут же вызвал химкомбинат. Пнев жаловался на бездорожье, ругал дорожный отдел райисполкома за бездеятельность… однако к яблоковской идее отнесся с прохладцей: дороги строить химкомбинат не обязан. Денег у него нет, людей не хватает даже основным цехам. Передать дорожные машины, транспорт он тоже не имеет права без разрешения своего министерства. Прежде всего он должен переговорить с Москвой.

Повесив трубку, Яблоков усмехнулся:

— Пнев никогда и ни по какому вопросу не согласится с районом и областью, он всегда напоминает, что подчиняется только Москве. Есть у нас в области несколько таких директоров на союзных предприятиях. Без Москвы они, видите ли, не могут… «Министерство запрещает» — излюбленный ответ на любую, самую пустяковую просьбу… Знаешь что? Заезжай-ка ты сам к Пневу: познакомься, поговори как директор с директором! Если захочет, крепко он может помочь.

— И меня, Петр Иванович, в главке тоже быстро обучили все «запрещать». Ведь прав у главка «разрешать» мало, вот и запрещает все подряд. И беда-то в том, что все это делается якобы во имя государственных интересов. Пытался я было доказать в министерстве, что бесхозяйственность не в интересах государства, — ответ один: убытки планируются, — значит, законны. Это же преступно. — В глубоком раздумье сказал Северцев.

На следующий день Петр Иванович обрадовал Северцева: ночью он звонил министру, тот обещал содействие. Хочет снять деньги с любого предприятия, не осваивающего их, и передать Сосновскому комбинату для строительства дороги. Что касается проекта горных работ, то, не зная его, министр, естественно, не мог ответить, нужно ли проект переделывать, — он поручит разобраться в этом вопросе своему заместителю.

— Как видишь, Михаил Васильевич, хотим тебе пособить. Но сделали пока не ахти сколько. Как говорится: хотенья много, а могутности нет… Вопрос-то ясный, а боюсь, что, как только пойдет он блуждать по бесконечным министерским инстанциям, затемнят его так, что куда там! Ты вот скажи кому-нибудь, будто из Москвы в Киев через Владивосток ездишь… Не поверят да еще осмеют. И правы будут! А когда срочные дела путешествуют по маршруту наподобие этого, считается, что вроде иначе и нельзя, — посетовал Яблоков, прощаясь с Михаилом Васильевичем.

На обратном пути Северцев завернул к Пневу.

Проезжая берегом бурной горной речки, он еще издали приметил кирпичные трубы, изрыгавшие густой желтый дым. Огромные заводские корпуса были сплошь покрыты желтоватой пылью. Облаком висела она над сгрудившимися у речки домиками поселка и отступившей в горы тайгой. Едкая эта пыль мешала дышать, от нее першило в глотке. Облегчение наступало, только когда ветер менял направление и начинал дуть в сторону гор. Даже деревья не выносили этого чада: они чахли, теряли листву.

Северцев застал директора одного. Пнев что-то прикидывал на счетах, стуча костяшками. Он подслеповато сощурил глаза, разглядывая незнакомого посетителя. Северцев представился. Пнев приветливо заулыбался и стал еще более внимательно присматриваться к нему. Михаил Васильевич в свою очередь с интересом вглядывался в странное лицо этого человека. У Пнева очень далеко вперед выдавался костлявый подбородок. И Михаил Васильевич с трудом подавлял невежливую улыбку при мысли о том, что в профиль этот подбородок, наверно, поразительно напоминает костыль, которым железнодорожники крепят рельсы к шпалам.

— Соседушке почет и уважение, — жестом приглашая располагаться в кресле, возгласил Пнев. — Рад познакомиться о таким шабром, что сумел опутать самого Пнева! — Он поднял над головой длинную жилистую руку и рассмеялся. Потом еще раз окинул гостя оценивающим взглядом и с ухмылочкой изрек: — Такому молодцу только с кистенем под мостом и сидеть, на большой дороге людей грабить.

— Что-то я вас не понимаю… — Северцев постарался изобразить на своем лице ответную улыбку.

— В кошки-мышки пацаны играют, а нам с тобой не по два и не по три годочка… Кто меня ограбил? Кто у меня энергию отнял?! — сразу перейдя на «ты», наступал хозяин.

— Энергия у вас есть лишняя… Зачем же Сосновке свою станцию строить?

— Лишнего в хозяйстве нет ничего… Я станцию построил, а энергию дядя забрал… Ловко!.. Небось опять что-нибудь присмотрел? Говори сразу: что еще приглянулось? — сердито спросил Пнев.

— Все нравится. Кроме воздуха, — попробовал укорить его Северцев. — На трубы-то, если по-хозяйски, нужно бы уловители поставить: от такого едкого дыма даже деревья зачахли…

— В тайге деревьев много, чего их жалеть. В самой Москве у Киевского вокзала воздух от Дорхимзавода не чище нашего. Сам жил, знаю… Дела у нас поважнее: можно сказать, господа бога за бороду схватили… — Пнев показал на стоящее за ним красное бархатное знамя, на развернутом полотнище которого золотыми нитками было выткано: «Переходящее знамя Совета Министров». — А ты про трубы!

Северцев поздравил директора с большим успехом комбината. Пнев снисходительно поблагодарил.

После этого Михаил Васильевич рассказал ему, зачем, собственно говоря, приехал. Пнев слушал внимательно, часто мигая подслеповатыми глазами.

— Верно! По нашим дорогам только лешим бродить, они, говорят, чертовски выносливые… Был я недавно на рыбалке у Чертова камня, аж под самой Сосновкой, — так проклял все на свете! Последние двадцать километров пешком топал… — пустился он в воспоминания.

— А зачем же так далеко на рыбалку ездить? — видя, что разговор все равно уходит в сторону, спросил Северцев и закурил папиросу.

Пнев разжег длинную трубку.

— В здешнем округе рыбы нет. Всю потравили наши сточные воды, — попыхивая трубкой, спокойно разъяснил он.

— А мы в свое время на Каменушке построили очистительные установки для промышленных стоков и больше не загрязняли водоемов. Почему не притянули вас за эти художества к ответу?..

— Откупаемся! Нам министерство ежегодно планирует миллион на штрафы… — посмеивался Пнев.

— Постройте очистительную установку! Она не больше миллиона стоит…

Пнев отрицательно покачал головой и ткнул через плечо пальцем на переходящее знамя: мол, есть дела поважнее.

— Странно, что областные организации мирятся с таким варварским уничтожением природных богатств! — раздраженно заметил Северцев.

— А что они могут со мной сделать? Пусть у себя в промартелях порядки наводят, а к нам нос не суют. Мы сами с усами. Советую и тебе держаться с достоинством, знать себе цену. Она у нас с тобой всесоюзная, — поучал Пнев. — Районные организации начнут у тебя клянчить: дай то, дай другое, помоги и выручи… Не поддавайся им, не то Москва быстренько снимет тебе голову с плеч. Всегда помни: районные деятели тянут в одну сторону, министерские — в другую. Каждый из них по-своему прав, неправ только один директор. Смотри в оба, а то быстро подкуют! Вот и приходится вертеться между двух огней — на уступки району идти только тогда, когда жареным запахнет. У райкома есть одно сильное воздействие на нашего брата — партийное взыскание, его избегай!

— Мысли весьма оригинальные, — отметил Северцев. — Но вернемся все-таки к дороге: будем строить? Помогать будете?

— А на какие шиши строить? Денег-то и у тебя и у меня на нее нет, — усмехнулся Пнев.

— Найдем! Мир не без добрых людей. Яблоков, например, уверен, что вы поможете транспортом, дорожными машинами, экскаваторами — все это у вас есть в избытке, и вы без ущерба для себя можете поделиться, — уговаривал Северцев.

Пнев вскочил со стула и забегал вдоль стола.

— Яблоков, говоришь, уверен?.. Привыкли местные деятели разевать рот на чужой каравай. Недавно экскаватор у меня для соседского известкового карьера просили, так я им ответил на высоком уровне: «Наша промышленность производства средств производства относится к ведущей группе «А», поэтому партия и правительство дают нам все в первую очередь, и допускать перелив наших механизмов в вашу группу «Б» мы не можем»… Эту антипартийную практику, сказал я на бюро райкома, давно пора кончать, попрошаек надо наказывать. Проглотили райкомовцы молча мою пилюлю, пока больше не беспокоят.

— Уровень действительно высочайший… Если бы я не знал, что у вас два лишних экскаватора целых три года простаивают и ржавеют! — Северцев поднялся, решив, что пора восвояси.

— Да я без Москвы килограмм гвоздей другому ведомству передать не могу, а тут — экскаватор!.. Да лучше пускай он весь проржавеет у меня на дворе! Проще его, голубчика, списать, чем на месяц передать местной промышленности: за это меня министерство мигом обвинит в разбазаривании основных средств. Вижу сам, что по-хозяйски так не поступают, вредничаю, но по закону! А что делать — головы запасной у меня нету!» Понятно? — уперев руки в бока, возражал Пнев.

Северцев пошел к двери, в душе кляня себя последними словами за этот визит.

— Уже и обиделся!.. Куда ты? Погоди, соседушка, — догоняя его, спохватился хозяин. — Дам я тебе на твою дорогу экскаватор и машины, пусть пропадет моя буйная головушка!.. А денег и людей не проси. У меня их нет. Будь благодарен, грабитель, и за то, что я обещал. Так я и с Яблоковым договорился. Ну, по рукам? Только ради знакомства уступаю…

Северцев пожал его цепкую, жилистую руку. Пнев с явным недоумением осмотрел гостя и осуждающе сказал:

— Как говорят, ни славы, ни денег дорога эта тебе не сулит… А ты в нее мертвой хваткой вцепился…

— Когда ждать экскаватор и машины?

— Как только начнешь строить, — усмехаясь, ответил Пнев.

Он был уверен, что денег сосновцы не найдут и дорогу в этом году строить не будут.

Поняв улыбку, Северцев холодно распрощался.

Из приемной он позвонил на аэродром. Новости были мало приятные: ненастная погода задержала вертолет в Сосновке, ожидают его только утром.

У Северцева оказалось много свободного времени. Он решил заночевать у Никиты.

Не захотел Михаил Васильевич просить у Пнева машину и пошел к смолокурке пешком: до захода солнца было еще долго.

На дороге он немного поголосовал, пытаясь остановить проходившие мимо грузовики. Наконец около него затормозил самосвал. Шофер-горбун согласился подвезти до развилки дорог, к рухнувшему весной мосту, намекнув при этом на сто граммов.

Покачиваясь в кабине на неровном, с вылезшей пружиной, сиденье, Северцев, кажется, впервые задумался всерьез над злободневным вопросом руководства промышленностью. Раньше, до столкновения с Птицыным и Пневым, подобная проблема для него, можно сказать, не существовала — хотя бы потому, что он слепо верил в непогрешимость заведенных порядков.

Ему были, конечно, известны десятки инструкций предписаний и распоряжений, сковывавших инициативу производственников и непомерно раздувавших права центральных организаций, но он смотрел на это как на неприятную отрыжку военных лет. Теперь он как бы пристальнее вгляделся в этот порядок вещей: война давно кончилась, а отрыжка продолжается… Не зря советовал Сашин подумать, как от нее избавиться! Правильно, что сокращают разбухший аппарат министерства, хорошо, что расширяют права министра, но с ними укрепляют и ведомственные барьеры, возводимые министерствами… Через эти барьеры не в силах перепрыгнуть даже местные партийные органы, и Пнев остается тем же Пневым. Формально он прав. Прав формально и Птицын… А государственные дела страдают от их «правоты».

Северцев понимал, что укрепление министерств приводит к усилению ведомственной чересполосицы, но он не видел путей разрешения этого противоречия: не крушить же министерства, не ломать же то, что четверть века так старательно укрепляли? Да и можно ли допускать такое предположение? Ведь успехи у нас повсюду огромные: Каменушка, химкомбинат, Сосновка, Черноярск — живые примеры только для одного небольшого района бывшей кандальной Сибири…

Грузовик остановился, и размышления Северцева прервались. Горбун нагнулся над щитком, снял со спидометра пломбу и, накручивая валик, стал искусственно нагонять километраж. Закончив эту операцию, он вылез из кабины, открыл бензиновый бак. Заправив туда длинный черный шланг, подсосал бензин. Струя горючего полилась на землю.

— Что ты делаешь? — возмутился Северцев.

— Готовлюсь смену сдавать, — спокойно объяснил шофер и подергал шланг, отчего бензин потек на землю еще быстрее.

Северцев попробовал вырвать у него шланг, закричал:

— Мало того, что приписал километраж, так ты, сукин сын, еще бензин на землю сливаешь!.. Под суд захотел?

Шофер был по-прежнему невозмутим:

— Не шуми, браток. С бензином в баке лишний километраж не признают. Все так делают. А то при нынешних расценках наш брат шофер без хлеба останется. В городах бензин продают налево, а здесь кто его купит! Вот и приходится сливать наземь. Судом стращать — просто. Ты лучше оплату помоги изменить. Чтобы, значит, и шоферам и государству лучше стало, — объяснил он, сматывая на руку шланг.

Северцев с досадой оглянулся на большое подсыхающее на солнце пятно у песчаной обочины дороги и, молча сунув шоферу за проезд десятку, зашагал к блестевшей неподалеку реке.

Мост все еще не был отстроен. Михаил Васильевич перебрался через бурлящую у серых валунов речку по деревянному настилу. Он шел и думал о встрече с горбуном: что же получается? В погоне за заработком шоферы преступно уничтожают бензин, диспетчеры выписывают фиктивные наряды, начальство включает дутый километраж в выполнение плана перевозок, получает за это премии… Лишь бы форма соблюдалась. Куда это годится? Надо менять, многое надо менять!

Дорога на смолокурку представляла собою что-то вроде естественной аллеи, обросшей пихтами. Сумрачная, хотя и широкая, она была выстелена толстым ковром скользкой хвои. Красноватый, по-вечернему спокойный свет солнца, опускавшегося за лесом, пробиваясь между стволами, мягко ложился на этот рыжий ковер.

Окна и двери в темном домике Никиты были раскрыты настежь. Немного поодаль от крыльца дымил костер, швыряя в стороны яркие искорки. Над костром слегка покачивалось подвешенное на сучковатых кольях ведро, черное от копоти. Из ведра клубами валил пар. Никита в вылинявшей от пота и рваной на локтях солдатской гимнастерке чистил охотничьим ножом картошку. У ног его лежал верный пес.

— Здравствуй, Никита! Принимай гостя. — Северцев подошел к старику и уселся на опрокинутое вверх дном треснутое корыто.

— Здорово-ка, Михаил Васильич! Прямо на уху угодил. Знаю тут одни бочажок, там вот утречком тайменя и хариуза споймал. Покури малость, отдохни, вскорости и ушица поспеет… Заночуешь? — спросил старик.

— Заночую, — снимая сапоги, ответил Северцев.

Он чувствовал себя у Никиты как дома. Все располагало здесь к отдыху: опрокинутое корыто казалось удобнее мягкого дивана, смолистый дымок костра, выедавший глаза, приятнее душистой сигареты, а журчанье соседнего ручейка, конечно, уютнее, чем звуки охрипшего радиорепродуктора. Устало вытянувшись на корыте, заложив руки под голову, Северцев вглядывался в клочки неба между вершинами деревьев, ища знакомые с детства созвездия, проступавшие в темнеющей синеве.

Он рассказал хозяину о новостях. И с тревогой задавал себе вопрос: какому заместителю теперь поручит министр разобраться в строительстве дороги, не пойдет ли этот заместитель на поводу у Птицына?..

— Щерба готова, — объявил Никита, громко отхлебнув с деревянной ложки горячего варева.

Северцев принял из его рук миску с дымящейся ухой.

— Под такую уху не грешно и стопочку пропустить. Ругаю себя, что не захватил, — посетовал Михаил Васильевич.

— Самогонки чуток есть. Вчерась угостил один прохожий. Да от нее меня давно воротит, — признался Никита.

— Что так?

— А то, что через эту сивуху, забодай ее комар, Шахов меня чуть на тот свет не откомандировал… Завлекательная со мной случилась история, — начал Никита, поставив на землю свою миску. — Когда гражданская война закончилась, меня Шахов, значит, и выдвинул начальником уездной милиции. Стал я шишкой на ровном месте. Доносят мне, что мельник наш самогонку гонит, хлеб на вино, варнак, переводит, когда голодуха кругом! Посылаю мигом своего помощника с обыском, — неторопливо рассказывал Никита. — Вертается он вскорости и докладает: самогону не нашли, аппарат не обнаружили, напраслину на человека возвели. Конфуз-то!.. Проходит несколько дней, и на базаре ловим бабу с четвертью самогонки. Пужнули, она сразу и созналась — купила у мельника. Да-а! Иду в уездное политбюро, — дескать, нужно мельника пощупать покрепче, при нужде на притужальник взять. Решили ехать на обыск с прокурором и секретарем уисполкома. В понедельник с рассветом нагрянули на заимку, мельника еще в постели прихватили и давай шарить по избе. Все вверх дном подняли — от подполья до чердака, а нашли одну недопитую бутылку, хозяин божился, что на базаре купил. Да ты что не ешь-то, Михаил Васильич, аль щерба не вкусна?

— Рассказывай, рассказывай, — откликнулся Северцев, снова берясь за ложку.

— Шарим на сеновале, даже дровяной сарай не обошли, а хозяин, бестия, посмеивается, — дескать, в сортире еще не были, там сырье на месте, из него и гоню… Прокурор с секретарем уисполкома — взад пятки: дескать, извините за беспокойство, долг службы… А я нутром чую, что дурачит нас хозяин! А как доказать? Мельник, тот все больше распоясывается — зыркнул этак на секретаря уисполкома, — у него лицо татарское, — и спрашивает: какой мы нации, что на русских людей кидаемся? Я ему сказываю, что на свете знаю только две нации — честных людей и паразитов, других нациев не знаю и знать не хочу, а за такие разговоры можем с ним поговорить, как с контрой… Словом, велел я отвести нас в баню и вижу — мельник в лице вроде переменился. Бурчит, что баня у него сгорела, к соседям париться ходит. Пошли, смотрим: банька и взаправду сгорела, стены наполовину разобраны, крыши нет, а дорожка в снегу к ней торная — зачем бы? Вошел я в баньку через выбитое окно, огляделся. Кругом бревна обуглены, снегом их запорошило, пахнет гарью. Толкнул дверь в предбанник, а она не открывается: на замке. Спрашиваю мельника: что за дверью? Отвечает: моя старуха ненужное барахло там держит. Прошу ключ — потеряли, отвечает. Выдернул я скобу, осветил фонарем предбанник, — висят по стенке веники, сломанная табуретка в углу валяется, битые глиняные крынки на полу стоят. Прокурор посмеялся на меня, — дескать, какой-то там Пистон из меня не вышел!

— Пинкертон! — поправил Северцев.

— Во-во. Пошли мы прочь из предбанника. И угораздило же меня задеть за что-то ногой. Посветил: кольцо. От крышки подполья. Посмотрел на мельника, — улыбка с него мигом облезла, белый весь и на меня волком смотрит. «Нашли?» — спрашиваю. Он только головой мотнул и припал спиной к стенке. Поднял я крышку, осветил подполье — а там аппарат в работе, первач, по виду чище слезы, капает… Запах райский шибанул мне в нос, голова закружилась: давно такого великолепия не видал. В то время жили мы туго, живот ягодным чайком полоскали, все время кишка кишке кукиш казала. Смотрю я на своих соратников: им не лучше моего, от дурмана глаза прикрыли.

Никита засмеялся и чуть не поперхнулся ухой.

— Пошли мы, значит, в избу акт составлять, — продолжал он, отдышавшись. — Прокурор нарисовал его по правилу, все расписались и пошли ломать самогонную машину. Такой был закон. Пришли в предбанник, взял я топор, спускаться в подполье не тороплюсь, а мельник как закричит: «Машина на заграничный лад исполнена, ломать грешно!..» Переглянулся я с прокурором, а он советует: проверь качество продукции. Может, мельника еще и за низкое качество привлекать придется? Отказываться мне было невозможно. Мельник божится, что хороша. Ну, я и попробовал первым. За мной мои боевые соратники. Все мы были горазды выпить…

Только в пятницу вечером выбрались мы от мельника. Он обещал никому не сказывать про обыск и про то, что потом было. Но Шахов откуда-то дознался и всех нас, голубчиков, за ушко да на солнышко! Грозился через ревтрибунал в распыл пустить. Да потом смягчился. Однако из начальников всех выгнал. На этом моя карьера и закончилась. Больше начальником я не бывал… А на Шахова я не в обиде. Хотя он и строгий, однако с нашим братом цацкаться никак невозможно, — закончил своей рассказ Никита и снова принялся за уху, уже изрядно остывшую.

Северцев посмеивался:

— Поучительная история… Выходит, экспертиза подвела?..

— Она самая. Только в наших краях ее не спиртизой называют, а самогонкой: не от слова «спирт», а от слова «сам гоню». Она и подвела. А как же! Может, сейчас бы я в больших чинах был али на прохфессора обучился. Теперь вон оно как: все с образованием ходют. А у меня оно известно какое: поднять да бухнуть, — сокрушался Никита.

— А семья-то у тебя, у отшельника, была?

— Не. Всю жизнь бобылем прожил. Потому как баб я страсть боюсь! Все они, ведьмы хитрые, только и думают околдовать мужика, вскочить на шею и ножки свесить: вези, пока носом ткнешься!.. Изо всего их сатанинского отродья одну нашу Валерию Сергевну уважаю. Она женщина самостоятельная, не вертихвостка.

Уха была съедена. Костер догорел. Подошла короткая ночь. Тишину нарушали только соловьи. Они изо всех сил старались перещеголять друг друга замысловатыми коленцами.

Никита отряхнул с серебряной бороды хлебные крошки, не спеша обтер драным рукавом усы, громко икнув, поднялся, прошел в темный сарай и вернулся оттуда с большой охапкой прошлогоднего сена.

Ночь была такая теплая, что Северцев отказался спать в доме. Он снял с себя куртку и бросил ее на пыльную копну.

Лежа на колючем сене, Михаил Васильевич долго ворочался. Почему Никита вздумал так расхваливать Валерию?.. Наверно, потому, что она такая же отшельница, как и он, этот одинокий старик… Сама виновата, все могло быть иначе… А как? Кто может это знать?

— Опять ничего нет? — спросил Кругликов.

Северцев молча кивнул.

После утреннего обхода горных работ они шли усталые по мощенной круглым булыжником дороге.

Припекало. Но в перелеске дохнуло прохладой, хотя слепящее солнце заглядывало под кроны пихт и кедров. Расстегнув ворот белой русской рубашки, вышитой васильками, Михаил Васильевич заговорил:

— Я устал сочинять докладные, звонить по телефону, писать телеграммы в главк, в министерство, в обком партии!.. Ответ отовсюду один: министерство разбирается, результат сообщит… Когда же это будет?!

— Да, на дворе уже лето. А оно в Сибири короткое, — с горечью вставил Кругликов.

Северцев выругался. Надо было, не теряя ни одного дня, действовать, действовать, действовать, а он вынужден ждать…

После весенней распутицы подсохли проселочные дороги. Надо было срочно подвозить камень и песок, выравнивать выбоины и колдобины, начинать проходку тоннеля… Северцев уже дважды проехал по всей трассе будущей дороги, определил места, где будут карьеры для добычи камня и песка. Чтобы готовить щебень, он взял бездействующие на обогатительной фабрике дробилки. Обязал механический цех срочно ремонтировать экскаваторы, автомашины. С начала июня на трассе работали маркшейдеры и топографы, они «выносили в натуру» проектные линии дороги. Словом, комбинат как следует подготовился к наступлению на таежное бездорожье и ожидал только министерского сигнала… Союзники сосновцев были тоже наготове: Пнев подтвердил, что выставит дорожные машины и автотранспорт, ближайшие колхозы дали слово помочь людьми.

Во всех цехах комбината прошли открытые партийные собрания, и коммунисты решили добровольно отработать на строительстве дороги каждый по десять дней. Их поддержали комсомольцы. А не дальше как вчера поселковый Совет объявил дорогу народной стройкой.

— Что-то заклинило в Москве… — мрачно добавил секретарь парткома.

Миновав перелесок, подошли к одноэтажному коттеджу, окруженному палисадником. Палисадник зарос густой травой. Окна наглухо закрыты ставнями. Нигде ни души. Дом производил впечатление давно необитаемого. Михаил Васильевич открыл калитку и пригласил Кругликова заглянуть к нему:

— Только что перебрался. Дом большой, не знаю, что в нем и делать, хоть под танцы сдавай!

Они поднялись на застекленную террасу.

В доме четыре комнаты, кухня. Комнатки небольшие. Закрытые ставни погрузили их в полумрак. В столовой круглый стол накрыт белой бумагой. Вокруг него четыре стула. На столе крынка с молоком, черствый хлеб, куски колбасы. В соседней комнате две никелированные кровати. Только одна из них застелена. В маленькой комнатушке, расположенной дальше, этажерка, одна табуретка. Следующая за этой комната совсем пуста.

— Устраивайся поудобнее, — заметил Кругликов. — Когда семья-то приезжает?

— Жду. Занятия у сына закончились, должны скоро приехать. Ну, давай позавтракаем! — И Михаил Васильевич разлил в стаканы молоко.

На черствый хлеб положили по куску копченой колбасы. Сели за стол.

— Ты, видать, неприхотливый. Живешь по-студенчески… — тепло усмехнулся Кругликов.

— Всю жизнь было некогда жить по-другому. Год в Москве, правда, жил по-иному — ну, что ли, по-директорски… но отвык, как видишь, быстро. Хуже, друг, с женой… — неожиданно для самого себя вырвалось у Северцева. Может быть, эта теплая усмешка друга и была тому причиной? — Вцепилась в хорошую квартиру… и не торопится в тайгу!.. Ну, ешь, ешь и пей, сколько душа примет, а я пока отлучусь на кухню: студенты и то стаканы моют. Твой потом сполосну…

В конторе Шишкин передал им наконец-то полученный ответ, подписанный неизвестным Северцеву Бурдюковым — новым заместителем министра.

Северцев перечитал эту бумагу вслух Кругликову и Шишкину.

Все трое долго молчали.

В этом документе Михаил Васильевич сразу распознал почерк Птицына: поручение министра формально выполнено, вопрос всесторонне рассмотрен, просителям окончательно не отказано, наоборот — им оставлена надежда…

Издевательская, по существу, отписка Птицына, видимо ловко использовавшего некомпетентность нового заместителя министра, ставила крест на строительстве дороги в этом году. Все уже проведенные подготовительные работы сразу оказались ненужными, а Северцев — со своей уверенностью в правоте начатого дела — остался в дураках! Кто же мог серьезно думать о том, чтобы начинать строительство в зимние месяцы, в пору, когда стоимость работ самая высокая?

— Что делать? — растерянно проронил Северцев.

Шишкин пожал плечами:

— Мы сделали все, что могли. Даже больше, чем имели право. Дальше упорствовать нельзя. И так придется списывать куда-то затраты на дорогу.

— Вероятно, вы правы, — глядя куда-то мимо Шишкина, ответил Северцев. — Нам спокойнее будет отступить и ждать, чем строить и отвечать за «беззакония»…

— Я об этом и говорю! Ведь отвечать придется вам, — подчеркнул Шишкин.

— Спасибо за напоминание… А что посоветуешь ты, Иван Иванович?

— Ты многим рискуешь… Но риск — благородное дело. Решай сам, а в поддержке нашей можешь не сомневаться.

Как ни странно, получив из министерства отрицательный ответ, Северцев перестал колебаться. Теперь выжидать было нечего, следовало немедленно сделать выбор — выбор между формой и существом дела. За форму держались Птицын и какой-то Бурдюков. Само дело поддерживали партийная организация комбината, областной комитет партии. Северцев понимал, что победа Птицына временная. Окончательная — будет на их стороне. И он решился…

Строительство дороги началось одновременно на всем ее протяжении. Были созданы три строительных участка — сосновский, перевал, химкомбинатовский. Трасса дороги на сосновском и химкомбинатовском участках почти по всей своей длине шла вдоль обрывистого берега реки Тихой. Самым же трудным местом оказался высокий перевал через горный хребет, который следовало пробить насквозь полукилометровым тоннелем. Здесь, на перевале, открывал работы сам директор.

У мрачной скалы, на месте проходки тоннеля, он разбил брезентовую палатку, в которой основал штаб второго дорожного участка. Отсюда, с самой высокой точки будущей шоссейной дороги, развертывалась величественная панорама тайги, погруженной в легкий туман и перепоясанной желтой лентой дороги, которую расцвечивали огни костров. У подножия скалы, в поросшей замшелым лесом порожистой пропасти, клокотала пенистая река, высоко подняв над собой завесу водяной пыли. Скала торчала черная, голая, с лишаистым мхом в расщелинах. Ее называли Чертовым камнем. Редкие кусты таежной малины служили ей единственным украшением. Все здесь было сурово, дико, величественно.

Вечерело. Северцев сидел на ящике и с ожесточением крутил ручку полевого телефона, то и дело спрашивая трубку: «Первый участок?.. Первый участок?..» Около палатки стоял на коленях кудрявый Столбов — собирал буровой молоток.

Первый участок упорно молчал. Северцев оставил в покое телефон, отогнул полог палатки, достал книгу.

Но читать не смог. Слишком хорош был летний вечер. Горьковатый свежий запах близкого леса дурманил голову. Где-то рядом, однообразно гудя, проплыл в воздухе вечерний жук. Михаил Васильевич огляделся: заря охватила небо долго не гаснущим светом, а за лесом, просвечивая сквозь деревья, блестел в небесной пустоте бледный серпик только что народившегося месяца.

Внезапно затрещал оживший телефон. Начальник первого участка Галкин вызывал директора комбината для сменного рапорта: из трех экскаваторов работали два, автомашин девять — нет бензина. Грейдер простоял из-за трактора — нет запасных частей. Дробилки работают исправно, щебня заготовили на неделю вперед, — все дело за вывозкой, на нее не хватает горючего. Сейчас полностью готовы шестнадцать километров дороги и один мост. Люди все здоровы. Настроение бодрое. Каждое утро приходят отрабатывать свои десять дней новые добровольцы.

Рапорт Галкина обрадовал Северцева: завтра начнутся работы и на втором участке.

Столбов возился с буровым молотком — разбирал, промывал в банке с керосином детали — и насвистывал незнакомый Северцеву мотив.

— Ты где до Сосновки работал? — спросил его Михаил Васильевич.

— На золоте, в старательской артели. Батька мой и сейчас по тайге золото шарит. У него нюх на золото, как у охотничьей собаки на тетерку.

— Фрол! А за сколько дней пройдем тоннель?

— Как проходить будем. Пойдем на сбойку с двух концов — месяца за три управимся.

Северцев сам думал о том же, и не раз: тоннель с первых дней нужно гнать двумя встречными забоями. Иначе дорогу до зимы не закончить. А он твердо решил, что уже в этом году автозимник строить не будут.

— Управиться за три месяца?

— Как помогать будете. Помощников я себе сам отберу, согласны?

— Согласен. Выручай: с этой дорогой рискуем головой! — признался Северцев.

— Нам это известно. Все подмогнут. Небось для народа стараетесь, — серьезно сказал Фрол, пытливо вглядываясь в сторону трех разлапистых кедров, особняком стоявших у проторенной тропки.

— Эй! Есть кто живой в палатке? — донесся хриплый голос.

В гору поднимался рыжий старик с козлиной бородкой, одетый в домотканую рубаху и брюки навыпуск.

— Сюда только орлы летают, а вы дорогу тащите! Неужто пониже пути нет? — беспокойным взглядом окидывая округу, проговорил пришелец. Он тяжело дышал, серые глаза навыкате, казалось, вот-вот лопнут.

— Чтобы обойти кряж, пришлось бы лишних пятьдесят километров дороги строить. Орлиные дороги нам не страшны, мы сами не воробьи, — посмеялся Северцев.

— Видать, оно так и есть. А я из колхоза «Красный таежник». Лукой Козловым прозываюсь. Пришел разузнать, куда людей выводить. Райдоротдел приказал — их всех на дорогу, — присаживаясь на камень, объявил старик.

Он еще раз с опаской осмотрелся вокруг и кивнул головой Столбову.

На его поклон Фрол ответил тоже поклоном, процедив сквозь зубы:

— Явился не запылился. Дочку шукать.

Лука не расслышал, что он бормочет, переспросил. Столбов промолчал. Было видно, что они недолюбливают друг друга.

— Всех колхозников поставим на третий участок, — угощая Козлова папиросой, объяснил Северцев.

Тот с испугом отказался: кондовые кержаки никогда в жизни не курили.

Подробно обсудив дорожные дела, заговорили о жизни: Михаил Васильевич стал расспрашивать, как теперь в колхозе. Лука, подергивая козлиную бородку, отвечал осторожно, полунамеками.

Вдруг Козлов заерзал на камне, соскочил с него и грозно закричал в сторону трех кедров:

— Стой, Ленка! Стоп!..

Северцева этот внезапный истошный крик заставил посмотреть туда же: там притаилась, укрывшись за толстым стволом, статная рыжая девица, непонятно откуда появившаяся.

Странная сцена разыгралась на глазах у Михаила Васильевич почти мгновенно, и вмешаться удалось ему только с опозданием. Козлов с несвойственным его возрасту проворством пробежал сотню метров, отделявшую его от кедра, на бегу прихватил валявшийся на земле прутик. Девушка, опустив голову, покорно ждала, не трогаясь с места. Старик налетел коршуном, схватил ее за две рыжие косищи, пригнул к земле и принялся с ожесточением сечь… Изумленный Северцев, сорвавшись с места, бросился девушке на помощь, но его опередил Столбов. Парень с разбега отпихнул старика и вырвал у него прутик. Задыхаясь от ярости, старик топтался около Столбова, толкал его в грудь кулаком, поносил его на чем свет стоит…

Они долго и злобно переругивались, угрожая друг другу жестокой расплатой. Красная от стыда Елена стояла прислонясь к кедру.

— За что он вас? — сочувственно спросил ее Северцев.

— За дело, — буркнула Елена. И, подойдя к старику, сказала: — Пойдемте домой, батя.

Тот кивнул ей на еле приметную в сумерках тропинку, что вилась вниз от Чертова камня, и с новыми силами заорал на Фрола:

— Грех на душу приму, но от Ленки тебя отважу!.. Жену угробил, так девку брюхатить задумал, антихрист поганый?!

Елена не вытерпела такого позора и опрометью пустилась с горы.

— Послушай, батя… Я с Ленкой по-серьезному… — пытался было урезонить старика Фрол.

— Подь ты в пим дырявый! — крикнул Лука и плюнул в его сторону. Обозвав Столбова теперь уже кобелиным антихристом, что, видимо, должно было заметно усилить характеристику этого негодяя, он побежал догонять дочку.

— Бешеный какой-то… — возвращаясь на стан, удивлялся Северцев.

— Шутоломный кержак, распроязви его! — высказался в свою очередь Столбов. — Ленка ждет не дождется из-под его воли выйти…

Расстроенный Столбов вернулся к молотку, еще повозился с ним, потом осмотрел передвижную электростанцию, смазал компрессор — все было в исправности, утром можно приступать к бурению Чертова камня.

Северцев подсел к нему. Закурили.

— Любишь? — тихо спросил Михаил Васильевич.

Столбов не ответил, еще прилежнее стал драить тряпкой какую-то медяшку.

К палатке приближались два парня. У первого за плечами топорщился туго набитый рюкзак, у второго торчала двустволка, в руке он осторожно нес обвязанное сверху марлей оцинкованное ведерко.

— Вас только за смертью посылать, — буркнул Фрол.

Черноволосый, с большими оттопыренными ушами, снимая тяжелый рюкзак, подмигнул:

— Делом занимались: Петька на пасеку забегал, ему там без пасечника ведро меду накачали… А тут повстречался сам Лука! Как заполошный пронесся мимо: мы в кустах спрятались…

— Митрий тоже отоварился. Половину сельповской лавки в рюкзаке приволок, — прошепелявил розовощекий, белокурый, невысокий, как подросток, Петька, втаскивая в палатку облепленное мошкарой ведро.

Он разулся и стал совсем похож на мальчишку. Дмитрий выглядевший, наоборот, степенным парнем, неторопливо расчесал перед осколком зеркала густые свои смоляные волосы, отряхнул запыленный подол рубахи-косоворотки и, сполоснув руки под прибитым к стволу березы рукомойником, принялся развязывать рюкзак.

Петька насобирал поблизости хвороста, развел костер, Дмитрий, все так же не торопясь, вытаскивал из рюкзака припасы.

Но вот он прервал это занятие и внимательно посмотрел вниз: по тропинке медленно поднимался человек с чемоданом, висевшим на толстой палке, которую незнакомец держал на плече, как солдат винтовку.

— К вам гость, Михаил Васильевич! Странник какой-то. Давно нам повстречался. Еле тащится, — сообщил Дмитрий.

— Кто такой? — недоумевал Северцев.

— Москвич. Сказал — из баронов!.. — усмехнулся парень.

Северцев пригляделся к странной фигуре. Сомнений не было: к палатке приближался, устало помахивая свободной рукой, не кто иной, как старый знакомец — Барон. Не дойдя нескольких шагов, он остановился, снял с плеча палку с чемоданом, сбросил пропыленный пиджак, положил его на чемодан, перевел дух. Медленно вытер измятым платком покрасневшую лысину, лицо, зачем-то, словно проверяя, на месте ли она, погладил пальцем бородавку на кончике носа, подергал ворот потной рубашки. И только после всего этого изрек:

— Вот и я. Здравствуйте, Михаил Васильевич.

Сказано это было просто и непринужденно. Северцев улыбнулся:

— Очень рад…

— Я так и знал, что вы это скажете… Я уже знаю все ваши дела: недаром прождал вас сутки на комбинате! Без начальника техснаба вам тяжело. На этом участке нет пружин к перфораторному молотку — я их принес, также прихватил и победитовых коронок… — Барон с трудом раскрыл тяжелый чемодан.

— Что же вы молчали… Мы бы уж как-нибудь донесли это богатство сами! — укоризненно проговорил Дмитрий, принимая из рук Барона столь дефицитные детали.

— У каждого свой крест в жизни. Он сам должен его нести, — передавая Северцеву письмо, ответил Барон.

Он тут же предложил парням свою помощь в приготовлении ужина.

Северцев сразу приметил, что Барон очень изменился: похудел, осунулся, потерял былой лоск, а главное — былую самоуверенность… Видать, жизнь ударила его!..

При свете костра Северцев прочел письмо. Оно было из Москвы, от Ани: дома все в порядке, но Витя закончил год с двумя двойками, на осень ему назначены переэкзаменовки. Если до начала занятий не пересдаст, оставят на второй год. Должно быть, частая смена школ — при переезде с рудника на рудник — только теперь так печально отозвалась на сыне… Виктор очень расстроен, решил к отцу не ехать, а серьезно готовиться к переэкзаменовкам. Жаль, что так случилось, но переубедить Виктора она не могла. Оставить сына одного сейчас тоже нельзя. Ей приходится только с нетерпением ждать отпуска Михаила и надеяться, что они вскоре встретятся в Москве…

Письмо расстроило Михаила Васильевича. Он чувствовал себя немного виноватым перед сыном, но сердился на Анну: нашла причину отложить приезд в Сосновку!.. Только сейчас понял Северцев, что из-за дороги он и в этом году не сможет получить отпуск…

Ужин был готов. Вкусно попахивало тушеное мясо. К нему Барон соорудил замысловатую приправу — острый соус, по словам Петьки прожигавший насквозь все кишки.

— Закуска страшной силы зря пропадает, — с надеждой остановив взгляд на чемодане Барона, прошепелявил Петька.

— Могу внести в нашу компанию здоровую алкогольную струю, — вопросительно посмотрев на Северцева, заявил Барон.

Петька живо протянул руку к чемодану, но Михаил Васильевич жестом остановил его:

— Что за прыть, Петя?

— Это у меня чисто нервное…

— Что? — переспросил Северцев.

— Всякие нервные явления во мне происходят через нее, — показывая пальцем на свою заячью губу, балагурил Петька. — Боюсь холостяком на всю жизнь остаться, обратно, инфекцию занести, полоскать чаще требуется.

— Разрешите пожалеть больного? — спросил Барон.

Петька опять потянулся к чемодану.

Северцев строго взглянул на парня, и тот, пробормотав: «Это же чисто нервное», отодвинулся подальше.

— На стройке у нас сухой закон. Вот за ужин спасибо, готовить вы, Яков Наумович, мастак! — весело одобрил Северцев, накладывая себе вторую порцию мяса.

— На ниве общественного питания я потрудился немало. И без оглядки сбежал. И знаете, где я трудился? В Одессе-маме! Родитель мой был кустарь-одиночка, учиться — хода не было, я и пошел в Церабкооп. Спросите — почему удрал? Отвечу: безнадежное это занятие. Каждый человек, приступая к делу, рассчитывает его закончить. Портной — сшить костюм, печник — сложить печь, писатель, я знаю, — сочинить роман. Короче — всему есть конец. А чем занимается повар или официант? Всю жизнь он пытается накормить людей, но всю жизнь видит перед собой только открытые рты и жующие челюсти, в которых исчезают десятки автомашин разной снеди, что привозят с утра в любую харчевню. Вчера весь день вы таскали щи и биточки, кисель и фаршированную щуку, сегодня вы носите их же, завтра и послезавтра они тем же способом бесследно исчезают в ненасытной людской утробе — и так всю жизнь. Как это вам нравится? Я вас спрашиваю: сколько можно? Перетаскав несколько железнодорожных составов биточков, щей и котлет, я отчаялся когда-нибудь накормить человечество — так сказать, отбросил идею фикс — и сбежал в другую сферу. — Свое повествование Барон сопровождал одним и тем же на все случаи жестом: помахивал рукой со сложенными колечком большим и указательным пальцами.

Рассуждения Барона позабавили проходчиков. По тому, как они наперебой угощали его медом, конфетами-подушечками и черствыми пряниками, было видно, что рассказчик пришелся им по душе.

— А с кем я имею честь? Расскажите о себе, пожалуйста, — обращаясь к парням, попросил Барон.

— Про нас рассказывать неинтересно. Вот я, к примеру, сирота, воспитывался в детдоме, в Черноярске, — прошепелявил Петька. — Там закончил школу ФЗО… Ну и вся биография. Да! Неженатый…

— Это мы уже слыхали, — подтвердил Северцев.

— А вот Димка, у того все наоборот, — пустился в разглагольствования Петька, — двух отцов имеет. Родного — где-то в России и отчима — дома. ФЗО не кончал. А меня догнал, состоит на такой же должности. Еще изобретает чего-то. Но это у него пропадет, как только женится на радистке.

— А ну, хватит языком чесать, — замахиваясь на друга, предупредил Дмитрий.

Не принимал участия в разговоре один Столбов. Быстро поужинав, он сел в сторонку, и мрачно смотрел на тропинку, по которой недавно убежала Елена.

Михаил Васильевич решил внести ясность в отношения с Бароном. Кончив пить чай, отошел от костра, поджидая его. Тот понял Северцева и последовал за ним.

— Вам будет здесь трудно и… неинтересно, — Михаил Васильевич подчеркнул последнее слово.

— А кому здесь легко? Может быть, вам? Насчет интереса я вас хорошо понял. Не обижайте меня, — тихо попросил Барон.

— Неужели друзья не могли устроить вас поближе и потеплее? Немой, например… — спросил Северцев.

Лицо Барона стало печальным.

— Немой и есть немой. Оказывается, хорошего друга у меня не было. Плохой же друг подобен тени: в солнечный день от него не отвяжешься, а в пасмурный он исчезает сам.

Он протянул кипу бумажек.

— Что это?

— Трудовая книжка, характеристика и другие справки. Все в порядке, уволен по собственному желанию, — предупредил Барон.

— Оставьте! Разве дело в бумажках, — с досадой отмахнулся Северцев. Помолчав, он предупредил: — Я всегда привык спать спокойно. Только при условии сохранения этой привычки можно говорить о вашей работе.

— Как написано в одном стихотворении: «Что вам могу еще сообщить?» Пока я был под следствием, у меня было немножко свободного времени кое о чем подумать, спустить до дешевке шубу, кольца. Я очень ими гордился, они отличали меня, маленького человека, от других, более достойных людей. Эти ценности придавали мне, так мне казалось, силу, вернее — самоуверенность. И только там, в казенном доме, я понял: все, что нажито у нас нечистым путем, — непрочно и ненадолго. Власть можно долго обманывать, но народ — нельзя. Где выход? Бежать в Рио-де-Жанейро или честно работать дома? И вот я пришел к вам, — взволнованно исповедовался Барон.

— Хорошо. Назначаю вам первый экзамен: срочно достаньте бензин.

— Не хочу вам говорить, что я сейчас чувствую, — пробормотал Барон и поспешно отвернулся, доставая из кармана платок.

На этом и закончился их первый деловой разговор.

Позевывая, Михаил Васильевич полез в палатку, улегся на мягкий спальный мешок. Кто-то тронул его за плечо, голос из темноты прошептал:

— Места себе не нахожу. Своими бы руками задушил этого бешеного старика.

— Я понимаю тебя, — согласился Северцев.

— Разрешите мне отлучиться на день! Завтра к вечеру буду обратно! — зашептал Фрол.

— Значит, любишь.

— Мне уже тридцать стукнуло, семьей пора обзаводиться. С первой женой не повезло мне. Ленку люблю, человек она правильный, — можно сказать, для нее и дорогу строю…

— Иди, Фрол, но чтобы без глупостей, — предупредил Михаил Васильевич.

Столбов бесшумно исчез.

У костра все еще не угасала беседа. Словоохотливый Барон рассказывал какую-то забавную историю, проходчики весело гоготали.

Потом заговорил Дмитрий. Прислушиваясь, Северцев понял, что речь идет о дороге и глупом начальстве из главка, мешающем стройке.

Засыпая, Северцев уловил ответ Барона:

— Что я вам могу на это сказать? В Москве есть лучшая, кремлевская, больница, но вашего Птицына не вылечат даже и в этой больнице…

В тридцати километрах от перевала работала геологопоисковая партия Сосновского комбината. После того как проходка тоннеля началась, Северцев решил заехать туда.

Геологи, как обычно, залезли в самые дебри. Пробраться к ним можно было, только поднимаясь по высохшему руслу каменистой речушки.

Даже в этот солнечный июльский день здесь было темно и сыро. Сухие ветки замшелых деревьев густо опутывала паутина, и только свежие затесы на стволах говорили о том, что здесь недавно прошел человек. Скользя по мокрым камням, Северцев вел в поводу коня. Конь тяжело носил боками, шумно дышал. Прыгая по камням, он потерял две подковы, сбил копыта и припадал сразу на две ноги. Нещадно жалили комары. Михаил Васильевич расчесал до волдырей шею, лицо и руки. На коня набрасывались неотвязные пауты, приходилось то и дело отгонять их пихтовой веткой.

Всю дорогу Михаил Васильевич гадал — встретит или нет у разведчиков Валерию? Спрашивал себя — нужна ли эта встреча и зачем, собственно, пустился он в такое далекое и такое неприятное путешествие? Посмотреть, как обстоит дело с разведкой нового месторождения? Конечно. Но, если говорить честно, очень хотелось увидеть Валерию, услышать ее голос, хоть несколько минут побыть вместе… Смешно! Человеку сорок четыре, а он, как мальчишка, бежит через горы и тайгу, чтобы повидаться с женщиной, которая когда-то отвергла его… Да нет, мальчишки так глупо не поступают. Это скорее удел потрепанных жизнью мужей…

Северцев даже замедлил шаг. Не лучше ли повернуть обратно? Но лошади-то нужен отдых, она не выдержит обратного пути…

Где-то послышалось пение — монотонное, тоскливое, будто кто-то читал псалмы. Вскоре из-за темных деревьев показался мужчина неопределенного возраста, худой, длинноволосый, с ненормальным блеском светлых глаз. Он шел вразвалку, палкой сбивая на ходу паутину. Северцев остановился. Остановился и длинноволосый певец, нагловато оглядывая встречного.

— Здорово, путник. В разведку идешь? — развязно спросил он, палкой сдвигая на затылок потерявшую цвет фетровую шляпу.

— Здравствуй. А ты откуда? Закуривай, — раскрывая портсигар, предложил Северцев.

— Оттуда. Курить-то мне по кержацкому закону нельзя, ну да ладно, давай, — он жадно схватил папиросу.

— В разведке работаешь?

— Бросил, конфликт получился… по бабской части.

— Куда же теперь?

— Иду тут к одной михрютке, разговеться. На мой век баб хватит. — И, приподняв шляпу, длинноволосый пошел дальше. Пройдя несколько шагов, обернулся: — Передавай привет начальнице. Она еще вспомнит про меня!

Северцев насторожился.

— Что там стряслось? — крикнул он.

Но длинноволосый уже исчез за деревьями.

Вскоре он выбрался из мрачного леса на альпийский луг, распластавшийся на горной седловине.

Высокая, в рост человека, ярко-зеленая трава заслоняла всю округу, и Северцев обнаружил брезентовую палатку разведчиков, только подойдя к ней вплотную. В палатке, забитой спальными мешками, походной утварью, никого не было. Невдалеке Михаил Васильевич заметил радиомачту и еще одну палатку, потонувшую в разнотравье. Оттуда доносилось ритмичное постукиванье: кто-то работал ключом морзе.

Низко пригнувшись, Северцев вошел в эту палатку, громко поздоровался.

У железного ящика сидела беленькая девушка с торчащими в стороны косичками и, глядя на лежащую перед ней бумажку, быстро нажимала и опускала медный рычажок ключа. Заметив Северцева, радистка приветливо кивнула, сняла с головы дугу с черными наушниками и спросила:

— Будете говорить? Работаю с Сосновкой. Кого пригласить на переговоры?

— Шишкина и Кругликова.

Радистка энергично застучала ключом, дав Северцеву клочок бумаги, чтобы он записал свои вопросы.

Через несколько минут сосновский радист передал, что главный инженер у аппарата, а Кругликов выехал на первый дорожно-строительный участок. Радистка сообщила вопросы: как идут дела на комбинате? Что нового? Какие получены сведения с других участков дороги? Поступил ли бензин? Сосновская радиостанция передала: план добычи и обработки металла за первую декаду июля выполнен на девяносто восемь процентов, недостачу перекроют во второй. Новый техснабовец получил на Каменушке цистерну бензина. На третьем, химкомбинатовском участке два экскаватора и шесть автомашин уже работают. Несколько раз звонил Птицын, просил директора срочно с ним связаться, — видимо, предстоит разговор о дороге. Пусть Зина сообщит, когда Северцев вернется на Сосновку.

Михаил Васильевич продиктовал:

— Приеду не раньше конца месяца. Завтра выезжаю на третий участок. Прошу послать еще одну проходческую бригаду на перевал — для встречной проходки тоннеля. Точка.

Закончив разговор, Северцев расседлал копя, навесил ему на шею бубенцы, стреножил его волосяными путами и отпустил в траву. У родничка, сочившегося из трещины серого известняка, умылся. После этого с удовольствием съел предложенный ему радисткой ломоть черного хлеба с толстым куском вареного мяса.

Лукаво улыбаясь, девушка спросила, узнал ли он ее: ведь прошлой осенью они встречались на вокзале… И знает ли директор, где сейчас проходчик Дмитрий — такой черномазый, как цыган?

Первый вопрос смутил Северцева. Не найдя ничего лучшего, он ответил сразу на второй:

— Только вчера расстался с ним на перевале. Скоро поставим там радиостанцию, тогда сможете переговариваться.

— Михаил Васильевич, переведите меня туда работать, у меня серьезные причины!

Догадываясь, каковы эти серьезные причины, Северцев обещал помочь ей.

Довольная девушка заторопилась с приготовлением ужина: скоро придет Валерия Сергеевна с разведчиками, а у нее ничего не готово! Включила радиоприемник — пусть гость слушает музыку.

Москва транслировала концерт Рахманинова. Странно было слушать музыку в этих высоких безлюдных горах. Но потом Северцеву показалось, что именно здесь и надо ее слушать. Все здесь настраивает душу человека на особый лад, оставляя его как бы наедине со строгой красотой извечного, с простым и мудрым величием природы.

Прозвучал светлый, торжественный финал. После минутной тишины голос диктора передал информационное сообщение о состоявшемся на днях Пленуме Центрального Комитета партии, рассмотревшем вопросы дальнейшего подъема промышленности.

Северцев нагнулся к приемнику и слушал, стараясь не пропустить ни одного слова.

…Пленум констатировал, что главные причины неудовлетворительного внедрения новой техники — слабое руководство со стороны министерств и ведомств… зазнайство и самоуспокоенность многих руководящих работников…

— Так это же прямо про нашего Птицына! — засмеялся Михаил Васильевич. — Только поймет ли он?

Голос диктора временами совсем пропадал, потом появлялся опять. Северцев слышал только отдельные фразы, но и по ним составлялось ясное представление: партия начинает серьезнейшую перестройку работы промышленности.

…Усилить работы по проектированию новых систем разработок месторождений, шире внедрять открытый способ добычи…

— Батюшки! Это о нас! — снова не удержался Северцев и радостно потер руки.

Слышимость ухудшалась, теперь он с трудом улавливал смысл того, что говорил далекий голос.

…В аппарате министерств и предприятий много излишних звеньев, штаты все еще велики. Аппарат управления в значительной мере оторван от производства, отвлекает работников от непосредственного участия в создании материальных ценностей…

Слушая эту передачу, Северцев вспомнил во всех подробностях разговор с Сашиным. Вот сказано и о чрезмерной централизации управления: она мешает оперативно руководить предприятиями, снижает ответственность местных органов за работу промышленности!

Диктор умолк, а Северцев все еще сидел, подперев голову руками. Оглянувшись на радистку, хлопотавшую над чугунком, он тепло улыбнулся ей. Ему казалось, как и многим в этот час, что партия подслушала его собственные мысли.

— Конечно, я узнал вас, — сказал он девушке. — Я вам очень благодарен, Зина.

Северцев вышел из палатки и зашагал по узкой тропке. Ему хотелось поскорее встретить Валерию, поделиться с ней важной новостью.

Отойдя от стана уже примерно на километр, он увидел Валерию. Она шла впереди — загорелая, в белой майке и спортивных брюках. Каштановые волосы прикрывала цветастая косынка. За ней тянулась вереница таких же загорелых девушек и парней, тоже в спортивных костюмах, с геологическими молотками в руках.

Валерия остановилась, пропустила разведчиков вперед, подошла к Северцеву, прямо взглянула ему в глаза.

— Ты, оказывается, смелый? Дорогу рискнул строить… — сказала она.

— Что там дорогу!.. Мы скоро всю Сосновку заново перекроим! Ты послушай только…

Он рассказал ей все, что сумел услышать по радио.

Валерия спросила:

— Это все правда или ты хотя бы частично выдаешь желаемое за действительность?

— Я очень точно запомнил, от слова до слова…

Она задумалась.

— Берутся и за нас. Значит, нужно спешить с разведкой!.. Пройдем на канавные работы! Мы обнаружили новую — прекрасную! — жилу. Здесь недалеко… несколько минут ходьбы. Пойдем туда! — И быстрым, легким шагом, словно вовсе не устала, пошла, показывая дорогу.

Михаил Васильевич догнал ее, нерешительно взял под руку. Валерия сразу отдернула свою руку.

— Ты что, по улице Горького разгуливаешь?.. И так пошли про нас разговоры. Хочешь дать еще повод?..

— Какие разговоры? — с трудом поспевая за ней, досадливо спросил Северцев.

Сорвав на ходу длинную травинку с махровой макушкой, она прикусила стебелек ровными белыми зубами.

— У гостиницы вместе стояли?.. Чай вместе пили?.. Ночью на реку ходили?.. На разведку ты приехал?.. Персональным делом попахивает, товарищ директор!

Северцев удивленно покосился на нее:

— Что с тобой? Кого могут убедить такие идиотские доводы?

— Для сплетников вполне достаточно и половины.

Странные побуждения возникали иной раз у Северцева, когда он разговаривал с Валерией. Кто мог бы сказать — почему он ни с того ни с сего рассказал ей о последнем письме Ани, пытался передать, как встревожило его это письмо.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — с горечью перебила его Валерия.

Он и сам не знал зачем. Искал и не находил нужных слов.

— Делюсь с тобой всем, как с другом!.. Не только радостями… но… и всякой житейской всячиной…

— О твоих отношениях с женой ты мне никогда не говори. Они касаются только вас обоих.

— Извини.

Он сказал это искренне. Без тени обиды на то, что она не поняла или не приняла его душевного движения. Чего он хотел? Поплакаться? Вызвать сочувствие к своим семейным неурядицам? Он клял себя за бестактность…

Несколько шагов они прошли в молчании.

Глуховатым голосом, не поднимая глаза от земли, Валерия сказала:

— Тебе не следовало являться сюда. Не смей больше этого делать. Договоримся раз и навсегда!

— Пусть будет по-твоему, — хмуро согласился Северцев.

— Теперь о деле, — продолжала Валерия. — Тебе, наверно, будет жаловаться бывший рабочий-канавщик этой разведочной партии Цыганов. Мы выгнали его отсюда…

— Цыганов?.. — переспросил Северцев. — Такой длинноволосый? Он мне попался по дороге. Кто выгнал и за что выгнали?

— Товарищеский суд, на котором присутствовала вся разведочная партия. За аморальное поведение. Он приставал ко всем женщинам партии. В наших условиях терпеть такого типа невозможно. На суде рабочие рассказали обо всех его похождениях. Каждую осень он устраивался на жилье непременно к одинокой женщине — их после войны немало. Очередная жертва должна была обладать достаточным запасом картошки, телкой или коровой. Когда все оказывалось съедено, он перебирался на новую квартиру или в другой поселок — к следующей избраннице. Работал только летом, все остальное время «квартировал». Здесь его разыскивали пекариха с Каменушки, повариха с химкомбината, заведующая магазином Сосновки… Несколько дней наш герой прятался от них в тайге… Вот, собственно, и все!

— Постоялец с разбором! — заметил Северцев. — Ну что ж. Правильно сделали, что выставили.

Где-то в траве, далеко, забренчали бубенцы. Валерия прислушалась.

— Ты добирался к нам на лошади?

— Скорее — лошадь на мне: обезножила на каменных свалах.

— Это нам хорошо знакомо…

Северцев огляделся вокруг:

— Знаешь, что сюда нужно?

— Ты подумал сейчас — о вертолете, — с улыбкой глядя на него, ответила Валерия.

— Ты умеешь читать мысли на расстоянии?

— Твои — да!

— Тем лучше для нас обоих, — сказал он.

Валерия перепрыгнула через свежевырытую канаву и, нагнувшись над краем, стала внимательно рассматривать выступившую из земли, обнаженную рудную жилу. Северцев шагнул вниз, поднял кусок сероватой руды.

— Образцы посланы в лабораторию, — рассказывала Валерия. — Ниже по склону еще три жилы есть. Если они с промышленным содержанием металла, то мы нашли свое Эльдорадо. Помнишь?..

Так и не набрел рыцарь на Эльдорадо! — проговорила она. — Как ни странно, все мы в жизни немного смахиваем на этого рыцаря.

Северцев ничего не ответил. Идя по дну канавы, он останавливался, разгребал руками землю, доставал куски руды, внимательно разглядывал.

Валерия, оставшись наверху, присела на зеленоватый валун.

Легкий ветер шелестел листьями одинокой березы. Дурманяще пахла перезревшая трава. Где-то надсадно стрекотал кузнечик. В синем небе быстро неслись сизые облака.

Трудно было Валерии. За долгие годы устала она оплачивать неудавшуюся любовь, разлуку. Сильно постарела. А все чего-то ждала, на что-то надеялась… Чего? На что?.. Дважды предлагали ей замужество, она знала, что ее по-настоящему любили, — но не могла согласиться. Тогда думала, что чувство долга по отношению к Павлу удерживает ее… Любила ли она Павла?.. Наверное, любила. Но как? Благодарной любовью за все хорошее, что он ей сделал. И только теперь поняла: вовсе не чувство долга, любовь к Михаилу помешала ей вновь слепить семью.

Ну вот, они и встретились еще раз… Что же будет дальше? Что может изменить эта встреча?

И все-таки встреча эта изменила уже очень многое. Исчезло безразличие к жизни, проснулось прежнее чувство — острое, сильное. Завладело ею. И испугало… Зачем опять все это? Он не волен располагать собой, у него семья. Что бы ни чувствовала она, а может быть, и он, — по-прежнему они чужие. И он не должен ничего знать о том, что творится сейчас с нею…

Так будет лучше.

Лето в том году в Москве выдалось необычное. В мае и июне стояла изнуряющая жара, не выпадало ни единого дождичка, ртуть в термометрах даже по ночам не спускалась ниже тридцатой черточки. Дышать было нечем, расплавленный асфальт прилипал к подошвам. Москвичи, без сожаления оставляя раскаленную столицу, спасались бегством за город — к вечеру Москва совсем пустела.

В начале июля все неожиданно изменилось. Наступило резное похолодание, вплоть до заморозков по утрам. Зарядили холодные осенние дожди.

Аня с сыном жили в городе: Витя наотрез отказался переезжать на дачу, где так много соблазнов. Перемене погоды он обрадовался — в жару стоило больших трудов заставить себя сидеть за книжками, особенно когда сверстники загорали на Москве-реке. В плохую погоду занятия пошли успешнее.

Ане нравилось упорство сына, эта черта характера напоминала Михаила. Все шло бы хорошо, но беспокоило молчание мужа. На два последних письма он не ответил. Когда его ждать в отпуск? Аня надеялась, что в сентябре Михаил все же выберется домой и они уедут вместе на юг, к морю, которого она никогда не видела…

Исподволь готовясь к поездке, Аня стала интересоваться курортными туалетами. Как-то около ГУМа она встретила Птицыну. Поговорили не больше минуты: Серафима Валентиновна очень торопилась, едва успела объяснить, что в магазине детского белья на улице Горького можно купить моднейшие купальные костюмы — растягивающиеся, из жатого ситца, конечно импортные, самых разных расцветок: произошло недоразумение, кто-то принял их за детские, и потому их очень легко достать, пока москвички не узнали… Уже сев в машину, она крикнула, опустив стекло, чтобы Анна Петровна заехала как-нибудь на неделе к ней на дачу: она кое-что расскажет о Северцеве — он там затеял такие дела, что неизвестно, когда и выпутается, так что ожидать его скоро не приходится!..

Аня забеспокоилась уже всерьез. Решила вызвать Михаила по телефону. Дозвонившись лишь в три часа ночи до коммутатора химкомбината, узнала, что Северцев вторую неделю находится на трассе дороги и переговорить с ним невозможно.

Очень не хотелось ехать к Птицыной, но все же решила съездить, чтобы узнать о каких-то затеях Михаила, которые Серафима Валентиновна явно осуждала.

Выбрав один из будних дней, чтобы не встретиться с Птицыным, Аня собралась к ним на дачу.

Шел дождь. Пригородный автобус был забит до отказа и тем не менее на остановках забирал все новых и новых пассажиров. Промокшие люди толкались у двери, норовя поскорее просунуть куда-нибудь мокрые мешки и корзинки, с которых капала вода. Разговор в автобусе вертелся вокруг тем, связанных с погодой: из-за холода плохо растут огурцы и помидоры, не цветет картошка, совсем не зреют ягоды…

Сидевшая впереди слепая старушка говорила о приближении нового всемирного потопа. Своими ушами она слышала, как один ученый дачник говорил, что взорвали атомную «или какую еще посильнее бонбу и пробили в небе огромадную дырку, а заделать ее теперь нету никакой возможности». Кто-то поднял бабку на смех, та обиделась за ученого дачника и стала на память цитировать «священное писание», где все точно прописано про атомную «бонбу». Ане не удалось дослушать дискуссию до конца.

Косой холодный дождь провожал Аню до забора птицынской дачи, не уберег даже раскрытый зонт — подол платья вымок, неприятно прилипал к ногам. Калитку долго не открывали. Наконец послышалось шлепанье калош по лужам.

Седая, с трясущейся рукой старуха, накинувшая на голову ватную телогрейку, молча проводила гостью к дому. Аня торопилась укрыться от нудного дождя, но все же заметила повсюду заросли мокрой зелени и круглые клумбы, пестревшие яркими цветами.

Вытерев о коврик ноги, Аня поднялась по деревянным ступенькам и… увидела на террасе обоих супругов Птицыных.

От неожиданности она растерялась и принялась еще старательней вытирать ноги уже на пороге террасы. Птицын, тоже смущенный, зачастил:

— Очень рады вас видеть! Очень, очень. У меня опять шалит сердечко, пошаливает, знаете ли, вот решил денек отдохнуть, дать себе, так сказать, отдых. Присаживайтесь, Анечка, к столу.

— Спасибо. Я приехала к Серафиме Валентиновне, — оправдывалась за свое внезапное вторжение Аня.

— И хорошо сделали. Если решил человек сделать что-нибудь хорошее, никогда не надо это откладывать на завтра. Отогревайтесь чайком!

— Может, переоденетесь в мой халат? — предложила хозяйка, наливая в красиво расписанную чашку горячего чая.

Переодеваться Аня не стала. Сев к круглому столу, с удовольствием принялась за чай.

Поговорили и тут о причудах погоды. Особенно болезненно переживала ее капризы хозяйка дома: из-за шалости Ильи-пророка можно лишиться не только зимних запасов, но и не вернуть даже весенние затраты на сад и огород!..

Чтобы не затягивать визит, Аня спросила, как идут дела у Михаила Васильевича. Птицын сразу переменился в лице, лысина покраснела, заплывшие глазки неприязненно глянули на Аню.

— Не одна погода, видно, ныне блажит. Вот и муженек ваш тоже творит беззакония. Не считается с руководством, буквально всех восстановил против себя… — Птицын даже приложил руку к сердцу.

— Если вы про дорогу, так ведь не для себя же он ее строит… — робко возразила Аня.

— Вот и именно! Больше всех ему, видите ли, надо! И себе и нам неприятности… Зачем, спрашивается? Сидел бы там аккуратно, делал свое дело, спокойненько дожидался перевода в Москву. Я бы его, конечно, не забыл. Опять бы вытянул сюда…

— Да, да, ваш Михаил Васильевич, к сожалению, сам испортил себе карьеру!.. — поддакнула Серафима Валентиновна.

Аня промолчала. Теперь ей было известно, что за неприятности у мужа, и они не пугали ее: Михаил знает, что делает. Она всегда верила в него.

Птицын встал и, кривясь от сердечной боли, ушел в дом. За ним засеменила перепуганная Серафима Валентиновна. Аня поднялась. Оставаться здесь дольше было бессмысленно. Вернулась хозяйка, тихо прикрыла за собой дверь.

— Совсем плох! Терзают ему сердце… Что вы, Анечка, слышали о новом пенсионном законе?

— Слышала, что поднимут пенсии низкооплачиваемым, подрежут высокие пенсии. А что? Почему вы об этом задумались?

— Голова кру́гом идет. Ползут страшные слухи: всех работающих пенсионеров лишат пенсии… Как вы считаете, дорогая: подавать, скажем, Александру Ивановичу заявление об уходе с работы или подождать?.. Прямо-таки, вы знаете, не с кем посоветоваться… — не умея скрыть волнение, призналась хозяйка.

— Что касается Александра Ивановича, мне кажется, ему давно бы пора уйти, — сухо сказала Анна, открывая дверь.

Серафима Валентиновна только колыхнула могучим бюстом, что, видимо, помогло ей проглотить неожиданную пилюлю. Но от резкостей удержалась. Криво усмехаясь, она сказала:

— Спасибо за совет. Когда едете к мужу?

— А это почему вас интересует?

— Больше это должно бы интересовать вас… Видите ли, дорогая, есть сведения, что ваш супруг стал очередной жертвой местной жрицы любви… От души советую вам не терять времени…

— Откуда такие сплетни? — вскинулась Анна.

— Из достаточно надежного источника. К сожалению, но это так. От Никандрова, дорогуша. Всего наилучшего! — Серафима Валентиновна растянула мясистые губы в приветливую улыбку. — Даша, проводите мадам! — крикнула она в сад.

Идя по скользкой дорожке, Аня слышала, с каким грохотом захлопнулась дверь террасы.

Шла она быстро, не чувствуя под собой ног. Ее всю трясло. От возмущения и от обиды за Михаила. Но постепенно закрадывалось в голову такое неотвратимое в подобных случаях: «а вдруг?..» Отгоняя от себя подозрения, презирая себя за то, что они могли хотя бы возникнуть, она все же остановилась на вполне ясном решении: нечего ждать отпуска Михаила, надо самой — и немедленно! — собираться к нему.

Но она не может бросить сына, квартиру! Тем более не следует это делать теперь… Почему — теперь? Что значит это «теперь»?.. Это ведь значит, что если у Михаила появилась другая женщина… Какая чепуха!.. Но всегда нужно думать о худшем…

Нет! Чтобы просто-напросто успокоить себя, убедиться самой, она поедет к нему завтра же! Нет, сначала надо написать письмо и потребовать от него правды. А тогда будет видно, как поступать дальше…

Птицын сказал секретарю, что будет готовиться к важному докладу, распорядился никого к нему не пускать и закрылся в кабинете. Нужно было многое основательно обдумать и тщательно взвесить, чтобы, не приведи господь, не дать маху. Положение получается просто глупое: новый закон о пенсиях правительство может принять каждую минуту, а он все еще не знает, что ему предпринять! Шофер, уборщица, садовник радуются новому закону — им терять нечего. А каково ему?.. Лишиться двух тысяч в месяц — радости мало! Говорят, тех, кто работает, вообще лишат льготных пенсий. А уж потом получишь ее, голубушку, только в общем порядке, когда тебе стукнет шестьдесят. Не плохо помолодеть на десять лет, но не таким способом.

Все утро ушло на звонки к знакомым. Птицын выпытывал новости, шутливо спрашивал совета, как поступить ему, работяге-пенсионеру… Ответы были мало успокоительны: знакомые советовали ждать принятия закона и не волноваться. На худой, мол, конец, можно прожить и без пенсии.

Обзвонив всех, кого мог вспомнить, Птицын соединился с квартирой Шахова. К телефону подошла Клавдия Ивановна. Птицын спросил о самочувствии больного, осторожно намекнул на возможность скорого ухода Николая Федоровича на постоянный отдых: к сожалению, новый пенсионный закон многих вынудит подумать об отставке… Клавдия Ивановна сдержанно ответила, что Шахов пенсии никогда не получал, хотя имел на нее право. Птицын извинился: он, видимо, не так выразил свою мысль. Николай Федорович всегда во всем для всех — высокий пример. Он, Птицын, имел в виду, собственно говоря, только состояние здоровья… Но он надеется, что все будет в порядке. Он желает самого скорейшего и полного выздоровления.

— Ортодоксальный Дон-Кихот образца военного коммунизма, — вслух высказался Птицын, предварительно убедившись, что трубка плотно легка на рычаг.

Он заставил себя просмотреть почту. Сводки за первую декаду не радовали: большинство предприятий не выполнило плана. Что поделаешь, на многих предприятиях все еще действует неписаный закон: в первой декаде спячка, во второй — раскачка, а в третьей — горячка. Птицын привычно набросал всем комбинатам и рудникам оперативные задания на вторую и третью декады. Подумав, он сочинил еще одну телеграмму, в которой потребовал от рудников немедленной информации о мероприятиях, намеченных для безусловного выполнения месячного плана добычи и обработки руды. Информации эти в главке никто не читает, но пусть они будут на всякий случай подшиты к делу!

Особое внимание обращала на себя бумага из Совета Министров, с красным государственным гербом в левом верхнем углу. На ней синим карандашом знакомым почерком была наложена резолюция: «Тов. Птицыну. Дать предложение». Птицын тяжело вздохнул. Опять, значит, выплыло это водяное дело, которое он считал конченым…

Около года назад директор бумажного комбината, соседа цветного рудника на Севере, попросил подключить комбинат к водопроводу рудника: бумажникам не хватало воды, а у цветников простаивала вторая насосная станция. Директор рудника соглашался временно, до расширения его рудника, пустить в работу вторую насосную станцию для бумажников. Но Птицын не разрешил. С какой стати портить свое оборудование для чужого дела? Началась переписка. В нее постепенно включились районные и областные власти, два министерства. А теперь этим вопросом, оказывается, занялось и правительство.

До чего же настырный народ эти бумажники! Но нечего им зариться на готовенькое. Пожалуйста, кто мешает: стройте своими руками! А то через пять лет, если рудник расширится, цветники сами могут без воды остаться…

Старательно выводя каждую букву, Птицын написал предложение, адресованное министру: «Учитывая перспективу развития рудника — в о з р а ж а ю. Птицын». Он остался доволен своим предложением и той стойкостью и принципиальностью, с какими вот уже в течение года отстаивал и отстаивает интересы своего министерства.

Тихо приоткрылась дверь, и секретарша с порога сказала, что по городскому телефону звонит товарищ Сашин.

Птицын быстро взял трубку, почтительно поздоровался. Постепенно улыбка на его лице из сладкой превращалась в кислую. Вскоре она исчезла совсем, лицо вытянулось, на лбу проступил пот.

— Петр Александрович!.. Разрешите теперь доложить мне… Действительно, дело слишком затянулось… Но бумажники не могут требовать. Они, так сказать, не сеяли и не пахали… Да, сейчас у нас избыток воды, но завтра его может не быть. Бумажники должны о себе заботиться сами… Как вы сказали? Заводить натуральное хозяйство на каждом предприятии? Нет, я этого не предлагаю, но… — Он побагровел а после паузы забормотал: — Зачем же так остро ставить вопрос? Мне все сейчас, Петр Александрович, стало ясно… Обещаю немедленно решить этот вопрос именно, как вы определили, с государственных позиций. До свидании, Петр Александрович, — с оттенком особой теплоты в голосе закончил он, вытирая платком обильный пот со лба.

Слова «чиновник с партийным билетом» все еще, казалось, жгли ему ухо, к которому была притиснута трубка, и он тут же дописал на предложении, заготовленном для министра, одно лишь «н е». Некоторое утешение доставила ему мысль о том, что умеет он все-таки изобретать эластичные формулировки: и так подходило, и эдак подошло!..

В папке с бумагами он нашел письмо Сосновского отделения Промбанка, извещающее главк о незаконном расходовании средств на дорогу и о прекращении финансирования Сосновского комбината до того времени, когда его смета будет утверждена заново. Птицын злорадно усмехнулся: попался, голубчик, придется отвечать!

Встав со стула, он заходил по комнате, соображая: что бы предпринять для окончательной расплаты с Северцевым за все его дерзости? Прохаживаясь около стоявшего на окне и что-то шептавшего репродуктора, Птицын разобрал наконец, что речь шла о проекте пенсионного закона… Подкрутив ручку репродуктора, он замер в неприятном ожидании. Он не ошибся: по радио передавали беседу с работником социального обеспечения о предстоящем повышении пособий низкооплачиваемым пенсионерам. Все это хорошо. А сохранят ли пенсии Птицыну и ему подобным? Что-то об этом слишком выразительно молчат… Как всегда, оказалась права Серафима, заявившая вчера, что от новых законов добра не жди!.. Бросать такую хорошую работу и уходить на пенсию нет смысла. Придется тянуть служебную лямку, крепче держаться за свое кресло…

Он подошел к сейфу, открыл тяжелую дверцу, достал начатую бутылку коньяка, медленно наполнил серебряный стаканчик, дрожащей рукой опрокинул его в рот. С опаской поглядывая на входную дверь, повторил операцию. Потом закрыл сейф на два поворота ключа и устало опустился в кресло. Испытанное лекарство должно было успокоить расшатанные нервы.

Постукивая каблуком по полу, он напряженно думал о том, как бы это побыстрее добиться у министра персональной надбавки, которой до сих пор мешала пенсия. Раз собираются залезть в один карман, пусть положат в другой!

Выключив радио, все еще передававшее беседу, он уселся за стол и стал сочинять рапорт министру об установлении персонального оклада товарищу Птицыну А. И. Завтра же надо будет съездить в Барвиху и попросить Шахова подписать рапорт. А как же! Действие должно быть равно противодействию.

Трижды настойчиво прозвонил телефон — вызывала междугородная станция. Птицын медлил поднять трубку, сейчас было не до разговоров. Но телефон по-прежнему трезвонил, и Птицын, рывком сняв трубку, раздраженно крикнул:

— Ну, слушаю!.. Кто говорит?.. — Услышав голос Северцева, сказал: — Здравствуй, Михаил Васильевич, но я не могу сейчас с тобой разговаривать, у меня важное совещание. Что, что?.. Ладно, говори, только быстрее!

Слушая, он продолжал сочинять прошение и изредка ронял такие слова, как: «нет»… «нельзя»… «не положено»… Когда в трубке раздалось: «Твердишь как попугай — нет, нет!..» — он, перейдя на сугубо официальный тон, отчеканил:

— Прошу выбирать выражения, вы все же разговариваете с исполняющим обязанности начальника главка. О дороге вас предупреждали. Вы знали, на что шли. Банк поступает правильно. Вам придется иметь дело с прокурором. Судя по вашим сводкам, углубку центральной шахты не ведете, срывается план капитального строительства. Так у нас с вами дальше дело не пойдет… Ждете помощи? Могу помочь только критикой. Да, да, критикой ваших ошибок… Что значит: «дожил до лысины»?! — вспылил он. — На грубость отвечу тем же: все хорошо растет только на унавоженной почве. Это насчет вашей шевелюры, если вам непонятно…

Короткие гудки просигнализировали, что Северцев прекратил разговор.

Ну, дорого он заплатит и за «попугая», и за это идиотское: «до лысины дожил, а ума не нажил»…

Птицын немедля набрал номер заместителя министра Бурдюкова.

— Павел Иванович, вас беспокоит Птицын. Должен огорчить, но, как всегда, рублю правду-матку: ваше запрещение Сосновскому комбинату строить дорогу нарушено директором комбината товарищем Северцевым… Какое запрещение? Я же давал вам на подпись письмо по этому вопросу. Разве не помните?.. Нет, речь шла о деньгах… Как ничего не знаете? Нет, вы подписали. У нас есть копия, Павел Иванович… Зачем сейчас звоню? Северцев преступно нарушает финансовую дисциплину. Банк прекратил финансирование. Мы должны немедленно вмешаться. Хотя бы потому, что он игнорирует указания министерства, ваши личные указания… Что предлагаю? Послать комиссию. Напомнить Северцеву, кто его хозяин, и сделать соответствующие выводы. К тому же есть опасные сигналы: Северцев засоряет кадры, принимает разных проходимцев, сам разложился морально… Да, да, я не оговорился… Слушаюсь, завтра представлю вам на подпись приказ по составу комиссии. О проекте нового пенсионного закона слышали, конечно, Павел Иванович? Здорово! Народ будет доволен. А нашего брата, видать, подожмут малость, зато в другом месте подкинут, я правильно полагаю?.. Будьте здоровы, Павел Иванович!

Ранним утром Северцев выехал верхом в сторону химкомбината, по новой дороге, уже законченной на участке Сосновка — перевал.

Наступил сентябрь, пора сибирской золотой осени. Дни стояли на редкость теплые, солнечные, безветренные. Лучи солнца золотили скирды убранного хлеба и зароды соломы, а по балкам — нескошенную, полегшую, желтую траву. Высоко-высоко в голубоватом небе плыли нестройные треугольники курлыкающих журавлей.

Тайга переоделась — она повсюду сменила скромную зеленую одежду на красно-золотую.

Желтоватая лента дороги серпантином вилась вокруг заросших пихтами сопок, скользила под нависшими скалами, бежала вдоль берега пенящейся на перекатах реки, — словом, на всем ее протяжении Северцев не видел ни одного прямого отрезка. И все же он любовался ею — и перламутровым отливом камня под солнечными лучами, и темной оторочкой кюветов, и пестрой расшивкой столбиков, поставленных у обрывов. Ведь это было его детище…

Ближе к перевалу лента тускнела, серые клубы пыли, подымаясь из-под колес грузовиков, стушевывали ее четкие очертания. У вершины же перевала она совсем обрывалась: дорога упиралась в темную скалу, которую строители собирались пробить навылет, чтобы связать воедино два участка.

В тоннеле работы велись с двух сторон, и частые подземные взрывы эхом отдавались в соседних скалах.

Но дела дорожные все больше беспокоили Северцева. Из двухсот километров готовы только восемьдесят. Тоннель у перевала будет закончен не раньше ноября. Особенную тревогу внушал химкомбинатовский участок — только половина его готова, а работы фактически остановились. Чтобы не упустить хорошую погоду, ушли на уборку своих огородов колхозники, исчезают со стройки — накануне лютой зимы — и машины химкомбината. Нужно спасать дорогу, что-то предпринимать!.. Эта мысль неотступно преследовала Северцева.

Каурый жеребец-иноходец быстро нес всадника, гулко стуча подковами по выложенному камнем, но еще не законченному полотну дороги. Рядом вперегонки бежала стремительная река. На перекатах она сердито клокотала, тщетно пытаясь увлечь за собою замшелые валуны.

Хорошо думается в пути. А подумать Северцеву есть о чем. Пришла к нему еще новая забота — надо оправдываться перед Аней: во вчерашнем письме она с горечью писала о каких-то особых причинах, удерживающих его от поездки в отпуск. Молила написать ей только правду. Не ставить ее в ложное положение, помнить о том, что у них есть сын…

Письмо не выходило у него из головы. Он пытался разобраться в своих чувствах, понять, в чем она права… Не слухи, дошедшие до Анны, о его отношениях с Валерией лишали его спокойствия: сами эти отношения!

Они становились все сложнее, выбивали его из равновесия, меняли привычные, устоявшиеся взгляды на жизнь… С Валерией он терял дар слова, по-мальчишески робел — как когда-то на Орлином, давным-давно, в их первую весну. После встречи в разведочной партии она стала избегать его. Не однажды замечал Северцев, как она поспешно сворачивала в проулок, чтобы не попасться ему на глаза. Она приходила только по вызову. Но проходили один за другим казавшиеся такими длинными дни, и Северцев, обманывая самого себя, начинал искать причину для встречи. И мучения начинались сызнова. Уезжая на строительство дороги, он непременно находил повод, чтобы проститься, и каждый раз вновь и вновь испытывал щемящую боль разлуки — давно позабытое им чувство. Уехав, он ловил себя на том, что считает дни, когда сможет вернуться. Стыдно признаться, но всего три дня назад он проскакал верхом сто километров только для того, чтобы десять минут побыть около нее…

Не раз он спрашивал себя: уж не влюбился ли опять на старости лет? И не видел ясного ответа на вопрос, который еще так недавно представился бы ему просто нелепым. А сейчас он, кажется, все понял: нет, он не влюбился. Он продолжал любить ее — первой, очень надолго ушедшей куда-то глубоко внутрь, а теперь вновь заполнившей все его существо любовью…

Да, это именно так! Но… он не имеет права поддаваться своему чувству, обязан подавить его. У него хватит силы воли избавиться от душевного смятения, грозящего в конце концов катастрофой…

Так что же ответить Ане? Правду… Но она может понять все по-своему, как обманутая жена. А ведь он не обманывал ее и не думает этого делать! Он ничего и никогда не скрывал от нее. И об этом он расскажет ей. Надо только самому разобраться в своих чувствах и самому справиться с ними.

Тяжелая, медлительная туча внезапно пролилась частым дождем. На Северцеве вмиг не осталось сухой нитки. Он отторочил от седла плащ, накинул его на мокрые плечи, хлестнул каурого плеткой. Дождь барабанил по резиновому капюшону, забирался в голенища кирзовых сапог. Мокрая одежда прилипала к телу, от ледяного душа пробирал озноб.

Сквозь серую стену дождя Северцев увидел едущего навстречу верхового в таком же, как у него, только белом плаще. Блестевшие из-под остроконечного капюшона стекла сразу выдали главного бухгалтера, единственного на всю здешнюю тайгу обладателя пенсне. Придержав каурого, Северцев окликнул Евгения Сидоровича и, показав плеткой на ветвистый старый кедр, направил своего жеребца к дереву. Бухгалтер подъехал следом.

— Какие новости в районе, Евгений Сидорович? — пытаясь закурить подмоченную папироску, спросил Северцев.

— Плохие, батюшка Михаил Васильевич. Банк осуществил свою угрозу — финансирование прекратил. На строительство дороги я не получил ни копейки, не смогу даже зарплату выдавать. Меня уже вызывали к прокурору. Требуют представить письменное объяснение… Что-то теперь с нами будет? — Евгений Сидорович тяжело вздохнул.

— С нами-то ничего, а вот что с дорогой — не знаю. Два месяца главк тянул с ответом, мы потеряли два летних месяца! А в самый разгар стройки остались без денег. Что делать будем, или, как чалдоны говорят, кого делать будем?

— Не знаю, не знаю… Простить себе не могу: зачем я только сюда приехал! Будто в Москве мне было плохо. Все жадность человеческая. Пенсии большой захотел… — Евгений Сидорович принялся протирать носовым платком мокрые стекла пенсне. — Геройские дела не для меня. Это по вашей части, батюшка. Родитель мой был конторщик, и я всю жизнь только скромный бухгалтер. А вот на старости лет попутал нечистый. Жадность никогда до добра не доводит. Прав был Некрасов:

Северцев поморщился:

— К нашей Сибири эти стихи не подходят.

Дождь стихал. Над бурливой рекой повисла фиолетовая дуга. В чаще мокрого леса заухал разбуженный филин.

Михаил Васильевич отбросил на плечи капюшон и, окинув хмурого собеседника повеселевшим взглядом, рассмеялся:

— Плащ на вас, Евгений Сидорович, сидит балахоном. Издали вы смахиваете на форменного куклуксклановца, не хватает только маски и большого креста… Ну, шутки в сторону! В обиду вас не дадим. Давайте подумаем, как вывернуться с деньгами. Дорогу при всех условиях мы должны закончить!

— Денег на дорогу нет, — буркнул бухгалтер.

После разговора с прокурором он вовсе не разделял оптимизма своего начальника.

— Согласен. В полном объеме нет. А если достроить ее шириной в четыре метра вместо семи проектных? Проезжая часть будет, а расширить можно потом…

— И на это денег нет, — упорствовал Евгений Сидорович.

— У нас есть деньги на автозимник. Строить его не будем, а деньги израсходуем сюда, — предложил Северцев, с надеждой глядя на бухгалтера.

— Уволь, батюшка Михаил Васильевич! Не могу. Шахтные деньги пустили на дорогу, теперь хочешь автозимник разорить… Дорогу, не дай бог, не построим, а автозимника лишимся… Что тогда нам будет? На перевал все равно нет денег! — не сдавался бухгалтер.

— Найдем и для перевала деньги. У меня есть одна мысль… — подтягивая на кауром подпругу, бросил Северцев.

Евгений Сидорович отвязал свою лошадь.

— Может, ты, батюшка Михаил Васильевич, и знаешь какое петушиное слово, только мне оно неведомо. Когда ждать обратно?

— Через три дня. Хочу проехать всю трассу, своими глазами убедиться, сколько еще осталось работы. Передай привет Валерии Сергеевне. Счастливого пути, старина!

Северцев помог Евгению Сидоровичу взобраться на лошадь и, помахав ему рукой, вскочил на каурого.

Вскоре шоссе кончилось. Пошел разбитый проселок. Залитые водой выбоины, глубокие колеи, кое-где заваленные осколками камней, глиняные борта кюветов и нескончаемая грязь по колено… Знакомая Северцеву картина сибирского бездорожья.

Проехав шагом километров десять, он не встретил ни одного человека и не увидел никаких признаков стройки. Здесь она и не начиналась.

Осеннее безмолвие стояло над тайгой. Но вот на дороге у поворота показался грузовик. На душе у Северцева сразу повеселело. Однако радость была недолгой. Машина стояла, уткнувшись носом в кювет. Подъехав Северцев ахнул: радиатор смят в лепешку, переднее крыло сорвано, колесо валяется в грязи. Шофера не оказалось. В раскрытой кабине хозяйничали галки.

Проехав дальше, Северцев услышал тарахтенье мотора и за новым поворотом дороги увидел ползущий навстречу трактор. С трудом сдерживая струхнувшего каурого, Северцев подъехал к трактору, махнул водителю рукой. Тракторист заглушил машину, спрыгнул на землю, попросил закурить. Михаил Васильевич тоже слез с коня.

— Куда путь держишь?

— Да вот, еду на выручку. Машина разбилась, Пнев, наш директор, велел собрать всю технику и — обратно на химкомбинат: все равно дорогу строить больше не будут. Прогорели сосновцы. С деньгами у них труба.

— В чужом кармане деньги не считают. Придется тебе, друг, еще поработать. Дорогу непременно построим.

Трактор внезапно затрясся, из выхлопной трубы вырвались сизые вспышки. Каурый задергался, натянул уздечку, привязанную к пестрому стволу березы. Тракторист помахал на прощанье шапкой, рванул с места свою машину. Переваливаясь на ухабах и разглаживая брюхом дорожную грязь, она поползла вперед. Северцев взобрался на дрожащего жеребца, пустил его шагом.

И вот все та же ухабистая дорога с крутыми поворотами, равномерное хлюпанье копыт по бесчисленным лужам, монотонный шум, встревоженной ветром тайги.

У зеленоватого валуна, что все еще преграждал путь даже проселочной дороге, за голыми прутьями кустов белел лошадиный скелет. Возле него сидели пожилые рабочие, разложив на земле пилы, топоры, рубанки, и уписывали за обе щеки нехитрую снедь.

Северцев подъехал, поздоровался, слез с коня и подсел к ним.

— С нами закусить!.. — пригласил конопатый старик, видимо бригадир. — Как говорят: ели — попотели, поработали — замерзли! — Он придвинул поближе к гостю ломоть черствого хлеба с куском домашнего сала, две печеные картофелины, яйцо.

Поблагодарив за угощение, Михаил Васильевич с удовольствием принялся за еду: с утра он ничего не брал в рот.

— Другого места для еды выбрать не могли? — кивая на скелет, заметил он.

— Место это известное — двадцатипятиверстный станок. — Бригадир показал на почерневшую избенку с темными провалами выбитых окон, что стояла поодаль от проселка. — В старину Валуном называлось, теперь в Запчасть перекрестили.

— Зачем же перекрестили? — не понял Северцев.

— Шоферня прозвала. За этот за самый шкилет. Дескать, на запчасти конягам годится, — пояснил старик под одобрительный смех сотрапезников.

Посмеявшись вместе с ними, Северцев перешел к делу.

— Куда, мужички, путь-дорога лежит?

— Знамо дело, на Сосновку, — нехотя ответил старшой.

— Вы работали на восстановлении моста у смолокурни? Закончили его? — кусая крутое яйцо, поинтересовался Михаил Васильевич.

— Не закончили. И кончать не будем. Шабаш.

— Что там у вас случилось? Говори толком. Кто обидел вас? — потребовал Северцев, видя, что плотники чем-то недовольны.

Старик прищурился, глядя куда-то вдаль.

— По закону не обидели, а рассуждая по справедливости — надсмешка одна получается. Наша бригада в коммунальном отделе плотничает, а вторую бригаду из горного цеха на мост прислали — креподелов, значит. Уменья у них совсем нету: много ли сноровки надо — крепь затесать? Подсобниками они у нас на мосту робили, а зарплату им вырешали двойную. Видал?..

— Ошибку исправим. Возвращайтесь на мост! — улыбнулся Северцев.

— Да пойми ты: по закону-то никакой ошибки нету. Креподелы, они получают по горному тарифу, а мы — по коммунальному. Вон оно ведь как. Работаем на том же месте, мудренее их, а проку никакого. Верно я говорю? — обратился старик к своей бригаде.

Плотники молча закивали головами.

— Верно говоришь, — согласился Северцев, — путаница у нас в этих делах большая. Но придумаем что-нибудь, — неуверенно сказал он.

— Уже думали. И начальник наш, и нормировщик. По закону ничего не придумаешь… Можно только объем лишний нам приписывать: будто мы вдвое больше, чем креподелы, сробили. Тогда хоть поровну получим… — хитро подмигивая Северцеву, закончил старшой.

Северцев понимал сложность вопроса. Не заплати плотникам того, что получили креподелы, — они уйдут, и мост не будет восстановлен в срок. Чтобы не обидеть их, нужно невольно идти на преступление — платить за работу, которая фактически не делалась. Все обращения его в министерство по поводу путаницы в зарплате, путаницы, порождавшей искусственные конфликты, оставались без ответа.

Плотники испытующе смотрели на директора. Попыхивали цигарками.

Поглядев на часы, Северцев поднялся. Прощаясь, сказал:

— Думай не думай, а мост должен быть окончен в срок. Возвращайтесь и скажите начальнику участка, чтобы платил вам так же, как креподелам. Ваши наряды утверждать буду я сам.

Конопатый старик вздохнул:

— Нескладно у нас получилось… Рассердились на блоху и всю шубу — в печь. Вертаться будем, братцы!

— А материал для моста есть? — опросил его Северцев.

— Бревна-то? Они еще в тайге ветками машут. Да ты не сумлевайся. Не подведем, — твердо заверил он.

Дальше Северцев погнал иноходца быстрой рысью. Темнело теперь рано, а до смолокурни, где он хотел заночевать, было далеко.

Взглянув на вершины гор, Михаил Васильевич огорчился: за одну ночь они покрылись снегом. Все против него: дорога строится медленно, а зима спешит — уже пришла на горы, на днях может спуститься и сюда.

К знакомой избушке он подъехал, когда уже смеркалось. И в недоумении остановился: вся дорога около избушки была запружена грузовиками и тракторами с прицепленными к ним неуклюжими дорожными машинами…

В избе горел тусклый свет, слышался многоголосый гомон и смех.

Привязав коня к рассохшейся колоде, Северцев подошел к деревянной бочке, наполовину врытой в землю, сполоснул в ней грязные сапоги и вошел в избу. В комнате было темно от табачного дыма. Он тяжелыми волнами ходил под потолком, застилая слабый свет керосиновой лампы. За столом сидело несколько измазанных в масле и грязи шоферов и трактористов. Они дружно смеялись, слушая Никиту. Пахло винным перегаром, кислой капустой и еще какой-то едой, чувствовалось, что компания гуляет давно.

На приход Северцева никто не обратил внимания. Он, присев на лавку у двери, стал разуваться.

Никита говорил громко, часто размахивая руками:

— Ездил я, братцы, на партизанский слет — меня завсегда на них вызывали, — и приключись со мной эта история… Встретил в поезде старого друга — своего командира по партизанскому отряду Миколу Шахова. Он в большом чине был. Заместитель наркома. Да и сейчас не меньше, потому как ему боженька ума дал поболе, ну, и спрос с него другой!.. Зашел я к нему в вагон. Всенародный звался. Микола на радостях перетащил меня к себе: у него в комнатке два места, а ехал один. Побалакали про старые времена, сходили в поездную столовку, выпили и закусили ради встречи, вернулись обратно. Микола лег внизу, а мне велел лезть наверх. Огляделся я вокруг: царское великолепие! С моим общим вагоном сравнить невозможно. Хотя бы потому, что здесь личный гальюн положен. Отпросился я у Миколы сбегать за вещичками. А в моем вагоне дым коромыслом — подсели знакомые друзья, приятели, встречу празднуют. Я и так на хорошем взводе, а откажешься — скажут, брезговаешь. Ну, дело для вас ясное. Проводник еле разогнал нашу честную компанию. Пассажиры, дескать, протесты заявляют, спать не даем…

Никита закашлялся. Сосед услужливо поднес ему кружку. Кто-то предложил выпить за хозяина, гости дружно поддержали тост.

Северцев сидел на лавке, поджав мокрые ноги, и старался понять, что, собственно, здесь происходит.

— Как добрел я до всенародного вагона и сам не помню, — продолжал Никита, — и как спать уклался — тоже невдомек. Только проснулся ночью от крика. Какой-то косоглазый лопочет по-непонятному, одно разобрать можно: «Мусье Литвинов» — и все рукой на голову показывает, рубаху на себе трясет перед моим носом. Человечишка хлипкий, соплей перешибешь, а горластый, как петух. Никто ничего понять не может. Проводник переводчика скричал. Тот начал косоглазого ублажать и улыбаться ему, а меня костерить в хвост и в гриву. Весь вагон проснулся. Пришел откуда-то Микола. Хотя друг мне, а тоже набросился на меня! А мне невдомек. Все кричат, ругаются. Меня у проводника заперли, чтобы, значит, не удрал. Шахов и тот переводчик успокаивают косоглазого, извиняются. Просят простить пьяного обормота. Это они про меня стараются. Через дверь все слышно… Долго сидел я под арестом. Заснул даже от переживаниев. И очнулся, когда мне Микола подзатыльник дал. Взял же он меня в оборот! Сейчас вспоминать страшно!.. Велел мне мигом смываться, на первой же станции. На слет не появляться, а прямехонько дуть домой…

— А что там такого случилось? — перебил Никиту сосед.

— Война могла запросто начаться, — гордо разъяснил Никита и осушил свою кружку.

— Будя врать-то! — бросил кто-то из гостей.

Но Никита не удостоил внимания эту реплику и, закусив соленым огурцом, повел рассказ дальше:

— Чуть всенародный конфликт не разыгрался. Ноты в газетах печатали. Аль не помните? Одним словом — мировой кризис. А все через меня. Тут в чем смысл факту, братцы: после гулянки в своем вагоне я, значит, комнатенку то перепутал… Вместо Шахова попал к его соседу — к важному дипломату. Не помню, откуда он ехал — то ли от царского микады, то ли от прохвоста Чан Кай-ши. Залег я на верхнюю полку да и, значит, во сне безо всякой дипломатии…

Оглушительно грохнул хохот. Северцев подошел к столу.

Внезапное появление директора комбината ошеломило компанию. Гости повставали с мест. Но больше всех удивился хозяин, он даже прищурился, стараясь убедиться, что перед ним действительно Северцев.

С усилием перешагнув через скамью, Никита подошел к Северцеву, взял его под руку и отвел в темный угол за русскую печь.

— Бароново задание выполняю… — громко икнув, прошептал старик.

— Какое еще задание?.. Эх, ты! А говорил, что в рот не берешь, — оборвал его Северцев.

Никита оглянулся по сторонам и зашептал:

— Оперативное задание… Вот те крест! Пнев приказал снять с дороги всю технику. А Барон этот велел мне задержать ее здесь. А сам поехал к Пневу. Дал мне триста рублей — напой, значит, шоферов. Велел непременно их не выпущать до его приезда… Вот и держу. Водки уже нет, так байки всякие рассказываю… — приложив к губам скрюченный палец, сознался Никита.

Хлопнула наружная дверь. Никита мигом бросился на улицу и через несколько минут вернул в дом подвыпившего шофера. Еще двое хотели уезжать, но Никита заявил, что пьяным за руль он сесть не разрешит, и уговорил всех ложиться спать. Если сосновский начальник снабжения не привезет указание их директора задержаться на дороге, все машины рано утром уйдут на химкомбинат.

Натаскав в избу зеленого сена, Никита раскидал его по полу. Вскоре все успокоилось. Избу сотрясал дружный храп спавших вповалку Никитиных пленников.

Попив чаю, Северцев постелил себе на знакомой широкой лавке и хотел было ложиться, но услышал на дороге шум подъехавшего автомобиля. Подойдя к окну и сразу ослепнув от яркого света фар, он ничего не разглядел. Дремавший за столом Никита поднял тяжелую голову, потом наклонил ее в сторону, прислушался.

— Никак Барон вернулся!.. Зовет он меня сторожевать на перевал. Смолокурка надоела. Однако я подамся к вам… — позевывая, объявил он.

Открылась наружная дверь, Барон еще с порога крикнул:

— Всех задержал, Никита?

Старик вместо ответа кивнул на пол, где на охапках сена непробудно спали «арестанты».

Только подойдя вплотную к столу, Барон увидел Северцева. Обрадованно потряс ему руку. Северцев взглядом спросил о результате поездки. Барон, поняв его взгляд, молча достал кожаный бумажник, из бумажника записку, положил записку на стол перед Михаилом Васильевичем.

Бумажка приказывала начальнику автоколонны химкомбината продолжать работу на дороге еще двенадцать дней. Распоряжение подписал сам Пнев. Это особенно удивило Северцева.

— Еще двенадцать дней!.. Что ж, в этот срок мы должны обязательно закончить все земляные работы. А то нас уже торопит и зима… — проговорил он.

— Все горы на хребтах понадевали папахи, на реке сегодня шуга пошла. Вскорости матушка-зима припожалует к нам! — борясь с дремотой, бормотал Никита.

Он нехотя прибирал на столе и поминутно сладко зевал.

— Как вы обломали Пнева? — спросил повеселевший Северцев.

Барон долго помешивал ложечкой остывший чай. Подняв на Северцева красные, усталые глаза, прошептал:

— Этот костыль, как вы его называете, обломать невозможно. Его можно только купить.

Нагнувшись к Северцеву, Барон тихонько рассказал о своей поездке.

Дав команду Никите задержать водителей, что сделал он? Помчался к Пневу. Так тот с бранью выгнал его вон из кабинета. Что сделал тогда Барон? Барон позвонил в райком партии. И ему обещали сразу же переговорить с директором. Так когда он опять пошел к Пневу, тот не пустил его дальше порога. Барон решил обидеться.

У всякого барона, как это всем хорошо известно, есть, знаете ли, своя фантазия… И гордость, между прочим, тоже! Но о чем он вспомнил? О чем? О дороге, которая ему так нужна, как канализация на Марсе! И куда он пошел? Он еще раз вошел к Пневу. К этому костылю. Тот рассвирепел и стал кусать свой письменный стол. Что могло помочь? Случай! В приемной Барон случайно встретил своего коллегу — начальника снабжения этого комбината. Этот начальник по телефону выпрашивал у кого-то что? Бензин. Завтра должны были остановиться все их машины…

— Зато их шоферы бензин на землю сливают, — вставил Северцев.

— Когда я услыхал эти бензиновые просьбы, я выдвинул коллеге свои условия. Заключение сделки перенесли в кабинет директора. Этот Пнев долго клянчил бензин и не давал машины. Тогда я сказал, что устал заниматься умственным раздражением, и пошел. Меня очень скоро вернули. Бекицер! — я уже, кажется, имел случай объяснить вам, что слово «бекицер» значит: «короче» — это распоряжение, которое вы видите, стоило трех тонн бензина.

Северцев покачал головой. Барон только пожал плечами: какой же был другой выход?

— А как вы будете, Яков Наумович, рассчитываться за эту гулянку? — Северцев показал глазами на батарею пустых бутылок, выстроившуюся вдоль стоны.

— Из своей зарплаты. Гешефтами я у вас не занимаюсь, помню наш уговор: мы оба должны спать спокойно. Я так говорю? — спросил Яков Наумович.

Северцев начинал верить этому человеку. Он не только не замечал за Бароном нечистоплотных поступков, но видел, что ради дела тот не поскупится даже собственными, заработанными деньгами — лишь бы поддержать свою репутацию незаменимого снабженца!

Барон привез и другую новость: ему удалось перевести наряд на стандартные жилые домики из Закарпатья на местный лесозавод. Дома будут построены на Сосновке быстро и дешево, без хлопот.

Никита, кряхтя, полез на печку. Лег спать и Северцев. Не ложился только Барон. Он молча водил по столу чайной ложкой, с опаской поглядывая на Михаила Васильевича, видимо не решаясь рассказать еще что-то. Северцев почувствовал на себе его взгляд и, чтобы выяснить причину озабоченности Барона, заметил:

— Если вам нечего больше мне сказать — гасите лампу, будем спать.

Барон словно только и ждал этого обращения.

— Сказать?.. Есть кое-что. Но ничего особенного. Завтра к ним приезжает московская комиссия из главка.

— Комиссия? Кто ее возглавляет?

— Какой-то Кокосов.

«Лукавый царедворец»?.. Значит, дело серьезное.

Северцев приподнялся на локте.

— А зачем едет комиссия?

— А я знаю? — поспешно ответил Барон.

Он прикрутил фитиль лампы и, дунув в закопченное стекло, погасил чадивший огонек.

Комиссия находилась на Сосновском комбинате уже целый месяц, и никому не было известно, когда она закончит обследование. Члены комиссии интересовались всеми делами комбината, вызывали к себе для объяснений десятки людей, требовали разные справки, снимали копии с документов. Деятельность главковских ревизоров во многом парализовала работу комбината, нервировала людей, порождала слушки о каких-то темных делах нового директора: ни с того ни с сего московские ревизоры не приезжают!..

Возглавлял комиссию начальник производственного отдела главка Кокосов, старейший главковский службист. За четверть века службы в главке этот чиновник пережил многих начальников и всем им был крайне нужен: он понимал с полуслова, кого и как нужно прижать и как это сделать наиболее тонко, даже с «высокоидейной» позиции… Северцев знал, что за эти макиавеллиевы качества сослуживцы прозвали Кокосова «лукавым царедворцем» и тот даже гордился своим прозвищем.

Перед отъездом в Сосновку Кокосов ходил к Птицыну за установкой, получил туманное указание — собирать факты. И, руководя комиссией, Кокосов не вдавался в объяснения причин, породивших те или иные факты, а думал только о том, чтобы подбором фактов угодить начальству.

В составе комиссии были также инженер технического отдела Никандров и главный инженер проекта Парамонов. Члены комиссии работали весьма напряженно — с утра до позднего вечера и даже без выходных дней. В отведенной для них комнате перебывали почти все инженерно-технические работники комбината, кое-кто и по нескольку раз. Не беспокоила комиссия пока только директора комбината. Но за его спиной с подчиненных снимались настоящие допросы.

Северцев, глубоко возмущенный, демонстративно не замечал комиссии, будто ее вообще не было на комбинате. Конечно, почти обо всем, что делала комиссия, его сразу извещали сотрудники.

Иногда к Северцеву заходил Кокосов. Они говорили о погоде, об охоте, о Женевском совещании министров иностранных дел, и ни слова пока не было сказано о делах Сосновского комбината. Северцев настороженно ждал делового разговора и не отлучался с комбината, хотя дорожные дела требовали его присутствия на трассе.

Правда, многие вопросы и на самом комбинате нуждались в разрешении. Северцев долгое время не освобождал от работы Орехова, жалел его. Но после приезда комиссии тот совсем перетрусил и буквально каждый день писал директору рапорты, в которых снимал с себя ответственность за провал горноподготовительных работ по центральной шахте. Он понял, на чем ему следует играть. Шишкин и Кругликов теперь все же настояли перед Северцевым на немедленном отчислении Орехова из горного цеха. На его место директор назначил инженера Галкина, но должность технического руководителя горного цеха оставалась все еще вакантной.

Директор и секретарь партийного комитета предлагали эту должность многим инженерам рудоуправления, но добровольцев не нашлось. Слишком сложной была обстановка на руднике, и люди осторожничали. Северцев вспомнил о Морозове, послал ему вызов. Через две недели магаданец прибыл в Сосновку. Чтобы присмотреться к нему, его вначале назначили горным мастером, — он согласился, хотя в Дальстрое занимал должность технорука. Прошло некоторое время, и после недолгих колебаний Северцев утвердил Морозова техническим руководителем горного цеха.

Обновление руководства горным цехом вызвало на руднике много кривотолков. Больше всех изощрялся Орехов: директор потерял рассудок, поставив во главе горных работ молокососа Галкина! В техноруки призвал варяга! А сосновцев выдвигать не хочет… потому что сам директор — случайный человек, дни которого на Сосновке сочтены! Михаил Васильевич нервничал, просил Кругликова обсудить его решение на заседании парткома, но Иван Иванович посоветовал на болтовню ответить делом — поднять в горном цехе добычу руды. Северцев послушался совета и неделю безвыходно сидел под землей, помогая новым руководителям освоить график цикличности, о котором Орехов разглагольствовал чуть не полгода.

…До начала смены Северцев зашел в передовой забой. Здесь он застал Морозова с двумя бурильщиками. Дмитрий Серегин и незнакомый прыщеватый парень изучали график цикличности. Михаил Васильевич поздоровался.

— Как самочувствие, Дмитрий?

— Почти здоров. После простуды на перевале целых две недели пролежал в больнице. Врачам этого мало — оставили на Сосновке проходить амбулаторный курс лечения, — ответил Серегин.

Морозов, поглядев на часы, заторопился:

— Скоро начинать. Договоримся, ребятишки, точно: на бурение — два часа, на зарядку шпуров взрывчаткой и их отладку — один час, на вентиляцию забоя — полчаса, на разборку, погрузку, откатку руды и породы — два часа и полтора часа на крепление забоя. Полный цикл работы мы должны закончить в одну смену. Может, у кого, ребята, вопросы есть, неясности? Спрашивайте, не стесняйтесь. Что знаю, все расскажу, дело наше горняцкое небось, — быстро говорил Морозов.

Казалось, он все время куда-то спешил.

Увидев директора, он вытянул по швам руки и обратился к нему с просьбой:

— Разрешите мне, товарищ директор, лично простоять эту смену бригадиром. Хочу доказать сосновцам, что при такой богатой технике мы свободно сможем давать цикл в смену.

— Спасибо, Семен Александрович. Помогите ликвидировать наконец нашу выставку передовой техники, — Северцев обвел руками просторный забой, — заставить каждую машину работать, а не красоваться попусту!

В ровном, хорошо освещенном тоннеле стояла на изготовке буровая каретка, задрав жерла перфораторов. В тупиковой выработке, как в стойле, дожидалась работы механическая лопата-погрузчик. А у главного откаточного штрека на запасных путях дежурил состав вагонеток с новеньким электровозом. Рудник был с лихвой начинен передовой горной техникой, но использовалась она плохо, простаивала, а люди работали вручную.

— По отчету у нас комплексная механизация давно внедрена, а ты с кувалдой не расстаешься. Зачем таскаешь ее с собой? — спросил Северцев прыщеватого парня.

Бурильщик промолчал, прячась за Серегина.

— Наша тяжелая артиллерия частенько смолкает. Потому как боеприпасов нехватка. То буров нет, то буровых коронок. А кувалда завсегда выручает, товарищ директор, — кашляя, ответил Серегин.

По штреку в полной горняцкой амуниции шагал Барон, встречаемый и провожаемый дружелюбно-насмешливыми взглядами рабочих: этакое чудо-юдо, пузатый горняк…

Барон снял с потной головы фибровую каску, неуклюже сидевшую на нем, и отрапортовал о пополнении складов за прошлый день. Он ожидал нового задания директора. Барон выполнит любое!

Северцев упрекнул его: почему нет буров? Барон с достоинством возразил: в бурозаправочной их недельный запас. Он лично утром проверил. Если директор согласен, можно вместе проверить еще раз.

Серегину пришлось оправдываться, — дескать, он говорил о старых временах. Чувствовалось, что снабженцы теперь знают нужды производства не хуже самих производственников, а иногда и лучше. Северцеву было приятно. Он не ошибся в Бароне…

Яков Наумович отвел директора в сторону.

— Разрешите обратиться не по снабженческим делам?

Северцев кивнул головой.

— Помогите устроить в общежитие Елену Козлову! Вам, наверное, известна ее романтическая история: Фрол Столбов, как пишут в старинных романах, под покровом ночи таинственно исчез с Чертова камня и в эту же ночь увел из родительского дома прекрасную Елену. Дальше уже идет не как в старинных романах: из-за отсутствия комнаты они живут врозь. Вы подумайте, товарищ директор, что было бы, если бы вся проблема у Ромео и его Дездемоны состояла в жилищном вопросе!..

— Наверно, тогда Отелло не пришлось бы душить Джульетту! — улыбнулся Северцев.

— Вот вы всегда можете посмеяться надо мной… Я что-нибудь спутал? Но я уже не путаю, когда говорю вам, что этот папаша, который очень обижен, выбирает момент, пока Фрол бурит себе на перевале, и устраивает дочке скандалы. По всей форме классической трагикомедии. Я опять что-нибудь спутал? Но я не путаю в том, что нужно что-то придумать! Поселить, я знаю, эту беглянку в рабочем общежитии… А еще лучше — дать влюбленным персонажам комнату! А?

Широкая улыбка Северцева постепенно гасла. На его лице отразилось явное смущение. Как же это он забыл про них! Ведь он сам был свидетелем одного эпизода их «романтической истории»…

— Комнату… А где я ее сейчас возьму? Ваши сборные дома только еще поступают… Впрочем, придумал, — лицо его опять посветлело, — отдадим мою крайнюю комнату. Скажите коменданту, пусть немедленно подготовит все для заселения.

Барон, кажется, не вполне одобрял это решение.

— Зачем же свою? Что, нет других комнат? Можно переселить, например, все-таки в общежитие…

— Давайте так, — перебил его Северцев, — вы подали идею, а теперь действуйте, как я вам сказал. — Он положил руку на плечо Барону. — Приказ есть приказ.

Барон взял «под козырек», потом нахлобучил фибровую каску, повернулся через правое плечо и зашагал дальше.

Серегин, переминаясь с ноги на ногу, поглядывал на директора.

— Что у тебя еще? — спросил Северцев.

— Хочу скорее на перевал податься. Разрешите завтра?

— Не могу, врачи велели подержать тебя здесь под их наблюдением.

— Я здоров. Мне очень нужно поскорее туда: мы с Фролом надумали одну хитрую штуку! Парторг Иван Иванович одобряет! — настаивал Серегин.

— Что за штука?

— Пока секрет… Так можно завтра ехать? — с надеждой спросил Дмитрий.

— Ты нужен здесь. Кто за тебя будет налаживать цикличную проходку?

— Тогда, товарищ директор, переведите на Сосновку радистку Зину… Не переведете — удеру. Возьму бюллетень и удеру туда! — громко кашляя, твердил Серегин.

Северцев развел руками:

— Вы с радисткой мне голову заморочили. То ее с разведки направить на перевал… Теперь с перевала — в Сосновку… Работайте на своих местах! — отмахнулся он.

По дороге в очистной забой Михаил Васильевич думал о Фроле и Лене, Дмитрии и Зине. Вспомнил себя и Валерию в годы молодости. По-разному, но у всех тернист этот путь…

Задумавшись, он чуть не столкнулся у рудного бункера с Валерией.

Поздоровались, остановились. Она смотрела на него тревожным, спрашивающим взглядом.

— Мы совсем перестали встречаться. Почему? — тихо сказал он.

— Когда надо — встречаемся. Скажи лучше о комиссии: что она нашла?

— А что она может найти? Но эта мышиная возня мне уже порядком надоела, — устало ответил он.

— Дорога-то как?

По ее вопросу Северцев понял: она думает о том же, что беспокоит и его.

— Пусть о ней у тебя голова не болит, своих дел у тебя по горло, — сказал он.

Валерия обиделась.

— Ты прав. Геологу следует думать только о геологии.

— Извини меня… С дорогой плохо. Нет денег на окончание проходки тоннеля. Бурильщики за прошлый месяц не получили даже зарплаты, пришлось авансировать своими деньгами.

— Это благородно, но строить тоннели на свои деньги у нас не принято. Послушай: я недорасходую смету по капитальной разведке. Закончим проходку тоннеля за ее счет! Согласен? — подняв на него глаза, предложила Валерия.

— Не согласен. У тебя могут быть большие неприятности.

— А у тебя они будут куда серьезнее, если до зимы не закончим дорогу. Ты не спорь, я все учла и много думала об этом.

— Может быть, ты и все учла, но сделать то, что ты предлагаешь, нельзя. Я не могу рисковать тобой.

— Ради дела иногда надо рисковать. И ты сам так поступаешь, — сказала она.

И опять так быстро ушла, что он даже не успел поблагодарить ее. Поблагодарить? А как? И отдавал ли он себе отчет в том, что она хотела сделать для него? Жертву он, конечно, на примет. Но на самое побуждение ее, которое заставило предложить эту жертву, можно ли хоть в какой-то мере ответить любыми словами благодарности? А она так просто говорила о своем намерении, будто о чем-то само собою разумеющемся!

Послышались голоса. Приближалась группа людей — вся московская комиссия в сопровождении Шишкина.

На фоне серых шахтерских костюмов выделялось пальто Кокосова. Держался он важно, изредка снисходительно кивал головой Шишкину, который что-то объяснял ему. Он небрежно приподнял шляпу и протянул Северцеву холеную руку.

Поздоровавшись, Северцев спросил Шишкина:

— Тимофей Петрович, почему вы разрешаете спускаться в шахту без костюма, каски и лампочки?

— Я предлагал, — стараясь казаться независимым и даже веселым, ответил тот, — но начальство не захотело!

— Начальство здесь вы. Исключений никому не делать. Товарищ Кокосов, прошу подняться на-гора́ и переодеться, — распорядился Северцев.

Кокосов покраснел и, процедив сквозь зубы: «Подчиняюсь», повернул к рудному двору. Северцев пошел проводить его. Кокосов вслух восхищался рудником: ему все здесь нравилось, особенно механизация, — таких предприятий не много в главке! Покончив с восторгами, он как бы невзначай заметил:

— Наговаривают на вас злые языки, Михаил Васильевич, будто вы предлагаете этот великолепный рудник уничтожить?

— Пока не предлагаю. Жду новых запасов от геологов. Тогда, возможно, предложу.

— Открытые работы? А куда прикажете девать эти прекрасные выработки, оборудование, механизмы? — вежливо осведомился Кокосов.

— Оборудование и механизмы демонтируем и передадим другому руднику. А выработки погасим. По этой причине я не углубляю центральную шахту.

— Смело, весьма смело. Так сказать, исправляете ошибки прежнего руководства? — съязвил Кокосов.

— Никакой ошибки допущено не было, — сдержанно возразил Северцев, парируя попытку столкнуть его с Яблоковым. — Но все в мире, как известно, течет и изменяется. Вот если при новых запасах для открытых работ мы будем настаивать на сохранении подземных, — допустим непростительную ошибку.

— Вы увлекаетесь, дорогой Михаил Васильевич: во-первых, новых запасов нет, ими только бредят ваши геологи. Во-вторых, кто же возьмет на себя смелость уничтожить новый рудник? — и Кокосов окинул торжествующим взглядом своих спутников.

Удар был нанесен с фланга.

— Экономика, — ответил за Северцева Парамонов. — На открытых работах производительность труда возрастет в три-четыре раза, вдвое снизятся затраты на добычу руды.

— Вы, товарищ Парамонов, отрываете технику от политики, — назидательно подняв палец, заметил Кокосов.

— Наоборот. В политической жизни мы давно обогнали Америку, это следует сделать и в технике. Июльский Пленум ЦК партии как раз нацеливает нас, горняков, на открытые работы, — теперь уже Северцев отвечал за Парамонова.

— Все это весьма странно слышать. Хотя, впрочем, сорвав план капитальных горноподготовительных работ, лучшей теории не придумать… Кстати, Михаил Васильевич, напоминаю, что проект углубки утвержден вами. Я бы посоветовал, зная ваши дружеские отношения с товарищем Птицыным, немедленно начать углубку центральной шахты, чтобы избежать крупных неприятностей. — Кокосов подчеркнул последние слова.

— Благодарю, — холодно сказал Северцев. — Но я исправлю свою же ошибку. Простите, я должен на время вас оставить. Мне надо сейчас быть в забое. — И пошел обратно.

В темном штреке он столкнулся с Дмитрием Серегиным и забежавшим к нему Петькой. Парни были чем-то явно обескуражены.

Серегин, переминаясь с ноги на ногу, пожаловался:

— Откуда вы такого лихого технорука раздобыли? Вот послушайте. Пробурили мы двадцать шпуров, чин по чину зарядили их и отпалили. Взрывов я насчитал восемнадцать. Значит — два отказа. Жду, как по инструкции, положенный срок, чтобы потом их ликвидацией заняться. Прибегает Морозов. Облаял меня: зачем, значит, сидим! Выгнал нас сюда и сам — сразу к забою. Говорю: «Нельзя, товарищ технорук, правила техники безопасности нарушать!» А он послал меня всяко-разно подальше: дескать, нельзя рабочим, а инженерам с техниками можно! Мы его не пускать, так он, обратно, так нас пужнул, что мы рты пооткрывали…

— Меня еще чуркой с глазами обозвал! Запретил идти за ним. Отчаянный, страсть люблю таких!.. — вставил, видимо, почти влюбившийся в Морозова Петька.

Из темноты показался задымленный Морозов. Подошел. Он весь пропах сгоревшей взрывчаткой. Бросив на подошву забоя концы бикфордова шнура, заявил:

— Отказы ликвидировал.

Северцев взял его под руку, они отошли от рабочих.

— Семен Александрович, разве правила техники безопасности для вас не писаны?

— Писаны. Но либо их соблюдать, либо план выполнять.

— Вы играли со смертью. Мне кажется, она не любит шуток.

Морозов махнул рукой:

— А мне кажется: двум смертям не бывать, одной не миновать.

— Битому неймется, — кивнув на черную повязку на лице Морозова, сказал Северцев. И добавил, перейдя на сугубо официальный тон: — Если вы, товарищ технорук, еще раз допустите нарушение правил безопасности — уволю немедленно. Ухарям на руднике не место.

— Людей же в забой я не пустил… Рисковал сам! — оправдывался Морозов.

Он искренне считал, что поступил по-горняцки, так, как и следует в подобных случаях. Он даже не особенно обиделся на Северцева: что ж, и среди толковых людей попадаются такие. Сухарь сухарем…

Уже густо летали белые мухи. Северцев по-прежнему большую часть времени проводил на дороге, — сосновцы взяли на себя обязательство к октябрьским праздникам закончить химкомбинатовский участок.

Главковцы тоже торопились привести к концу работу комиссии: праздники они рассчитывали встречать в Москве.

Последней вызвали Малинину. Беседовал с ней Никандров. Он подробно расспросил о разведочных работах, о приросте запасов, поинтересовался генезисом месторождений, причем это слово «генезис» повторял неоднократно и чаще всего не к месту. Он отнюдь не был официален. Попутно сообщил, что хочет посвятить свою жизнь науке, надеется, что на будущий год ему больше посчастливится с аспирантурой. Валерия Сергеевна отвечала на его вопросы сжато. Она помнила Никандрова по его недолгой работе на комбинате и считала разговор с ним бесполезной тратой времени.

— Вы, Валерия Сергеевна, кандидат наук. Работаете над докторской?

— Нет, я не собираюсь посвящать свою жизнь науке, — ответила она.

— Зря, зря! Уж вам бы надо расти дальше. Пора выбираться из этой дыры в столицу. Я мог бы помочь. Мой дядюшка имеет, знаете ли, некоторый вес в мире ученых. Еще Иисус Христос заповедовал нам возлюбить ближних своих, как самих себя. Вам не пришлось бы пробивать себе дорогу к докторскому званию.

— Мне вполне достаточно и фельдшерского.

Никандров рассмеялся:

— Неплохо! На не нужно успокаиваться на достигнутом. Кто-то, не помню, сказал: «Если человек вглядится острым и внимательным оком, он непременно должен увидеть фортуну, ибо она слепа, но не невидима». Тоже недурно, правда? Памятуя об этом, я и поступаю в аспирантуру и буду готовить диссертацию.

Валерия Сергеевна не удержалась от иронии:

— О чем же?

— О, бог мой! Разве это существенно? Хотя бы о том, какого цвета были волосы в левой ноздре Ивана Калиты. Важно стать для начала кандидатом, или, как вы остроумно выразились, фельдшером наук.

— Можно задать вопрос, не относящийся к работе комиссии?

— Пожалуйста! — Никандров даже слегка наклонил голову.

— Кто воспитал в вас такой цинизм?

Никандров не смутился.

— Вы хотите сказать — практицизм? Должен сказать, что воспитывал меня дядя. Отец, такой же допотопный романтик, как и вы, всю жизнь мотался по стране и только работал и работал. Дядя поумнее. На мой вопрос, заданный однажды на заре туманной юности: как лучше прожить? — он дал мудрый совет: учиться, лечиться и отдыхать. Он так и живет. Прошу вас, не возмущайтесь так по-детски очаровательно! Я знаю, Валерия Сергеевна, что вы предвзято относитесь ко мне, считаете меня легкомысленным. Прошлой зимой я несколько экстравагантно выразил вам свои чувства, вы погорячились. Помните? Я не обиделся на вашу резкость, а теперь и подавно памятую народную мудрость: кто старое помянет, тому глаз вон! Я по-прежнему считаю себя вашим верным слугой.

— Зачем вы мне это говорите? — Валерия Сергеевна поднялась со стула.

Он жестом удержал ее.

— Если вы торопитесь, — понизив голос, сказал он, — я могу зайти поговорить к вам домой. Мы соседи, живем в одном и том же заезжем доме, виноват — в «Гранд-отеле»… — Безмятежная улыбка на его лице совсем не вязалась с наглым, но пристальным взглядом.

Валерия Сергеевна уже едва владела собой.

— Запомните, Никандров: донжуаны у нас не в моде. У вас есть ко мне еще вопросы по делу?

Его передернуло.

— Запомните и вы: я все равно всегда готов служить вам. — Паясничая, он сделал жест, имитирующий пионерский салют. — Всегда готов! — И опустил руку, положил ладонь на стол. — Ну что ж, перейдем к некоторым мало приятным деталям… Я задержу вас всего на несколько минут… Итак: Северцев втянул главбуха и вас в свои сомнительные дела. Даже в разведку запустил лапу. За деньги капитальной разведки, растраченные не по назначению, придется отвечать вам, главному геологу комбината. Вы меня поняли? — спросил он.

— Я вас поняла давно, и обо мне вам не следует беспокоиться. Но в моем присутствии прошу не говорить о Михаиле Васильевиче в подобном тоне. Лучше вы ему все это скажите при встрече с ним.

Никандров усмехнулся, встал, подошел к ней.

— Видите ли, встречаться с этим деятелем я не собираюсь. Он не умеет прилично держать себя. О его художествах кому следует будет доложено. Мне было жаль вас. Но я не знал, что вы так бурно реагируете на замечания по адресу директора. Я по своей наивности думал, что разговоры о вас только сплетни…

Рука Валерии Сергеевны, впившаяся в край стола, побелела.

— Пользуетесь тем, что за меня некому заступиться? Какой же вы подлец, Никандров! — Она наотмашь ударила его по лицу и выбежала из кабинета.

На другой день Валерия Сергеевна пришла в партком и все рассказала Кругликову. Кругликов долго пытался разыскать Никандрова, но оказалось, что тот рано утром улетел в Москву.

Атмосфера на комбинате все более накалялась. Кругликов позвонил в обком партии, прося совета. На другой день в Сосновку прилетел Яблоков. За Северцевым на перевал послали нарочного: Яблоков мог пробыть здесь только один вечер.

Михаил Васильевич приехал на комбинат и прямо из гаража направился в контору. Окна ее ярко светились. В своем кабинете он застал Яблокова, Кругликова, Шишкина и Кокосова. Они давно поджидали его, занятые обсуждением выводов, которые сформулировала комиссия.

Грязный, заросший седой щетиной Северцев был необычно весел — днем строители закончили всю работу на химкомбинатовском участке дороги.

— Неплохой подарок к Октябрю, правда? А в ноябре закончим проходку тоннеля на перевале, и тогда вся дорога вступит в строй! — блестя красными усталыми глазами, объявил Северцев.

Все, кроме Кокосова, поздравили его с успехом. Яблоков, взглянув на часы, предложил послушать председателя комиссии: время приближалось к полуночи.

Теперь Северцев понял причину вызова. Насторожился.

Наступило молчание. Кокосов долго рылся в портфеле. Вытащив толстую папку бумаг, громко откашлялся.

— Наша комиссия, — начал он, — имела поручение проверить работу комбината и некоторые поступившие в главк сигналы. Комиссию интересовали только факты. — В подтверждение сказанного он мягко стукнул по толстой папке холеной своей рукой. И продолжал уже прокурорским тоном: — К сожалению, факты против товарища Северцева. Они дают основание сделать далеко не радующие нас, но необходимые с государственной точки зрения выводы. Правда, — тут холеная рука сделала в воздухе некий плавный, так сказать синусоидальный, жест, — план добычи металла выполняется регулярно. Но план горноподготовительных работ, — рука опять мягко опустилась на толстую папку, — сорван. И товарищ Северцев сделал это умышленно. Факт бесспорный. — Под мягким, но решительным нажимом руки папка даже несколько стиснулась. — Вопреки прямому запрещению министерства, шахтные деньги израсходованы на неплановые дорожные работы. Это тоже факт. — Рука чуть отпустила папку и снова придавила ее. — Больше того, после санкции Государственного банка, прекратившего финансирование незаконных работ, товарищ Северцев пошел на новое нарушение закона и, пользуясь особым своим влиянием, — рука оторвалась от папки и сначала сделала в воздухе кругообразное движение, а затем изобразила толчок, — толкнул на этот же путь главного геолога. Проходка дорожного тоннеля ведется за счет капитальной разведки. Тоже весьма прискорбный факт…

Рука не успела опуститься на папку, она изящно повисла в воздухе…

— Советую вам, товарищ Кокосов, не прибегать к намекам, очень похожим на сплетню, — прервал Кокосова Яблоков.

Кокосов извинился и сказал, что он, видимо, просто оговорился.

— За оговорки такого рода один член комиссии уже пострадал, — грубовато предостерег Кругликов.

Он вкратце передал Северцеву, каков был характер беседы Малининой с Никандровым. Северцев крепко выругался.

— Жаль, что меня не было. Тут лучше управилась бы мужская рука, — сказал он.

Кокосов поморщился. Не теряя самообладания, он вытащил из папки и прочитал вслух заявление рабочего-разведчика Цыганова об изгнании его из геологической партии за критику главного геолога Малининой. Что думают товарищи об этом документе?

— Как попало к вам это заявление? — спросил Северцев.

— По почте. Заявителя мы не смогли найти.

— И не найдете. Он скрывается. Его разыскивает прокуратура как соучастника растрат по нашему магазину и Каменушенской пекарне, — дал справку Кругликов.

— Возможно, — спокойно ответил Кокосов. — Но факт расправы над рабочим остается фактом. — Мягкая его ладошка наконец снова улеглась на папку.

— Ну, знаете ли, так можно насобирать любые «факты»! — возмутился Кругликов.

Кокосов понял настроение своих собеседников и удержался от реплики. Он заговорил, отбросив прокурорский тон, обращаясь к Яблокову:

— Теперь о кадрах… Михаил Васильевич, как это ни грустно признать, разгоняет старые кадры: снял Орехова, назначил на его место желторотого птенца Галкина. И неизвестно откуда выкопал Морозова…

Теперь его перебил молчавший до сих пор Шишкин:

— Орехов сам давно просил освободить его.

— Возможно, — столь же спокойно, сколь и прежде, согласился Кокосов, — но… факт остается фактом. — И, снисходительно улыбаясь, обвел всех почти веселым взглядом. — А Барон?

— После смерти начальника техснаба я сразу же написал в главк, просил прислать нового, а мне ответили: подбирайте на месте, — сказал Шишкин.

— Подобрали блатягу. Скажите: куда дел Барон три тонны бензина? — обратился к Северцеву Кокосов.

— Передал взаймы химкомбинату, с моего личного разрешения, — подчеркнул Северцев.

Порывшись в папке, Кокосов вытащил еще одну бумагу.

— А дутые наряды на работу, которая никогда не выполнялась, выписывались тоже с вашего личного разрешения?

— Да, я сам их утверждал, — с вызовом ответил Северцев. И рассказал Яблокову о своих «преступлениях».

Кокосов только снисходительно пожимал плечами. Взрослый человек, а прикидывается каким-то несмышленышем. Его поступки, о которых он рассказывает, может быть, логичны, но противозаконны! Их можно объяснить, но не оправдать.

К удивлению Кокосова, Шишкин с Кругликовым стали дополнять то, о чем говорил Северцев, — у каждого из них были припасены примеры путаницы в расценках и зарплате, неизбежно порождавшей нарушения инструкций и правил.

Такой поворот испугал Кокосова, и он счел необходимым произнести речь, направленную против любого нарушения руководящих указаний. Он говорил о недопустимости попустительства по отношению к нарушителям установленного порядка, подрывающим самые устои планового социалистического хозяйства. Он отдал должное государственной мудрости товарища Птицына, своевременно пославшего сюда комиссию, которая предотвратила грубейшие нарушения государственной дисциплины. Намекнул на притупление бдительности областных организаций: им должно было быть известно о беззакониях на Сосновском комбинате. Обещал подробно доложить главку результаты работы комиссии. Выводы будет делать руководство. В заключение он заверил Северцева в своей всегдашней объективности, неуклонном стремлении к правде и справедливости.

Открылась дверь, и на пороге показалась целая компания — Морозов, Столбов, Серегин.

— Вы ко мне? — недоуменно спросил их Северцев.

— Нет, к секретарю обкома. Можно? — осведомился Морозов.

Яблоков переглянулся с Кругликовым.

— Проходите, садитесь. Слушаю вас, — сказал он.

Пришедшие уселись. Наступило неловкое молчание.

Яблоков подсел к ним.

— Что же вы хотели мне сказать?

— Мы хотим знать, когда перестанут мешать нам работать, — чеканя каждое слово, объяснил Морозов.

Яблоков догадался, о чем идет речь, усмехнулся:

— Комиссия закончила работу, теперь вас отвлекать не будут.

— А зачем она приезжала? — подал голос Серегин.

— Проверить работу комбината. С тобой ведь беседовали? — спросил Кругликов.

— Как же, беседовали. Проверяльщик все пытал меня: как, дескать, директор над вами изгаляется? А я его: как он такие узкие портки натягивает — небось ноги мылит? — под общий смех ответил Серегин.

— Разве так проверяют! Так ключи подбирают! — возмущался Морозов.

— Как вести проверку — дело комиссии, а не ваше, — решительно заявил Кокосов.

— Нет, наше. Мы рабочие Сосновки. Как говорится, ее хозяева. Нам до всего дело. Понятно, гражданин хороший? — Столбов, уже не сдерживаясь, кричал на Кокосова: — Директора обмарать хотите? Смету он вам нарушил, — значит, грош ей цена, этой вашей смете. Не ради своего удовольствия Северцев пластается вместе с нами на перевале, клопов кормит в заезжих домах, — небось в директорском доме проживать спокойнее. За что вы к нему прискребаетесь?

— Поймите, товарищ Столбов, мнение комиссии одно, а решение может быть другое, — успокаивал его Яблоков.

Морозов поднялся, подошел к Кокосову.

— Эх ты, чурка с глазами! — выпалил он и удалился.

За ним последовали его товарищи.

Как только за ними закрылась дверь, Кокосов подпрыгнул на стуле и, задыхаясь, бросил Кругликову:

— Я это дело так не оставлю! Интересно, кто режиссер этой постановки под названием «Глас народа — глас божий»…

— Не говорите мерзостей, — оборвал его Кругликов.

И, полистав акт, сказал:

— У вас не все члены комиссии расписались. Почему нет подписи Парамонова?

— Он не согласен, — последовал ответ.

— Все ясно. Оценивать собранные комиссией факты и делать выводы будет не только главк, но и областной комитет партии, — заключил Яблоков. И повернулся к Северцеву: — А вас, Михаил Васильевич, я прошу представить обкому свои объяснения.

На этом обсуждение закончилось.

Северцев сразу прошел в геологоразведочный отдел. После того, что рассказал Кругликов, ему хотелось скорее увидеться с Валерией.

Комната оказалась запертой, за стеклянной дверью было темно. Михаил Васильевич вернулся в задымленный кабинет, чтобы позвонить Валерии по телефону.

В скандале с Никандровым он винил только себя: дал повод ее обидеть и не защитил… Собственные неприятности, связанные с выводами комиссии, сейчас не трогали его. Нужно было только увидеть Валерию, извиниться перед ней, успокоить ее, чем-то помочь…

Северцев снял трубку, попросил телефонистку позвонить в гостиницу. Но она стала соединять его с домом: оттуда уже дважды звонили. Дожидаясь соединения, Михаил Васильевич недоумевал: кто же мог вызывать его из необитаемой квартиры? Столбовы? Ему даже стало неловко: в доме пыль, грязь, повсюду разбросаны одежда, белье. Что может подумать о нем гость?..

В трубке долго и настойчиво гудело. Наконец очень знакомый голос ответил: «Я вас слушаю». Северцев молчал, не веря себе. Когда же она приехала?..

— Аня, ты? — громко спросил он наконец.

С приездом Ани жизнь Михаила Васильевича мало изменилась — по-прежнему целыми днями пропадал он на перевале, стремясь поскорее закончить проходку тоннеля. Тяжелое предчувствие заставляло его так торопиться, с часу на час ожидал он неприятностей из главка…

Московскую почту Северцев теперь просматривал с такой тревогой, будто ожидал приговора.

Вот и сейчас, приехав вечером с перевала, он, не раздеваясь, прошел в столовую и первым делом раскрыл папку с бумагами, которую в те дни, когда он не бывал на комбинате, секретарша доставляла домой.

В папке ничего приметного — фондовые извещения, запросы в отдел кадров о штатах, новые формы отчетности по валовой продукции. Но одна бумажка возмутила Михаила Васильевича: плановый отдел главка извещал об увеличении годового плана комбината на десять процентов, то есть более чем на месячную программу. И когда — в ноябре! Бумажка угрожала всяческими карами, которые обрушатся на виновных, если годовой план будет сорван. Трезво поразмыслив, Северцев понял, что этот удар нанесен лишь для затравки.

Что-то Птицын тянет?.. Или «лукавый царедворец» собрал мало фактов? Правда, прошло только две недели с тех пор, как уехала комиссия. Но для сведения личных счетов это срок более чем достаточный. В такого рода делах Птицын весьма оперативен.

Просмотрев папку до конца, Михаил Васильевич немного успокоился. Но он знал, что это ненадолго — до следующей московской почты… В последние дни его преследовала какая-то тревога. Видимо, вконец расшатались нервы. А тут в довершение всего и проходка тоннеля — из-за большой крепости породы — замедлилась. Михаил Васильевич уже терял надежду закончить дорогу в ноябре…

Заметив на вымытом полу следы своих мокрых валенок, Северцев поспешил в прихожую разуться: Аня навела в доме полный порядок. Неизвестно откуда на топорной работы тумбочках появились вышитые салфеточки, накрахмаленная скатерть принарядила неуклюжий стол, с окон исчезли приколотые кнопками, пожелтевшие от времени газеты, их сменили тюлевые занавески. И особенно ревниво следила Аня за чистотой.

Михаил Васильевич просто удивлялся чудесному ее умению в любых, порой самых неподходящих условиях создавать то, что называют «домом», и делать этот «дом» уютным. Теперь, приходя домой, он находил здесь хотя бы кратковременный отдых. За это он был благодарен Ане.

…А у Ани на душе было очень смутно. Прежде всего она тревожилась за оставленного без надзора Витю. Думала и о том, что домоуправление может выписать ее из квартиры. И наконец, она не могла не видеть, что Михаил заметно изменился. Не раз казалось ей, что он стал каким-то чужим… Правда, он много работает и устает. Ему мотают нервы главковские интриганы. Но совсем не в этом усматривала она главную причину. Она делала все, чтобы Михаилу было хорошо в доме, чтобы он забывал здесь о своих невзгодах, но знала, что, находясь с нею, он мыслями был где-то далеко. Может быть, с другой… Аня мучилась, но объяснение с мужем откладывала со дня на день. И все шло так, как шло. Это печалило ее, рождало в ней сомнения, отнимало уверенность. Иной раз ей казалось, будто почва уходит у нее из-под ног…

И вот вчера — в магазине — произошла встреча, которой она так опасалась. Повернувшись от прилавка, Аня увидела, что на нее внимательным, изучающим взглядом смотрит высокая красивая женщина. И вдруг поверила в худшие свои подозрения, поняла, что в ее жизнь пришла беда. Она поспешила уйти и уже на улице мысленно ругала себя за глупое и унизительное поведение, — получилось, что она убежала, как виноватая!.. Поразил Аню спокойный взгляд больших глаз соперницы, — в том, что это и есть ее соперница, Аня не сомневалась! — поразило то, что глаза незнакомки смотрели на нее — или это показалось ей — честно и прямо, даже дружелюбно… В Москве Аня приучила себя презирать женщину, посягнувшую на ее семейное счастье, — если, конечно, такая женщина вообще существует!.. Мимолетная встреча в магазине обескуражила ее. Очень хотелось сразу поговорить с мужем и выяснить все. Но подходящего случая она не находила…

А сегодня, зайдя в приемную директора, она неожиданно опять столкнулась с этой женщиной. Орехов познакомил их. Малинина пожала Ане руку и все так же открыто и — уже несомненно — дружелюбно взглянула ей в глаза. Они обменялись несколькими незначащими фразами и, любезно улыбнувшись друг другу, разошлись. Аня негодовала: она подозревала, что Орехов действовал не без садистского умысла. Завтра по руднику поползут слухи и пересуды насчет мирной встречи директорской супруги с любовницей ее мужа!.. Вот тогда-то Аня и решилась немедленно, сегодня же говорить с Михаилом, узнать от него самого всю правду, добиться этого, раз он не нашел в себе мужества ответить на ее письма…

…В кухонке тепло. Пахнет свежевыпеченными булками и вареным мясом. Перед умывальником стоит голый до пояса Михаил — он моется, громко отфыркиваясь и брызгая водой на выбеленные стены. Обветренное лицо его небрито, давно не стриженные волосы можно заплетать в косу.

Разогревая на плите ужин, Аня говорит:

— Живешь в тайге и сам стал похож на дикобраза. Если завтра не подстрижешься — ночью так обкорнаю твои космы, что придется бриться наголо. Смотри, во что превратился: дьячок старообрядческий!..

Вытираясь, Михаил просит:

— Если кто придет ко мне, никого не пускай, скажи: из тайги не вернулся. Отоспаться хочу, даже есть не буду.

Аня понимала, что никакое объяснение с ним сейчас не получится.

Укутав голые плечи махровым полотенцем, он отправляется в спальню.

Не успел Севернее снять с кровати белое пикейное одеяло и кружевную накидку, как зазвонил телефон и Аня крикнула: «Просит Иван Иванович!»

Разговор шел все время о тоннеле. Северцев жаловался на проходчиков: когда он сидит в забое, продвижение идет нормально; как уехал, нормы нет. Кругликов предложил на завтра подменить его, так будет сподручнее, а затягивать проходку дальше действительно невозможно — автозимник ведь не работает, в магазинах уже нет многих продуктов. В горном цехе цикл в смену пока дает один Серегин, другие не укладываются. График все еще лихорадит.

Северцев перебил:

— Зачем отпустили Серегина? Он встретился мне в машине, которая ехала на перевал. Серегин бросил горный цех, сбежал. За это его придется строго наказать.

Он передал подробности своего разговора с Дмитрием. Как ни странно, но Кругликов принял сторону Серегина.

— Во-первых, Дмитрий не прогульщик, — ответил Иван Иванович, — он взял бюллетень. Во-вторых, ему нужно посоветоваться с Фролом насчет электроперфоратора, Серегин давно изобретает его. В-третьих, ты отказался перевести радистку Зину в Сосновку до окончания тоннеля, а в двадцать лет ради свидания с этой Зиной можно решиться даже на прогул. В двадцать лет я сам допускал по такому поводу подобные преступления. А тебе разве не приходилось?.. Кстати, хорошо ты поступил, что отдал свою комнату Столбову! Теперь нужно что-то придумать для Серегина. Тогда отпадет надобность наказывать за настоящую любовь…

Северцев рассмеялся, на душе сразу потеплело. Попрощавшись с Иваном Ивановичем, он вернулся в спальню. Облачаясь в ночной халат, сказал Ане:

— Запирай дверь на засовы, отключай телефон.

Теперь, после того как Михаил волей-неволей развеял сон, одурь, разговор с ним мог и должен был состояться.

Но в этот момент они услышали стук в оконное стекло.

Аня не пошла открывать.

— Пусть себе стучат сколько хотят, полуночники!

Северцев прислушался и нерешительно сказал:

— А все-таки посмотри. Может, что-нибудь важное с дороги?

Аня отрицательно покачала головой:

— Не открою… Я тоже имею право на директора рудника, хотя бы поздним вечером… — И решилась: — Мне нужно с тобой поговорить серьезно, Михаил. Поговорить о наших отношениях…

Стук в окно не прекращался, он становился все настойчивее. Накинув на себя толстую куртку, Северцев пошел открывать незваному гостю.

На пороге двери, распахнутой в холодную тьму, стоял маленький человек в мохнатой собачьей дошке и пыжиковой шапке, обернутой старым башлыком. Он был весь в снегу, с черных пимов отваливалась короста льда, чемодан заледенел — было видно, что гость издалека. Но кто это, Северцев разобрать не мог. Маленький человек принялся колотить себя крест-накрест рукавицами, потом с трудом размотал башлык, и на его правой щеке обнаружилось лилово-синее родимое пятно.

— Ба! Да это Обушков! Какой гость в ночную пору!.. В такую погоду путешествуешь! — стаскивая с гостя дошку, приговаривал Северцев.

— Еще не спите? — осведомился Обушков, прикладывая платок к нахлестанному студеным, колючим ветром лицу.

— Только что, можно сказать, ввалился в дом. Входи, входи, Василий Васильевич! Анна, встречай дорогого гостя! Сам директор Каменушки пожаловал к нам. — Он обнял Обушкова за плечи. — Проходи.

Северцев проводил гостя в столовую и пошел в спальню одеться.

Обушков, потирая с мороза руки, поклонился Ане:

— Здравствуйте, Анна Петровна. Надолго ли к нам?

Аня пожала плечами.

— В столице тоже ребятишек просвещаете? — расспрашивал Обушков.

Аня замялась.

— Не до этого мне, с квартирой вожусь и собственного сына воспитываю…

Она предложила гостю стул, извинилась: надо разогреть ужин.

Обушков прошел за ней на кухню прикурить папиросу.

— На Каменушке вспоминают тепло и вас и Михаила Васильевича, — рассказывал он. — Возможно, когда я уеду оттуда, и меня народ ругать перестанет… Как говорит ваш супруг: бывшего начальника всегда вспоминают куда лучше теперешнего.

Он осмотрел квартиру, похвалил Аню: наверно, самый уютный дом во всей тайге!

Из спальни появился хозяин, успевший натянуть на себя спортивный костюм и причесаться. Обушков, подмигнув ему, заметил:

— Вот оно как. Вот мы какие. Дорога эта самая, выходит, в пользу тебе пошла — брюшка-то как не бывало!

— Не говори. Полгода уже, почитай, гарцую верхом. Тут не только пузо растрясешь, а и ноги протянуть можно… Ну, что, Василий Васильевич, твоей душеньке угодно: чаю, водки? — Не сомневаясь в ответе, Северцев доставал из буфета рюмки.

Аня принесла тарелки, стала расставлять на столе.

Обушков, помедлив с ответом, протянул:

— Пожалуй, чаю.

— А! Это ты в отместку, что я не остался у тебя на торжестве, не чокнулся по поводу двадцатилетия тридцатилетия твоей супруги? — балагурил Северцев.

Этому гостю он был от души рад. Усталость как рукой сняло. Забылось даже похожее на озноб ожидание того объяснения, о котором предупредила Аня.

Аня опять ушла на кухню. Проводив ее настороженным взглядом, Обушков тихо сказал:

— Слушай, Михаил Васильевич… Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Можно сейчас?

Северцев удивленно взглянул на него и крикнул Ане:

— Анюта, накрывай на стол, а мы пока потолкуем о житье-бытье!

Он жестом пригласил Обушкова в свой «кабинет» — крохотную комнатушку. Зажженная лампа осветила маленький письменный стол, два стула и забитый газетами и журналами шкаф. Оба сели и закурили.

Отведя взгляд в угол комнаты, Обушков заговорил:

— Об этом на Сосновском комбинате никто еще ничего не знает, так что ты не беспокойся…

— Что стряслось, о чем ты говоришь?

— Главк назначил меня сюда… — полушепотом выдавил из себя Обушков, — директором… Вместо тебя. Сам понимаешь… я не навязывался, даже согласия моего не спросили. Ничего не пойму! — он развел руками.

Отодвинувшись вместе со стулом, Северцев резко спросил:

— Выходит, меня сняли?

Обушков вместо ответа достал из кармана бумажку и передал ему.

Вот так оправдались предчувствия, мучившие уже много дней Михаила Васильевича. Удар был нанесен почти смертельный. И не ему одному. Под этот удар он невольно подставил и людей, которые ему верили…

Приказ заместителя министра Бурдюкова гласил:

Северцев долго сидел молча, держа бумажку в руках. Застыл в молчании и Обушков.

Из оцепенения их вывел раздавшийся за дверью звон посуды. Аня в столовой накрывала стол. Михаил Васильевич поднялся с места, плотно прикрыл дверь и, хлопнув себя ладонями по голове, пожаловался вслух:

— Черт бы их побрал с такой оперативностью!.. Не могли они это сделать на три недели позже… Ну, хотя бы на полмесяца! Мы бы столько успели…

Обушков поднял на него недоумевающий взгляд:

— А что от этого изменилось бы?

Северцев резко повернулся к нему:

— Все! Для меня — все!.. Через полмесяца дорога обязательно будет. Сколько бы ни приходило главковских приказов, она будет! Мне бы только две недели… может быть, какой-нибудь десяток дней… чтобы самому достроить ее! Она мне слишком дорого обошлась, — криво усмехнувшись, Северцев хлопнул ладонью по министерской бумажке.

Он тяжело вздохнул, положил руку на плечо Обушкову, прошептал:

— Ах, как ты не вовремя приехал, мой дорогой гость!..

Пытливо поглядывая на него, Василий Васильевич спросил:

— А ты думаешь, тогда бы не сияли? Простили бы тебя?

Северцев опять через силу улыбнулся, махнул рукой:

— Тогда — черт с ними… Тогда бы не жалко было… Лишь бы людей выручить. А сейчас сдавать тебе дела — это мне хуже смерти…

Аня постучалась, приоткрыла дверь и пригласила к столу. Сказав, что они сейчас придут, Северцев спиной опять закрыл дверь и, пряча приказ в ящик письменного стола, быстро заговорил:

— Зачем ты поспешил! Кто тебя гнал сюда? Неужто усердие?.. Я тебе зла не желаю, но ведь случается же иногда… болеют люди… особенно — в дороге…

Обушков задумался. Давно и хорошо знал он Северцева. Ставя себя на его место, вполне понимал его поступки. Глубоко ранила его сердце учиненная над Северцевым расправа. Он очень хотел бы как-то помочь Михаилу Васильевичу, но, ломая над этим голову всю дорогу, пока добирался сюда, ничего путного измыслить так и не мог, — а теперь вот сам Северцев подсказал, как ему следует поступить…

Войдя в столовую, Обушков дотронулся до лба ладонью и глухим, изменившимся голосом обратился к Ане:

— Извините, Анна Петровна, у вас не найдется ли градусника? Голова прямо-таки точно свинцом налита. Едва доехал к вам. Простыл, наверно.

Когда он покосился на Северцева, глаза Михаила Васильевича так сияли, что уже одной этой награды Обушкову хватило бы с лихвой.

Аня заторопилась, обшарила все ящики зеркального шкафа и, ничего не найдя там, ушла в спальню.

Северцев, наливая в рюмки водку и пряча уже помимо его воли расползавшуюся по лицу улыбку, спросил:

— Что это вдруг?

— Да ведь вот оно как получилось… Ведь случается же иногда… болеют люди… особенно — в дороге… В общем, сейчас я не в состоянии принимать у тебя дела… У меня, очевидно, приступ… радикулита! Придется тебе немного обождать. С десяток дней наверняка…

Они чокнулись, выпили. Наскоро налили еще по одной, снова чокнулись и выпили. Обушков понюхал корочку черного хлеба. Северцев затянулся папиросным дымком.

Появилась Анна. Держа в руках градусник, она усердно встряхивала его, внимательно поглядывая на деления.

Обушков поблагодарил, но градусника не взял.

— Спасибо. И без него чувствую, что заболел. Всего ломает. Рецидив старого радикулита. Простите непутевого за беспокойство, ужинать я уж не буду, поплетусь в гостиницу и залягу. Оно будет вернее.

— Да оставайтесь же у нас! Куда вы пойдете ночью, да еще такой больной, — запротестовала Аня.

— В этой болезненной ситуации мне лучше побыть в гостинице, — ответил Обушков. Кивнув Михаилу Васильевичу, стал одеваться.

Проводив Обушкова, Михаил Васильевич остановился у окна, глядя в темноту. Вот закутанная фигурка появилась в желтоватом ползающем пятне раскачиваемого ветром фонаря и скрылась в буранной мгле.

Хорошо сознавать, что в трудную минуту жизни рядом с тобой есть Обушковы, что их куда больше, чем Птицыных!

Тревожила Северцева мысль о том, что́ будет завтра, когда о приказе неведомыми путями узнают на комбинате… Как перенесут эту новость Евгений Сидорович, Барон? Что станет с Валерией?.. Думать об этом было страшно.

Сзади подошла Аня, взяла его за плечи, потянула от окна.

— Пойдем поужинаем вдвоем. Чудной твой Обушков — пришел здоровым, ушел больным.

— В жизни, Анюта, почуднее случается… Есть я не хочу, — встряхнувшись, ответил Северцев.

Аня видела, что его расстроил не то приход, не то уход Обушкова, и с беспокойством наблюдала за ним. Она сполоснула рюмки, вытерла их, поставила на место. Михаил Васильевич ходил из угла в угол.

— Так со стола можно убирать? — тихо спросила Аня.

Он остановился, посмотрел куда-то мимо нее, кивнул головой. И, поняв, что обидел ее, подошел, поцеловал ее глаза. Они были мокрые и солоноватые. Ему стало жаль Аню. Все его неприятности придется переживать и ей. Хватит ли сил у нее? Ведь в такие передряги им еще никогда не случалось попадать… Видно, несчастье и вправду сближает людей, в эту минуту он даже почувствовал давно забытую нежность к Ане.

— Подожди меня, я должен побриться. Ведь у меня молодая жена!.. — сказал он.

Аня молча благодарно взглянула на него.

Но, начав бриться, согнувшись перед прилаженным над умывальником зеркальцем, он думал уже не о ней. Что делать в самую первую очередь? Что предпринять прежде всего? Как использовать эти, дарованные ему Обушковым, последние десять дней?.. Он утешал себя надеждой на то, что за такой срок можно сделать очень много… Необходимо немедленно связаться с Кругликовым! Рассказать все, просить помощи…

И только потом мысли его вернулись к Ане. А как же она?.. Скрыть от нее, оставить ее в неведении на десять суток? Все равно скоро она узнает. Зачем обманывать со?

Он смочил одеколоном помолодевшее лицо, пригладил щеткой упрямые волосы, погасил в кухне свет.

Когда он пришел в спальню, Аня уже лежала в постели. О чем-то неотвязно думая, смотрела в одну точку. Михаил Васильевич присел на край кровати, дотронулся рукой до ее волос, стал осторожно перебирать их пальцами.

Прижавшись к нему, она прошептала:

— Господи, даже не верится, что мы вместе! Всего двенадцатый час ночи — и ты уже дома, бритый, красивый, и никуда не спешишь…

Он погладил ее худенькое плечо.

— Тише, медведушка, у тебя руки как крюки!

— С этого самого дня, Анюта, я буду дома каждый вечер.

Она рассмеялась, погрозила пальцем:

— А как же твоя дорога? Бросишь ее?

Он помедлил с ответом.

— Ты права. То, о чем я тебе сказал, случится только через десять дней.

Аня уселась на кровати, поджав под себя ноги.

— Так я тебе и поверила!.. Кончится дорога, так рудник начнет переходить на открытые работы… Вижу я, ты что-то скрываешь, мой дорогой Михайла Топтыгин! Что у тебя запрятано?

Он взбил смятую подушку и, сделав торжественное лицо, перекрестился:

— Как на духу, вот тебе крест святой!..

Она обняла его и принялась заплетать его волосы в тоненькую косичку.

— Ага! Крестишься? Я же говорила, что ты дьячок. Только пальцы складываешь не так, как старообрядцы… — Она помолчала. — И хочется верить, да боюсь. Неужели это действительно возможно?.. И на курорт съездим?..

— Непременно съездим… Не было бы счастья, да, как говорится, несчастье помогло.

Все ее хорошее настроение вмиг улетучилось.

— Что такое, Миша?.. Да скажи же ты наконец, что у тебя стряслось! Какую новость привез Обушков? — допытывалась она.

Дольше молчать Михаил Васильевич не мог. Притянув к себе ее руку, он собрался с духом, сказал:

— Только договоримся, Анюта: слушать спокойно и — по возможности — не нервничать… Просто меня сняли с работы. Да! Забыл еще добавить: сняли не одного меня. А в компании, как ты знаешь, всегда веселей…

Страхом были полны ее глаза, когда она спросила:

— Тебя сняли?.. За что?!

— За непочтение к старшим. За своеволие. И прочее и прочее, и так далее и тому подобное.

Аня заплакала. Она плакала горько, как обиженный ребенок. Сквозь слезы причитала, уткнувшись лицом в подушку:

— Какое они имели право! Снимать тебя, который за работой забыл даже жену с сыном! Мы с Витюшкой понимали все и простили! Почему же они так подло обошлись с тобой?.. Это шкурник Птицын! Я знаю его штучки! Снять тебя! И за что?! За что же, в конце концов?!

Михаил Васильевич, не зная, как успокоить ее, принес стакан холодной воды. Она оттолкнула его руку и облила подушку. Он накапал в воду, оставшуюся на дне стакана, валерьянки. Она не оторвала головы от подушки, только крепче вцепилась в наволочку руками. Плечи ее дергались от рыданий.

Михаил Васильевич заговорил, стараясь, чтобы она его все-таки услышала:

— Поди разбери вас, женщин! То горевала, что мужа никогда не бывает дома, а теперь — извольте видеть! — проливает слезы из-за того, что он будет торчать дома каждый божий день… Радоваться надо, Анюта! Разве нет? Глупая ты моя…

Она приподняла голову. Лицо ее от слез было все в полосах. Она достала из-под подушки платок и, продолжая всхлипывать, высморкалась.

— Мне обидно, мне больно за тебя! Эти бездушные люди, канцеляристы, интриганы затоптали тебя в грязь! Они боялись тебя! Потому что ты сильнее их! Потому что ты лучше их работаешь!..

Михаил Васильевич, ладонью вытирая слезы на ее щеках, заговорил:

— Неприлично так хвалить собственного мужа… Ничего, все утрясется! Сначала я тоже растерялся — двадцать лет с гаком всегда в пример меня ставили, а тут взяли да и выгнали… Когда же поразмыслил малость, — выходит, жить еще можно! Я даже программу себе наметил: первым делом отдохну за все три года. Потом наймусь куда-нибудь в контору. Сяду за большой стол с зеленым сукном, начну приказы сочинять, формы разные, предписания и указания — благодать и, главное, никакой ответственности! И ты успокоишься, перестанешь ждать месяцами непутевого мужа. За сыном присмотрю. Как раз время. Буду жить только для семьи, как добропорядочный чиновник. Хочешь, Анна?

Наплакавшись, Аня успокоилась и тихо проговорила:

— Не будь хоть сейчас смешным.

Михаил Васильевич выпрямился.

— Хорошо. Сдаваться я не думаю. Теперь ты все знаешь. Кстати говоря, отстранены от работы еще Николаев, Барон и Малинина — они пострадали только из-за меня. Времени осталось мне очень мало, дорог каждый час, и я вынужден сейчас идти.

— Куда? — горько спросила Аня. Она села на кровати, натянула в рукава халат, зябко повела плечами.

— Встречусь с Кругликовым и сразу уеду на перевал. Скоро не жди. Вернусь, только когда закончим дорогу, — ответил Михаил Васильевич, глядя на темное окно.

Поздней осенью к своим старым берлогам все еще приходили медведи, будили рычаньем ночевавших в сторожке рабочих. С наступлением зимы эти визиты прекратились, зато на снегу появились рысьи следы — коварный хищник кого-то упорно выслеживал, не смущаясь близостью людей, которых с каждым днем становилось все больше.

Тоннель пока еще не соединил два готовых участка таежного шоссе, но грузы с железной дороги уже шли по новой магистрали. Со станции товары доставляли на грузовиках к западному въезду в тоннель, отсюда их по узкой каменной терраске перевозили к восточному въезду, там опять перегружали на грузовики и везли на Сосновку.

Заведовал временной перевалочной базой Никита-партизан. Он же выполнял самую трудную и крайне опасную работу — перевозил грузы на санях. Это напоминало цирковой аттракцион. Лошадь на протяжении всех шестисот метров шла буквально по кромке узкого выступа обрывистой скалы, ежесекундно рискуя сорваться в бездонную темную пропасть. Управлять лошадью Никита не доверял никому, за груженым возом всегда шел сам.

Узнав об этом, Северцев запретил Никите подобную эквилибристику. Но когда директора здесь не было, тот считал себя полновластным хозяином Чертова камня.

И он действительно стал на перевале самым главным и самым нужным человеком. Давал приют шоферам и горнорабочим, варил для них еду, будил, чтобы не опоздали на смену, заправлял горючим грузовики, из своего неприкосновенного запаса поил водкой промерзших шоферов — словом, был добрым духом таежной дороги.

Сторожка Никиты стояла на пологом склоне Чертова камня, как раз над тоннелем, и, когда там шли взрывные работы, она вся вздрагивала — да так, что в крохотных окошках частенько лопались стекла. Она была маленькая, холодная: строили, не думая зимовать в ней, а когда работы затянулись, пришлось ее отеплять — поставили в центре железную бочку, в окно вывели жестяную трубу, и зимовье было готово. На фанерной крышке от макаронного ящика Никита чернильным карандашом вывел заинтриговавшую всех надпись: «Чертов атель». Первая на перевале вывеска была торжественно водружена над дверью сторожки.

Сегодня Никита весь день сидел в зимовье и занимался домашними делами — подшивал войлоком свои пимы, ставил шоферам заплаты на телогрейки, присматривал за обедом, который готовился прямо на углях в чадившей железной бочке.

За потным оконцем послышались торопливые шаги. Со скрипом отворилась перекошенная дверь, и через порог перевалился черный тулуп, по бокам которого висели большой жестяной бидон и фанерный чемоданчик. Тулуп распахнулся, и Никита узнал Барона. Тот плохо держался на ногах. Сразу плюхнулся на скамейку.

— Ты что, паря? Дербалызнул никак? — стаскивая с него тулуп, поинтересовался Никита.

— Мне нужен люкс в вашем отеле, музыка и мадам Анжа. Спирт в бидоне, консервы в чемодане — это все, что имеет твой бывший начальник, — не поднимая поникшей головы, сообщил Барон.

Никита внимательно посмотрел на его остановившиеся глаза.

попытался пропеть Барон и, открыв крышку бидона, налил из него спирта в две кружки.

Никита пить не стал.

— Я, паря, свою цистерну выпил.

— Какую цистерну?

— Водки. Что господь бог каждому из нас на жизнь вырешил, — пояснил старик.

Барон, подняв над головой кружку, объявил:

— Прощай, друг Никита. Перехожу в новое качественное состояние!

Опорожнив кружку, он успел только добрести до лавки и, свалившись на нее, моментально захрапел.

Никита, накинув зипун, пошел в тоннель — предупредить Северцева. Что-то Барон заговаривается… Почему-то величает себя бывшим начальником…

Выйдя из сторожки, Никита ощутил сильный подземный толчок — взрывники теперь перешли на детонит — и с опаской глянул вверх. Его уже несколько дней беспокоила вершина Чертова камня — над самым зимовьем нависла снежная шапка. После каждого бурана она становилась больше. Это угрожало обвалом. Мощные взрывы сотрясали гору. Никита примечал, что в нескольких местах они вызывали снежные осыпи. Сегодня старику показалось, будто козырек шапки малость опустился… Следовало и об этом доложить Северцеву. Как бы не стряслось беды!

Тоннель встретил Никиту теплом. Сизый дымок сгоревшей взрывчатки плавал под высоким круглым сводом, обволакивая редкие лампы. По ровному тоннелю прямо на Никиту катил глазастый самосвал, с верхом нагруженный отбитой взрывом породой. Краснолицый шофер резко затормозил.

— Здорово, партизан! — крикнул он.

— И тебе того, коль не шуткуешь, — ответил Никита, останавливаясь около дверцы кабины.

— Слухай сюда, Никита! Каменушкинская шоферня сказывала: сняли нашего Северцева с работы. Слыхал?

Никита приставил палец к виску и покрутил им.

— Голова без ума — что фонарь без огня. Пошто брешешь?

— За что купил, за то и продаю. Без наценки. Обратно, сказывают: бухгалтера сняли, геолога и снабженца за компанию. Спросил я, почему так. Отвечают: потому, значит, так должно и быть, — разъяснил шофер.

Старик рассердился:

— Однако, мордастый, опилки у тебя в голове. Так, должно, и есть. Ты что, Северцева аль Малинину не знаешь?

— Знаю. Начальник что надо. Портки целые носит, не просидит в кабинете. А геолога, сказывают, за шуры-муры с ним выгнали. — Шофер с шумом включил скорость и тронул машину с места.

Никита был ошарашен такой новостью. Сняли Северцева, Малинину… Да что же это творится?.. Он сегодня же напишет Шахову: куда тот смотрит? Почему дает в обиду хороших людей? Или как стал большим начальником, так и потерял партизанскую совесть?

Сгорбившись, шагал старик дальше.

В передовой выработке он увидел Столбова с напарником Петькой. Они бурили перфораторами. Горные орудия были нацелены на последние метры скалы, разделявшие западный и восточный участки тоннеля. Стальные стволы буровых молотков со скрежетом вонзались в грудь забоя. И глухие взрывы казались тяжкими вздохами израненной горы.

Никита зажал ладонями уши — он не выносил тарахтения молотков, — но, на его счастье, Столбов выключил перфоратор. Сразу наступила необычная для передового забоя тишина. Никита огляделся по сторонам. Северцев был тут же. Он стоял у забоя и, наклонив голову, с напряжением вслушивался.

Михаил Васильевич третий день нервничал: по расчетам, восточное и западное крылья тоннеля должны были сбиться еще позавчера, но сбойка не состоялась. За два дня прошли еще пятнадцать метров, а участки все не соединялись. Он растерялся. Наверное, маркшейдер задал ошибочное направление выработки. Если так, забои не встретятся совсем. А осталось всего три дня… Еще одно обвинение против него — обидное для горного инженера, но на этот раз справедливое!

— Аль духов каких подземных выслушиваешь? — подходя, задал вопрос Никита.

— Хуже. Сбиться не можем… Знаешь, какой случай на Кавказе еще до революции был? Проходили там железнодорожный тоннель. И тоже долго не могли сбиться. Горный инженер уже в сотый раз проверил расчет и… тут же в забое застрелился. А через полчаса встречные забои соединились…

Вдруг лицо Северцева преобразилось, глаза заблестели, он торопливо поманил пальцем Никиту, возбужденно выкрикнул:

— Слышу их! Слышу! — И припал ухом вплотную к скале.

Старик с сожалением посмотрел на директора. Чудак человек… Его стоптали, а он радуется, что, видишь ли, шум какой-то ему почудился…

Северцев еще раз прислушался и, схватив Никиту за рукав, подтянул к забою. Старик, чтобы сделать одолжение чудаковатому начальнику, тоже наклонился, прислушался… И вдруг лицо его вытянулось от удивления: он ясно расслышал глухие, отдаленные удары!

— Направление дано точное! А я-то боялся, что разошлись… Перетрусил за эти два для изрядно! Ведь в горном деле всякое бывает… Ну, теперь зато ясно: западный забой в нескольких метрах от нас. Еще два дня, и мы собьемся! — радостно объяснял старику Северцев.

— Ну и слава богу!.. И пошли обедать! С утра небось голодуешь. — Помедлив, Никита добавил: — В сторожке тебя один человечек дожидается.

Северцев счищал паклей глину с рук.

— Какой человечек?

— Барон гостюет. Пьяный в дугу.

— Жалуется небось?

— Веселенький, как идиет. Песни орет. Пойдем в зимовье! — позвал Никита. Ему хотелось поскорее узнать правду.

— Подожди. Покурим с ребятами!

Они подошли к проходчикам. Северцев достал пачку папирос, угостил ребят, закурил сам.

— Теперь наверняка собьемся! По совести сказать, мы с Петькой эти два дня совсем носы повесили. За вас переживали, — затягиваясь дымком, проговорил Столбов.

Больше на эту тему они не говорили: горняки, не сделав дела, не торопятся говорить о нем.

— Елена помирилась с отцом? — спросил Михаил Васильевич.

— Враждуют. Она ходила на пасеку к матери, так батька ее на порог не пустил. Обзывал всяко-разно… — сокрушался Столбов, устало проводя рукой по светлым вьющимся волосам.

— У Митьки Серегина тоже не клеится. Зинка в общежитии живет. К его родителям в дом входить не хочет, а комнату им комендант не дает! — рассказывал Петька.

— Вот начали сборку стандартных домов — с горячей водой, ваннами, отоплением, — ему первому дам комнату… — Смутившись, Северцев поправился: — …Дадут комнату.

Столбов, Петька и Никита переглянулись.

Фрол сказал Северцеву:

— Третьего дня на бюро райкома меня в кандидаты партии приняли. Чувствую, что теперь по-другому жить должен, а как — не знаю. Научите, Михаил Васильевич!

— Как? Работать с полной отдачей сил. Само собой, не нарушать трудовой дисциплины. Одолевать хитрости мастерства. И, конечно, учиться: поступай в заочный техникум, получай среднее техническое образование, дальше тянись: к высшему. Надо ли тебе напоминать, что и в быту надо пример показывать? Проступки против морали или пьянство в коммунизм не прихватишь…

— Об этом не только бригадиру думать, когда его в партию взяли, — важно заметил Никита. — Каждый рабочий того должен добиваться. А перво-наперво молодой: ему при коммунизме-то жить!

— Вот и давайте всей бригадой! Верно сказал Никита, — подхватил Фрол, — в коммунизме нам всем жить доведется, не одному мне!..

— Подбирай, Фрол, ударную коммунистическую бригаду… Хочу быть запевалой по руднику! — хорохорился Петька.

— Это, Петька, у тебя, может, чисто нервное? — Никита хлопнул Петьку по спине. — Смотри, запевала: кукарекнуть — просто, работать — трудней, — предупредил он.

— Поговори, Фрол, с ребятами, — посоветовал Михаил Васильевич. — Обмозгуйте и… Это дело святое!

Пожав всем руки, он пошел с Никитой к выходу.

Как только они остались одни, Никита передал Северцеву услышанную от шофера новость.

— Правда аль брешут? — осторожно спросил он.

Северцев сделал вид, что с особенным интересом рассматривает породу, в которой проходит тоннель.

Никита не выдержал паузы, голос его дрогнул:

— Не томи, Васильич! Отвечай: сняли?

— Сняли, — просто сказал Северцев.

— Про тебя спрашивать не буду. Снесло тебя за то, что ты вроде как против течения поплыл. А за что Валерию Сергевну гонят? Неужто из-за тебя? — не унимался Никита.

— Из-за меня, — подтвердил Северцев.

— А я-то не верил… Значит, токуешь? — уже строго спросил старик.

— Не понимаю тебя, Никита.

— Наслаждение с ней имеешь?

Михаил Васильевич, наконец, понял старика. Рассмеялся:

— Неужели ты поверил сплетне?

Но Никита воспринял его смех по-своему.

— Оно, конечно… Не откладывай работу до ночи, а любовь до старости… — согласился он и тяжело вздохнул.

У выхода из тоннеля на них набросился визгливый ветер — кидал в лицо колючий снег, пытался свалить с ног.

— К бурану! — поворачиваясь спиной к ветру, прокричал Никита. Он хорошо знал повадки таежной зимы.

До самой сторожки они молчали. И только у двери старик проговорил:

— Куда от нас подашься-то?

— Пока в Москву. А там видно будет, — ответил Северцев. И, почистив веником валенки, шагнул в избу.

В избе стояла полутьма. Красноватый свет печки озарял грубо сколоченный стол и сидящего за столом Барона. Барон медленно отхлебнул — видимо, далеко не первый глоток — из кружки, подирижировал вилкой и, наколов на нее из банки кусочек рыбы, осипшим голосом запел:

— Яков Наумович! Да за такие песни в тридцать втором году из профсоюза исключали… — шутливо напустился на него Северцев. — По какому такому поводу вы бражничаете?

— И это спрашиваете вы? — пробормотал Барон. — Праздную успешное завершение своих героических дел в медвежьем углу… Выпьем за прощание с глупой, я извиняюсь, романтикой! — Он налил из бидона спирт в кружки.

Северцев, подойдя к рукомойнику, начал умываться. Барон топтался около него и разглагольствовал, еле ворочая языком:

— Я хочу говорить с вами как со старым другом… Вы, наверное, слыхали: костюм хорош новый, а друг — старый. Давайте поговорим… о чувствах вообще. Первый раз в жизни я увлекся романтикой. Работал абсолютно бескорыстно, даже… как это говорится, самозабвенно… Я молился на вас, подражал вам. И я хочу помочь вам в беде. Как помочь, не знаю… Но что-нибудь придумаю. Так о чем я говорил?.. Да! Я, как и вы, мотался по тайге, не спал ночей, в заезжих домах тоже кормил собою различных паразитов. Раньше бы я этого не сделал, даже если бы мне предложили солидную сумму… А здесь делал. Что меня заставляло так делать? Романтика… Я думал, что из меня получится, знаете ли, этот — фэникс из пепла. И я так думал, что если должен быть этот фэникс-шмэникс, так сначала должен быть пепел. И вот вы видите, что получилось: тот еще фэникс! Пепел есть, а фэникса нет… Осталось одно «фэ»!.. Я сейчас говорю не то. Даже абсолютно не то… Просто — и вы это знаете! — здесь все так поступают. А я мог — не так как все? Знаете ли, не мог… Зададим себе один вопрос: результат? Раньше я имел некоторые деньги и был для всех — даже по документам — хорошим человеком. Здесь я жил честно — и уезжаю с грязной трудовой книжкой и пустым карманом. Вы можете не верить: у меня нет денег на плацкартный билет. Клянусь здоровьем. Смешно?.. Как только я приеду в Москву, я сразу пойду к Птицыну и скажу ему одну маленькую фразочку: «Очень желаю поскорее увидеть вашу жену вдовой». И гордо удалюсь!

В избу вошел Никита. Оттирая рукой замерзшее ухо, кивнул на Барона:

— Проспался, гулеван? — И стал заправлять керосином лампу.

— Я стал пить в последние дни… — отозвался Барон. — Я понял, что на честности мне до дому не доехать, и прихватил с собой этот бидон. Мне морально тяжело, меня вернули в аморальное состояние. — И выпил кружку, налитую Северцеву или Никите.

— Скажите, аморальная личность: а как ведут себя другие потерпевшие? — спросил Северцев, посыпая солью кусок черного хлеба.

— Бухгалтер слег в постель. Сердечный приступ. А Валерия Сергеевна стала еще больше работать. В ее отделе свет горит теперь почти всю ночь… Знаете, что я вам скажу: довольно уже говорить о делах. Они для нас кончились без фейерверка.

Барон сел к столу, вилкой, которую он не выпускал из руки, ударил о край стола, поднос ее к уху, как камертон, и, дирижируя ею, засипел:

При этом возгласе он ударил вилкой по пустой кружке.

Никита зажег лампу. Обернув тряпкой чугунок, вытащил его из печки, поставил на стол. Северцев разрезал краюху хлеба. Никита опустил в чугунок деревянный половник и потянулся за миской.

Раздался глухой взрыв, за ним последовал сильный толчок, от которого в окнах задребезжали стекла.

— Небось в западном крыле рвут, — успел сказать Никита.

Им показалось, что кто-то приподнял их дом и с силой стукнул об землю…

Очнувшись, Северцев открыл глаза, почувствовал боль в правой ноге и понял, что жив. Нога была придавлена чем-то тяжелым, высвободить ее он не смог. Пахло паленым. В кромешной тьме стонал Барон, слезливо взывая о спасении. Где-то рядом кряхтел Никита. Старик чиркнул спичкой. Осветилась страшная картина разгрома Никитиного отеля: дом сильно перекосило, стена с открытой входной дверью задралась на метр от земли, и в дом набился снег. Сруб весь покорежило, бревна выбило из угловых венцов, и непонятно было, на чем они еще держались. Рамы из окон куда-то исчезли, зияющие отверстия забивал снег, гасил тлеющие головешки, вывалившиеся из опрокинутой печки.

Северцев разглядел на своей ноге толстые доски обрушенных полатей. Барон был придавлен разбитым столом и какими-то мешками.

Никита поднялся. Зажигая спички, нашел казанок, засветил его. Осторожно ощупал Северцева и Барона.

— Главное — сами целы. А болячки заживут, — успокаивал он.

Барон, придерживая руками голову, клял все на свете. Северцев с трудом встал. Ступать на правую ногу он не мог. Пришлось приспособить доску вместо костыля. Барон уже членораздельно пожаловался на адскую головную боль. Он утверждал, что стол разбился о его голову.

— Адская боль бывает в голове, паря, когда чересчур резко протрезвеешь. Выпить нужно — для поднятия духа, — предложил Никита.

Но бидон оказался пуст: его раздавило упавшей потолочиной.

— А как ты чувствуешь себя? — спросил Никиту Северцев.

— Лихотит меня чтой-то.

Больше от него жалоб никто не слышал.

Когда прошел первый испуг, стали обсуждать: что же произошло?

Барон полагал, что виной катастрофы был ураган, как былинку поднявший сторожку и разбивший ее об землю. Так бывает даже в городах. И с большими строениями.

— Стихия бушует. Она и отвалила снежок с Чертова камня. Хотел еще с утра упредить тебя, Васильич, да расстроился с этими новостями. Призабыл, забодай меня комар… Надо бы загодя обвалить нам козырек-то. Да ведь хорошая мысля, она всегда приходит опосля. Завалило нас не глыбко. Видать, сорвался только козырек. Будем поскорее выползать сами. Без помощи обойдемся, — убежденно заявил Никита.

Он сел на доску и стал переобуваться. Снял кожаные ичиги — большущие сапоги из сыромятины на мягкой кожаной подошве, вытряс из них сено, заменявшее стельки, поворошил руками слежавшиеся сенинки и сунул обратно, аккуратно перемотал три пары портянок, натянул ичиги снова.

Все это сопровождалось пояснениями:

— В ичигах любой мороз не страшен. Гораздо теплые. Чтобы не промокли, окунешь в воду и — на мороз. Чтобы значит, ледяной коркой покрылись. А тогда броди хоть по наледи, ноги завсегда сухие будут… Ну, я пошел, братцы, — сказал он.

Северцев остановил старика:

— Может быть, подождем? Нас должны скоро откопать.

— Нужно скорее выбираться. Не приведи бог, оползет вся шапка… — И Никита, прихватив лопату, стал взбираться по рухнувшему бревну к пролому в потолке.

Сначала лопата ударяла по накатнику, и снег сыпался внутрь сторожки. Потом стук стал глуше, глуше. И наступила тишина. Прорытый в снегу лаз ушел далеко от сторожки.

Раза два Северцев слышал голос Никиты и, не будучи в силах подняться к потолку, посылал для переговоров Барона. Последний раз Никита кричал, что скоро пробьется: ему стало светлее копать.

Прошло уже много времени. Никита все не появлялся.

Вновь раздался отдаленный шум. Избушка заколебалась, над их головами грозно ухнуло, и Северцеву показалось, что теперь на бедную сторожку навалился весь Чертов камень.

После долгих препирательств Барон опять полез в снежную штольню, чтобы установить связь с Никитой. Вскоре он, отчаянно крича, приполз назад: лаза не стало, второй снежный обвал уничтожил его.

Аня больше не могла сидеть в пустых комнатах и ждать известий от Михаила. Это было настоящей пыткой.

То и дело подходила она к окну, с надеждой глядела на улицу — не приехал ли? Все время прислушивалась — не зазвонит ли телефон? Но никто не вспоминал о ней. Телефон упорно молчал.

Столбовы переселились на другой день после того, как уехал Михаил. По утрам Елена заходила к Ане, предлагала помочь по хозяйству, принести что-нибудь из магазина. Ане ничего не было нужно. Она нервничала все больше и больше, сердцем чуя неладное.

В конце концов она решила поехать на перевал сама — узнать, что же с Михаилом.

Но в этот вечер телефон зазвонил. Говорила… Малинина. Она просила разрешения немедленно зайти к Анне Петровне: есть важные новости. Аня перепугалась, умоляла не задерживаться и окончательно потеряла покой.

Малинина прошла в столовую не раздеваясь, устало опустилась на стул, медленно расстегнула ворот цигейковой куртки. Аня, с глазами, полными слез, наблюдала за ней и, не выдержав, вскрикнула:

— Что случилось?..

— Произошел обвал — прошептала Валерия.

— В тоннеле? Он был там?.. — кричала Аня.

— Снегом завалило сторожку. Он там, — ответила Валерия.

— Жив?..

Валерия не знала.

Аня стояла в оцепенении, потом, упав на стул, зарыдала. Валерия прикусила губу, чтобы сдержаться.

Прошло несколько минут. Всхлипывая, Аня подняла голову.

— Когда это было?

— Первый обвал — вчера вечером, второй — сегодня под утро.

— Почему вы так долго не говорили мне? Это бесчеловечно!.. — Аня опять разрыдалась.

— Я сама узнала об этом только в конце дня. Сразу не могла заставить себя прийти к вам, — ответила Валерия.

— Он один там? Поедемте сейчас к нему! — Аня поднялась со стула. Она чувствовала себя как во сне. Движения и слова ее были почти безотчетны.

— Там их трое. Днем на перевал уехали Кругликов, врач и команда горноспасателей. К вечеру, как только стих буран, туда пошел вертолет. С минуты на минуту должен вернуться Иван Иванович. Тогда можно будет решить… — ответила Валерия. Она уже совладала с собой и теперь могла рассуждать здраво.

Как-то внезапно притихнув, Аня перестала рыдать и с недоумением смотрела на Валерию, словно стараясь понять, зачем здесь эта женщина.

Валерия подошла к телефону, сняла трубку, попросила соединить ее с парткомом. Там никто не ответил. Тогда она позвонила в гараж и спросила, есть ли какие-нибудь новые сведения с перевала. Оказалось, что десять минут назад оттуда вернулась машина. По рассказу шофера, раскопки идут быстро, но о судьбе всех троих он ничего не слышал… Валерия передала свой разговор Ане. Та не поняла ее. Бессмысленно смотрела в зеркало, не задавала ни одного вопроса. Валерии стало не по себе, захотелось скорее уйти отсюда. Однако оставить Анну одну в таком состоянии она не решилась. С трудом уговорила ее прилечь. Аня согласилась ждать только прихода машины: ехать нужно сейчас, немедленно…

Чтобы успокоить ее, Валерия сняла трубку, незаметно прижав рычаг, громко сказала, чтобы прислали машину. После этого Аня согласилась лечь на диван. Валерия присела на стул, ожидая звонка Кругликова. Она была убеждена, что Иван Иванович, как только приедет с перевала, прежде всего позвонит сюда.

Аня спала неспокойно. Вскрикивала, металась по дивану, часто открывала глаза. Последний раз она не узнала Валерию, в глазах ее был испуг, она отвернулась к стенке. Потом спросила: почему нет машины, почему они до сих пор не уехали на перевал?..

Много передумала Валерия в эту ночь.

Что будет с Анной, если катастрофа у Чертова камня станет трагедией? Сможет ли выстоять в жизни Анна, как выстояла она?..

Только теперь до конца стало ясно Валерии, кем был всегда для нее самой Михаил. Всю жизнь она ведь ждала только его. Жила надеждой, что снова встретится с ним. А теперь, когда встретились, стала жить для него. Ничего не ожидая для себя, ничего не требуя и, кажется, ни на что не надеясь. Просто жила, старалась хоть в чем-то помочь ему. Чтобы ему было легче. Это стало ее счастьем. Горькое счастье? Нет. Это была огромная радость по сравнению с тем, что лежало позади. Она пережила потерю Павла, который жил для того, чтобы ей было легче. Но хватит ли у нее сил перенести эту — гораздо более страшную — потерю?.. Если нет Михаила, зачем, для чего жить дальше?..

Громко прозвенел в ночной тишине телефонный звонок. Валерия разбудила Аню. Та вскочила, подбежала к столу, взялась за трубку и отдернула руку. Валерии тоже было очень страшно снять трубку. Она заставила себя это сделать.

— Слушаю… Малинина. Иван Иванович? Как там?.. — И обернулась к Ане. — Живы!

У Ани подкосились ноги, она тяжело опустилась на стул и заплакала — теперь уже от радости. Валерия, закрыв глаза, перевела дыхание и продолжала слушать.

— Только поздно вечером, — говорил Кругликов, — нам удалось откопать сторожку. Там были Северцев и Барон. Они живы и почти здоровы. У Северцева сильно ушиблена нога, доктор подозревает в голени трещину. Михаил Васильевич может передвигаться пока только с помощью палки. Барон отделался ушибом головы, ложиться в больницу отказался и немедленно уехал на станцию. Плохо с Никитой: его пока не нашли. Он пробивался и непременно пробился бы, не будь второго обвала… Его ищут и найдут, но…

В конце разговора Валерия спросила:

— Почему не вернулся домой Северцев?

— Он приедет завтра. Завтра предстоит сбойка тоннеля, и я не смог уговорить Михаила Васильевича пропустить это событие. Такой уж он человек.

— Да, и ничто его не изменит, — подтвердила Валерия.

По тону этой фразы Аня внезапно поняла, что эта женщина любит Михаила… Значит, у них не простая интрижка… Ане стало страшно.

Она инстинктивно отодвинулась и подавленно прошептала:

— Он вернется?

— Вернется, — грустно ответила Валерия и, больше не сдерживаясь, разрыдалась.

Обушков поселился в гостинице в том самом номере, в котором когда-то жил Северцев.

С первого дня появления Василия Васильевича на комбинате положение его стало крайне затруднительным. Притворяться перед опытным врачом — дело совсем не простое. Обушков добросовестно пытался вспомнить перенесенные раньше болезни, но получалось неважно — он давно ничем не болел. Помнилось, лет пять тому назад болела поясница, стреляло в правую ногу, — врачи определили радикулит… Можно заболеть гриппом, но как быть с температурой? Притом врач начнет прослушивать, делать бесконечные анализы и довольно быстро все разоблачит. Можно подвести себя, а главное — Северцева… После долгих раздумий Обушков пришел к выводу, что лучшая болезнь для здорового человека все-таки радикулит: никаких температур и анализов, при осмотре можно жаловаться лишь на боль в пояснице, и лечение приятное — только прогревание. Словом, рецидив старого радикулита…

Врач вынужден был согласиться с диагнозом, поставленным самим больным.

Обушков добросовестно посещал больницу, где принимал через день кварцевые ванны. Но, к огорчению врача, чувствовал себя по-прежнему неважно.

Болезнь дала Василию Васильевичу много свободного времени. Он часто думал о сосновских делах и все больше убеждался, что Северцева сняли зря. Птицын уже запрашивал его телеграммой о ходе выполнения приказа по Сосновке, — Обушков ответил, что болеет и выполнить приказ пока не сможет.

Сегодня Птицын повторно потребовал отчета — по пунктам — о выполнении приказа, грозил привлечь к ответственности за саботаж. Угроза окончательно убедила Обушкова в том, что он не должен вообще принимать дела Сосновского комбината. И он тут же написал Птицыну: сославшись на ухудшение здоровья, известил, что для двух директорских кресел у него нет сил и на короткое время.

С этого момента у Обушкова кончились угрызения совести. Все сразу прояснилось. Он с легкой душой дожидался возвращения Северцева.

Василий Васильевич лежал на диване, читая книгу, когда в дверь его номера осторожно постучали. Он поднялся, надел пиджак, открыл дверь. В коридоре стояла Малинина.

— Заходите, заходите, гостьей будете, — предложил он.

Малинина вошла, присела на край дивана. Волнуясь, спросила:

— Почему не приехал Северцев? Он должен был вернуться еще вчера.

— Сам не знаю. Видимо, что-то задержало, — неопределенно ответил Обушков. Его самого очень беспокоила эта задержка.

Малинина сидела, дергая угол носового платка, зажатого в кулаке. Видимо, она хотела еще что-то сказать и не решалась. Они почти не знали друг друга.

— Я хочу просить вас, товарищ Обушков, — наконец заговорила она, — если можете, не выгоняйте меня сразу… Я понимаю! Просьбу мою выполнить не легко. Приказ министерства вас обязывает. Но поймите меня, что прошу ради дела… — Она подняла на Обушкова умоляющий взгляд. — Много сил я отдала разведке Сосновского месторождения. Мы пробурили тысячи метров разведочных скважин, прошли сотни шурфов, охватили поисковой разведкой десятки квадратных километров. Мы собрали богатейший материал, он совершенно изменит наше представление о Сосновке. Думаю — запасы руд, наверное, удесятерятся. Чтобы обработать этот материал, нужно время — по крайней мере еще два месяца. Поверьте, я уже третий месяц сплю не больше четырех часов в сутки. Но не успела закончить! К сожалению, наши физические возможности ограничены. Северцев не мог уйти с Сосновки, не закончив дороги, так и я не могу уйти, не подсчитав новых запасов. Поймите: другому геологу это сделать будет значительно труднее. Ему только на изучение материала, как и мне, потребуются годы. Подумайте: годы! — все более волнуясь, убеждала она этого мало знакомого ей человека, от которого, казалось ей, зависело, завершит она свою работу или нет…

— Я понимаю вас и обещаю сделать все, что смогу, — выслушав ее, заверил Обушков.

Она ушла.

Не один раз помянув крепким и витиеватым словом свое начальство, разгоняющее ценных работников, Обушков снова завалился на диван. Он обдумывал докладную записку в обком партии: молчать нельзя!..

Но подумать хорошенько так и не пришлось. В дверь опять постучали. Теперь явились мрачный Галкин и смущенная Борисова. Обушков поспешил помочь Борисовой снять пальто.

— У нас на Каменушке мужчины куда ухажеристей, всегда помогают дамам, — пошутил он.

— Спасибо, я сама. Оно у меня легкое, ветром подбитое, — ответила Борисова.

Галкин сосредоточенно разглаживал свои баки, никак не реагируя на шутку Обушкова.

— Да, мужчины у вас ужасно серьезные. Переезжайте, Мария Александровна, к нам на Каменушкинский рудник! Быстро просватаем! А то здесь вам грозит опасность остаться в вековухах, — продолжал в том же тоне Василий Васильевич.

Косясь на Галкина, Борисова отшутилась:

— Придется воспользоваться вашим советом!

Галкин с каменным лицом спросил Обушкова:

— Вы, по всей вероятности, поспешите отменить, как неверные, распоряжения и указания бывшего директора, касающиеся горного цеха?

— Я не понимаю вас, молодой человек, — сказал Обушков.

— Моя фамилия Галкин. Вопрос мои вполне законен. Сегодня мы ведем горноподготовительные работы с учетом перехода на карьер. Если новый директор думает иначе, то горнякам следует перестраиваться, полностью изменять план подготовки, — официальным тоном докладывал Галкин.

Обушков хитро прищурился:

— А вы-то лично как считаете?

— Я полностью согласен с бывшим директором и, если вы думаете иначе, прошу немедленно освободить меня от должности, — внешне ничем не выражая своего волнения, твердо заявил Галкин.

— Просьбой об отставке пугаете? — усмехнулся Обушков.

Галкин взглянул на него уже с открытой злобой.

— Нет. Просто по-другому поступить не позволяет совесть. Вам знакомо такое понятие?

Галкин сразу невзлюбил Обушкова. Не мог простить ему уже одно то, что он согласился принимать дела у Северцева. Видел в нем соучастника расправы над Михаилом Васильевичем.

— Мальчишка вы! — вскипел Обушков.

Борисова, выразительно глядя на петушистого Галкина, укоризненно покачала головой. Участливо и умиротворяюще улыбнулась оскорбленному Обушкову. Кто знает, может быть, он совсем и не виноват в этой истории?..

Галкин сидел все с тем же каменным лицом.

Стараясь разрядить накаленную атмосферу, Борисова обратилась к Обушкову:

— Мне Северцев поручил пересмотреть компоновку обогатительного оборудования на фабрике. Отсадочные машины можно заменить новейшим оборудованием — винтовыми сепараторами, это увеличит в полтора раза мощность фабрики. Но нужно ли этим теперь заниматься? Вы знаете: при подземных работах фабрика и так значительно недогружена рудой.

Обушков, казалось, внимательно выслушал ее. Потом, забрав со стола чайник, молча вышел из комнаты. Борисова и Галкин недоуменно переглянулись.

— Выдающийся деятель… — бросил Галкин.

— Что вы ерепенитесь? Будто Обушков виноват перед Северцевым… — урезонивала его Борисова.

— А как же! Где кончается участие к человеку и начинается безучастие? Где кончается безучастие и начинается участие в расправе? Подумаешь, политика невмешательства… Мы помним, что это такое. История научила нас!

— Ну, мой дорогой, вы уже заехали бог знает куда… Остановитесь вовремя.

— Михаила Васильевича он знает давно. Работал с ним вместе. Зачем же помогает топить его? — не унимался Галкин.

Обушков вернулся. Поставил на стол горячий чайник, достал из тумбочки три стакана, блюдечки, чайные ложки, банку с медом, домашнее печенье.

— Прошу отведать чайкю! — пригласил он.

Борисова и Галкин, неожиданно оказавшиеся в гостях, опять с недоумением переглянулись. Все уселись за стол.

Обушков налил чай в стаканы, долго управлялся с тянущимся медом, накладывая его в блюдечки, и, только закончив эти операции, начал говорить.

— Я не директор вашего комбината. И никогда им не буду. Отменять указания Северцева не могу. Тем более что с ним совершенно согласен.

— Как — не директор? — воскликнул Галкин, ошеломленно глядя на Обушкова, даже позабыв закрыть рот.

В этот момент отворилась дверь и без стука в комнату вошел Северцев.

Он опирался на палку и сильно хромал. Вид его был страшен: меховая куртка висела клочьями, рукав болтался на ниточках, брюки в нескольких местах прожгло, осунувшееся лицо заросло седой щетиной, под глазом темнел кровоподтек, лоб прочеркнула кровавая ссадина.

Галкин и Борисова застыли с широко раскрытыми от изумления глазами. Опомнившись, они поздоровались с Северцевым, извинились перед хозяином и стремительно исчезли.

Обушков радостно обнял Михаила Васильевича.

— Все знаю, брат! Ловко тебя разделало… Как нога?

— Ползаю — значит, нормально. А как твое здоровье, старина? — подмигнув, спросил в свою очередь Северцев.

— Дорога-то как?

— Сегодня закончили сбойку тоннеля. Дорога построена, — устало ответил Михаил Васильевич.

— Выходит, я выздоровел… Две недели облучали меня кварцем, аж до красноты! Чуть дырку не прожгли… — пожаловался Обушков, усаживая его за стол.

— Спектакль окончен. Завтра, Василий Васильевич, принимай дела, а я пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Карету до станции дашь?

— На этот раз принимать дела от тебя не буду. Раздумал, — сказал Обушков.

— Что значит раздумал? Есть приказ начальства.

— Есть приказ того же начальства — дорогу не строить. А она построена, — отпарировал Обушков.

— Это бунт?

— Нет. Просто замучил радикулит. В подобных делах соучастником быть не хочу. Да меня здесь и народ не примет. Я не смог бы заменить тебя.

Он достал из тумбочки бутылку, вылил из стаканов чай, наполнил их вином.

— Так мы с тобой, глядишь, сопьемся, — усмехнулся он. — Прошлый раз у тебя, теперь у меня…

Поднял свой стакан и предложил выпить за дорогу. Чокнулись. Северцев печально сказал:

— Все бы хорошо, если бы не Никита… Сегодня утром его откопали. Знаешь, что выяснилось? Он все-таки пробился наружу после первого обвала, а тут следом второй. Вторым обвалом его, видать, здорово оглушило, к тому же он нарвался на рысь. Судя по следам, она прыгнула с дерева, когда он вылезал из-под снега. У него разодрана спина, раны на затылке, на шее, искусаны руки: видать, он душил ее. Когда его откопали, мы ужаснулись: лежит в обнимку с огромной рыжей кошкой, а в ней без малого два пуда… Похоронили его над тоннелем. Рысь я с собой привез. Чучело из проклятой сделаю.

— Да! Не знает человек, где и когда придет его конец… — вздохнул Обушков.

— В этом его счастье. А знал бы — так жить бы нельзя было… Хотел спросить тебя: как его фамилия? На перевале никто не знал.

— Фамилия?.. Как же его фамилия?.. Нет! Не знаю! Все его Никитой-партизаном звали… — Обушков развел руками.

— Когда закрыл ему глаза, я понял одну мудрую истицу: живые закрывают глаза мертвым, а мертвые открывают глаза живым. Вот ведь не стало человека, проливавшего кровь за счастье других, но никогда не думавшего о своем счастье. Бессребреник и горемыка в жизни, он был вполне доволен ею, так как для себя ничего не требовал от нее. Дело имел с ящиками и мешками, а был человечнее нас с тобой. О нем бы некролог написать в центральную газету, мы же фамилии даже его не узнали, так и выбили на камне: «Никите-партизану». Впрочем, некролога не получилось бы, в них перечисляются должности и награды, а у него их не было. Выпьем за старика, а завтра займемся прелюдией к моему некрологу — бурдюковским приказом. Забежал к тебе по дороге. Жена ждет…

— К этому мы давно приучили своих жен — ждать нас, не зная, когда мы вернемся, — философски заметил Обушков.

Северцев, казалось, к чему-то прислушивался. Обушков удивленно покосился на него. Потом и он услышал. Северцев улыбался, не пряча выступивших на глазах слез. Да, он не ошибался: к поселку приближался гул моторов. Этот гул победно нарастал с каждой минутой. Вот уже зазвенели от него стекла. Вот осветилась улица поселка. По окну, по раме, по стене вперегонки забегали яркие отсветы автомобильных фар. Северцев выключил электричество, прижался лбом к оконному стеклу. Перед его глазами, вся запорошенная снегом, проходила первая автоколонна, прибывшая сюда прямиком с железнодорожной станции — по новой дороге.

Обушков, обняв его за плечи, тихо сказал:

— Сосновцы будут хорошо помнить тебя, Миша… Везде, где бы ни работал, ты всегда оставляешь по себе добрую память…

Отъезд Северцевых затягивался. Телеграфная дуэль между Обушковым и главком продолжалась. Лишь через две недели Птицын сдался и, объявив Обушкову строгий выговор с предупреждением, распорядился, чтобы дела временно были переданы главному инженеру Шишкину. Получив строгий выговор, Обушков ликовал так, будто его по меньшей мере наградили. Отпраздновав вместе с Северцевым свою победу над Птицыным, он, более не задерживаясь здесь, отбыл восвояси — на не сравнимую ни с чем, как он утверждал, Каменушку.

Шишкин принимал дела безо всякой охоты. Он откровенно сказал об этом Северцеву.

Дружеских отношений у них не сложилось — слишком разные были это люди, но работали они, всячески помогая друг другу. И главный инженер с болью переживал снятие директора.

Особенно пугало Шишкина то, что ему опять придется неизвестно сколько времени отдуваться за всех одному. На такой комбинат директора не сразу подберут, а с него будут драть две шкуры… В этом году план добычи и обработки руд Сосновка выполнит, на руднике внедрена цикличная работа, добыча руды повысилась. Но хуже будет с планом будущего года. Его увеличат в расчете на новый горизонт, которого, однако, не подготовили: директор запретил углублять капитальную шахту. Когда Северцев уедет, о скором переводе рудника на открытые работы нечего будет и думать, — значит, на бедного Шишкина посыплются все громы и молнии из главка. Цапаться с начальством он не будет, ему давно все надоело, к тому же начальство явно не одобряет переход здесь на открытые работы.

Теперь на Сосновке все пойдет по-старому. А жаль… Открытые работы были бы куда лучше! К сожалению, за все новое нужно драться, а сил уже мало. Просто жаль тратить их попусту. Будь что будет.

Северцев пытался с ним спорить, взывал к его инженерской совести. Шишкин только устало отмахивался, советовал спросить о совести у Птицына и помнить, чем кончилась борьба с главком.

Расстались они так же, как и жили, — ни тепло, ни холодно, по-разному глядя на жизнь и на свое в ней место.

После отстранения Северцева открыто враждебно отнесся к нему Орехов. Этот повсюду яро защищал министерский приказ, считая его расплатой за свои собственные беды. Он доказывал, что Северцева за подделанные наряды нужно судить и вообще подобных «деятелей» не следует близко подпускать к руководящей работе. Даже намекал — правда, туманно — на возможность вины Северцева в гибели Никиты…

Неприятный осадок оставил у Северцева последний визит Николаева. Как пенсионер, Евгений Сидорович уволился с комбината и тоже уезжал в Москву. Он очень обижался на северцевские, как он выразился, романтические чудачества, из-за которых он, Николаев, в итоге лишился повышенной пенсии. Конечно, винил он во всем себя… Еще в детстве познакомился он с Сервантесом, и ему не следовало добровольно брать на себя незавидную роль Санчо Пансы.

Удавил Михаила Васильевича Морозов. Явился к нему домой совершенно пьяный и, обняв его, заплакал. Сквозь пьяные слезы все время повторял: «Где она — правда?..»

Пришли проститься Столбов, Серегин и Петька. Столбов грозился написать в ЦК: там они найдут правду.

Очень сердечным был последний разговор с Кругликовым. Оба жалели, что недолго пришлось поработать вместе, что, по чести признаться, мало они сделали: главная-то проблема Сосновки остается все еще не решенной. Кругликов обещал по-прежнему поддерживать Северцева при разборе его «дела» в главке, советовал держать связь с обкомом партии. Ведь освободили Северцева без ведома обкома! Словом, нужно воевать, настоять, чтобы несправедливый приказ отменили. Обидно, что силы тратятся на какую-то мышиную возню… Об этом Северцеву надо обязательно сказать в ЦК!

Прощание с Валерией Северцев откладывал до последнего дня.

Наступил и этот день.

Все вещи были уложены, в директорском доме сохранила живой вид только комната Столбовых. На полу валялись обрывки бумаги, мебель сдвинули к стенам, на столе остались недопитые бутылки и недоеденная закуска, — по старому обычаю, устроили отвальную. У калитки уже стояла «Победа», шофер заталкивал в багажник чемоданы.

— Анна, скорее! — крикнул Северцев, стоявший у машины с теми, кто пришел их проводить.

Аня и так торопилась. Она вышла на крыльцо. Вот и кончилась пора сосновской жизни! Она увозит Михаила в Москву…

На улице начиналась пурга. Мела поземка. Сумерки съедали знакомые очертания зданий, шахтных копров. Северцев пожал руки провожавшим, расцеловался с Кругликовым и с трудом втиснулся на заднее сиденье. Как это ухитрилась Анна навезти сюда столько вещей!

…Когда выехали на центральную улицу и поравнялись с гостиницей, Северцев остановил машину.

— Анна, ты попрощалась с Валерией Сергеевной?

— Да. А ты?

— Я не успел, — сказал он.

— Зайди, попрощайся…

Поднимаясь по лестнице, Северцев думал лишь о том, дома ли Валерия. Не постучавшись, открыл дверь. Валерия стояла спиной к окну, опершись руками о подоконник.

— Пришел, дорогой мой! — прошептала она, потянувшись к нему.

Северцев подбежал и, ни о чем больше не думая, обнял ее. Они стояли, прижавшись друг к другу. Он целовал ее лицо, волосы, руки. Она отвечала на его поцелуи. Потом, словно очнувшись, осторожно отстранила его, освободилась от его рук, отступила от него.

— Прости! Может, не встретимся больше… — оправдывался он.

— Лучше бы не приходил. Мне тяжело тебя видеть, — прошептала она.

— Прости меня и за все невзгоды, которые я невольно принес тебе. В Москве сразу буду добиваться, чтобы тебя восстановили.

— У нас так мало времени! Поговорим о другом… Что ты собираешься делать?

— Драться. Как было бы хорошо, если бы ты была рядом… всегда…

— Теперь, когда мы расстаемся, я могу признаться и себе и тебе Миша: всю жизнь я любила только тебя. И тогда и теперь… Но нам, как в детской игре, всегда мешал третий лишний… Значит, не судьба…

— Люди сами хозяева своей судьбы. Мы с тобой просто ничего не делали, чтобы стать ими…

— Виновата я. Мне судьба и мстит… Ты даже не представляешь себе, как страшно остаться совсем одной, когда тебе уже сорок!.. Прощай, иди…

Северцев мял в руках шапку.

— Погоди… Неужели мы вот так расстанемся? Не подумаем о нашем будущем?

— Нашем? У меня нет будущего. Я человек с одним прошлым. Буду работать и ждать Павла — вот и все.

— Ты можешь верить, что он жив?

— А что мне остается? Хочу верить… — Она подошла к нему, поцеловала его в лоб и подтолкнула к двери. Шепнула: — Прощай и иди. Она ждет тебя.

Дойдя до конца коридора, он обернулся. Дверь была уже закрыта.

Когда он спускался по лестнице, кто-то пытался заговорить с ним, — он почти ничего не воспринимал из того, что делалось вокруг. Уже на крыльце он надел шапку, застегнул пальто. Пошарил в кармане, достал папиросу. Но закурить не смог — ветер гасил спички.

На улице разбушевался буран. Охапками бросал снег. Машину всю запорошило. Северцев наконец услышал настойчивые, охрипшие гудки. Видимо, его звали давно.

В последний раз посмотрел он на поселок, утонувший в снегу, на темный силуэт шахтного здания. Нашел в стремительно несущемся мутном месиве неподвижные ряды тусклых огоньков обогатительной фабрики.

Буран свирепел. Все громче скрипели под его наскоками кряжистые кедры. Разноголосо шумела тайга.

— С Новым годом, с новым счастьем, Миша!

— И тебя, Анна!

Новый, 1956 год застал Северцевых в вагоне. Подняв бокал с шампанским, Аня смотрела на взлетающие в золотистом вине пузырьки, на бегающие в нем искорки, переводила взгляд на хмурого мужа и думала: что ждет их обоих в новом году? Ее очень тревожил Михаил — не служебные его передряги: он прекрасно устроится в Москве, — а его душевное состояние. Он все больше и больше углублялся в себя, не то отгораживался, не то отдалялся от нее. Он молчал или читал, уходил в купе к соседям играть в шахматы, в карты. Возвращаясь поздно, заваливался спать, не обмолвясь с Аней ни словом. Аня старалась набраться терпения и молчала. Душевный недуг излечит время — самый мудрый и самый опытный лекарь для такого заболевания…

В Москве на первых порах жизнь начала складываться тихая и размеренная. У Михаила обострилась боль в ноге, рентген обнаружил незажившую трещину, его уложили в постель. Аня довольно быстро привела запущенную квартиру и прежний вид и особенно уютной постаралась сделать спальню. Две недели Михаил пролежал дома.

Впервые в жизни у него оказалось так много времени для сына.

Виктор за год очень повзрослел, ростом почти догнал отца, говорил баском и для солидности отрастил усики. За них классная руководительница дважды вызывала его к директору школы, но Виктор стоически боролся за свои мужские права. Компаний он не заводил, жил по-таежному — на отшибе. Рос любознательным парнем — много читал, увлекался астрономией, механикой и без конца задавал отцу всякие сложные вопросы, особенно из области атомной физики, на которые Михаил Васильевич далеко не всегда мог ответить. Рассказал, что дружит в классе с Генкой Кузиным — сыном шофера. Генка здорово водит машину, учит его и один раз уже дал порулить.

Увлекался Виктор и спортом. Как сибиряк, хорошо ходил на лыжах. Он легко выиграл школьное первенство. Но, конечно, больше всего любил футбол. Очень гордился тем, что играет в юношеской сборной района. За школьными девочками он не ухаживал. Но с соседкой Тоней ходил несколько раз в парк культуры на каток и однажды подрался с хулиганами, защищая ее от грубостей. Тоня тоже училась в десятом классе. Иногда они вместо готовили уроки, и, когда Аня уехала, Тоня даже штопала ему носки.

С удовольствием узнал Михаил Васильевич, что Виктор мечтает держать экзамены в Горный институт.

— Правильно, сынок! Будем создавать горняцкую династию Северцевых! — одобрил он.

Нога зажила. Врачи выписали Северцева на работу. Первый его визит был в министерство.

Окна здания-сундука по-прежнему светились бесчисленными огнями, у лифтов, все так же стояли в очереди сотрудники. Заметил Северцев и новшество: убрали стеклянные перегородки, теперь в коридоре табунились командированные с предприятий снабженцы. Они громко спорили, кого-то ругали, тут же на подоконниках составляли записки: годовая заявочная кампания была в самом разгаре.

В приемной Шахова, теперь обставленной кожаной мебелью и застланной коврами, ожидали незнакомые Михаилу Васильевичу посетители. Он занял очередь. Посетители негромко переговаривались — главным образом, о сокращении аппарата: оно коснется на этот раз даже заместителей министра. Из десяти оставят шестерых… Тут говорившие перешли на шепот, предсказывая, видимо, кто именно из заместителей подпадет под сокращение. В приемную входили сотрудники главка, сдержанно здоровались с Северцевым, исподтишка, но с явным любопытством разглядывали его.

Часто звонили телефоны. Тучная секретарша с видом великомученицы поднимала трубку и с раздражением допрашивала: «Кто просит?» Заученными, стереотипными ответами: «товарищ Птицын только что вышел», «товарищ Птицын у руководства», «у товарища Птицына важное совещание», «товарищ Птицын уехал в Экономкомиссию» — она отмахивалась от звонивших, как от назойливых мух. Редкие из них добивались права разговаривать с начальником. И только один раз Северцев увидел, как на ее вышколенное лицо набежала улыбка. «Сейчас, сейчас соединю вас, Серафима Валентиновна», — заметалась она.

Раздался приглушенный звонок. Секретарша мигом скрылась за двойными дверьми кабинета и, быстро возвратившись, объявила, что прием закопчен. Товарищ Птицын уезжает в Госплан. Недовольные посетители настаивали на том, чтобы им было указано точное время, когда товарищ Птицын их примет: некоторые из них уже третий раз часами просиживают тут зря. Попросил уточнить час приема и Северцев: у него неотложное дело по Сосновке. Секретарша снова удалилась. За ней в кабинет прошла официантка, неся на подносе что-то закрытое белой салфеткой. Выйдя из кабинета и осторожно притворив за собой дверь, секретарша объявила посетителям, что они будут приняты завтра утром, а товарища Северцева просят подождать — товарищ Птицын скоро примет его.

Прошло минут тридцать. Опять раздался приглушенный звонок, и Северцев был пропущен в кабинет.

К нему, утирая платком жирные губы, устремился Птицын, за этот год еще больше облысевший, располневший и обрюзгший. Он обнял Северцева и хотел поцеловать, но тот уклонился от поцелуя.

— Извини, что задержал! Собираем сводки. С планом туго. Но мы привыкли бороться с трудностями… Ну вот, брат, опять встретились на московской земле! Рад, очень рад тебя видеть, дорогой Михаил! — восклицал Птицын, почти домашним жестом указывая на глубокое мягкое кресло.

Он сразу заверил Северцева в неизменной своей дружбе. Он пережил не меньше неприятностей… Михаил и не представляет, каких трудов стоило уговорить Бурдюкова не отдавать его сразу под суд и таким образом фактически спустить на тормозах вопрос о его уголовной ответственности… Бурдюков — резкий, но справедливый, мужественно суровый человек! Кстати: он знаменит тем, что, рискуя собственной жизнью, лично спас более трехсот горняков, обреченных на смерть инженером-диверсантом… Такой кристально чистый человек не терпит нечистых дел, вроде сосновского… Об этом вообще-то не стоило бы говорить, если бы Михаил сразу правильно понял роль своего надежного друга во всей этой безобразной истории.

— О твоей роли в моей истории я догадываюсь, — сказал Северцев. — Я пришел за другим: нужно немедленно отменить четвертый пункт вашего приказа. Считаю его издевательским. Малинина прекрасный работник, нельзя разрешать марать ее всяким Никандровым!

Птицын изобразил на лице огорчение и некое административное недовольство.

— Приказ не мой. Хотя, сознаюсь, я много сделал, чтобы смягчить его… Что же касается определений деловых и прочих качеств, то оценивать свои кадры, вероятно, будем все-таки мы сами…

Он подошел к вешалке и стал укутывать шею теплым шарфом.

Северцев, продолжая сидеть, достал папиросу, закурил.

— Областной комитет партии заинтересовался вашим приказом, в частности судьбой главного геолога комбината, — сказал он. — Почему мое увольнение вы не согласовали, как положено, с обкомом?

Птицын рассеянно посмотрел на табличку с надписью: «Не курить», потом на северцевскую папиросу и, многозначительно подняв палец, предупредил:

— Боюсь, что вмешательство местных властей в наши дела только повредит вам… У каждого человека, а тем более у союзного министерства, есть самолюбие, принципы. — В голосе его звучала задушевная доверительность, когда он закончил: — Приказ о тебе товарищ Бурдюков, к сожалению, согласовал, звонил кому-то в обком… Ну и… я допускаю, что Малинина и неплохой работник, но… так было необходимо… — Он помялся, ища и не находя каких-то еще нужных ему слов, надел шапку и натянул шубу.

Северцев вскочил:

— Что было необходимо? Сподличать? Кому и в чьих интересах?.. Ты еще угрожаешь мне, я так понял?

Голос Птицына стал совсем ласковым:

— Я давно предупреждал тебя по-честному — не лезь на рожон, ты тогда не послушался совета… Теперь я опять хочу уберечь тебя от неприятностей… Чтобы мне выполнить последний пункт приказа — помнишь: о вашей судебной ответственности? — срочно напиши объяснение по акту ревизии. Меня беспокоят фиктивные наряды, разбазаривание бензина, подлог с платежными ведомостями. Надеюсь, ты знаешь, что бурильщики на перевале получали зарплату в разведке, хотя там не работали… Впрочем, этого ты и сам не отрицаешь…

Он перебирал пальцами пуговицы уже застегнутой шубы, поправлял шарф, потянулся за перчатками, лежащими на сейфе.

— Не отрицаю. Объяснение напишу, — тоже стоя уже у двери, стараясь вернуть себе спокойствие, говорил Северцев. И, взглянув в глаза Птицыну, с прямотою упорства спросил: — Что будет с Малининой? Отмените приказ?

Птицын отвернулся, шагнул к столу, взял папку.

— Я доложу товарищу Бурдюкову… Но думаю, что до выяснения всех обстоятельств дела он не захочет о ней и слышать… — Проходя мимо Северцева, он кивнул, озабоченно кашлянул. И вышел.

Из главка Северцев позвонил домой к Шахову. Телефон не ответил. Как объяснила потом секретарша, Николая Федоровича не было в Москве. Она же рассказала, что Шахов поправился, собирается скоро приступить к работе, но где он будет работать — еще неизвестно. Говорят, он хочет, чтобы его освободили от должности заместителя министра: здоровье у него уже все-таки не то…

Больше двух недель писал Северцев пространные объяснения о своих незаконных действиях на Сосновке. Он ничего не отрицал, вину за нарушение буквы закона целиком брал на себя и совсем запугал свое начальство утверждением, что некоторые законы изжили себя, поэтому они требуют отмены, так как сегодня мешают нашему росту. Передав в главк эти объяснения, Северцев позвонил в ЦК. Он рассчитывал встретиться с Сашиным, все рассказать ему, просить защиты. Но его постигла неудача. Сашин готовил материалы к Двадцатому съезду партии, сидел в другом здании и почти не бывал в своем кабинете. Звонить посоветовали только после съезда: раньше прием вряд ли возможен.

Потянулись дни ожидания разбора «дела Северцева», и Михаил Васильевич бесцельно слонялся по коридорам главка, ожидая вызова к начальству. Его не вызывали. Тогда Северцев запросился в отпуск. Птицын не отпустил, уверяя, что вот-вот с ним разберутся и тогда он будет свободен. Действительно, через неделю его пригласил к себе заместитель министра Бурдюков. При разговоре присутствовал один Птицын.

Войдя, Северцев огляделся: точная копия шаховского кабинета. Только хозяин этого кабинета был совсем не похож на Шахова, а вызывал воспоминание о памятнике Александру Третьему, чудовищной фигуре, торчавшей когда-то на одной из площадей Петрограда и прозванной в народе Пугалом. Различие было лишь в деталях: Пугало красовалось в мундире императорской гвардии, Бурдюков — в добротном современном костюме. Пугало восседало на коне-бегемоте, Бурдюков — в кресле. Северцев подумал, что в чугунном страшилище было все же больше цельности с точки зрения формы.

На секунду что-то промелькнуло в его памяти, ему показалось, будто он когда-то и где-то уже имел случай встретить человека, восседающего сейчас перед ним. Однако он решил, что, разумеется, ошибся.

Он не знал Бурдюкова, но был наслышан об этом субъекте. Говорили, что Бурдюков очень груб и жесток, не разбираясь в делах, рубит сплеча, подозрителен, в каждом человеке видит притаившегося врага. В министерство он пришел совсем недавно, из другого ведомства, откуда его выдворили за перегибы. Однако и на новом месте он больше всего боялся обвинения в либерализме. И тут он действовал по старому, годами отработанному методу — кричал, ругался, разносил, «стирал в порошок». Его боялись. За советами, с просьбами к нему не обращались никогда. Птицын был единственным человеком, кто по доброй воле появлялся в его кабинете, ибо умел подлаживаться к подобным начальникам. Он покорил шефа в первую же встречу. Тот, по своему обыкновению, начал знакомство с разносного крика, но, не увидев на лице Птицына ни протеста, ни обиды, кричать больше не стал. Покорность подействовала на него успокаивающе.

Сегодня Бурдюков был особенно мрачен. Он ожидал известия о вчерашнем решении Совета Министров. Уж не сократят ли в числе четырех заместителей министра и его? Неопределенность положения и сказалась, вероятно, на том, как был принят Северцев поначалу. Бурдюков, вне своих правил, был вежлив, справился, как заживает больная нога. Он сожалел, что был вынужден подписать такой неприятный приказ. Но что поделаешь: долг службы! Виноват во всем все-таки, как ни крути, сам потерпевший. Министерство предупреждало, он не захотел слушать. Теперь приходится расплачиваться. Вероятно, Северцев это отлично понимает. Вот только зачем он вмешивает в дела министерства обком партии? Обком опротестовал приказ перед министром, настаивает на отмене. Северцев, видимо, жаловался на Бурдюкова в обком?

— Я никуда не жаловался. Если ваш приказ не будет министром отменен, тогда буду жаловаться в ЦК, — заявил Северцев.

— Вы, товарищ Северцев, разговариваете языком ультиматума. Со стороны можно подумать: не вы, а мы творим беззакония… — пробасил Бурдюков.

Птицын закивал головой.

— Вы недалеки от истины, — согласился Северцев.

— Я думал, по совести сказать, что ты поведешь себя умнее: признаешь ошибки, раскаешься, попросишь снисхождения… А ты, погляди-ка: натворил уйму беззаконий — и вроде гордишься этим! Прямо герой с дырой! — удивленно хихикнул Птицын.

Бурдюков весь как будто налился тяжестью. Он стал еще больше похож на чугунное Пугало. Его взгляд уперся в Северцева.

— Я читал ваше оригинальное объяснение. Значит, вам не нравятся советские законы?

— По-видимому, вашим следующим вопросом будет: нравится ли мне вообще Советская власть? — ответил Северцев.

— Такой вопрос вам зададут в другом месте. Когда ознакомятся с вашим «объяснением»… Вы, Северцев, думали, что писали? — наконец-то закричал Бурдюков.

Северцев говорил в прежнем тоне, только нарочито медлительно:

— Именно потому, что об этом много думал, я и написал. Некоторые постановления и распоряжения правительства, имеющие силу закона, сегодня устарели. Они не помогают нашему движению вперед, а сдерживают его, мешают нам работать. Об этом мы должны сказать открыто и ясно, чтобы нас услышали вверху.

— Ишь какой ты, оказывается, смелый. Так ты хочешь, чтобы тебя наверху услыхали? Что же ты так тихо разговариваешь? Ты кричи, ори! До верху-то далеко… Врешь, братец, глотки не хватит… Захочешь поорать, очень скоро на писк перейдешь… — Бурдюков всей тяжестью повернулся к Птицыну: — Законодатель нашелся, правительству хочет подсказывать. Законы изменять!

Северцев еще сохранял внешнее спокойствие.

— Правительство не придумывает законы. Основу для них создают люди. Мы с вами. В жизни все изменяется, должны меняться и отдельные постановления, если мы хотим, чтобы они были жизненными. Я говорю в данном случае о некоторых постановлениях по зарплате, техническому снабжению, финансированию, планированию. Теперь их необходимо пересмотреть.

— Правительству лучше знать, что и когда делать. Тут наша хата с краю. Нам — выполнять указания. Наломал дров, так валит на плохие законы… Хитер мужик! — Бурдюков внезапно рассмеялся. Его раскатистому басу вторил захлебывающимися фиоритурами тенористый смешок Птицына. — Что с тобой, Северцев, делать, ума не приложу, — отсмеявшись, заговорил снова Бурдюков. — Пугаешь ты меня своим вольнодумством больше, чем злоупотреблениями: они-то у тебя бескорыстны…

Северцев усмехнулся:

— Вольтерьянца, спаси господи, во мне увидели?

— Это ты что именно подразумеваешь? Кто это еще такой? — расстарался Птицын, заметив по выражению лица шефа, что тот не понял северцевской остроты, и решил показать себя дураком в угоду начальнику.

— Вольтер? — запнувшись, переспросил Северцев.

— Был такой в старину поп, — снисходительно объяснил Птицыну Бурдюков.

Северцев уточнил:

— Вы имеете в виду Лютера?

— Ладно, — оборвал его Бурдюков. — Ты нам тут зубы не заговаривай. Все равно придется тебя наказать. И строго!

— А может, больше не следует? Ведь он уже наказан… — осторожно заметил Птицын, выразительно поглядывая на Михаила Васильевича: вот что значит старая дружба! Друг идет на любой риск.

— Послушаем Северцева, он еще ничего не сказал по существу своего дела. — И Бурдюков взглянул на стенные часы: беседа слишком затянулась.

— Объяснение мое вы читали. Что еще мне сказать? Все, что сделано, сделано только в интересах дела, поэтому подобного приказа мы не заслужили, его следует отменить. Сожалею, что об этом приходится напоминать.

— Значит, полная реабилитация всех, включая и этого… как его?.. Снабженца… Кстати, он тут пишет куда только можно и в своих писаниях прославляет вас. Поздравляю, — съязвил Бурдюков.

— Все, что делалось на Сосновке, хорошее и плохое, делалось с моего ведома и согласия, — сухо ответил Северцев.

— И махинации снабженца? — допытывался Бурдюков.

— У него была только одна — с бензином. С моего ведома.

— А темные делишки со стандартными домами? — вмешался Птицын.

— Темного ничего не было. Мы получили их по наряду.

Прошлой осенью Сосновскому комбинату министерством был выдан наряд на двадцать сборных домов с Закарпатского домостроительного завода. В желаемый срок получить их не удавалось: железнодорожные вагоны под дома планировались только на конец года. Северцев наседал на Барона, и тот обменял прежний наряд на поставку с соседнего лесокомбината, изготовлявшего такие же дома всего в тридцати километрах от Сосновки, получил эти дома в своем же районе. Оказывается, министерство считает это темным делом!

— Вы с Бароном подрывали принцип социалистического планирования, вносили анархию в производство и распределение продукции, — назидательно разъяснил Бурдюков.

— Любой принцип можно довести до абсурда, до полной его противоположности. Возить с Украины, из Закарпатья деревянные дома в Сибирь — в этом принцип социалистического планирования? Да это скорее издевательство над принципом! — возразил Северцев.

— Ты не хочешь понять одного, — затарахтел Птицын: — наше министерство и Госплан запланировали Закарпатскому заводу отгрузку этих домов в Сибирь — это раз. Министерство путей сообщения запланировало вагоны с Украины в Сибирь — это два. Мы навели справки. Оказалось: полученные вами на месте дома предназначались для отправки в Крым, а они остались у вас — это три. Знаю, ты скажешь, что из Закарпатья до Крыма в десять раз ближе, чем от вас. Но ты смотришь на эти вещи со своей крохотной колокольни, а мы — с общегосударственной позиции. Нам-то, пожалуй, виднее? И здесь ты допустил самоуправство. Вот так и трещат наши планы, — глубокомысленно объявил он.

Бурдюков одобрительно качнул тяжелой головой.

— Логика просто железная, точнее — железобетонная, — сказал Северцев.

— Что у вас еще? — поднимаясь, спросил Бурдюков.

— Я прошу пересмотреть ваш приказ по Сосновке и особенно срочно отменить пункт, касающийся главного геолога Малининой: по отношению к ней допущена вопиющая несправедливость. Она заканчивает очень большую работу по доразведке Сосновского месторождения, а этим приказом отстранена от работы. Заменить ее сейчас некем, да и нет необходимости, она прекрасный геолог.

Бурдюков уперся кулаками в стол.

— Вы знаете, кто у нее муж?

— Не знаю. Думаю, что и вы не знаете.

— Прекрасно знаю. А вам замечу: страдаете ротозейством, преступным либерализмом. Удивляюсь, как вам доверяли большую работу…

В этот момент позвонил белого цвета телефон. Бурдюков, не договорив, рывком снял трубку и поспешно ответил: «Бурдюков слушает». Он долго молчал, изредка прерывая молчание возгласами: «Что творится!..» или «Ничего не понимаю!..» — и под конец разговора сказал:

— Вчера решали на президиуме Совета Министров, но еще ничего не знаю. Если узнаешь раньше меня, позвони! А кто этот авторитетный товарищ? Скажи мне номер его вертушки. У него нет вертушки? Так какой же к черту он авторитет? Пока. — Он положил трубку и несколько мгновений сидел, что-то обдумывая.

Было видно: он очень расстроен разговором.

— Будем заканчивать… Да Малинина и ведет себя вызывающе. Грубо оскорбила нашего представителя. И вообще много себе позволяет, говорят, потаскушка какая-то, — пожав плечами, добавил Бурдюков и с усмешкой глянул исподлобья на Северцева.

— Не будьте базарной сплетницей. Не повторяйте мерзостей. — Северцев еле сдержался в борьбе с почти неодолимым желанием «грубо оскорбить» этого человека действием.

— Не знаю: может, и наговаривают, — снизил тон Бурдюков. — Но дыма без огня не бывает. Приказ остается в силе. Всего хорошего, — берясь за телефонную трубку, закончил он.

— Последний вопрос: о моей дальнейшей работе. Я могу сам подыскивать ее?

— Можете, только вряд ли придется. Будем привлекать вас к суду. В другое время, несколькими годами раньше, за подобные разговорчики с вами рассчитались бы иначе… — Не закончив фразы, Бурдюков вытащил из кармана платок и громко чихнул.

— Грустите, что теперь не те времена? Я понимаю, таким, как вы, сейчас тяжело приходится, — оборвал разговор Северцев.

Захлопывая за собой дверь, он услышал перебиваемую захлебывающимся кашлем отборную брань.

Несколько дней Северцев не выходил из дому. Он попросту не знал, что же ему теперь предпринять. Мучили мысли о Валерии: ей нанесут такую травму, которую потом не залечить! И он совершенно бессилен помочь ей. А кто же, как не он, должен сделать это в первую очередь!.. Прикидывал он и свое положение. Бурдюков не замедлит передать «дело» в суд, начнется следствие, во время которого нельзя и думать об устройстве на работу. Как жаль, что не может вмешаться Шахов! А поддержка обкома даже повредила. К сожалению, его, Северцева, судьбу решают Птицыны и Бурдюковы… Остается один путь: писать в ЦК.

И он написал подробное письмо, прося защиты и веря, что получит ее.

Снова потянулись дни ожидания. Давно бы надо отдохнуть, подлечиться, — а тут, как назло, эта трепка нервов… Дома обстановка стала тоже невозможной. Михаил Васильевич раздражался по малейшему поводу, без причины резко оборвал сына.

В конце концов сегодня он поскандалил с Анной из-за ее замечания, что ей, дескать, нужно найти работу: с деньгами становится туго, а он пока безработный… И в знак протеста ушел на улицу.

Долго бродил по сокольническим просекам, с горечью думая о своем несуразном положении «безработного». Но бред ли все это? Конечно, бред! А в то же время куда пойдешь таким оплеванным?..

Затуманенный невеселыми думами, слепой и глухой ко всему окружающему, он чуть не сбил с ног какого-то дворника, натолкнувшись на него посреди тротуара.

Тот бросил ему под ноги горсть мерзлого желтого песка и беззлобно сказал:

— Ишь надрался, людей топчешь!

Продрогнув на пронизывающем февральском ветру, Северцев зашел в закусочную, попросил стопку водки. Выпил, согрелся и немного успокоился. Выпил еще. И как-то незаметно исчезли тревоги и докуки всех этих дней. Вспомнилась Валерия такой, какой он видел ее при расставании, вспомнились слова ее: «…Значит, не судьба!» Выйдя из закусочной, он пошел на почту и отправил Валерии телеграмму:

Домой он явился поздно. Чтобы не заметили его состояния, сразу лег спать.

Утром чувствовал себя плохо. Трещала голова. Ругал себя за телеграмму: не нашел ничего лучшего! И как будет читать Валерия это дурацкое, специфически телеграфное «тоскую»?.. Особенно пошло выглядит оно в «зпт»… Стыдно было перед Анной с Виктором.

За завтраком он попросил извинения у жены и даже у сына. С этого момента мир в доме, казалось, восстановился. Но на душе было по-прежнему муторно.

Когда вставали из-за стола, зазвонил телефон.

— Папа, тебя, — позвал Витя.

Это удивило Северцева: давно ему никто не звонил. Но еще больше удивился он, когда услышал в трубке знакомый, немного окающий голос Шахова.

— Поздравляю, Николай Федорович, с выздоровлением! Где вы теперь?..

— С нынешнего дня приступил к прежней работе. Очень хочу повидать тебя. Но завтра открывается Двадцатый съезд партии. Буду там. Может, как-нибудь в перерыве улучу время и позвоню. На этих днях непременно встретимся… Ну, как дела?

— Выбросили меня с рудника… Как пустую породу, — с горькой шуткой добавил Северцев.

— Знаю. Советую не вешать носа. Чем помочь тебе первым делом?

— Очень прошу: немедленно восстановите на работе Малинину.

— Хорошо. Сейчас же дам телеграмму. Будь здоров! Привет жене!

Этот звонок встряхнул и взбудоражил Северцева. Сразу слетела с него апатия, и ожидание дальнейших событий стало не столько томительным, сколько нетерпеливым. У него еще много сил для борьбы — пусть долгой, упорной, он все выдержит, и не может так случиться, чтобы он не добился правды! Как мог он подумать, что будет воевать в одиночку? С ним будут люди, замечательные люди. Они всегда рядом. На Сосновке Обушков заставил его особенно остро почувствовать это, теперь — Шахов…

Быстро пролетели съездовские дни. Северцев жадно читал по утрам приходившие с опозданием, непривычно толстые газеты. Слушал по радио отчеты о заседаниях, выступления делегатов.

Многие годы он был участником создания тяжелой промышленности в Сибири и уже привык к широким масштабам этого строительства, но решения съезда о генеральном наступлении на поистине несметные богатства востока своим гигантским размахом просто поразили Северцева. И каким торжеством наполнялось его сердце, когда он думал, что, значит, не зря же шел бой за большую Сосновку, за открытые работы на руднике, за то, чтобы утроилась добыча чудесных металлов, так необходимых стране, ее будущему, ее близкому завтра!.. Да уже сейчас нужны они, нужда в них неотложна…

Как ждал он встречи с Шаховым! Но тот все не звонил. От его секретаря узнал Северцев, что в министерстве Николай Федорович почти не бывает и никого пока не принимает.

Шахов позвонил сразу же, как только съезд закончил свою работу. Пригласил немедленно приехать к нему.

И вот, как год тому назад, Михаил Васильевич сидит в маленьком кабинете. Расспрашивает о съезде. Рассказывает о своих радостях и злоключениях. Шахов слушает внимательно. После болезни он как-то еще больше высох, седой бобрик заметно поредел, но глаза по-прежнему остро, с молодым задором смотрят на собеседника.

Только раз прервал он Северцева: когда тот рассказывал о гибели Никиты-партизана.

— Побратим мой, — проговорил он печально, поглаживая здоровой рукой черный протез. — Жизнь мне спас, а сам ко мне ни разу ни с одной просьбой не обратился, так и оставил должником… А я все съездить к нему собирался…

После того как Северцев передал ему все, что мог вспомнить о сосновских делах, Шахов перешел к «делу» самого Северцева. Оно очень запутано. Обвинения формально обоснованы. Потребуется время, чтобы заново и объективно разобраться. Шахов имеет специальное поручение ЦК. Малинина на работе восстановлена, главный бухгалтер на пенсии, снабженец тут, в Москве, — не решена судьба одного Северцева. Надо пока идти в отпуск. А за месяц прояснится и его вопрос.

— По решению заместителя министра Бурдюкова на меня оформлено судебное дело. Какой же тут отпуск! — напомнил Северцев.

— Бурдюков у нас уже не работает. А представление по твоему делу вон там, — и Шахов кивнул в ту сторону, где стояла корзинка для мусора.

Северцев считал оскорбительным для своего чувства дружбы к этому человеку всякое внешнее ее проявление — в выражении лица, даже в интонации.

— Большое спасибо, Николай Федорович! — только и сказал он. — А где же теперь Бурдюков?

— «Ушли» на пенсию. Это страшный человек, сейчас от таких избавляются. На днях ты узнаешь много очень важного. Чтобы не говорить совсем уж загадками, скажу только: партия провела и ведет огромную работу по ликвидации последствий культа личности Сталина во всех областях нашей партийной, государственной и идеологической жизни.

Северцеву, естественно, хотелось услышать сейчас как можно больше, но выспрашивать он не стал, поскольку Николай Федорович ограничился сказанным.

Шахов позвонил по телефону управляющему делами министерства и поручил достать путевки на курорт для инженера Северцева, который на днях уходит в отпуск. Управделами что-то говорил в ответ. Северцев видел, как на морщинистом лбу Шахова появились красные пятна — первый признак сильного волнения. Но говорил Николай Федорович очень спокойно:

— Это все бабьи сплетни… Никто увольнять его не собирался. Бурдюков у нас, к счастью, уже не работает… Делайте, как я вам предлагаю. Всего хорошего. — И повесил трубку.

Внимательно посмотрев на Северцева, усмехаясь, он сказал:

— Слава о тебе разнеслась по министерству недобрая. Очернили со всех сторон. Ты — склочник, уголовный преступник и политически неблагонадежный товарищ: критикуешь советские законы. Клевета, брат, что уголь: если не обожжет, то непременно вымажет… Ну, немножко терпенья. Получай-ка свои путевки и поезжай, поплавай в углекислых ваннах. А мы пока займемся тобой. Сейчас тебя сначала нужно обелить, вернее, доказать, что ты не верблюд. Собственно говоря, для этого нужно всего-навсего показать более или менее удачную твою фотографическую карточку… — Николай Федорович крепко обнял Северцева. — Но, как ты знаешь, надо сделать снимок, проявить негатив, сделать отпечатки на хорошей бумаге, высушить, положить под пресс. — Он рассмеялся. — Одного не бойся: ретушь накладывать не будем. Ты и так за себя скажешь.

Чета Северцевых внезапно оказалась в ожидании того заветного, еще недавно казавшегося Ане чем-то вроде несбыточных мечтаний, часа, когда поезд медленно отходит от вокзала, набирает скорость и все обычные и необычные заботы и треволнения остаются позади. Им запрещено догонять поезд, идущий на курорт, — и об этом напоминает стремительно уносящийся вдаль красный фонарик над ступенькой последнего вагона. Так хотелось думать Ане.

Оформление отъезда в отпуск не столь уж простое занятие: пришлось пройти медицинскую комиссию и получить санаторно-курортные карты, потом начались поиски подходящих путевок. Но наконец все уладилось. Две путевки в Сочи лежали у Михаила Васильевича в кармане пиджака…

Перед отъездом Северцев зашел в главк: он слышал, что в Москву должна была приехать Валерия, — по указанию Шахова ее вызывали с материалами о новых запасах сосновских руд. В геологическом отделе он никого не застал, пуст был и соседний, производственный, отдел. Открыл двери еще двух комнат — всюду пустота. На месте оказалась одна секретарша кого-то из начальников. Она сказала, что сотрудники в министерском клубе слушают постановление ЦК о культе личности.

Северцев сразу спустился в клуб, но пробился в зал с трудом — вход был забит до отказа.

Кое-как, боком протиснувшись в дверь, он очутился в зале. Там было душно. Люди стояли в проходах, толпились у сцены, сидели на ступеньках лестниц. Сдавленный толпою Северцев остался стоять у двери.

На трибуне, установленной у края сцены, седой человек в роговых очках громко читал…

То, что услышал Северцев, целиком захватило его. На сколько недоуменных, мучавших вопросов получал он сейчас ответ! Всем сердцем воспринимал он мужественные и прямые слова, обращенные и к каждому в отдельности и ко всем вместе…

Когда в напряженной тишине седой человек на трибуне читал строки о грубых нарушениях социалистической законности и массовых репрессиях, применявшихся против неповинных людей, Северцев услышал приглушенное рыдание. Толпа впереди него пришла в движение. Кто-то пробивался к выходу. Уже ближайшие к нему люди посторонились, пропуская к двери закрывшую лицо руками женщину. Он невольно повернул голову — и замер от удивления. Это была Валерия. Он рванулся к ней, схватил ее под руку и вывел из зала.

— Валерия?.. Здравствуй!.. Успокойся, ради бога… Что с тобой? — шептал он.

На полутемной боковой лестнице он стоял в полной растерянности, глядя, как Валерия, уже не сдерживая себя, плачет, припав грудью к пыльным перилам, беспомощно уцепившись за них руками.

Он стоял и курил, совершенно не зная, что ему делать. Наконец Валерия с трудом оторвалась от перил, достала из сумочки зеркальце и пудреницу, попробовала привести себя в порядок.

— Наревелась, и вроде легче стало… Ну, здравствуй! — со вздохом сказала она и протянула руку.

Она не захотела возвращаться в зал, и они вышли на улицу.

До гостиницы шли пешком. Вдоль мокрых тротуаров бежали весенние ручьи. Крикливые мальчишки пускали бумажные кораблики. Дворники в белых передниках с большими медными бляхами вывозили на санках грязный снег и разбрасывали его по мостовой под колеса проносившимся автомобилям.

Оба не знали, о чем говорить.

— В Москве весна… — сказала Валерия.

— Весна везде… — сказал Северцев и почувствовал, что горячая краска заливает его лицо.

Неужели он так глуп, что не сможет понять, как ему сейчас вести себя с нею, какие слова найти, как откликнуться в минуту, когда душа ее рвется от боли?.. Нельзя даже медлить ни секунды. Он крепче ее, он мужчина, его поддержка нужна ей, весь свой ум он должен напрячь, чтобы схватить что-то главное, необходимое именно сейчас. А секунды мчатся одна за другой. Он мечется в поисках решения непосильной задачи. На лбу его, на шее под колючим кашне выступает испарина. Он вытирает лоб рукавом — и произносит нечто вовсе, как сам понимает, в этот момент несуразное:

— Как с запасами?

Валерия чуть удивленно взглянула на него.

— Подсчет закончен.

— Что думаешь делать дальше? — Он уже не в состоянии был направить разговор в другое русло. Так и продолжал — в тоне, бесившем его самого: не то наигранной бодрости, не то плохо сыгранного старания отвлечь ее от того тяжелого, что неотступно сейчас перед нею стояло.

— После защиты запасов пойду в отпуск. Потом поступлю куда-нибудь работать. Обратно, конечно, не вернусь. А ты что надумал?

— Пока тоже в отпуск. Дальше — не знаю сам. Тоже куда-нибудь. Может, вместе?..

Валерия помолчала, потом слабо улыбнулась:

— Пожалуй. Чтобы ты не присылал таких глупых телеграмм…

Подошли к высокому дому, похожему на каланчу, но одетому в серый мрамор, со светящейся надписью. Прошли огромный вестибюль, где висели гигантские замысловатые люстры, поднялись на лифте, потом шли по длинному коридору, переходу, миновали пустующий, роскошно обставленный холл и очутились в малюсеньком номере, где, казалось, трудно было повернуться. Здесь еле помещались кровать, стол и два стула.

Сели на стулья. Помолчали. За окном, как в печной трубе, тоскливо гудел и подвывал ветер. Северцев барабанил по столу пальцами.

Валерия выглядела очень усталой. Да, наверно, сказывалась и разница во времени: сейчас на Сосновке было уже два часа ночи; Валерию явно клонило ко сну.

— Неприлично хозяйке клевать носом, — окликнул ее Северцев.

— Прости, я совсем разбитая, — смущенно улыбнулась она и попросила папироску.

Северцев не знал, что она курит. Она отодвинула свой стул в самый угол, жадно затянулась. Закурил и он. Взял со стола книгу. Бунин. Раскрыл на той странице, где лежала закладка. Там было стихотворение «Петух на церковном кресте». Он прочел:

Валерия стряхнула пепел, вопросительно посмотрела на Северцева.

— Страшные стихи, — сказал он.

— А мне нравятся, — сказала она.

Опять помолчали.

— Куда ты едешь? — спросила она.

— В Сочи, — ответил он.

— С Анной?

— Да. А куда ты?

— Не знаю. Может быть, тоже в Сочи.

— Приезжай. Увидимся там.

— Может быть.

Северцев поднялся, они простились.

Идя опять по длинному коридору, Михаил Васильевич понял наконец, что иначе и быть не могло. Понял и жестокую усталость Валерии, и скованность их встречи, и даже свое неумение по-человечески заговорить с нею. Сегодня, как никогда раньше, между ними стоял Павел.

В Сочи были теплые, ласковые дни. По-летнему грело солнце, в густо-синем небе не появлялось ни единого облачка. Спокойное, лениво развалившееся до горизонта море, казалось, впитывало в себя эту безмятежную ясность.

Подтянутые кипарисы и ажурные пальмы придавали чистым, как корабельная палуба, улицам совершенно непривычный для сибиряков колорит. Здесь была самая пора цветения — все зеленело, кудрявилось, распускалось. Запахи цветов, перебивая друг друга, смешиваясь, праздновали весну и днем и ночью. По улицам гуляли легко одетые люди, и, если бы не свежий ветер с моря, — хоть загорай на пляже! Всюду слышались шутки, смех, и — самое главное — никто никуда не торопился… Как выяснилось потом, это последнее впечатление было несколько обманчиво.

Михаил Васильевич часами просиживал, особенно по вечерам, на балконе отведенной им с Аней комнаты. Ему нравилось смотреть на эту вечную и всегда удивительную игру красок и переливов, отсветов и солнечных бликов. Смятенную душу успокаивала распростершаяся над пучиной величавая гладь, за видимым краем которой воображались вовсе необозримые дали и просторы.

Не могли нарушить могучую и мудрую тишину ни бороздившие воду у берега катера, ни призраками проплывавшие по горизонту трубы и мачты больших кораблей, ни быстрые глиссеры, словно старавшиеся взлететь над водой на белых крыльях пены и брызг. Все это было похоже на скользящие пляски водяных жучков по застывшей поверхности большого озера.

В первый же день он попытался отбиться от всякого лечения. Пришлось все же согласиться на мацестинские ванны: подвела больная нога.

Курортный режим — даже с выхлопотанной Северцевым поблажкой — оказался немногим легче обычного рабочего дня. Вставали по-таежному рано, шли на прогулку, оттуда на физкультурную зарядку, потом бежали в душ, торопились к завтраку. После завтрака темп все более убыстрялся: нужно было занять место в автобусе, который возил в Мацесту, в Мацесте спешили попасть на процедуры, после процедур наскоро отдыхали, спешили к обратному рейсу автобуса: упаси бог опоздать на обед!

Вот вторая половина дня, наоборот, тянулась медленно. Отработав свое, отдыхающие получали вольную. Кто увлекался пинг-понгом, перекидывая жесткий белый мячик над широким столом; кто в прокуренном зале с треском и стуком гонял пластмассовые шары по зеленому сукну; кто взвивался в воздух у высоко натянутой сетки, чтобы на лету перехватить пухлый кожаный мяч и постараться «погасить» его…

После ужина смотрели виденные не один раз фильмы или танцевали под баян. Все это, конечно, не касалось запойных преферансистов, шахматистов или забивальщиков «козла».

Михаила Васильевича вскоре втянули в совершенно иное занятие. Ему помогли раздобыть рыболовную снасть — леску с большими блестящими крючками, которую называют почему-то самодуром; он брал на причале лодку и уплывал далеко от шумного берега. Погрузив в воду нехитрую снасть, покачивался на волне, любовался небом и морем. Рыбы он привозил немного, но удовольствие получал огромное.

На курорте он ощутил незнакомую ему прежде прелесть одиночества.

Аня старалась не мешать мужу. Днем они почти не виделись, встречались, пожалуй, только за обеденным столом. Даже на Мацесту ездили в разные дни. Аня сразу стала активисткой санаторного «культурника» — не пропускала ни одной экскурсии, смотрела подряд все фильмы, исправно посещала вечера танцев и организованных развлечений, пела в кружке самодеятельности сибирские песни.

Лишь поздним вечером встречались они в палате. Михаил Васильевич ставил на балконе раскладушку: он спал на воздухе; Аня ложилась в комнате и укутывалась одеялом.

Почему у них так сложилось? С каких пор столько холода вползло в их жизнь? Михаил Васильевич все чаще и все тяжелее задумывался над этим. До отъезда его на Сосновку у них не было ни серьезных размолвок, ни ссор. А оказалось, что не было и любви? Могло ли быть, что они прожили столько лет, соединенные только чувством, скорее похожим на дружбу? Может ли быть так, что теперь наступила кара за годы самообмана, когда он внушал себе и сумел внушить, будто забыл Валерию. Во всяком случае, с того часа, когда Северцев услышал при расставании там, в Сосновке, безрадостное ее признание, он окончательно понял, что жить, как жил до сих пор, больше не сможет. А как именно будет он жить теперь — пока не представлял себе.

Аня мучилась, но делала вид, что верит, или на самом деле верила, что нужно лишь время: Михаил переболеет, и все пойдет по-старому. Она думала даже, что времени можно помочь. Или трудно было набраться терпения столько ждать? Не дальше как вчера ночью она пришла на балкон, растолкала спящего мужа, робко и ласково пожаловалась ему, что замерзла, — раньше он хотя бы проснулся, а тут промычал что-то и повернулся на другой бок. А может быть, он притворился спящим? Аня возвратилась к себе и, накрывшись с головой одеялом, остаток ночи проплакала от обиды. Но утром была внешне все так же весела, общительна, ни словом не напомнила о ночном происшествии.

Где-то в глубине души она, вероятно, понимала, что долго такая неопределенность тянуться не сможет, что они не в состоянии будут даже месяц таким странным образом таиться друг от друга, думать и чувствовать врозь; она знала, что прямой и честный Михаил расскажет рано или поздно ей все о себе. Она ждала этого и боялась этого. Боялась, что правда окажется для нее жестокой. И чаще всего заклинала судьбу, чтобы объяснение не состоялось как можно дольше, а может быть, не произошло и вообще!

Порою ей было очень стыдно за себя. Она казалась себе утопающей, которая хватается за соломинку… Но что она могла сделать другое?

В конце концов, Аня надеялась, на то, что называла благоразумием и в чем видела главную черту характера мужа. Эта надежда придавала ей силы.

И незаметно для самой себя она готовилась — на случай — к борьбе активной…

Однажды, когда лодка Северцева покоилась на тихом море, подернутом легкой рябью от чуть заметного ветерка, она была внезапно атакована бешено мчащимся на нее глиссером, который лихо развернулся у самого ее носа и обрушил на Михаила Васильевича лавину еще холодных брызг. Описав полукольцо, глиссер затормозил ход и пошел на сближение. Северцев отряхнул с себя воду и поднялся во весь свой огромный рост, настроившись на достойный происшествия разговор.

— Какого черта вы хулиганите? Вам что, в море места не хватает? — крикнул он.

На глиссере кто-то тоже поднялся и, приветливо замахав рукой, весело ответил:

— Просим прощения!.. Пламенный привет рыболову от старого горняка!..

Заслонив ладонью глаза от яркого солнца, Северцев всмотрелся.

— Яков Наумович!..

Он очень обрадовался этому смешному и странному человеку.

Глиссер причалил к лодке, и Барон, перегнувшись через борт, схватил руку Северцева.

— Как я рад!.. — выкрикнул он, — Это и есть мой начальник, с которым мы вместе выбрались из горного обвала… Теперь вы его видите! Но, вы знаете, гораздо важнее то, что я его вижу… — Эти пояснения, обращенные к его спутникам, сопровождались такими резкими телодвижениями и такой бурной жестикуляцией, что глиссер только чудом не перевернулся.

Когда равновесие было общими усилиями восстановлено, несколько оробевший, но быстро оправившийся Барон продолжал, умерив жестикуляцию и обращаясь снова к Северцеву.

— С Семой вы знакомы, — он только движением головы указал на толстяка с бычьей шеей и большим кадыком. — А это, — здесь он ограничился движением бровей, — его… кузина. Муся.

Тоненькая молодая девица повела костлявым плечиком, рывком перебросила, как лошадиную гриву, длинные соломенного цвета волосы на другое плечико, безразлично улыбнулась.

— Откуда вы?.. Вот не угадаешь, где доведется повстречаться! — с любопытством глядя на Барона, говорил Северцев.

— А! Что вы хотите? Чему вы удивляетесь? Где встречаются москвичи, которые не видят друг друга целый год? Или два. Или три. В Сочи. Что такое Сочи? Это — Петровка с морем… Ой, как я доволен, что и вы здесь… — В неудержимом порыве он потянулся к Северцеву и чуть не свалился в воду. Сильные руки Северцева удержали его.

Михаил Васильевич не смог скрыть теплой улыбки:

— Простите, дорогой Яков Наумович, но вы плавать умеете?..

Барон выразительно пожал плечами:

— Я? Нет. Но какое это имеет решающее значение? Цепляйте за наш глиссер свой ковчег, мы вас быстро довезем до берега, и все вместе поедем на Ахун. Справлять наше воскресение из мертвых. Здесь имеются для этого все условия. Вы знаете, Михаил Васильевич, я еще и теперь не совсем верю, что я хожу по земле… виноват, в данный момент катаюсь по воде!.. Через этот обвал я чуть не достал себе инфаркт. А как же иначе?..

— На Ахун мы обязательно съездим. Но в другой раз. А сейчас у меня самый разгар лова. Надо обеспечить жене ужин, — отшутился Северцев.

— Привык подчиняться начальству с полуслова, — сказал Барон.

Они условились, что в ближайшие дни он обязательно заедет за Северцевыми и похитит их, чтобы штурмовать Ахун. Михаил Васильевич объяснил, в какие часы легче всего застать их с Аней в санатории.

— Если я вас нашел в море, то уж в санатории — как-нибудь! — выкрикнул на прощанье Барон.

И глиссер, стремительно рванувшись вперед, с рокотом помчался к берегу, оставляя позади себя две курчавые разбегающиеся волны.

Барон явился только через неделю. Он был один, и Северцев оценил это.

Аня приняла приглашение с радостью. Она подошла к шкафу, достала серый дорожный костюм и выжидающе взглянула на мужчин. Они вышли, спустились по лестнице и стали прохаживаться у подъезда.

— Надо ехать, надо ехать! Там вас ожидает один приятный сюрприз. Больше ничего не скажу. Любой сюрприз есть тайна, — с заговорщическим видом говорил Барон.

— Ну, ну! Ведь едем же. Зачем такие уговоры? — смеялся от души Северцев. — Скажите лучше: как вы-то живете, Яков Наумович?

— Как я живу? Как бог в Одессе. Местком дал путевку. Отдыхаю. В бурном темпе. А вас уже кончили терзать? Перевели в Москву?

— У меня все в порядке. Но в Москву не переводили. Пока еще не знаю, где буду. А где вы работаете?

— Наверно, все покоряете Сибирь? Вы ужасный романтик. Хуже этого… Стеньки Разина… или — как его?.. Ермака!.. Что я делаю? Тружусь на заводе. Заведую столовой, — важно надув щеки, заявил Барон.

— Как когда-то в Церабкоопе? — опять рассмеялся Михаил Васильевич.

— А что? Свою копейку имею, но больше ни-ни. Ажур во всем. Сосновская школа. Бросил пить: нельзя, печень. Кольцами и шубами больше не интересуюсь. Их тяжело носить и еще тяжелее хранить: плохо спишь. Звал обратно Сема, но я ему все сказал. Думаю, он остался мною недоволен. Вы можете верить: после Сосновки я никогда не вернусь к старому. Я знаю, вы сейчас думаете, что я скажу: «Клянусь здоровьем!» Я вас уже вижу, как самого себя. Как на рентгеновском снимке. И даже лучше. Нет, я говорю без этого, и так будет. — Он улыбнулся. — Знаете, я жду, когда вы пригласите меня с собой. С вами пойду куда хотите. На край света, как это говорится. Если вы посмотрите в микроскоп, вы увидите, что у меня все-таки немного осталось этой проклятой романтики, А кто какой человек, я умел разобраться всегда.

— Спасибо, Яков Наумович, на добром слове, — серьезно сказал Северцев. И так же серьезно добавил: — Но сейчас вам лучше на меня не рассчитывать.

Барон понимающе покачал головой.

— А у Семы Немого неприятности, — сказал он. — Ему не так весело, как кажется. Я пытаюсь ему помочь. Барон всегда поддерживает людей и пытается их выручить.

— Мне это известно. Вы и меня пытались выручить, — потрепав его по плечу, подтвердил Северцев.

— Вы честный, смелый человек. Вам защита не нужна. Другое дело — Сема… И все эта глупая история с мраморной головой. Вы спросите: что за история? Я вам скажу. Подвела Сему собственная жена. Купила в комиссионке за пять тысяч мраморную голову. Ее уверили, что это самая настоящая Рококо или Рокамболь — в общем что-то очень французское. И знаете, зачем ей эта голова? Как вы знаете, так я знаю. В прихожую хотела поставить, чтобы гости на эту голову вешали шляпы. На мрамор. На эту самую мадам Ренессанс или, я знаю, Рамбулье. Шикарно? Тот еще шик. Денег Семе не жаль, труднее придумать — откуда он их взял. Его уже вызывал следователь и задавал, я бы прямо сказал, невежливые вопросы: как это на свои скромные сбережения от восьмисот рублей в месяц он умудряется покупать мраморные головы? Немому придется срочно менять работу. Главная задача святого — вовремя вознестись. Я правильно говорю?

— Не ввязывайтесь вы в эти дела, ничего путного из них не получится, — сказал Северцев.

— Я просто хочу сделать ему хорошее. За то, что он мне этого не делал. Можно и не ввязываться. Я думаю, у Немого все будет в порядке, — шепнул Яков Наумович, красноречиво потерев большим пальцем указательный.

В подъезде показалась одетая в дорогу Анна, и разговор прервался.

В такси Яков Наумович тараторил без умолку, восстанавливая одну за другой все подробности обвала, с горьким сожалением вспоминал о Никите-партизане.

— Вы знаете? С ним можно было работать, с этим стариком, и с ним можно было разговаривать о жизни…

Шоссе бежало над самым морем. Неподалеку от берега кувыркалась стайка дельфинов. Аню это зрелище привело в восторг, она захлопала в ладоши.

— Надеюсь, мы будем одни? — настороженно спросил Барона Северцев.

— Это вы насчет Семы? Не беспокойтесь. Я очень хорошо понял там, на глиссере, что вы бы этого не хотели. Кстати, он вчера уехал пароходом в Крым. И знаете почему пароходом? — Барон расхохотался. — Сюда он с кузиной летел самолетом. И она рассказала мне забавную историю. Из-за плохой погоды они где-то делали посадку. И дежурный по аэродрому привязался к Семе: у дежурного, знаете, есть инструкция, и по этой инструкции средний вес пассажира составляет девяносто килограммов. Так он потащил Сему на весы. Сто сорок!.. Что сделал этот дежурный? Он не пустил Сему в самолет? Нет, он пустил, но только когда Сема доплатил за лишние килограммы, как за багаж! А бухгалтерия не примет у Семы багажную квитанцию…

— Да вы не просто Барон, а барон Мюнхгаузен… — смеялась Аня.

— Все было именно так, клянусь здоровьем! — уверял Яков Наумович.

Дорога свернула в горы и, петляя, стала взбираться к молочным облакам. И вот за последним поворотом показалась высокая белая башня, которую издали Северцев не раз видел с моря во время своих морских прогулок. Когда подъехали, Михаил Васильевич, шагая через ступеньку, стал подниматься по лестнице на самый верх, чтобы оттуда посмотреть на диковинно разыгравшийся сегодня закат. Аня задерживалась на каждой площадке, читая нацарапанные на стенах фамилии и имена. С ней останавливался и запыхавшийся Барон, с тоской посматривая на оставшиеся еще впереди, уходящие выше и выше ступени.

Когда Михаил Васильевич вышел на верхнюю площадку, огромный красный шар уже быстро опускался в море. Оно стало лиловым, а в той стороне, где было солнце, — розово-красным. Прошло несколько секунд, раскаленный шар утонул, и море сразу потускнело, насупилось. Зато вспыхнули тем же ало-розовым светом столпившиеся как бы на проводы солнца облака.

— Ну вот. Солнце село, пора и нам садиться за стол, — с облегчением сказал Барон и начал спускаться, придерживаясь рукой за стену, стараясь не глядеть вниз.

Михаил Васильевич и Аня шли за ним.

— Какой сюрприз!.. — услышал Михаил Васильевич восклицание Барона и в самом визу полутемной лестницы чуть не столкнулся с Валерией.

— Сколько сразу сибиряков! — радостно воскликнула она, протягивая руки Ане и Михаилу Васильевичу.

Теперь Северцев понял, о каком сюрпризе предупреждал его Барон!

— Какими судьбами здесь? Что нового? — спросил Михаил Васильевич, невольно избирая безличные грамматические формы: он не знал, как следует ему обращаться к Валерии при Ане. На «ты»? На «вы»? По имени?.. И тут же устыдился этой нерешительности. Ему почудилось в собственном поведении нечто подленькое…

— Что нового? Запасы утверждены, Шахов объявил приказом благодарность нашим геологам, — рассказывала Валерия. — Меня вот отправил отдыхать. Давали санаторную путевку, но я выбрала туристскую, это геологу как-то роднее…

— Виноват… — перебил ее Барон. — У меня есть конкретное деловое предложение: пойдемте с нами поужинать, Валерия Сергеевна?

— С удовольствием, если не помешаю вам, — сказала Валерия.

— Вы будете моей дамой, — галантно раскланявшись, заявил Барон и взял ее под руку.

Аня заметно помрачнела.

— Бывают же такие встречи… — удивленным тоном проговорил Барон, полуобернувшись к Ане.

Они шли широкой длинной аллеей, в конце которой виднелся ресторан.

— Яков Наумович шутит! — вмешалась Валерия. — Три дня тому назад мы с ним встретились около пляжа, мне очень захотелось повидать всех вас, и мы условились, что все приедем сегодня сюда. Разве он не предупредил вас? — Она перевела несколько удивленный взгляд с Ани и Михаила Васильевича на Барона.

— Я ничего не говорил: это мой сюрприз. А любой сюрприз есть тайна, — пояснил тот.

— Ну вот… — огорчилась Валерия. — Выходит, я явилась, как незваный гость…

Михаил Васильевич решил выручить ее из возникшего неловкого положения.

— Да все получилось как нельзя лучше! — сказал он. — Какие могут быть церемонии. Мы же еще в Москве говорили, что, наверно, встретимся здесь… Вот и встретились!

— Вы разве виделись в Москве? — спросила Аня, внимательно глядя на Валерию.

— Да, Михаил Васильевич заходил ко мне… — ответила Валерия и почувствовала, что нелепо, глупо краснеет. — Михаил Васильевич проводил меня в день, когда мне было очень трудно…

Зачем говорит она все это? Чтобы оберечь Михаила? Но почему, почему она должна что-то объяснять, оправдываться перед этой совсем чужой для нее женщиной? Она не сделала ничего, что было бы неприятно жене человека, которого любит. Хотя это было ей очень трудно… Почему она чувствует себя виноватой? В чем ее вина?.. Чему должна она подыскивать оправдания?

Аня молча перешла на другую сторону аллеи и пошла обратно.

— Аня! Куда? — крикнул Северцев.

Аня только ускорила шаг.

Барон хотел броситься за ней вдогонку, но Валерия жестом остановила его и сама пошла к Ане.

— Зря вы насчет… Москвы, — пробурчал Барон, с опаской поглядывая в их сторону.

— Да тут совершенно нечего — понимаете, нечего — скрывать, Яков Наумович! — ответил Северцев. Но посмотрел в ту же сторону.

— Я это понимаю. Но понимает ли ваша жена?..

Северцев видел, как Валерия догнала Аню, они остановились и о чем-то заговорили. Потом пошли рядом дальше, к башне. Северцев вопросительно взглянул на Барона, и тот, смешно выпятив животик, побежал за ними.

Вскоре он вернулся и, тяжело отдуваясь, сообщил:

— Наши дамы решили пройтись. Они пожалуют прямо в ресторан. Надо занять места!

Свободных столиков не оказалось. Пришлось ждать. Спасаясь от шашлычных запахов и надсадной музыки, Северцев и Барон ушли на террасу. Облокотись о парапет, закурили.

— Шашлыки преследуют меня здесь на каждом шагу, хотя я лично предпочитаю фаршированную щуку! Но такой шашлык, какой мы ели с Семой, вам никогда даже не приснится… — по возможности беззаботно заговорил Барон.

Ему нужно было отвлечь внимание Северцева, и он пустился во все тяжкие, стараясь не замечать, что Михаил Васильевич все больше хмурится и мрачнеет.

— Наш Сема решил устроить себе и Мусе проводы. И где, вы думаете? На самой верхушке Кавказских гор. Чтобы уже выше не было! Когда мы туда приехали, нас встретил высокий старик в серой бараньей папахе и черном бешмете. «Гамарджоба, генацвале!» — сказал он. Но как сказал! И, знаете ли, отвесил поклон. Это надо было видеть! И удалился. Кузина Семы решила, что это Мефистофель. Что я говорю!.. Я, знаете ли, не всегда разбираюсь в этой так называемой нечистой силе… Конечно, она сказала: «Мы в гостях у Демона», — торопясь балагурил Яков Наумович. — На что Сема ответил, что это не Демон, а Гоги — настоящий кавказский князь, притом его закадычный кунак и ближайший потомок Шамиля. Он имел стада баранов, в гареме полный комплект прелестных жен, и, кажется, гора Казбек принадлежала лично ему. А теперь он — духанщик-любитель. Кормит только друзей… Кстати, пойду посмотрю, может быть, какой-нибудь столик освободился, — прервал сам себя Барон, тревожно поглядывая на Михаила Васильевича.

«Пора пойти за Анной и Валерией, привести их сюда, — думал Северцев. — Если нужно, что-то объяснить, успокоить… Ведь в конце концов Валерия ни в чем не виновна перед Анной! Наоборот…»

Возвратившийся Барон, заметив, что Северцев слишком решительно выпрямился, умоляюще зачастил:

— Не мешайте им! Они придут! Места все равно еще заняты… Лучше слушайте дальше! Этот лермонтовский Фауст опять вышел из-за своей кирпичной сакли. Он тянул на веревке молодого, нежного, такого в завиточках, барашка. Это он нам показывал наш шашлык еще в виде, так сказать, полуфабриката. Потом ушел с барашком в сарайчик. В сарае был такой крик этого барашка, что я подошел и посмотрел в щелку. И что, вы думаете, я увидел? Я увидел, что князь Гоги сидит на земле и, зажав барашка между ног, крутит ему хвостик. Как шарманщик. Нет, он его не резал. Но барашек кричал, как это говорится, как зарезанный. Я вернулся на место и сохранил эту тайну… Потом, когда крик прекратился, прибежала женщина. Седая. Вся в черном. Она вынесла из сарайчика медный таз с мясом. Гоги-Фауст развел огонь, и началось, как писали в Библии, священнодействие… Вы спросите: а что делала старуха? Она выносила закуски и вино.

Барон с трудом перевел дыхание и продолжал:

— Князь ушел в свою саклю. Мы терпеливо ждали. Так терпеливо, как вы меня сейчас слушаете. — Это краткое отступление нужно было для того, чтобы фантазия взяла новый разбег. — Потом он вышел. Это уже не был какой-нибудь Мефистофель Врубеля или Гоголя… Это был князь! Он был уже в красной черкеске, обшитой серебром. Возможно, даже платиной. На боку — кинжал. Вот такой, — Барон развел руки, насколько мог. — На голове черная папаха. Я даже несколько испугался. А что? На груди у него было много патронов, шесть георгиевских крестов и значок Осоавиахима. Я точно знал, что полный георгиевский кавалер имел всего четыре креста… Больше не давали… Что мы стоим? Так мы уже окончательно пропустим наши места! — И Барон потянул Северцева за рукав в зал.

Северцев почти не слушал. Он мысленно был там, с Анной и Валерией, пытался представить себе, что между ними происходит. Идти к ним или нет? Барон, наверно, прав, всеми силами удерживая его от вмешательства. Кто знает, к чему это могло бы привести?

Столик у окна освободился. Барон облегченно вздохнул, подогнул края залитой вином скатерти и плюхнулся на стул. Присел и Северцев, беспокойно оглядываясь на входную дверь.

— Я заканчиваю… — предупредил Барон. — Пили из рога. Тосты шли, как вы это знаете, один за другим. И очень длинные. Вино совсем плохое. Это был тот напиток! Вы хотите слышать, какой был шашлык? Мы были голодны, как сто чертей, которыми командует в аду Сатана. Я уперся своим шампури в тарелку, но еле-еле содрал с него ножом кусок мяса. Я взял в рот это мясо и пожалел себя. Вы можете мне верить. Это были жилы старого вола. Сема жевал свой кусок, как американец резину в приключенческой кинокартине. Кузина попробовала шашлык и сказала, что она очень боится на курорте потолстеть. Лучше поблагодарить хозяина и пойти погулять: горный воздух помогает долго жить. Мы пошли гулять. И не очень, знаете ли, далеко за саклей увидели того самого барашка, в завиточках. Он щипал траву. Даже кузина сказала: «Смотрите, это же наш!..» А она, знаете ли, совсем не философ…

Тут у Барона перехватило дыхание, он осекся. Лицо его вытянулось, глаза уставились в одну точку.

От двери к ним шла Анна. Она была очень бледна. Подойдя к столу, она сказала:

— Миша, едем домой!

— Где Валерия Сергеевна? — вставая, спросил Северцев.

— Не знаю и не желаю знать, — резко ответила она.

— Анна, что у вас произошло?

Барон поднялся и, извинившись, отошел к буфетной стойке.

— Я сказала ей все, что может сказать честная женщина бабенке, которая увивается за ее мужем.

— Ты в своем уме, Анна? Что ты сделала!? — беря жену за руку, сказал Северцев.

Но она резко выдернула свою руку, побежала к выходу.

Совершенно растерянный Северцев тоже быстро вышел на крыльцо. Все шумело вокруг, дождевые капли рикошетили от асфальтовой дорожки. Северцев кинулся в темноту аллеи. Хлюпая по лужам, он бежал к башне и выкрикивал: «Валерия Сергеевна!.. Валерия Сергеевна!..»

Никто не откликнулся ему.

Обратно он шел медленно, не замечая косого ливня, хлеставшего, словно наотмашь, его по лицу. А мысли неслись стремительно… Он непременно найдет Валерию. Анна своей безобразной выходкой заставила его действовать, решила то, что еще вчера не представало перед ним в столь отчетливых формах. Нужно немедленно разъезжаться. Вспомнил: как быть с Виктором? На этот вопрос не нашел ответа: «За какой-нибудь час вся жизнь пошла в перекос!.. — думал он, поднимаясь на крыльцо ресторана. — За час ли?»

Навстречу ему спешил Барон.

— Вас выстирало, как в хорошей прачечной… А я бегаю, ищу вас всех… Шашлыки же остыли! — с попыткой еще сохранить наигранную веселость объявил он.

— Как все это досадно и глупо! — отводя со лба прилипшие мокрые пряди волос, сказал Северцев.

Барон понимающе покачал головой, горестно почмокал и, перейдя на шепот, заговорил:

— Я вас прошу об одном: не сердитесь на меня слишком сильно! В человеческой жизни столько делает случай… Я много на себя взял. Я подумал: почему один раз этому случаю не иметь свое имя? Почему он один раз не может называться Яковом Наумовичем?.. Хотел соединить симпатичных людей… Но господин Случай остается господином Случаем. И он не имеет фамилии — даже такой красивой, как Барон. И он-таки не желает ее иметь. И он отомстил. Вам и мне. Вам больше. Но и мне. Он сделал вам горе. А я оказался виноват. И этим он сделал горе и мне. Потому что я… Потому что я хочу вам только хорошее! — Он криво усмехнулся. — Это первая неудавшаяся операция Барона… Если вы можете, простите меня, Михаил Васильевич. Я не хотел вам плохое.

С удивлением увидел Северцев на его глазах слезы…

Хмурым ранним утром, когда Анна, ежась от холодка, вышла на балкон, состоялось объяснение.

— Завтра я уезжаю. Я не могу больше оставаться с тобой, — сказал, не глядя на нее, Северцев.

— Куда? — едва слышно только и спросила она.

— Еще не знаю.

— Уедем вместе!.. Одна я здесь не останусь… Пораньше вернусь к Вите. Ему одному я теперь и нужна… — Анна с трудом сдерживала подступавший к горлу комок. Ей очень не хотелось расплакаться перед Михаилом…

Все происшедшее она примеряла к своим представлениям о супружеской жизни. Он решил уехать один — пусть едет! Пожалуй, даже следует на время расстаться. Она думала так, отдавая себе отчет в том, что дело вовсе не только в происшествии на Ахуне, что это лишь одно из возможных проявлений серьезного кризиса, который наступил в их отношениях. Кризис этот надо как можно быстрее разрешить. До сих пор ей это не удавалось… Она ни разу не дала возможности Михаилу испытать страх перед тем, что он может потерять ее! Но, в сотый раз передумывая давнее и недавнее, пытаясь понять причины, она опять и опять с горечью приходила к мысли, что, находись она все время рядом с ним, этой женщине не удалось бы стать на ее дороге! Та слишком долго была около Михаила — она помогала ему в работе, их сблизили общие интересы. А Анна, жена? Стерегла квартиру… Правда, сыну в таком возрасте очень нужна была мать. Но вряд ли ценил это Михаил. Бросив работу и став всего лишь домашней хозяйкой, она все больше отдалялась от мужа, у них общих интересов оставалось все меньше. Что же делать?.. Всегда быть вместе с Михаилом! Больше не разлучаться надолго! Если это еще не поздно… Может, как раз не следует отпускать его одного, и особенно сейчас?.. Но Анна боялась быть навязчивой…

Твердо решив было уехать куда глаза глядят, Михаил Васильевич заколебался: а куда глядят глаза?.. Он с удовольствием немедленно взялся бы за работу. Однако беда заключалась в том, что работы-то у него пока не было.

Анна уложила вещи в чемоданы, развесила на спинках стульев дорожное платье.

— Дай, пожалуйста, серебряный гривенник — бросить в море, — попросила она.

Северцев поднял на нее недоумевающий взгляд, достал из кармана монетку.

Вышли вместе. Анна пошла к берегу, Михаил Васильевич отправился звонить Шахову.

На переговорном пункте пришлось долго ждать. Охрипшая дежурная почти непрерывно кричала в трубку, вызывая едва ли не все города Советского Союза по очереди. Наконец Северцева пригласили в кабину.

Не посвящая Николая Федоровича в причины своего намерения прервать отпуск, он просто сказал, что хотел бы вернуться в Москву. Тот высказал удивление и посоветовал с возвращением не торопиться — не «пороть горячку», как он выразился: «дело» еще на перепроверке, можно смело по крайней мере полмесяца путешествовать по Черноморью, если так уж успели наскучить заядлому таежнику Сочи…

Зарядивший дождь лил и лил, когда Северцевы очутились на вокзале. Михаил Васильевич усадил Анну в вагон экспресса Сочи — Москва. Сам он, решив внять совету Шахова, уезжал поездом тбилисского направления.

Оба состава стояли рядом и отправлялись почти одновременно. Анна прошла по вагонам и открыла в коридоре окно, приходившееся напротив купе Михаила. Он подошел к своему окну.

Держалась Анна спокойно. Единственное, что позволила она себе, — в самый последний момент потребовать от Михаила честного слова, что он не вернется с дороги сюда, в Сочи. И этим проиграла еще что-то неуловимое.

Глядя ему в глаза, она с трудом выговорила:

— Прости меня, глупую бабу… — Только тут лицо ее исказилось детской гримасой в плаче.

Михаил Васильевич почувствовал, как что-то сдавило ему сердце.

Окна поплыли в разные стороны. Михаил Васильевич и Анна не сразу поняли — чей это поезд уходит, ее или его? Северцев так ничего и не успел ответить.

Куда ехал Северцев? Куда-нибудь!.. Важно было — уехать…

Электровоз тащил состав по самому берегу. На море разгулялись огромные валы. Они ударялись о волнорезы, поднимались на дыбы, и порывистый ветер рвал их пышную белую гриву, забрасывая в окна поезда вместе с каплями дождя соленые брызги. Едва отступал с шипением один разбившийся вал, как его снова поднимал и швырял на камни другой горбатый великан. Ряд за рядом они падали и вырастали снова — в гуле и грохоте.

Когда поезд нырнул в тоннель, Северцев ушел в купе. Забрезжил серый свет, и тут же открылись за окном благословенные пейзажи Абхазии. Дождь утихал, над горами, еще кое-где укрытыми снегом, маячила нежно-синяя полоса чистого неба.

Поезд останавливался на станциях, снова трогался в путь. Вскоре все за окном закрыл желто-серой стеной откос высокой горы. Еще раз налетели мрак и глухой шум тоннеля, и поезд стал замедлять ход. Проводник объявил: «Гагра». Остановка была на высоком легком мосту, перекинутом между двумя черными жерлами тоннелей, над устьем хмурого ущелья. По дну его бежала шумная речка.

Северцев высунул голову в окно. В глаза ему из-за края уходящей тучи ударило солнце. Он зажмурился. Когда открыл глаза, увидел неподалеку залитое светом море — все такое же неспокойное, в сияющих белых гребнях, в ползучих переливчатых кручах.

Он снял с полки чемодан и сошел с поезда.

По единственной улице, пересекавшей прибрежный парк, автобус привез его к подножию широкой и длинной каменной лестницы, в конце ее высилось прилепившееся к горе трехэтажное здание с огромными часами на фасаде. Крытое черепицей, оно стилем своим напоминало Северцеву виденные им на снимках швейцарские отели.

Свободных номеров в гостинице не оказалось. Обещали только койку, да и то к вечеру. Сдав чемодан в камеру хранения, Северцев спустился в парк и решил, не очень торопясь, где-нибудь перекусить, а остальное время до вечера провести у моря.

Он набрел на местечко, где очевидные неудобства соединялись с некими приятностями: пять-шесть колченогих столиков с явно пережившими собственный век стульями уютно разместились за живой изгородью в тени высокого и раскидистого дерева, чьи ветви распростерлись над ними гостеприимным шатром. Тут же поместился небольшой павильончик, оттуда официантки носили на столики шашлыки и вино. Все это было совсем близко от моря и утопало в настое удивительного запаха, изливаемого разросшимися вокруг кустами, которые были усыпаны мелкими белыми и желтоватыми цветами. Стоило ли искать другое место основательно проголодавшемуся человеку?

Еда и вино не были вкусны, но Северцев старался не обращать на это внимания. Покончив с шашлыком, он выпил стакан боржоми, со смаком затянулся папиросой и, отдавшись неспешному течению времени, слушал шум моря, ритмично накатывающийся шелест волн.

— Этот стул свободен? — услышал Михаил Васильевич сиплый голос за своей спиной.

Он обернулся и с досадой убедился, что серия курортных встреч еще не окончена: позади него стоял Бурдюков.

— Занят, — бросил Северцев.

Но пьяный Бурдюков уже плюхнулся на стул.

— Ладно, когда она придет, я уйду… Как поживаешь, бунтарь? — пробормотал он, счищая толстым пальцем пятно с лацкана добротного, но сильно измятого пиджака.

— Благодарю вас.

— Меня благодарить нечего. В отпуске я, ну и… гуляю.

— Знаю, в бессрочном.

— Небось доволен?

— Нет, сожалею.

— Да ну, правда?

— Сожалею, что это случилось слишком поздно.

— Теперь все бросают в меня камни. Безопасно… Хотя ты и тогда кидался на меня… Ты что, пошел? — спросил он, увидев, что Северцев поднялся. — Ну и иди. Я не очень-то хочу с ней встречаться. И вообще не желаю встречаться с прошлым. И с тобой, в частности. Я хочу спать. — Он откинулся на спинку жалобно пискнувшего стула и закрыл тяжелые веки.

Первым ощущением Северцева была радость избавления от этого субъекта. Дернул же черт сойти с поезда именно здесь, чтобы напороться на Бурдюкова!.. Но постепенно, сначала неясное, потом все более назойливое недоумение заставило его возвращаться мыслью к словам, оброненным Пугалом. Кого подразумевал Бурдюков, говоря о «ней»? Уж не Валерию ли? Может быть, она здесь? Это показалось невероятным. Но почему Бурдюков говорил так?

Быстро темнело. Северцев побежал обратно.

Бурдюков спал все в той же позе. Северцев тронул его за плечо. Тот открыл мутные, в красных жилках глаза.

— Отстань, — буркнул он, и глаза его опять закрылись. Северцев тряхнул Бурдюкова и заставил прийти в себя.

— Чего тебе? — прохрипел Бурдюков.

— Мне нужно знать: вы видели здесь Малинину?

— Малинину? Видел. Сегодня. Ну и что?

— Где?

— Да всю вашу компанию видел. Человек двадцать.

— Где она остановилась?

— Откуда я знаю… Да ты, брат… Хватит из меня дурака строить. Он у меня спрашивает!.. Постой… Так ты не с ней? А я-то думал…

— Врете вы все, — сказал Северцев. — Кого вы могли видеть?

В пьяных глазах мелькнула злая искра.

— Конечно, вру. И пошел ты…

Придя в гостиницу и получив отведенную ему койку, Северцев лег. В голове роились самые разнообразные предположения и планы. Судя по всему, Бурдюков все-таки видел Валерию… Компания, о которой он обмолвился, очевидно, туристская группа. Сейчас искать было бы бесполезно. С утра надо ехать на туристскую базу и наводить справки. С этим решением он уснул.

В девять утра Северцев уже был на базе. Ему сказали, что примерно полчаса тому назад ушли три автобуса — в разных направлениях: в Сухуми, на озеро Рица и на мыс Пицунда. Больше сегодня не ожидается. Последняя машина была пицундская.

Не теряя времени, он бросился на поиски такси, перехватил ехавшую мимо машину.

— Надо догнать автобус!

Шофер-грузин совершенно спокойно оборачивается к нему, ожидая уточнения.

— Из Сочи… там едут туристы… три автобуса: на Сухуми, на озеро Рица, на мыс Пицунда…

— Сколько автобусов надо догонять? — со спокойным сарказмом осведомляется шофер.

— Один! Один!

— Какой?

— Не знаю… Едем скорее!

— Слушай, дорогой, ты отдыхать приехал? Зачем так спешишь? Ты понимаешь, дорогой, что ты хочешь? — Он уже с некоторым сочувствием, как на больного ребенка, смотрит на пассажира и жестами показывает правой рукой в сторону: — Пицунда. — Обеими руками вперед: — Сухуми. — Левой рукой в сторону и высоко вверх: — Рица… Как можно сразу во все стороны?

— Да поехали! Там видно будет… Надо догнать одного человека…

На лице шофера виден внезапно пробудившийся живой интерес:

— Одну минуточку… Этот человек — женщина?

— Женщина… — растерянно подтверждает Северцев.

— Не надо слов, — говорит шофер.

Такси буквально срывается с места.

…Водитель гнал такси с бешеной скоростью, почти не сбавляя ее даже на крутых поворотах. Вскоре они настигли первый автобус: у него лопнула шина. Северцев убедился, что на пицундской машине Валерии не было.

Погоня возобновилась. Они обгоняли все идущие впереди машины. У Михаила Васильевича кружилась голова, его стало поташнивать, но водитель наращивал и наращивал скорость. Пронеслись по мосту. Блеснула внизу пенистая, стиснутая высокими горами река. Стрелка спидометра качалась около цифры «100», машину всю трясло, Михаилу Васильевичу казалось, что еще чуть-чуть и она развалится или полетит под откос.

— Сейчас достанем! — сказал шофер.

И вправду, Северцев увидел впереди голубой открытый автобус. Еще два-три стремительных, как на волнах, спуска и подъема — и такси, подрезав дорогу автобусу, останавливается вместе с ним у обочины.

Опять разочарование. Остается последняя надежда: если Валерия не уехала вчера, она может быть только на Рице. Если, конечно, не осталась в Гагре…

Развернув машину, двинулись в обратный путь — теперь уже не так торопясь: если Валерия в третьем автобусе, она никуда не скроется.

Снова переехав мост, повернули направо и горной дорогой начали взбираться вверх — предстояло подняться, как объяснил шофер, на тысячу метров. Примерно на половине пути остановились у Голубого озера, маленького прудка стометровой глубины, образованного скальным провалом и заполненного действительно голубой и очень холодной водой.

Налив в радиатор воды и охладив перегруженный гонкой мотор, поехали дальше. Дорога все время шла на подъем — крутила вокруг обрывистых скал, над пропастями, но упорно тянулась вверх. Встречные машины шли вниз на большой скорости, — казалось, вот-вот произойдет столкновение.

Сделав еще с десяток крутых виражей, проехали по лесу и вскоре очутились возле голубого здания гостиницы. Здесь стояли пустые автобусы. Северцев сразу пошел к озеру, оно было рядом, небольшое, мрачное, очень тихое. Его поверхность будоражили глиссеры, перевозившие на другой берег желающих покататься и заморить червячка в шашлычной. На пристани гуляло несколько человек, Валерии среди них не было. Северцев сел на глиссер и перебрался к шашлычной, но и там Малининой не нашел. Он вернулся, пошел вдоль берега озера по автомобильной дороге. И тут, за первым крутым поворотом, увидел Валерию.

Она сидела у обрыва и смотрела вниз, на зеленую воду.

Он тихо подошел. Она не обернулась. Когда Северцев осторожно взял ее за плечи, Валерия вскрикнула. Оправившись от неожиданности, прошептала:

— Я знала, что ты найдешь меня!

Он целовал ее волосы, глаза, губы.

— Зачем ты так сделала?

— А как еще я могла? — она улыбнулась, подняв на него глаза, полные слез.

Взяв ее рюкзак, он помог Валерии подняться. Она посмотрела на часы.

— Мой автобус уходит через полчаса.

— Ты что-нибудь ела?

— Нет, и ужасно хочу есть.

Они пошли к гостинице.

— Прежде всего мы пообедаем.

— Я вряд ли успею, Миша.

Она показала ему свой автобус, уже наполовину заполненный людьми.

Северцев попросил подождать его и прошел в гостиницу.

Когда он вернулся, Валерия заметила, что рюкзака в руках у него нет.

— Мы остаемся, — объявил он. — Вот ключ от номера, твои вещи там, поди переоденься. — И улыбнулся: — А то в спортивном костюме за стол еще не пустят!

Валерия молча взяла ключ. Северцев отпустил такси и занял в ресторане столик, сидя за которым можно было видеть выход во двор.

Она долго не возвращалась. Затарахтел автобус. Северцев подошел к окну, стал всматриваться. Ее там, кажется, не было. Автобус уехал.

Валерия не появлялась. В нетерпении он поднялся на второй этаж. Она шла по коридору навстречу в легком, нежном платье и смущенно улыбалась.

После обеда они ушли гулять в горы и вернулись совсем поздно, когда над озером уже поднялась желтая круглая луна.

Балкон нависал над водой, в ней черными тенями отражались громадные горы. Было очень тихо. Озеро искрилось слабыми огоньками звезд. Изредка слышался негромкий всплеск, и на серебряной глади медленно расходились круги. Валерия зябко повела плечом и плотнее закуталась в спортивную куртку.

— О чем ты думаешь? — шепнул он.

— Мне жаль, бесконечно жаль лет, прожитых без тебя!

Когда они через неделю вернулись в Гагру, Северцев нашел за окошечком у администратора гостиницы ожидавшую его телеграмму:

Валерия хотела ехать вместе с ним, но Михаил Васильевич отговорил ее: отпуск бывает не часто, а они скоро встретятся, чтобы не разлучаться уже больше никогда.

…Подъезжая к Москве, Северцев с тревогой думал: как-то встретит столица? Уж очень сложны и запутанны оказались его дела!

С вокзала он поехал в министерство, Шахова, как на грех, не застал: Николая Федоровича часа два назад вызвали в Совет Министров. Секретарша попросила пока зайти к Птицыну, — он уже дважды справлялся.

Птицын юлил. Он подергал свободно висящий борт северцевского пиджака и выразил нечто вроде восхищенного изумления и радостной зависти:

— Ты, Миша, прямо атлет и краснокожий, совсем не похож на бледнолицых москвичей. По секрету скажу, — он понизил голос, — дела твои можно считать в порядочке. Перепроверка кокосовских фактов все изменила. Подвел он нас с тобой, и мы его, сукина сына, из главка уже уволили. Теперь на этот счет другие установки, — подняв указательный палец, объявил он.

— Приказ отменен? — осведомился Северцев.

— Пока еще нет, но проект нового приказа я уже подготовил. Находится у Шахова, на подписи. Смету по Сосновке я тоже подготовил, и Николай Федорович переутвердил. Так что все финансовые нарушения по дороге узаконены. Как видишь, друзья не забывают тебя!

— Зачем меня вызвали?

— Товарищ Сашин хочет тебя видеть. Подробности расскажет Николай Федорович… А у нас, брат, очередная ломка: у всех грешных, кроме министра и его заместителей, поотбирали персональные машины. Так сказать, забота о здоровье руководящих кадров: побольше моциона! — хихикнул Птицын и пошлепал ладонью по своему круглому брюшку.

Он тяжело вздохнул и без всякого перехода спросил?

— Зачем, Миша, ты обижаешь меня? Накатал заявление в ЦК на своего старого друга… Разве это хорошо?

Вошла секретарша и позвала Михаила Васильевича к Шахову.

Птицын засуетился.

— Иди, иди!.. — торопил он, мягко подталкивая Северцева в спину.

Николай Федорович расцеловал Северцева и стал расспрашивать о юге. Михаил Васильевич рассказал все, что мог вспомнить, умолчал только о главном: решил оттянуть «на потом». Шахов смеялся, вспоминал свое путешествие на Рицу, когда дороги туда еще не было и пробирались по горам где на ишаке, где пешком.

Он снял трубку и набрал номер.

— Петр Александрович, говорит Шахов. Северцев приехал, у меня. Когда сможете принять?.. Хорошо, мы выезжаем… Да, Птицын будет тоже.

— По моему вопросу? — спросил Северцев.

Разговор продолжался уже на ходу.

— Вопросов много, — неопределенно ответил Николай Федорович. И в свою очередь спросил: — О работе думал? Куда хочешь?

— Не думал еще. Сначала нужно рассчитаться со старой. А куда — мне все равно. Лишь бы не в Москве и не на Сосновке, — отрубил Северцев.

Он решил, все-таки не откладывая, рассказать Николаю Федоровичу о переменах в своей жизни… Но у выхода их ожидал Птицын с толстым портфелем в руках.

В машине Птицын дважды пытался выведать у Шахова, зачем, собственно, пригласили приехать в ЦК и его, поскольку едет сам Николай Федорович… Он был явно взволнован.

В кабинете у Сашина уже сидел Яблоков.

— Ну, вот и отлично, — поздоровавшись, сказал Сашин и попросил Северцева рассказать, что он, по зрелом размышлении, думает о своем «деле».

— Могу только повторить, — сказал Северцев, — первый и главный виновник появления так называемого «дела Северцева» — я сам: в свое время в главке именно я утвердил порочный титул и проект рудника Сосновского комбината. Приехав на место, пытался исправить собственную ошибку. За что и был наказан. Рад, что нам удалось предотвратить другую ошибку: трату миллионов рублей на осуществление теперь уже негодного проекта Сосновского рудника.

— Почему негодного? — спросил Сашин, что-то записывая на листке бумаги.

— Недавно утвержденные запасы позволяют перейти с подземных работ на открытые. Это увеличит добычу руды по меньшей мере в два с половиной раза.

Птицын почувствовал, что настало время осторожно вмешаться. Его возмущал Северцев: пробует на разговорах сделать карьеру, а работать придется другим…

— Это еще дело сомнительное, — вставил он.

— Товарищ Сашин, поверьте мне, — жарко возразил Северцев, — это реально! Правда, придется ломать рудник, ломать наши старые представления о способах горных работ, добиваться трудного… Но ведь большого!.. Ведь к этому-то и призывал всех нас Двадцатый съезд!

— Ему можно поверить, Петр Александрович, — вступился Яблоков.

Сашин постучал карандашом по стеклу, лежащему на столе.

— Кстати, о доверии, — несколько спокойнее продолжал Северцев. — Получается странная история: сорок лет нас воспитывают, на местах выросли хорошие люди, а доверия местным кадрам все меньше и меньше, любой пустяк может решать только Москва… Приказы, распоряжения, пухлые инструкции из центра просто-напросто сковывают нас, и от этого дело только страдает. Без бумажки человеку нет веры, и все потому, что перестраховщики и бюрократы щеголяют афоризмом: «Разговор к делу не пришьешь». И вот, из бумажки они сделали фетиш. Разве не парадокс: на нужное дело ты не можешь истратить тысячу рублей, если она не предусмотрена в бумажке, но обязан швырять миллионы, если они предусмотрены бумажкой. Наглядный пример — проект Сосновского рудника. О сделанном не сожалею, доведись вновь — поступил бы так же, — закончил Северцев.

Сашин усмехнулся:

— Прямо по Маяковскому: «Я волком бы выгрыз бюрократизм». Так, кажется, у него? Вы тут лишку не перегнули?..

— Анархия — мать порядка, — вздохнул Птицын.

— Я не за анархию ратую, как это легко понять, но у вас и без нее порядка не вижу, — парировал Северцев.

Сашин и Яблоков переглянулись. Сашин постучал по стеклу теперь уже ладонью. Яблоков заметил:

— Зря товарищ Северцев взял всю вину на себя: дескать, он один построил дорогу, вопреки приказам своего начальства. Строил он не один, тысячи людей на ней перебывали. Обком партии все видел и в стороне не стоял. Обком не был, Петр Александрович, сторонним наблюдателем. Поэтому мы готовы отвечать вместе с ним за все сполна.

Шахов улыбнулся. Птицын иронически заметил:

— Отвечать легко — труднее ответить: тогда другая философия появится.

Яблоков повернулся к Птицыну, в упор глядя на него.

— Значит, их, по-вашему, две, философии? Своя и чужая — сиречь партийная?

Птицын заерзал на стуле.

— Зачем приписывать мне то, чего я не говорил и не мог сказать. В конце концов, на философии я не настаиваю, это не моя специальность. Но вот бухгалтерия — моя специальность. За нее я и несу ответственность, как хозяйственник…

— А как и где вы ее несете? — спросил Сашин.

Птицын хлопнул себя по шее.

— На своей шее! За каждый процент плана отчитываюсь перед министерством, а вот Северцев с этим считаться не желает.

Яблоков отмахнулся от него:

— Значит, Северцев вам мешает? Я тоже бывший хозяйственник и вас понимаю. Но вот беда! Ведь бухгалтерия-то у нас не двойная итальянская, а тройная.

— Как прикажете вас понять? — язвительно осведомился Птицын.

— А очень просто: советская. Не только дебет и кредит учитывает, но и человека! Вот по этой бухгалтерии сосновцы и работали. Они помнили, что людям нужно скорее создать хорошую жизнь. Жизни-то человеку отпущено немного, вот обида…

— Вы лично вникали в дела горного цеха? — задал вопрос Яблокову Сашин. — Считаете возможным скорый переход на открытые работы?

— Да. Уже сегодня нужно составлять проект и завозить оборудование, — убежденно ответил Яблоков.

Тогда Сашин обратился к Шахову:

— В ЦК с Сосновки пришло несколько писем от рабочих и инженеров комбината. Они просят ускорить решение по «делу» Северцева. Пора кончать с этим «делом» и всем нам сделать для себя выводы. Я читал объяснение Северцева, он правильно поставил много важных вопросов, требующих разрешения. Возьмем пример с заработками его плотников: полнейшая неразбериха! Создали мы комитет по труду и зарплате, но очень уж медленно он разворачивается. Или еще пример: с нарядами на отгрузку деревянных домов в Сибирь. Это же образец головотяпства!

Сашин встал и прошелся по комнате.

— Формально Северцев виноват, но нужно ли было за это отстранять его от работы? Факты против него, но они искусственно надерганы. А как подошли к этим фактам и фактикам вы, товарищ Птицын? — Он остановился около Птицына.

— На меня товарищ Бурдюков напирал! Он хотел Северцева отдать под суд, я с трудом отстоял Михаила Васильевича… Меня же лично ввел в заблуждение руководитель нашей комиссии Кокосов. Я принял меры: мы уволили его. История эта достойна сожаления, я понял это из ваших установок, Петр Александрович!

— Каких еще установок? Что вы говорите?! — не вытерпел Сашин. — Я вас просто не понимаю. Какие нужны вам установки, чтобы просто-напросто вникнуть, о чем же идет речь? «Делом» Северцева полгода занимались работники главка, министерства, обкома и райкома партии, работники Сосновского комбината, его партийный комитет… Сколько людей было оторвано от настоящей, нужной работы! Сколько важных дел было отложено, чтобы разобраться в этом искусственно созданном «деле»! Кому это было нужно, во имя чего это делалось?

Под этим градом вопросов лицо Птицына и особенно его шея медленно покрывались апоплексической синевой.

Язык отказывался повиноваться ему и как бы сам собою произносил только:

— Было указание товарища Бурдюкова… Так велел товарищ Бурдюков…

— Ну что же, товарищ Птицын, у меня к вам больше вопросов нет, — сказал Сашин.

— Могу быть свободен?

— Да.

Когда за ним закрылась дверь, Сашин обратился к Шахову:

— Николай Федорович, по-моему, человек, думающий только по «установкам» и «указаниям», не пригоден к большой работе. Зачем вы держите у себя такого зама?

— Мы договорились с министром: Птицына с этой должности снимаем и переводим на рядовую работу в технический отдел. После его неприглядной роли в «деле» Северцева он не может рассчитывать на лучшее, — ответил Шахов.

Сашин махнул рукою, потер ладонью лоб и устало проговорил:

— Думал, думал я о «деле» Северцева и не раз задавал себе вопрос: а появилось бы оно вообще на свет, если бы все подобные дела решались на месте? Там, где они совершаются?

— Наверно, нет, — подтвердил Яблоков.

— Убежден: местные органы решили бы сами, без обращения в правительство, вопрос о передачи свободной электроэнергии с химкомбината на Сосновку. Проще решился б и вопрос о воде для бумажников. Не стали бы возить и дома за тридевять земель, когда их делают под боком…

— Ведомственные барьеры! — напомнил Яблоков.

— Вам мешают министерства? — уточнил Шахов.

— Во всяком случае, не помогают, — быстро ответил тот.

— Простите! Но если уж так, то кто же будет руководить без них производством? — задумавшись, ни к кому в отдельности не обращаясь, спросил Северцев.

Наступившее молчание прервал Сашин:

— В разное время и на разных этапах нашего хозяйственного строительства были у нас и военный коммунизм, и новая экономическая политика, и губернские советы народного хозяйства, и отраслевые хозяйственные народные комиссариаты, и сменившие их министерства. Мы первые в мире строим плановое социалистическое хозяйство, опыта других использовать не можем, все впервые приходится решать самим. А может, сегодня следует перейти от руководства народным хозяйством по вертикали — через министерства, к руководству по горизонтали — через областные советы народного хозяйства? — задал вопрос Сашин, желая узнать мнение своих собеседников-хозяйственников по такому важному и сложному вопросу.

Шахов вздохнул.

— Да разве сравнишь масштабы производства тех годов с нынешними-то? Чтобы теперь руководить нашей промышленностью на местах, нужны люди поопытнее тех, что тогда были. С министерским размахом!..

— Верно. Но на местах у нас немало Северцевых народилось, — возразил Сашин. И искоса глянул на Шахова: — Хотя можно помочь и министерскими кадрами…

— Только уж, ради господа бога нашего, не Бурдюковыми и Кокосовыми! — замахав руками, рассмеялся Яблоков.

Северцев слушал и не мог справиться с владевшим им недоумением. В течение многих лет Северцев читал в газетах и официальных бумагах, не один раз слышал в докладах призывы укреплять центральный аппарат по руководству хозяйством. Причем комплектовали этот аппарат в основном за счет очень квалифицированных кадров. Сосредоточивая всю полноту власти в министерствах, местных работников ограничивали даже в мелочах. Обе стороны дела были ему отлично знакомы по собственному опыту. И вдруг речь идет о том, не ликвидировать ли министерства! Не передать ли власть на места… Настолько трудно было с этим освоиться, что он прежде всего с тревогой представил себе возможные последствия: децентрализация хозяйственного руководства может нарушить плановое начало, разовьется местничество, образуются из замкнутых хозяйств своего рода удельные княжества — Рязанское и Казанское, Московское и Астраханское… А не возникнет ли через некоторое время надобность дать задний ход, пойти в этом смысле по стопам Ивана Калиты? Потом его осенила мысль: Сашин, видимо, просто шутит…

Сашин с интересом поглядывал на собеседников.

Яблоков заговорил первым. Рассказал о том, о чем давно думал:

— Будь ты хоть семи пядей во лбу, а усмотреть из Москвы, что делается на всей земле советской — ведь союзные предприятия разбросаны повсюду! — фактически невозможно. Значит, и руководить ими крайне трудно. Это дело куда сподручнее местным органам: любая область во сто раз меньше всего Союза. Тут-то и встает проблема, о которой говорит Северцев, проблема доверия. Если мы его заслужили — и вопросов не возникает!

Ему возразил Шахов:

— Вы упрощаете весьма сложный вопрос. Попытаюсь показать на примере. В Казахстане есть известный вам крупнейший медный рудник. Он снабжает рудой медеплавильные заводы Урала и Казахстана. По плану половину руды он должен грузить для Урала и половину — заводам своей республики. Случилось так, что на руднике отстали горноподготовительные работы, сузился фронт очистных работ и добыча руды захромала. Министерство, учитывая потребность страны в медном листе, обязало рудник грузить руду в первую очередь для Урала: именно там вырабатывается особо важный сортамент. А республика обязала руководство рудника раньше всего отправлять руду на свой завод: ведь они непосредственно отвечали за него, Урал интересовал их меньше. Министр приказывал, грозил директору рудника, — а что тот мог сделать: железная дорога давала вагоны только для отгрузки руды на местный завод… Я так полагаю, что это делалось не без участия республиканских органов: своя рубашка ближе к телу… И все это еще при наличии союзного министерства, хозяина этого рудника! А что будет, когда вся хозяйственная власть перейдет на места?..

Сашин остановил взгляд на Северцеве. Но тот не был готов к такому спору. Немного помедлив, Сашин сказал:

— Разговор у нас был, как выражаются заправские ораторы, в порядке постановки вопроса. — Он улыбнулся. — Как я и думал, он воспринят по-разному: местные работники — за, министерские — против. — И снова вернулся к серьезному тону: — Удивительного тут ничего нет. Любое большое дело, в том числе и руководство промышленностью, вернее, его реорганизация имеет много и положительных, и отрицательных сторон, — о них следует еще подумать нам всем вместе.

Тут не только ломка организационных форм, это и ломка личных судеб многих людей, что попадут под реорганизацию: извольте отказаться от московской благоустроенной квартиры, от столичных театров и магазинов и свыкаться, к тому же не в юном возрасте, с сибирской или дальневосточной суровой жизнью.

Теперь о Северцеве: где собираетесь его использовать?

Вопрос был обращен к Шахову.

— На Сосновку он, по понятным причинам, ехать не хочет, — сообщил Николай Федорович. — Очевидно, предложим ему Дальний Восток.

— Дело ваше, но понятные вам причины непонятны мне. Почему ему не вернуться на Сосновку? — И Сашин прямо взглянул на Северцева.

— Там меня вымарали всего.

— Кто: мы или кокосовская комиссия? Мне кажется, это не малозначащая деталь, — заметил Яблоков. И, адресуясь ко всем, продолжал: — Обком настаивает на возвращении Северцева. Мы его с партийного учета не снимали и не снимем. Ошибку допустил наш новый заведующий промышленным отделом обкома, согласился тогда с Бурдюковым по незнанию.

Шахов покосился на него, одобрительно и в то же время удивленно покачал головой.

Сашин добродушно усмехнулся:

— Ну вот мы и договорились. Правда, Северцеву жена сегодня крепко намылит голову, но разве из-за этого следует переводить его с Сосновки, когда он уверен, что там можно в два-три раза увеличить добычу металла?

Яблокова он оставил у себя, с остальными распрощался.

— Пройдемся пешком? — предложил Николай Федорович Северцеву, когда они вышли на улицу.

— С удовольствием. Мне торопиться некуда. Николай Федорович, признаться по чести, не понимаю я Сашина: хоронит министерства?

Шахов ответил не сразу.

— Сашин правильно сказал — предстоит ломка личных судеб наших заслуженных командиров промышленности. А выиграет ли от этого народное хозяйство?

Разговаривали они всю дорогу, но и в этот раз Северцев не набрался духу рассказать Николаю Федоровичу о своих семейных делах.

Северцев извелся от тяжелых, неприятных дум. Как объяснить Анне и надо ли ей объяснять, что не смогла она вытеснить из его сердца Валерию, которую он продолжал любить всегда, даже тогда, когда эта любовь граничила с ненавистью? Как объяснить и надо ли объяснять близким ему людям, что Валерия заняла только давно принадлежавшее ей место? Как объяснить разрыв с Анной Виктору? Как уменьшить его боль?.. А как отнесутся ко всему этому товарищи по работе? Многим трудно будет понять его появление на Сосновке вместе с Валерией… Зря все-таки не отбился он от прежней работы. На новом месте было бы по-другому…

Усилил его сомнения телефонный разговор с Гагрой: он понял, что Валерия недовольна предстоящим возвращением на старое место, она поехала бы к черту на кулички, лишь бы не туда, где ей столько пришлось пережить тяжелого…

В доме Северцевых стояла непривычная и недобрая, полная тревожного ожидания тишина. Анна с утра убегала в магазины, чтобы принести к обеду что-нибудь из того, что особенно любил Михаил, потом готовила, но Михаил не являлся к обеду, и она, сама не притронувшись к еде, подолгу плакала. Почти не бывал дома Виктор: он хорошо закончил школу и усиленно занимался, собираясь поступать в институт, помогал готовиться к экзаменам и соседке Тоне. Он тоже уходил с утра, а возвращался вечером, усталый и голодный. Только он и радовал Анну, съедая все, что ему было оставлено, и оживленно рассказывая о событиях протекшего дня.

Михаил Васильевич приходил поздно, молча выпивал стакан чаю и ложился спать.

После приезда его с юга Анна поняла, что случилось непоправимое. Она ждала развязки, которая могла наступить в любой час. Но шли дни, и его молчание вселяло в душу Анны слабую надежду — может, все-таки он опомнится, может, все-таки не решится?..

В один из вечеров Михаил Васильевич пришел необычно рано. Принес торт, коробку конфет и бутылку вина. Анна не могла понять, что случилось. Чай пили все вместе. Этого давно не бывало у них в доме.

За чаем Михаил Васильевич рассказал: сегодня отменен злополучный приказ. Теперь он полностью реабилитирован и может спокойно возвращаться на Сосновку.

— Когда уезжаешь? — спросила Анна.

— На днях, — ответил он.

— У тебя же еще отпуск не кончился, папа, — заметил Виктор.

— Дела, сынок! Нужно ехать.

— Папа, у нас среди ребят сейчас много разговоров про Сталина. Как же так, верили ему больше бога, а что оказалось?

— Бога? Владимир Ильич Ленин, сынок, всю жизнь довольствовался положением человека на земле и не помышлял о своем обожествлении.

— Получается прямо по сказке Андерсена. Трудно нам, молодежи, такое прозрение.

— Ты поднял очень сложный вопрос, в двух словах мне о нем не рассказать, а тебе не понять. Знай лишь одно: ликвидируя последствия культа личности, партия следует ленинским заветам, ленинским принципам. На вот, почитай завещание Ленина. Потолкуем еще.

Виктор утвердительно кивнул головой. Он включил телевизор и, когда на голубом экране забегали футболисты, попросил отца:

— Папа! Завтра открываются Лужники. Играют «Динамо» со «Спартаком»… Может, достанешь билеты?

— Постараюсь. Жди днем моего звонка. — Михаил Васильевич взъерошил и без того вихрастые волосы сына и поднялся.

С уже знакомой щемящей болью встретил он горький взгляд Анны, когда она спросила:

— Что собрать тебе в дорогу?

— Ничего особенного не надо, — сказал он. — Спасибо. А завтра разбуди меня пораньше.

Он ушел в спальню.

Анна решила посмотреть, не нужно ли привести в порядок кое-что из его вещей. Пошла в прихожую, сняла плащ, взяла щетку. Когда выворачивала карманы, чтобы вытряхнуть, как всегда, табак, на пол упала телеграмма. Анна не смогла не прочитать ее. Телеграмма была адресована на главный почтамт до востребования и сообщала о том, что Валерия выезжает в Москву. Были указаны поезд и помер вагона.

Анна положила телеграмму обратно, пришила покрепче болтавшуюся пуговицу. Больше ничего делать сейчас не могла. Легла она в столовой, на диване.

Почти всю ночь думала, думала… А устав думать, просто лежала с открытыми глазами. Заснула под утро. Когда встала и прошла в спальню, Михаила Васильевича уже не было.

Весь день она стирала и гладила его белье, штопала носки. Виктор томился в ожидании отцовского звонка. Бесцельно слоняясь по квартире, он зашел на кухню — и, взглянув на мать, вскрикнул:

— Мама!.. Когда же ты поседела?.. Посмотри! У тебя целая прядка белых волос…

Разве знала она, когда это произошло: за эти дни или за одну эту ночь?

Она боялась расплакаться при сыне, постаралась усмехнуться.

— Пора, Витенька, и мне. Не вечно же быть молодой.

Виктор подошел, обнял ее. Поглаживая рукой эту седую прядь, шепнул:

— Что бы ни случилось, мама, я тебя никогда не оставлю одну.

Как бы ища защиты, Анна спрятала голову на груди у сына.

Первый раз она искала у него утешения: он был уже взрослый.

Задребезжал телефон. Звонил Михаил Васильевич. Он сказал, что два билета есть и что он будет ждать Виктора у главного входа.

Виктор вернулся на кухню, нерешительно спросил:

— Отец зовет меня на стадион. Нужно ли мне идти?

— Иди, конечно. Ты же сам просил достать билеты… И еще запомни, — помолчав, сказала Анна, — как бы ни сложились наши отношения, он — твой отец.

У Михаила Васильевича первые часы этого дня ушли на поиски комнаты: Валерия приезжала в восемь вечера, нужно было что-то найти. Побывав в шести гостиницах, он всюду натыкался на одно и то же объявление: «Свободных номеров нет». В одной из них администратор назвал ему адрес квартиры, где можно было снять комнату на неделю. Пришлось ехать через весь город. Долго трезвонил Михаил Васильевич, нажимая кнопку у двери. Наконец послышались шаги. Дверь открыла почти совсем глухая старуха. Это она и сдавала комнату.

— Вы один? — спросила она.

— Вдвоем, с женой, — чуть замявшись, ответил Северцев, и ему показалось, что старуха поняла причину его смущения. «Как все это унизительно», — подумал он.

Договорившись о комнате, Михаил Васильевич вышел. Ждать предстояло еще долгих восемь часов. Он поехал в министерство, к Шахову.

Николай Федорович в ожидании, когда его вызовет министр, просматривал бумаги. Увидя Северцева, отложил их в сторону, показал рукой на кресло. Михаил Васильевич начал разговор с просьбы сына.

Николай Федорович позвонил по телефону и заказал три билета.

— Поеду с вами на стадион. Малость отвлекусь от бумажек. Какие у тебя дела ко мне? Когда едешь? — спросил он.

— Есть дело личное, но о нем поговорим лучше на стадионе. Ехать думаю на днях. Предварительно хочу обсудить с вами две важные проблемы, чтобы опять не впасть в крамолу. Хорошо было бы проектному институту прикинуть — пока, конечно, схематично — открытый способ отработки руд на Сосновке. Это можно?

Шахов тут же соединился с директором проектного института, поинтересовался, когда можно поставить доклад о новом способе отработки руд. Директор сообщил, что институт уже работает над вариантом открытых работ и через три дня главный инженер проекта будет готов к докладу. Шахов назначил день совещания.

— Что еще у тебя за проблема? — вернулся он к прерванной беседе.

— Комплексное извлечение металлов из руд. Мы поступаем варварски, иного слова не подберешь… Если, допустим, посетитель вынес из столовой ложку, его судят за кражу государственной собственности. А мы выбрасываем в отвал редчайшие металлы — на десятки миллионов рублей! — и это никого не волнует… Скажут, что мы не знаем, как их извлекать. Верно, не знаем. Но после Двадцатого съезда мы обязаны решить и эту задачу. Потому что хищничаем не только на Сосновке: и на многих других рудниках!

— Проблема большая. Обсудим и ее на том же совещании — посоветуемся, как лучше к ней подступиться.

Зазвонил телефон, Шахова вызывали к министру.

— Я очень ненадолго, — сказал Николай Федорович. — Заходи за мной, вместе поедем на стадион. Идет?

Вот тогда-то Михаил Васильевич и позвонил домой.

Пообедал он в министерской столовой. Пока управился с обедом, подоспело время ехать. Николай Федорович уже вернулся.

Добирались до Лужников долго: тысячи машин бесконечной вереницей еле тащились по улице. Михаил Васильевич даже пожалел, что стадион «Динамо», к которому так все привыкли, теперь отойдет на второй план и центр спортивной жизни перемещается так далеко…

На условленном месте Северцев сразу нашел сына. Виктор ходил неподалеку от касс, всматриваясь в подъезжающие машины.

— Вот, брат мой Витя, ты небось и не поверишь, если я тебе скажу, что еще в прошлом году здесь была городская свалка! — сказал Шахов. — Такие-то, брат, дела.

Густая толпа несла их к воротам. Виктор то и дело поднимался на цыпочки и вертел головой, стараясь поскорее рассмотреть все вокруг. Он уже знал, конечно, что слева должен быть виден плавательный бассейн, справа — Малая арена и зимний стадион.

Гигантская белокаменная чаша была заполнена людьми до краев. От пестроты и множества цветовых пятен рябило в глазах. На зеленом поле, опоясанном беговой дорожкой, уже выстроились колонны физкультурников в парадных костюмах.

Не без труда разыскав свои места, Северцевы и Шахов кое-как втиснулись на скамейку. Виктор, увидев разносчицу мороженого, устремился к ней, купил на свой вкус вафельные стаканчики с пломбиром, и все трое занялись ими.

Грянула музыка. Парад открывала сводная колонна знаменосцев. Залитые солнцем стяги на высоких древках волнами красок колыхались на ветру. Северцев рассеянно смотрел на это красивое зрелище, вызывавшее на трибунах бурю восторгов. Вывел его из оцепенения мощный рокот моторов: по огромному эллипсу проносились нарядной чередой мотоциклы с гимнастками, застывшими в сложных пирамидах. На две-три минуты все поле стадиона опустело — и снова радужно расцвело: начались массовые выступления гимнастов.

Михаил Васильевич, заинтересовавшись, внимательно наблюдал, как на высоченных снарядах студенты Института физической культуры выполняли сложные упражнения. Во время исполнения каждого номера стадион замирал, и, когда гимнаст заканчивал ошеломляющий каскад взлетов, стоек, переворотов, махов и, взметнувшись птицей в головоломном изящнейшем прыжке, соскакивал на землю, раздавался дружный вздох облегчения и восхищения.

Объявили перерыв. Северцев с Шаховым спустились с трибуны: Николай Федорович на футбол оставаться не мог, Михаил Васильевич пошел проводить его до ворот.

— Я тоже посмотрю только первый тайм: должен поспеть на вокзал встретить Малинину, — выдавил из себя Северцев.

Шахов недоуменно посмотрел на него: что за особое внимание к подчиненным?

— Это и есть мой личный вопрос, о котором я давно хочу поговорить с вами, Николай Федорович… — начал Северцев, беря Шахова под руку: в огромной толпе болельщиков нетрудно оторваться друг от друга. — С Валерией Сергеевной… мы знакомы… мы первый раз встретились уже почти двадцать лет тому назад… Я люблю ее одну… И вот… решил остаться… с ней.

Шахов даже остановился.

— А как же Анна, сын?

— Буду просить у Анны развода. Сын позже поймет меня… Буду, конечно, им помогать…

— Еще б тебе не хватало! — вырвалось у Николая Федоровича.

— Я не сразу решился… Много думал… Другого выхода у меня нет.

— Обрадовал старика, нечего сказать! — проговорил Шахов. — Ты погляди на себя в зеркало как-нибудь при случае: весь седой! А не перебесился еще… — И сердито отдернул свою руку.

— В том-то и дело, что никогда я не бесился, Николай Федорович! Вот даже вы не поняли… Я хочу вернуться к женщине, которую давно люблю, которая больше чем кто бы то ни было имеет на меня право. Она выстрадала счастье… счастье хотя бы теперь, такое позднее…

— Вы слыхали: на него — право… Его персона — это, видите ли, счастье… — возмутился Шахов. — Подумаешь, какую цацу из себя воображает!.. На него — право!.. Да ни Малинина, ни ты не свободные люди: у тебя семья, у нее муж. Вы об этом вспоминали, когда рассуждали о своих правах и счастье?

— Я буду добиваться развода, — упрямо твердил Северцев. — Валерии и этого не нужно: ее мужа нет в живых.

— А вдруг жив? Вдруг вернется? Что тогда?

Северцев мрачно молчал.

У Шахова было очень серьезное и горькое лицо, когда он снова заговорил:

— Не одобряю я этого, Миша! Совсем не одобряю. Верю, что не блажишь, но возьми же себя в руки! Может, это и пройдет… Семью не спеши разбить: после не склеишь. Северцев посмотрел ему в глаза:

— Семьи, Николай Федорович, уже нет. Поздно говорить об этом.

У ворот они расстались, Шахов ушел не попрощавшись.

Михаил Васильевич пробивался к своему месту, когда футбольный матч уже начался и Виктор беспокойно оглядывался на проход — идет ли отец, придет ли?.. Усевшись, следя за быстрыми передвижениями бело-синих и красно-белых фигурок от одного края зеленого травяного ковра к другому, Северцев одной рукой обнял сына за плечи, притянул его к себе. Сперва Виктор легонько упирался, но потом, отвечая на ласку отца, доверчиво прижался к нему.

Так, обнявшись, они и просидели всю первую половину игры. Если бы их попросили рассказать, что происходило на поле, вряд ли они смогли бы ответить. Отец не знал, как объяснить сыну свое решение, сын со страхом чувствовал приближение чего-то, что уже сейчас, еще не услышанное, не понятное, холодило ему душу, подсказывало, что он запомнит этот ясный день, этот шумно-радостный праздник как самый несчастливый день во всей своей юности, а может быть, и жизни…

На стадион опускались сумерки. Внезапно вспыхнули слепящие прожекторы, и трава на футбольном поле приняла нежный цвет парниковой рассады. Стало видно, как по стенкам гигантской чаши бегают, ежесекундно вспыхивая и угасая, огоньки зажигаемых спичек, казалось, их включает какой-то механизм, как огни иллюминации. Вскоре раздался протяжный свисток судьи. Михаил Васильевич посмотрел на часы.

— Витя, — сказал он, — я не могу смотреть с тобой вторую половину, тороплюсь. Проводи меня, нам нужно поговорить.

Виктор встал, с испугом взглянул на отца и пошел за ним. Они спустились по проходу, дошли до углового выхода, где толпа была меньше, выбрались наружу и отошли, чтобы никто им не помешал, к плавательному бассейну, который Виктор еще недавно так мечтал увидеть.

Волнуясь, стараясь скрыть это волнение, Михаил Васильевич заговорил:

— Сынок, мне очень трудно объяснить тебе… боюсь, ты не сможешь правильно меня сейчас понять…

Ему показалось, что он увидел только огромные, расширенные ужасом или болью зрачки, когда Виктор поднял на него глаза.

И услышал:

— Не надо, папа… Я знаю… Иди, ты торопишься…

Виктор резко повернулся и пошел обратно — изо всех сил стараясь не бежать. Не обернуться. Не броситься назад и остановить отца, схватиться за его руку, чтобы он никуда не уходил, чтобы все вернулось таким, как было.

Северцев рванулся за ним. Остановился.

Угловатая фигурка сына удалялась. Исчезла в толпе.

Как из включенного внезапно репродуктора, нахлынул вдруг на Северцева людской гомон и оглушающий металлический вальс.

До прихода поезда оставалось совсем мало времени.

Кабинет Шахова был забит сотрудниками главка, министерства, инженерами проектного и научно-исследовательского институтов.

На кожаном диване напротив стола рядом сидели Северцев с Малининой, и Николай Федорович время от времени исподтишка наблюдал за ними. Они были здесь и в то же время отсутствовали. Они часто переглядывались, глазами улыбались друг другу. Северцев иногда касался руки Малининой, незаметно ее пожимал, и Шахову казалось, что им сейчас совсем не до совещания, не до всех этих людей, которые их окружают… Лишь когда тому или другой задавали вопросы, они выходили из своего оцепенения, да и то, видимо, не сразу понимали, чего, собственно, от них хотят.

Обсуждение первого пункта повестки дня заканчивалось. Нужно было заключительное суждение Северцева по докладу Парамонова. Шахов обратился к нему. Михаил Васильевич секунду молча смотрел на Шахова, потом попросил повторить вопрос. Это развеселило присутствующих, настроенных на сугубо деловой лад, но испытывавших уже некоторое утомление.

— Не больны ли вы, Михаил Васильевич? — И Шахов задал свой вопрос снова: — Вы согласны, чтобы проектный институт приступил к переделке старого проекта Сосновского рудника немедленно?

— На открытые работы? — переспросил Северцев.

— Конечно… Да что с вами, в конце концов? — рассердился Шахов.

— Простите, Николай Федорович, я думал о другом. Согласен, разумеется. Кстати: без меня на Сосновке все-таки углубляют центральную шахту! Прошу исключить эту бесцельную работу из нашего плана.

— Хорошо, — сказал Шахов и объявил десятиминутный перекур.

Все заторопились в коридор. Николай Федорович задержал Северцева. Открыл окно и, когда они остались одни, подошел поближе.

— Ты совсем голову потерял. Правду говорят, что влюбленные глупеют…

Зазвонил телефон, Шахов поднял трубку.

— Здравствуйте. Он жив-здоров, передаю труб… Да. Послезавтра. До свидания…

Он достал портсигар, помял пальцами папиросу, закурил.

— Звонила твоя жена. Справлялась: жив ли? Разговаривать с тобой отказалась… она беспокоилась, не случилось ли несчастья: оказывается, три дня ты не был дома. Интересовалась, когда вы уезжаете, скоро ли кончится ее пытка. Уезжай скорей, Михаил! — И Шахов, нервно дернув головой, отвернулся.

В кабинет один за другим стали возвращаться люди. Переговариваясь вполголоса, рассаживались по местам. На этот раз Северцев сел в стороне от Валерии: перед выступлением надо было сосредоточиться.

Он начал свою речь с того, что преступно терять металлы-попутчики, которые вкупе ценнее основного металла, добываемого на комбинате. Научно-исследовательские институты должны создать такую технологическую схему, чтобы ни один из металлов не выбрасывался. Они пропадают тысячами тонн. На Сосновке придется перестраивать обогатительную фабрику, но другого выхода нет. Нужно перестроить и горный цех.

Когда он закончил и сел на место, Шахов спросил:

— Что думают по этому поводу геологи? Товарищ Малинина!

Николай Федорович еще раз присмотрелся к ней: что она-то представляет собой? Ну? Как она себя покажет?

Валерия встала.

— Фактически металлы есть, — сказала она. — А формально они, так сказать, не утверждены. К сожалению, они не опробовались детально, так как работы по ним не предусматривались планом разведки. В прошлом году мы просили включить в наш план комплексную разведку, просили на это денег. Получили отказ. Нас обязали заниматься разведкой только вольфрама и молибдена. Разведкой же других металлов пусть занимаются другие главки! Теперь приходится за эти ведомственные самодурства расплачиваться государству: на тех же самых рудах надо будет вторично проводить разведку, для этого снова тратить деньги…

— Что же делать в сложившемся положении, товарищ Малинина? — задал вопрос Шахов.

— Надо поскорее включить в наш план разведку компонентов! Я обещаю в этом году переразведать главные рудные жилы и полностью опробовать их на «попутчиков». Много проб у нас есть от прошлогодней разведки. Поэтому к концу года могут быть выяснены запасы и попутных металлов.

Вскоре совещание подошло к концу. Кабинет опустел. Из приглашенных остался Северцев, Шахов пожал ему руку:

— Провожать тебя не буду, попрощаемся здесь. Желаю тебе больших успехов в работе, верю в тебя, знаю, что не подведешь. В амурных делах я тебе не судья. Сам заварил — сам расхлебывай. Люди вы все хорошие, а получилось нехорошо… Кто виноват — не знаю.

— В том-то и беда, что нет среди нас виноватых… — хмуро сказал Северцев и попросил:

— Николай Федорович, зайдемте куда-нибудь, посошок на дорогу разопьем.

— Не обижайся, но в этих делах я тебе теперь не товарищ. Помню, собирались у меня гости, когда нам от роду сорока не было, и всегда, черт побери, нам не хватало водки. К пятидесяти годам стала водка оставаться, но не хватало вина… Нынче, дружище, моим гостям не хватает лишь фруктовой воды. Вкусы у нас с годами сильно меняются. — Шахов встал, протянул руку.

В последний раз подъезжал Северцев к своему дому.

Автобус катил по набережной, одевшейся в гранит и бетон. Под колесами мягко шуршал асфальт. В окне зелено мелькали раскидистые кроны недавно посаженных лип. Как быстро все похорошело здесь!.. Автобус остановился. Северцев выбрался из него и подошел к щиту, заклеенному пестрыми рекламами. Нужно было войти в парадное, подняться на свой этаж, позвонить в дверь, но Северцев не мог заставить себя тронуться с места.

Ветер трепал обрывки афиши. Уцелели крупные буквы: «Свадь… с прид…» Сразу вспомнился тот давний вечер, когда первый раз втроем пошли в театр… Все-таки у них с Аней тоже были хорошие времена. Сейчас думалось об этом особенно трудно.

Уже поднявшись по лестнице, он долго стоял у двери, не решаясь нажать кнопку звонка. За дверью слышались неясные шорохи. Как только он позвонил, ему сразу открыли, — значит, Анна ждала его… Он задел колесо стоявшего в прихожей велосипеда и спросил, дома ли Виктор. Скоро должен вернуться. Сообразил, что надо все-таки поздороваться с Анной, — она молча кивнула. Сняв плащ, в нерешительности остановился посредине прихожей.

— Может, пройдешь в столовую, присядешь? — спросила Анна и первая прошла в комнату.

Михаил Васильевич пошел за ней. Выдвинул ящики письменного стола, стал там рыться. Несколько бумаг сунул в карман, другие порвал и бросил в корзинку.

Анна сидела на диване, уставившись пустым взглядом в одну точку. За последние дни она выплакала все слезы.

— Зря ты, Михаил, задержался с прощальным визитом. Для Виктора было бы лучше, если бы ты уехал три дня назад, в тот день, когда впервые не пришел ночевать домой.

— Я говорил с ним тогда, — садясь на диван, ответил Михаил Васильевич.

— Знаю. Может, что-нибудь скажешь и мне?

— Скажу, Анна, — беря ее за руку, с трудом начал он. — Прожили мы с тобой долго и совсем не плохо. Наверно, жили бы так и дальше, если бы опять на моем пути…

— Значит, ты ее знал раньше?

— Знал, и даже раньше тебя. Ты помнишь, в первые дни нашего знакомства я рассказывал тебе о женщине, сделавшей меня несчастным?..

— Ах, вот оно что. Так это была она! И тебе захотелось опять стать несчастным?

— Пойми: я ничего не могу с собой поделать. Я мучился целый год… Я не обманывал тебя, Анна! Те разговоры были только сплетней… Ты веришь мне?

Она сидела словно окаменев, уставившись в одну точку.

— Я надеялся перебороть себя, но получилось иначе… Можно было скрыть от тебя наши теперешние отношения, вернуться на Сосновку, воровски продолжать их там, при случае все отрицать и разыгрывать оскорбленную добродетель — так поступают многие, как считается, разумные люди. Но это было бы подло по отношению к тебе, которая всю жизнь делала для меня только хорошее… Ты знаешь, что я не смог бы обманывать тебя, но постарайся понять, что не могу я ставить в ложное положение и ее. У нас не мимолетное увлечение. И не нужно искать виновных: по-моему, их нет…

Он замолчал. Нагнулся, поцеловал ей руку. Анна отняла ее и спросила:

— Чего ты от меня хочешь?

Михаил Васильевич ответил не сразу:

— Развода.

— Развода я не дам.

— Почему? Наш брак стал не нужной формальностью.

— У тебя есть сын.

— Но это ничего не меняет, Анна. Пойми: я же ухожу не для того, чтобы вернуться!..

— Я не хочу этого понимать, не хочу этому верить, — покачав головой, прошептала она.

Послышался легкий скрежет открываемого замка, зашуршала обивкой входная дверь, замок щелкнул. Некоторое время в прихожей было тихо, потом два раза осторожно звякнул велосипедный звонок — и в комнату вошел Виктор, держа под мышкой кипу книг.

Он поздоровался с отцом, сел рядом с матерью, обнял ее.

— Поди, Витюша, приготовь чай! — попросила Анна.

Виктор ушел.

— Трудно мне будет с ним. Я была ему необходима, когда он был меньше, а сейчас ему нужен отец… — сказала Анна.

Северцев встал и тут же сел обратно. Только теперь до его сознания вполне дошло, что он теряет сына. Анна молчала. Северцев положил на ее маленькое плечо свою руку.

— Пиши, если сможешь, чаще, Аня! Мне будет все важно знать о вас. Ведь мы расстаемся с тобой не врагами? Правда?

Она долго молчала.

— Виктору пиши, даже если он не будет отвечать, не забывай: сын ведь тебе… — Снова надолго замолчала. Собрала силы, — На прощанье одно скажу, Миша: чтобы ни случилось с тобой в жизни, помни, что у тебя есть дом, где тебя будут всегда ждать… — Повлажневшей ладонью она коснулась его руки, сняла ее со своего плеча, опираясь о диванный валик, поднялась. — Теперь иди. Я больше не могу… Витя! — громко позвала она.

Вошел Виктор, остановился на пороге.

— Дай папе его чемодан, он уезжает.

Придерживаясь по дороге, как слепая, за спинки стульев, она ушла в спальню.

Виктор принес чемодан.

— Что еще тебе нужно, папа? — спросил он.

— Ничего, — рассеянно ответил Северцев и шагнул в прихожую.

За дверью спальни слышались глухие рыдания. В нелегком раздумье Михаил Васильевич взялся за ручку этой двери, но сын стал перед ним, твердо сказал:

— Уходи, папа, больше не надо нас мучить.

Михаил Васильевич отошел, снял с вешалки плащ.

— Прощай, Витя! Пиши письма, буду волноваться, ждать известий. Пиши непременно! Береги мать и прости меня. — Михаил Васильевич хотел обнять сына, но тот чуть отстранился, открыл дверь.

Северцев взял у него чемодан и вышел. Спустившись по первому маршу, у поворота лестницы он оглянулся. Виктор стоял у двери и глазами, полными слез, смотрел ему вслед.

Теплым летним вечером Северцев не спеша брел по просеке. Ажурные опоры высоковольтной линии шагали вдаль и пропадали у розоватого горизонта. Скользкая желтая хвоя устилала тропинку. Лес был душист и гулок: эхо повторяло в глухой чаще чей-то дальний голос.

Просеке не было конца. В вечерней мгле она казалась узкой. Паутина и мшистая гниль опутали сучья сырых, темных деревьев, цеплялись за волосы, щекотали лицо.

Северцев присел на валежину — ствол корявого кедра, закурил.

Валерия оказалась права: семейная жизнь на Сосновке началась с неприятностей. И возвращение, их вместо и водворение в старой его квартире породили немало кривотолков. Воспользовавшись этим, Орехов написал в партком заявление о безнравственном поведении директора, нарушившего не только партийную этику, но и советский закон, по которому двоеженство карается в уголовном порядке. Кругликов намеревался передать заявление в райком, но Северцев, именно из тех соображений, чтобы не подогревать нездорового интереса к директорскому персональному делу, настоял на разборе в своей партийной организации. Ему нечего скрывать от своих товарищей! И вот сегодня вечером заявление будут обсуждать…

В довершение всего исчезла Валерия. Придя в обеденный перерыв домой, он нашел на столе странную записку:

В геологоразведочном отделе Михаил Васильевич узнал, что Малинина внезапно собралась в поисковую партию. Но куда именно — никому известно не было. И он бросился сломя голову на розыски. Полдня рыскал по тайге. Искал, звал ее. Боялся одного — не выкинула бы какую-нибудь глупость…

Северцев каблуком парусинового сапога затоптал в землю окурок, поднялся. Зашагал дальше.

Вот ему уже сорок с гаком. Жизнь многому научила, не раз падал он под ее ударами и снова поднимался. Казалось бы, человек умудрен опытом, стал более зрелым, закаленным, более невозмутимым, наконец. Хотел ли он этой любви? Нет. Не хотел и не думал, что она придет опять. Но она пришла. Она вовсе и не уходила. И в один прекрасный день вся его житейская премудрость оказалась бесполезной, и он ведет себя так же, как двадцать лет тому назад…

Однако ему все-таки не двадцать три, как было тогда… И это дает себя знать на каждом шагу. Даже совсем недавнее — отпуск, море, сумасшедшая гонка на такси по горным дорогам, тот вечер на Рице… — как давно все это было! Странно, но даже это успело стать прошлым. А в настоящем — «персональное» дело… Мысли его путались, перескакивали с одного на другое… Неужели члены парткома поддержат Орехова?.. Где же Валерия? Он ясно представил себе ее — такую, какой она была все эти последние дни: бледную, с потемневшими от невеселых дум глазами, но внешне спокойную, сосредоточенную… Что она задумала?..

…Заседание парткома должно было начаться в восемь. Пробило девять, а все еще ждали Орехова. За ним уже послали нарочного с просьбой поторопиться.

Кругликов вполголоса разговаривал с Галкиным. Шишкин внимательно слушал Морозова. Дмитрий Серегин спорил с Борисовой о кинокомедии «Верные друзья»: он восторгался фильмом. Северцев сидел в стороне, у крайнего окна, посматривал в сад, густо заросший черемухой.

Окно было раскрыто настежь, тонкая березка просунула в комнату зеленую ветку. Михаил Васильевич сорвал листок. Как в детстве, прижал его к губам, втянул вместе с воздухом, — щелкнув, листок разорвался на части. Северцев смущенно поглядел по сторонам — не обратил ли кто внимания? И поспешил отвернуться к окну.

За кустом черемухи он заметил Зину — жену Дмитрия Серегина. Она держала на руках грудного ребенка, завернутого в белое пикейное одеяло. Очень изменилась она: располнела, торчавшие в разные стороны косички заменил большой пучок… В осанке ее появилась горделивость: всем своим видом давала она понять, что стала матерью…

Радость за нее смешалась в сердце Михаила Васильевича С острым чувством боли. Валерия совсем недавно открылась ему в своем огромном несчастье. Теперь оно стало их общей бедой: после того, что она перенесла в молодости, она никогда не сможет иметь детей…

Подняв свободную руку, Зина приветственно помахала ему. Он ответил тем же.

Михаил Васильевич подошел к телефону, позвонил домой. Никто не отвечал. Он вернулся на прежнее место и снова уставился в окно.

На темно-сером небе толпились хмурые облака — тесня друг друга, тянулись в горы. Как бы не полил дождь!.. Валерия тогда промокнет… Взяла ли она что-нибудь с собой? Все его мысли возвращались к Валерии. Теперь всегда и во всем была она, только она!

Громко хлопнула дверь. Северцев обернулся: появился Орехов.

— Товарищ Орехов! Ждем тебя битый час. Это как называется? — раздраженно спросил Кругликов.

— Разгильдяйством, — подсказала Борисова.

— Могу уйти, если лишний, — развязно ответил Орехов.

— Лучше не придумал?.. Изложи суть своего заявления, — сказал Кругликов, объявив заседание парткома открытым.

— Выступать не собираюсь. Все написано. Кому неизвестно, пускай прочтет.

Кругликов стал читать заявление. Шишкин не выдержал первым:

— Личные счеты сводит! Хоть какая-нибудь совесть есть у человека?..

Дослушав чтение до конца, Морозов наклонился к Галкину:

— Заявитель небось святоша!..

— Как же!.. — откликнулся тот и продекламировал вполголоса: — «Монашеским известен поведеньем…»

Кругликов попросил соблюдать тишину и вопросительно взглянул на Северцева.

Михаил Васильевич поднялся со стула, машинально крутя в пальцах обрывок березового листка.

— Что же сказать вам? — волнуясь, начал он. — С женой нахожусь в фактическом разводе. Думаю скоро оформить юридически. С Валерией Сергеевной Малининой состою в фактическом браке, пока не оформленном по закону. Обвинения в двоеженстве не признаю. Жена у меня одна: Валерия Сергеевна Малинина.

— По документам есть другая, — подал реплику Орехов.

Северцев взглянул в его сторону. Тот отвернулся.

— Орехова интересует только формальная сторона моих семейных отношений. Я постараюсь поскорее получить бумагу о разводе, хотя, насколько мне известно, судебная процедура — дело не быстрое и не легкое.

— Суд правильно делает: сохраняет семью, — вставил Орехов.

— Разве этим сохранишь семью? — возразила Борисова.

Ответа ей не последовало.

— Виноват ли я? Нет. А судить — вам, — закончил Северцев, опускаясь на стул.

Наступило неловкое молчание. Не все понимали поступок Михаила Васильевича, его запоздалую любовь, приведшую к развалу хорошей семьи. Симпатии большинства членов парткома оставались на стороне Анны. Ее и Виктора жалели. Но никто, кроме Орехова, не судил строго Михаила Васильевича, понимая, что чувства его глубоки, серьезны. Упрекнуть его в легкомыслии, тем более в безнравственности, не мог никто.

Кругликов спросил Орехова:

— Товарищ Орехов! За что вы получили партийное взыскание?

Орехов не ожидал такого вопроса.

— Давно это было, точно формулировку не помню… За семейные дела…

— Верно говорит: за семейные. Путался он с нормировщицей из горного цеха. Ну, жена на каждом углу скандалы закатывала. Дело до драки доходило… — пояснил Серегин.

Орехов зло глянул на него:

— Было, да быльем поросло. Важно — семью не рушил.

— Каким быльем? Такими делишками ты втихомолку занимался до последних дней твоей работы в горном цехе. Мне просто не хочется приводить примеры! — напомнил Шишкин.

А Кругликов спрашивал себя: в чем виноват Северцев?.. Иван Иванович верил ему, что он не обманывал Анну, а просто вернулся к женщине, которую полюбил давно и на всю жизнь. Порвав с Анной, он поступил честно. Вот за это его и пытается обвинить Орехов. Все больше и больше думал Кругликов о том, что виноват Северцев, может быть, только в одном: не следовало ему тогда, в молодости, связывать себя с женщиной, которую он, видимо, мало любил…

Раздумье его прервала Борисова. Она попросила слова.

— Много еще в наших отношениях ханжества! — со свойственной ей горячностью и запальчивостью рубила она сплеча. — Даже среди коммунистов! Если люди изменяют друг другу и при этом сохраняют видимость семейных отношений, то, бывает, мы считаем: все в порядке. И в характеристиках на таких людей пишем: морально устойчив. Потому что у него все шито-крыто… Я думала о поступке Северцева! Думала! И как женщина, тоже пережившая семейную трагедию, ни в чем обвинить его не могу!

Орехов не без веселости подмигнул ей:

— Два сапога — пара!

Но Шишкин задал вопрос: что он предлагает?

— Объявить Северцеву, по крайней мере, строгий выговор. Как когда-то записали и мне.

— Подобия не вижу, — заметил Кругликов. И внес свое предложение: ограничиться обсуждением, рекомендовать товарищу Северцеву юридически оформить изменение семейного положения.

На этом и порешили. Против голосовал лишь Орехов.

Северцев ушел первым. Хотелось побыть одному.

«Хорошо, что обсудили на парткоме, — думал он. — Валерии тоже станет легче. Она как-то призналась, что геологоразведочный отдел встретил ее в новой роли довольно сдержанно. А ведь раньше отношения с сослуживцами у нее были очень теплые и дружественные… Холодок пройдет! Но не сразу. Многие здесь не одобряют наши отношения, с этим нужно считаться».

И они считались: возвратясь в Сосновку, жили замкнуто, вместе почти нигде не появлялись. Вспомнилось ему, как совсем недавно, когда был день рождения Валерии, из ее сослуживцев пришли в гости только мужчины… Жены прислали поздравления, но в этот день почему-то или заболели, или были ужасно заняты по хозяйству… Гости побыли недолго. Выпили «за хозяйку дома», без особой охоты закусили и под разными предлогами вскоре разошлись.

…Подойдя к забору своего дома, Михаил Васильевич увидел привязанную к столбу серую в яблоках кобылу, на которой обычно ездила Валерия. От лошади валил пар, будто ее только что обдали горячей водой. Торопливо открыв калитку, Михаил Васильевич побежал в дом.

В комнатах было темно. Пошарив по стене, он нашел выключатель, зажег свет. Валерия лежала на диване. Бледное лицо, обескровленные губы и словно остекленевшие глаза испугали Михаила Васильевича.

— Что с тобой? — присаживаясь на диван и осторожно беря ее за руку, спросил он.

— Немного нездоровится. Да хандра еще напала. Как видишь, вернулась. Не могла оставить тебя одного, — прошептала она, прижав его ладонь к своей щеке.

Михаил Васильевич рассказал ей все, что происходило тут, побранил за бегство.

— Хотела убежать от самой себя… — проговорила Валерия.

Михаил Васильевич нагнулся к ней, вдохнул едва уловимый запах леса, запутавшийся в ее мягких волосах, с грустной нежностью поцеловал усталые ее глаза.

Работы с каждым днем прибавлялось и прибавлялось. Просыпаясь рано утром, Северцев еще в постели обдумывал самое неотложное.

Далеко не он один на Сосновке «заболел» новшествами. В горном цехе и на обогатительной фабрике прошли производственные совещания рабочих. Предложенная Михаилом Васильевичем перестройка была после бурных споров одобрена горняками. Обогатители тоже нашли возможным разработать новую технологическую схему, как только геологи дадут анализ проб по металлам-попутчикам.

Проблемы эти для Сосновского комбината уподоблялись технической революции. Поэтому директор создал две секции — горную и обогатительную, поручив им внести предложения по реконструкции обоих ведущих цехов. Горную возглавлял Галкин, обогатительную — Борисова.

Они по-прежнему пикировались, но в свободное время их теперь видели всегда вместе. Товарищи по работе открыто подтрунивали над ними, утверждая, что, дескать, милые бранятся — только тешатся.

Со дня на день ожидали приезда проектировщиков: они должны были первыми начать перестройку Сосновки.

Северцев остался верен себе — как только приехал из Москвы, немедленно приостановил проходку центральной шахты, сократил нарезные работы на границах дальнего крыла рудника: они станут лишними при открытых работах. К счастью, с дорогой все было давно покончено, и Михаил Васильевич много времени проводил на руднике. Обычно его рабочий день и начинался в шахте. Теперь он знал ее лучше любого горного мастера, даже руководители горного цеха частенько наводили у него справки о том, как идет работа в том или ином забое.

Сегодня утренний обход Северцев с Морозовым начали с дальнего крыла.

Темный, куполообразный свод штрека был низок, кое-где Северцев даже задевал фибровой каской за рваные выступы скальных пород. Штрек часто вилял, на его поворотах тускло мигали шахтные лампочки.

— Освещение плохое, — заметил Северцев.

Шедший позади него Морозов не ответил, он, видимо, не слышал его слов, звуки здесь глохли сразу, как в глубоком колодце. Северцев остановился, поджидая технорука. Кто-то мягко ткнулся в его сапог, и, осветив своей аккумуляторной лампочкой серую почву выработки, он увидел крысу, метнувшуюся от яркого света в журчащий ручеек подземной канавки. Пахло сыростью, дощатый настил покрылся желтовато-бархатной плесенью, подошвы скользили по ней.

Морозов прислонился к отпотевшей крепежной стойке и принялся стряхивать с брезентовой куртки облепивших ее мокриц.

— Усильте освещение штрека, — сказал Северцев.

— В преисподней света не нужно, здесь не танцевать, — возразил Морозов.

— Делайте, как вам сказано, — распорядился Северцев, и они пошли дальше.

В передовом забое проходчик Столбов с напарниками Дмитрием и Петькой укреплял на передвижной каретке буровые молотки. Все трое тяжело дышали, под фибровыми касками блестели потные лбы, брезентовые куртки были расстегнуты…

Северцев подошел, поздоровался:

— Ну, как дела, ребята?

Утирая рукавом лоб, Петька нехотя отозвался:

— Плохо. Простаиваем. Техснабовцы щекотят наше самолюбие, богатырями обзывают, а запчастей к перфораторам не дают. Моя бы воля — батогом бы разогнал всю их контору!

— Это, Петро, у тебя «чисто нервное», — передразнил его Морозов. — Вчера в техснабе мне обещали. Значит, дадут.

Столбов усмехнулся:

— Обещаний много слышим! Только работаем на старье. Знаешь, товарищ технорук, поговорку одну восточную? Я ее не так давно в интересной книге вычитал: «Хоть сто раз кричи: «халва, халва, халва!» — от этого во рту не станет слаще».

— Морозов с нас цикличность спрашивает. Умри, а цикл ему в смену давай! А как его дашь, когда нам-то ничего не дают? — не унимался Петр.

— Помнишь, Фрол, еще на перевале мы говорили с тобой о коммунистической бригаде? Где же она? — спросил Северцев.

— Помню. Да только шибко боязно за нее браться, когда условий нет. При коммунизме небось запчастей вдосталь будет… Комнаты семейным давать будут… Митрий все еще без комнаты мыкается, а у него наследник объявился! — укоризненно заметил Фрол.

— Позволь… комнату Барона я давно предлагал ему, — возразил Михаил Васильевич.

— Верно, предлагали. Только жилкомхозовцы отдали ее другому. Зинка моя все в общежитии мается. И я там торчу до поздней ночи. Пока что не до учебы мне. Обратно, тесть мой лютует: почитай, каждый день ругает меня, зачем его дочке собачью жизнь устроил! Как ворон крови, жаждет он развести нас с Зинкой. Какое же здесь коммунистическое житье? Погодить надо с этим, — со вздохом закончил Дмитрий.

Михаил Васильевич мысленно предъявил себе самый суровый счет за судьбы этих людей… Но где найти комнату?.. Стандартные дома все без него заселили, новые — закончат только месяца через три.

— Знаешь, Дмитрий? — надумал он. — Переезжай в соседи к нам с Фролом! Выгородим и тебе комнату. Семья у меня невелика, места всем хватит.

И увидел, какие, оказывается, теплые глаза у Дмитрия.

— Спасибо… Только Зинка временно поселилась у моих стариков. В декрете она пробудет еще три месяца. А вот уж к тому времени лучше вырешайте нам комнату в новом доме…

— Ну, как знаешь. Хозяин — барин… Какой метр проходите Митя?

— Двести сорок пятый, — ответил за Дмитрия Морозов.

— А я вам сказал остановиться на двухсотсороковом, — повернувшись к нему, напомнил Северцев.

— По проекту-то нужно идти до трехсотого! — оправдывался технорук.

Отводя Северцева в сторону, он тихо добавил:

— Рабочие просили прогнать забой подальше. Здесь порода мягкая, — значит, заработки крепкие…

— Ради личной выгоды ненужную работу делаете? Действительно, рановато вам о коммунистической бригаде думать, — заметил Северцев.

Петька слышал его замечание, но демонстративно предупредил напарника:

— Димка, бури не массив, а выбирай разные трещинки! В них бурить легче. Обратно — отрыв руды при отпалке большой.

Северцев подошел к Столбову:

— Ты разве не слышал, что я запретил дальше гнать этот забой? Откатывай буровую каретку в левое крыло, а здесь руду попозже возьмем, открытым способом. Ясно?

— Ясно. Откатывайте, братцы! — скомандовал Морозов.

— Ничего не ясно, — буркнул Петька, в сердцах швырнув наземь брезентовые рукавицы. — Вот вы мне объясните, за ради Христа, Михаил Васильевич: что вы за человек?.. Когда мы с вами на дороге полгода пластались, я вас понимал: для народа старались. Чтобы, значит, удобнее жилось… А теперь что вам надо? Рудник новый, хороший. Живи себе спокойно, получай премии за выполнение плана и нам давай заработать… Так я говорю? По справедливости?

— Нет. Так говорят люди, у которых все в прошлом. А у нас с тобой все впереди! Сосновский рудник был хорош раньше. Сегодня он уже — вчерашний день. Для нас с тобой нужны другие масштабы. И они будут! Вагоны — думпкары — заменят наши вагонетки, шагающие экскаваторы вытеснят погрузчик и лопату… — старался убедить его Михаил Васильевич. — Ты представляешь, что все это значит?.. Горняк сутулиться перестанет! Солнце ему будет светить… Страна в три раза больше получит очень нужного металла… Под это огромное дело нам всем надо подставить плечо, — убеждал Михаил Васильевич.

— Для страны, может, и так, а для нас не шибко складно получается, — угрюмо возразил Петька.

Северцев приметил, что от парня попахивает винцом. Обняв за плечи Дмитрия, сказал:

— Я понял, о чем загрустили, ребята! А на открытых работах ведь тоже бурят… Правда, там это дело подсобное.

— В этом вся и обида, что хотите превратить нас в подсобников при экскаваторном машинисте! — откровенно сознался Столбов.

— Амбиция, дорогой Фрол, в таком деле неуместна… К тому же мы с тобой коммунисты, — урезонивал проходчика Северцев.

— А коммунисты разве не люди? Они пить-есть не хотят? Может, у меня это чисто нервное, но одним энтузиазмом сыт не будешь, — разошелся Петька.

Столбов возмутился:

— Что ты плетешь? Заработка тебе мало? От жадности сдурел совсем. Одумайся, а то как бы мы тебя не выпихнули из бригады…

— Заработка-то? Конечно, мало. Хорошо, что напомнил: дай четвертной взаймы. Старый долг за мной. Из получки отдам.

— Опять клянчишь, — пробормотал Фрол.

— Месяц длинный: тридцать один день. В феврале не занимаю, — отшутился Петька.

Фрол молча достал из кармана деньги, отдал ему.

— Приветик! — буркнул Петька и, подняв брошенные брезентовые рукавицы, удалился, шагая вразвалочку.

— Да разве все дело в заработке? — смущенно сказал Дмитрий, ни к кому, в частности, не обращаясь. — Мы за свою горняцкую честь болеем! В подсобники идти и я не желаю… Подамся к химикам, у них тоже горные работы. Так что проживем как-нибудь и без карьера. — Махнув рукой, он неторопливо направился вслед за Петькой.

Первый раз сердцем почувствовал Северцев, какую ломку многих судеб повлечет за собой намеченная им перестройка рудника. Трудно будет людям искать свое новое место…

В забое появился старый знакомый — Парамонов. Прищурясь, инженер разглядывал выработку.

— Здравствуйте, дорогой директор! Рад вас видеть на прежнем посту. Правда все же победила!

— Здравствуйте, дорогой проектант! Спасибо на добром слове. Пожалуй, еще посложнее будет бой за большую нашу техническую правду… — крепко пожимая руку инженеру, ответил Северцев.

Парамонов рассмеялся:

— Не знаю, как насчет боя, а драка уже началась. Двое молодых проходчиков только что очень любезно послали меня подальше с моими проектами!..

— Нелегко, ох нелегко нам будет ломать этот рудник! — вздохнул Северцев. — Еще труднее — доказать необходимость его ломки.

Парамонов испытующе посмотрел на него.

— Тогда давайте откажемся от нашего проекта и оставим в конце-то концов все по-старому?

— Может, я бы и рад был оставить, да теперь это уже невозможно, — усмехнулся Северцев.

Они пошли вдоль рельсов.

— Производственные совещания мы провели по всем цехам. Разумом люди как будто поняли. А сердцем, выходит, не приняли еще… — с сожалением говорил Северцев, — Буду просить Кругликова собрать отдельно коммунистов горного цеха. Обращусь к ним за помощью!

Придирчиво расспрашивал он Парамонова о работе над проектом.

На светлом рудном дворе они прохаживались в ожидании клети.

— Могу вас обрадовать, — сказал Парамонов, — все данные в пользу открытых работ. Но есть одна серьезная трудность: нелегко подобрать нужное горнотранспортное оборудование, чтобы на его базе комплексно механизировать и автоматизировать все процессы добычи.

— Я думал об этом. Нужно посмотреть, что можно уже сейчас автоматизировать: например, шахтный подъем, водоотлив.

— Мы тоже думаем в этих направлениях, — заметил Парамонов. — Вам-то хорошо известно, что новый способ добычи руды потребует новых машин. Их нужно еще конструировать. Нужно где-то строить и испытывать опытные образцы. Потом — размещать заказы для серийного производства… Словом, сказка очень длинная! На все на это уйдет уйма времени. Придется уговаривать десятки ведомств и министерств. А вы опять-таки прекрасно знаете, какая это волынка…

— Знаю! Но запугивать самих себя нам тоже не следует. Более сложные вопросы решены блестяще — хотя бы атомные дела… Пора всерьез браться и за горные.

По шахтному стволу с шумом спускалась железная клеть.

Стволовая Лена Козлова открыла решетку, дала четыре громких дребезжащих звонка. Заметив Северцева, смущенно поздоровалась.

— Здравствуй, соседка! Как дела? — пропуская Парамонова вперед и входя в клеть, спросил Михаил Васильевич.

— Хвастать пока нечем… Когда жила на пасеке, то среди пчел себя человеком считала, а с людьми столкнулась — поняла, что темная, как чулан… Фрол учиться велит, на курсы электровозных машинистов записал меня, а мне боязно…

— Фрола слушай. Доброму научит.

Клеть плавно качнулась и взвилась в темноту.

Домой Северцев шел поздно. Крупные капли дождя стучали по доскам тротуара, по кожаному пальто, струйками стекали с горняцкой фуражки за шиворот, заставляя то и дело ежиться. Утешала мысль, что дожди эти последние — вот-вот ударят морозы, и на улицах не будет надоевшей за осень грязи.

Открывая щеколду калитки, Михаил Васильевич с досадой увидел, что свет горит только в комнате Столбовых. Значит, Валерии опять нет дома. Вспомнил, что утром она предупредила: несколько вечеров будет занята срочной работой — заново пересчитывать запасы руд.

Слишком много работает Валерия: совсем себя не жалеет. Нужно как-то ограничивать ее…

Почтовый ящик был пуст. Из Москвы по-прежнему ничего не писали. А Михаил Васильевич ждал, давно ждал от сына хотя бы весточки…

Войдя в дом, он снял пальто, зябко потер руки, зажег свет и прошел в столовую.

Валерия эти дни почти не бывала дома, однако в комнате все было прибрано, на столе расставлена вымытая посуда. Только на кушетке валялись раскрытые книжки, а по полу были разбросаны образцы горных пород. На столе, под сахарницей, Михаил Васильевич увидел записку: «Возьми на кухне банку мясной тушенки, подогрей ее с картошкой на сковородке. Молоко в погребе». Тут же лежал синий конверт со знакомым, по-детски размашистым почерком — долгожданное письмо от сына.

Виктор писал сдержанно: он набрал на экзаменах проходной балл — 22 из 25 возможных, зачислен на горный факультет, уже занимается и даже получил первую стипендию. Мама устроилась на работу в школу. Она просит передать, что теперь посылать им деньги не нужно.

Итак, в его помощи больше не нуждались… Письмо было обидное, но он понимал, что рассчитывать на что-нибудь другое ему не приходилось.

Он позвонил главному бухгалтеру и распорядился, чтобы каждый месяц без напоминаний переводили в Москву прежнюю сумму.

Чужими стали, совсем чужими… Он бессмысленно перелистывал какую-то книжку, потом долго искал в кухне консервный нож. Так и не найдя, ушел в кабинет.

Надо было готовиться к открытому партийному собранию горного цеха. Северцев подошел к стоявшему в углу чучелу рыси, потрогал пальцем ее острые зубы, надолго задумался, потом сел за стол, раскрыл и стал перелистывать «Горный журнал», делая кое-какие выписки.

Собрание будет необычным. Он расскажет коммунистам и беспартийному активу горного цеха о проекте плана на 1957 год, и пусть они сами обсудят годовую программу добычи руды и программу горноподготовительных работ. До этого года существовал другой порядок: план добычи руды спускали из главка, плановый отдел комбината только разверстывал его по горизонтам и участкам рудника. Все это делалось без какого-либо участия рабочих. Когда Кругликов предложил план добычи руды на будущий год вначале обсудить с рабочими, Северцев сразу согласился с парторгом…

…Валерия подошла неслышно, обняла Михаила Васильевича за шею и тихонько поцеловала в затылок. Он оторвался от работы, обернулся. Радость его сразу сменилась тревогой: Валерия выглядела очень утомленной.

Она поняла его взгляд.

— Безобразно постарела?.. Устала адски, а вся работа еще впереди… Ты что-нибудь ел?

Михаил Васильевич знал, что́ она хотела бы спросить у него. Он протянул ей письмо Виктора.

Прочитав, Валерия сказала:

— Сын в тебя пошел, упорный. Анну жаль: не легко ей. Впрочем, и мне не легче…

Михаил Васильевич мял пальцами папиросу. Валерия прислонилась к косяку двери, зябко кутаясь в шерстяной платок.

— Напишу Анне. Буду требовать развода, — сказал Михаил Васильевич.

Спокойно и печально взглянула на него Валерия.

— Анна не даст развода. Она ждет, что ты одумаешься и вернешься. У тебя взрослый сын.

Северцев вспылил:

— Хоть ты-то не говори глупостей! Разве можно склеить то, что разбито вдребезги?

— Вдребезги?.. Разве ты не скучаешь по сыну? Да и Анна, честно говоря, куда удобнее меня как жена: с ней ты прожил почти двадцать лет, а со мной выдержишь ли столько? — попробовала она перевести разговор на шутку.

Но Михаил Васильевич не принял ее тона.

— Не надо так, Валерия. Конечно, по Витьке скучаю, его мне очень недостает… Думаю, со временем он поймет… А что касается Анны, все дело в том, что я виноват перед ней: жизнь ей искалечил! Ты понимаешь это?

— Понимаю ли я, что такое искалеченная жизнь? — тихо и очень серьезно спросила Валерия.

— Прости меня! У меня голова кругом идет. Нужно рубить этот гордиев узел, — закуривая папиросу, сказал Северцев.

— Будем ли мы с тобой счастливы, Миша? Недавно мне казалось, что будем, а теперь… не знаю я… Между нами всегда будет стоять Анна, всегда будет стоять Виктор. Он не оставит мать. Да, да, не оставит, хочешь ты этого или нет… Видимо, у меня на роду написано быть неудачницей во всем. Знаешь, на первом курсе мои однокашники и даже профессор прочили мне как геологу большое будущее. Я сама верила, что совершу что-то необычное, стану знаменитостью! Словом, как и все, верила в свою звезду… Мечты давно рассеялись, я всего-навсего средненький геолог, каких тысячи. Подвига не совершила, думать о нем, когда уже сорок, просто глупо…

— Что с тобой, Валерия? — удивился Северцев. — Жизнь сложнее девичьих грез!.. Не стала знаменитостью… Ты ли это говоришь? Я просто отказываюсь понимать тебя, Валерия…

— Я сама себя не понимаю.

Истекло время очередного перерыва, снова раздался продолжительный звонок, и прокопченные папиросным дымом коридоры быстро опустели.

Кругликов предоставил слово техноруку Морозову.

Морозов подошел к трибуне. Он долго молча перебирал бумажки, где заранее записал все свое выступление. Потом решительно отодвинул их в сторону и начал:

— Правильно, что дирекция и партком, прежде чем план окончательно составить, советуются с нами, рабочими и инженерами! Меньше ошибок будет, когда план снизу создается. Совсем недавно это делалось вроде как шиворот-навыворот: выведет какой-то дядя в Госплане цифру и спускает ее в министерство. А министерство — бух ее главку! Главку тоже работа без натуги: разбей эту цифру по комбинатам. Может, кто подумает, что надо у них, у комбинатов этих, спросить: а какое у них мнение? Что они-то мозгуют по этому вопросу? Зачем!.. И вот, как дойдут, бывало, такие планы до шахт, вот тут только диву даешься: до чего же они, эти планы, не схожи с жизнью! Одни воюют: велик, дескать, план, цифра-то нереальная… Таких можно быстро приравнять к предельщикам и весь год потом колошматить за срыв… дутого плана. Другие сидят и помалкивают. Премии получают и думают: как бы его, план этот замечательный, какой на их-то долю достался, не перевыполнить! А то, глядишь, добавят, придется и впрямь работать в полную силу… Так вот, насчет нашего плана: сколько мы должны добыть руды в новом году? Я, например, согласен: его нужно увеличить на двадцать процентов. — Теперь он взял листочки с записями и стал доказывать, откуда взять эти двадцать процентов. — И самое главное — подготовку вести к открытой добыче… А пока — цикличность во всех забоях, значит, чтобы как часы! — строго закончил Морозов. И аккуратно собрав бумаги, положил в карман.

За ним слово взял молодой коммунист Фрол Столбов.

— Товарищи! Кто есть у нас рабочий класс? Хозяин жизни. А хозяина надо спрашивать, за него не решать. Если часом ошибемся — подправляйте! Только неужто ж мы сами себе лиходеи: хуже спланируем свое добро, чем дядя из главка, о каком совершенно справедливо говорил тут товарищ Морозов?

Ему зааплодировали. Из зала выкрикнули: «Верно говорит!», «Выкладывай все начистоту!»

— Обратно скажу про социалистические обязательства. Профсоюз пишет — не позовет посоветоваться. А раз со мной не советуются, и спрос с меня не такой! Цехком написал за нас обязательство — давать в смену восемьсот сорок тонн при плане восемьсот. Зашел я в цехком, спрашиваю: почему восемьсот сорок? Накинули, объясняют, пять процентов к плану — и хватит, а то не выполнишь… Какое же это, товарищи, социалистическое обязательство? Обман это, да и только. Ведь мы-то, покуривая да подремывая, легко перекрываем это обязательство! Скажу прямо: в нашем цехкоме болтают много, а работы не видно. Теперь скажу о плане. Раз нас спрашивают, как побольше руды добыть, — значит, свои ответы должны мы отбитой рудой давать! Плановый отдел определил по нашему горизонту девятьсот тонн в смену. А я скажу, что мало: мы сейчас девятьсот даем. Так ведь треть смены мы простаиваем из-за плохой работы техснаба: то буров нет, то коронок не подвезли. Хочешь не хочешь, а вспомнишь добрым словом этого… Ну, мы его все прозвали «пузатый шахтер»… Как же его?.. Барон! При нем-то по-другому нас снабжали! Разве плановый отдел верно это делает, что и на новый год треть смены на простой планирует? Такой план никуда не годится. Нужно, по нашему горизонту по крайности, тысячу сто, тысячу двести тонн считать. Мы их дадим, если управление комбината подтянет своих снабженцев… Есть у нас еще одно предложение — электрический буровой молоток смастерить! Мой напарник Димка Серегин изобрел, только пока помалкивает… Если Димке помочь додумать это дело, большое облегчение проходчикам будет!.. Теперь про открытые работы. Я так скажу: их крепко мозговать следует. Как говорится, не торопись — чай, не блох ловим!..

Ему долго рукоплескали.

Пока он говорил, Петька то и дело вскакивал с места, тянул вверх руку. Кругликов, объявляя следующее выступление, назвал его фамилию. Петька сказал коротко:

— Насчет ломки рудника — против я этой затеи! Может, товарищ директор и прав: открытые работы выгоднее и способнее. Только об этом поздно говорить, когда такой рудник отгрохали! Да и с нами, горняками, считаться надо: куда нас-то девать? А честь горняцкую, товарищ директор, мы и под землей не посрамим! Производительность труда поднимем, пускай только поживей снабженцы разворачиваются!..

Дмитрий Серегин поддержал Столбова. Раскритиковал план, тоже считая его заниженным. Из солидарности с бригадиром возразил директору:

— И без открытых работ руды даем немало! Горняцкую честь блюдем…

На просьбу Кругликова кратко рассказывать о своем изобретении Дмитрий нехотя пробурчал:

— Бригадир болтает лишку. Говорить про электромолоток рано. В голове у меня пока дозревает…

Шишкин выступил в конце собрания.

— Откровенно говоря, — сказал он, обводя зал настороженным взглядом, — меня лично пугает сегодняшнее новшество… Мы обсуждаем годовой план, еще не имея спущенной сверху контрольной цифры. Забегаем вперед! И очень возможно, что не попадем в ногу с главком… Как тогда быть? Все опять перекраивать?

— Пускай главк шагает в ногу с предприятиями! — выкрикнул Столбов.

— Товарищ Столбов! Давайте говорить серьезно, без демагогии, — постарался отбиться от наскока Шишкин. — Вот вы предложили плановую добычу по верхнему горизонту рудника тысячу двести тонн в смену, то есть увеличить ее на одну треть? Смело! Очень смело! Тем более что вам не отвечать за весь горизонт. Нужно быть скромнее. Вы работаете в одном забое, так и говорите за свой забой!

Тут зал взорвался негодующими возгласами: «За рудник мы все в ответе!», «А зачем тогда нас сюда звали?», «Чего тогда огород городить!»

Кругликов долго стучал стеклянной пробкой по графину, пока установил тишину.

Бурная реакция зала подействовала на флегматичного главного инженера. Он стукнул ладонью по трибуне и закричал:

— Или вы не знаете, что главк в течение года по нескольку раз план меняет? Заставляет нас перекрывать недостачу отстающих рудников!

— Нужно план сразу составлять реальный и не менять в году! — крикнул Морозов.

— Много чего надо, да не делаем!.. — парировал Шишкин. — В принципе я за открытые работы, но пока они для нас — только мечта. — Он опустился на свое место за столом президиума, налил себе стакан воды, залпом выпил.

Кругликов, улыбаясь, обернулся к нему:

— Попарили тебя, как в баньке…

— Это потому, что ты плохо организовал собрание. Почему не подготовил выступление Столбова? На самотек надеешься, товарищ секретарь! — недовольно бросил Шишкин.

— Не подготовил? То есть не написал за Столбова шпаргалку? Забудь о такой «подготовке», товарищ главный инженер! Люди теперь говорят то, что сами считают нужным, — уже без улыбки ответил Кругликов.

— Я не нахожу слов, Михаил Васильевич, — возмущался Шишкин, шагая по директорскому кабинету и широко разводя руками. — Каков же результат нашего партийного собрания? Просим увеличить нам план почти на двадцать процентов? Глупо, просто глупо, — говорил он.

— У нас есть солидные резервы по верхнему горизонту, — напомнил Северцев.

— Ну и что из этого, — кипятился Шишкин. — Умные люди их про запас держат, а не выворачивают себя наизнанку.

— Этот вопрос решен, не будем к нему возвращаться!

— Ладно, о плане добычи не будем говорить… А с горноподготовительными работами вообще какая-то фантастика. Вы предлагаете вскрышные работы по карьеру организовать уже во втором полугодии. Не рановато ли это? Новые запасы руд только что подсчитаны. Проекта вскрышных работ вообще еще не видать. Допустим, проект в первом полугодии будет составлен. А где оборудование?.. — Шишкин сделал длинную паузу. — В карьере мы хотим добывать миллионы тонн руды и вскрышной породы… Потребуется уйма горных машин — экскаваторов, станков глубокого бурения, транспортного и отвального оборудования! Где оно? Его еще нужно конструировать и изготовлять. Такие вопросы не решаются на партийных собраниях! — Багровый от напряжения, он нервно крутил на пальце какой-то ключ.

— Вы правы только в одном — сегодня у нас маловато горных машин для открытых работ. Так, значит, нужно создавать их. Дитя не плачет — мать не разумеет. Мы поставим этот вопрос перед правительством, и он будет решен, — убежденно сказал Северцев.

— Трудно с вами работать, Михаил Васильевич. Никогда ничем не довольствуетесь, ставите без конца все новые вопросы, проблемы… Тащите за шиворот себя в гору, а заодно и меня. Что за спешка? Все время в галоп! Очень трудно с вами, поэтому я, пожалуй, подам заявление о своем освобождении, — закончил Шишкин.

— А по-моему, легко. И заявления вы, Тимофей Петрович, не подадите, — улыбаясь сказал Кругликов.

В комнате было темно. За синими стеклами окон, кружась, летали пухлые белые мухи.

Северцев с трудом сообразил, где он и что с ним: болела голова, подвернутая под бок рука одеревенела. Хотелось курить. Он машинально обшарил карманы брюк, пиджака — и понял, что лежит на диване в новом костюме… Стал припоминать события. Новый год встречали в клубе. Встречали дважды: сначала по местному времени, потом по московскому… Рано утром прикатили в гости Обушковы. С ними опять пили… Плохо, что разные вина! От мешанины и болит голова… Что же все-таки было дальше?.. И он вспомнил, что, не проводив гостей, завалился спать. Вот уж таких слабостей за ним раньше не водилось. Значит, начал сдавать!.. Новогодние встречи, еще недавно такие радостные, становились для него теперь обузой… И чему радовался раньше? Что прожил на свете еще один год? Да… теперь стал считать годы. Совсем еще недавно жил, словно не замечая времени… А трудным оказался минувший год! Неприятности по службе, разрыв с семьей… Зато принес и награду: любовь Валерии. Первую и последнюю любовь в его жизни… Каким-то будет новый год?.. Сколько же все-таки сейчас времени? Где Валерия?

Вставать не хотелось, тяжелую голову трудно было оторвать от подушки, но он заставил себя пока хотя бы сесть на диване. Скрипнула дверь спальни, в щель проскользнула кошка. Стало видно, что на столике в спальне горит лампа. Михаил Васильевич повернул голову и увидел склоненную над столиком Валерию. Она что-то писала.

Опять работает… В последнее время состояние Валерии беспокоило Михаила Васильевича. Она нервничала, стала раздражительной. Работы по комплексному подсчету запасов сильно затянулись. Собственно говоря, она почти закончила работу, материалы можно было бы отправлять в Москву, но не хватало данных по трем выработкам… Валерия потеряла покой. Ей надо было помочь.

Приехавшая недавно на Сосновку номерная геологическая экспедиция другого министерства начала работы на том же месте, которое разведывал геологический отдел комбината. Значит, эта экспедиция могла и Валерии оказать помощь.

Правда, во главе новой экспедиции оказался Орехов… После обсуждения его заявления в парткоме он куда-то исчезал — и только теперь появился на Сосновке. Держался весьма независимо, на комбинат не заходил, с прежними сотрудниками встречался неохотно. На расспросы о характере его работы отвечал полунамеками: дескать, экспедиция номерная. И все же надо было сегодня непременно встретиться с ним!..

Михаил Васильевич встал, включил свет. С досадой оглядел измятый костюм, решил переодеться. Пробило семь раз. Семь утра или семь вечера?.. Сомнения рассеяла вошедшая в комнату Валерия — одетая, причесанная.

— Попраздновал ты лихо, пора и на работу. — И, осмотрев его с головы до ног, улыбнулась.

— Где Обушковы? — снимая пиджак, спросил Михаил Васильевич.

— Еле проводила. Василий Васильевич все порывался плясать «барыню» и тебя будил. У вас хорошо получалось… Слон и моська! — смеялась Валерия.

Она принесла урчащий чайник, бритвенный прибор, маленькое зеркало.

Едва успел Северцев выйти из дому, как вскоре же повстречал Орехова. Тот сделал вид, что не заметил его.

— Здравствуй, товарищ Орехов! — окликнул Северцев. — Большим начальником, видно, стал: знакомых не замечаешь. С Новым годом!

— Здравствуй, товарищ директор! И тебя также.

— Что же ты, приехал и не заходишь?

Орехов уперся в него колючим взглядом сквозь очки.

— А ты меня не больно ждал.

— Ждать не ждал, а повидаться нужно. Кляузу твою я забыл. Ты что ершишься? Или все сердишься за старое?

— А что мне сердиться? Небось я сам потребовал своего освобождения из горного цеха: не хотел отвечать за твои художества.

— Какие это художества? О чем ты?

— Все о том же. Горный цех ты ломать собрался… А в таких делах я тебе не напарник.

— Верно, Орехов! Ты сейчас плохой напарник. Будь лучше просто хорошим соседом. Чем занимается твоя экспедиция?

Они пошли вместе. Северцев взял Орехова под руку.

— Разведкой полезных ископаемых, — нехотя ответил Орехов.

— Дико все-таки получается: одни и те же руды разведывают две разные организации!

— У вас план разведки на ваши металлы, а у нас — на наши. Что же тут дикого?

— Да пойми ты, чудак: руды-то одни, месторождение одно и то же! Его надо было сразу комплексно опробовать на все металлы, какие только содержатся в этой руде. Понимаешь: комплексно, а не для ваших и наших!.. А если другие министерства заинтересуются какими-нибудь металлами? Что же, им придется посылать сюда еще новые разведочные партии?

— Будут присылать! А как же иначе? У каждого ведомства свои заботы. Оно за них и отвечает. Мы за вас работать не будем и вас просить не станем, чтобы вы за нас работали.

— А машины, деньги, оборудование, труд, время, что затрачиваются впустую?

— Значит, так надо, — буркнул Орехов. — Ну, пока! — и протянул руку.

— Погоди! — Северцев задержал его руку в своей. — Ну ладно, оставим наш спор, его скоро сама жизнь разрешит. У меня к тебе дело. Нашим геологам для окончания пересчета запасов по компонентам нужны данные по трем выработкам, которые они не проходили. Я знаю: подобные выработки только что прошли вы. Как раз на границе контура рудного тела. Словом, к тебе зайдет Малинина. Ты, пожалуйста, дай ей эти материалы, — пожимая руку Орехова, попросил Северцев и хотел было уже идти своей дорогой, считая дело решенным.

Орехов, задумавшись, принялся протирать платком очки.

— Однако материалов по нашим выработкам я передать вам не смогу: раскрою наши секреты…

— Какие еще секреты?.. Мы знаем о всех металлах, которые содержатся в наших рудах, — раздраженно перебил Северцев.

— А знаете, так и не просите у нас материалов… В общем, не дам. Не имею права. Пиши в свое министерство: оно напишет в наше, и, когда я получу указания по своей линии, тогда пожалуйста.

— Такой-то вопрос ты и сам решить можешь. Незачем на Москву кивать.

— Пусть решают там. Они выше, им виднее. Ты по себе знаешь, что за инициативу бывает. И я тоже битый. Может, это у меня последствия культа личности — слова эти модные стали, — но ты уж прости: я еще этих последствий в себе не ликвидировал, я, так сказать, осколок культа… — решил отделаться смешком Орехов.

— Мне не до шуток. Время не ждет: данные о запасах в Москву нужно отправлять! Чем такую канитель заводить, я уж лучше рядом с твоими выработками пройду свои! Это скорее будет… Денег только жаль. Ведь десятки тысяч псу под хвост кинем!..

— А ты не жалей. Они у тебя в плане записаны. Значит, все законно. Деньги трать! Иначе не выполнишь плана в денежном выражении, а за невыполнение плана бьют…

После этого заключительного наставления Орехов удалился.

Северцев не пошел, как обычно, в горный цех, а направился прямиком в управление комбината. Из своего кабинета позвонил Кругликову, попросил зайти.

Как только Иван Иванович появился, Северцев вызвал Валерию. Рассказал о встрече с Ореховым. Сообща решили срочно проходить разведочные выработки: без этого подсчет запасов отправлять в Москву было рискованно.

Михаил Васильевич с пристрастием допытывался у Валерии — тратит ли она деньги так безрассудно, как рекомендует это Орехов?..

— Стараюсь не тратить. Но, к сожалению, Орехов прав: в прошлом году главк в заключении по нашему годовому отчету отметил как серьезный недостаток невыполнение плана в денежном выражении. За это меня лишили квартальной премии.

Она улыбнулась, видя, скольких усилий стоит Михаилу Васильевичу не выругаться при ней, и постаралась спрятать свою улыбку.

— Я докладывала в главке, что мы обошлись без лишних объемов проходческих работ и сэкономили около миллиона рублей, но это все равно расценили как невыполнение плана… Тогда же я поставила вопрос о комплексной разведке Сосновского месторождения. Просила включить в план опробование руд на все компоненты, содержащиеся в них. Меня поддержал Шахов, но было поздно: план разведочных работ уже сверстали…

— А почему его не изменили? — осведомился Кругликов.

— Мой главковский начальник — человек без царя в голове — скомандовал нам: не распыляться, а заниматься только своим металлом! Комплексно должно разведывать министерство геологии. Дескать, у каждого своя печаль… — Валерия развела руками.

— Вот они, вот они, ведомственные перегородки! Вернее, ведомственные безобразия… Сколько же еще времени будем мы с ними мириться?.. — ни к кому не обращаясь, воскликнул Северцев.

— Об этом следует написать в ЦК. Непременно надо написать! — сказал Кругликов.

Раздалась заливистая телефонная трель. Северцев снял трубку. Он долю ждал у телефона — и вдруг громко выкрик-пул:

— Слышу, хорошо слышу!.. Здравствуйте, Николай Федорович… Спасибо. И вас также с Новым годом!.. Годовой план выполнили по всем показателям, отчет выслали… Кого?.. Меня? Зачем?.. По плану пятьдесят седьмого года? Хорошо, приеду. Как здоровье?.. Рад за вас!.. Хорошо, спасибо. До свидания.

Положив трубку, он сказал:

— Разговор вы слышали. Вызывают директора с отчетом. Это новость: раньше отчеты получали и просто-напросто подшивали к делу… Шахов предупредил, что по плану нового года будут разговоры. Видать, наш план не всем в главке нравится!..

— Ты, Михаил Васильевич, стой за наш план насмерть, его, можно сказать, народ одобрил, — серьезно сказал Кругликов. И улыбнулся: — Хорошо, что вызывают тебя: начинают прислушиваться к местным голосам… Будем надеяться, что они у нас не хуже столичных!

В кабинет вошел Шишкин. За его грузной фигурой виднелись Галкин и Дмитрий Серегин с трубкой ватмана в руке. Северцев обрадовался этим посетителям: они пришли, какой догадывался, рассказать о серегинском изобретении. Быстро собрав на столе бумаги, он очистил место для чертежей, пригласил всех садиться.

— Заждался я вас! Разговор-то был у нас еще в ноябре… — укоризненно заметил Михаил Васильевич, обращаясь к главному инженеру.

— Раньше никак было невозможно. Работы тут хватило: товарищ Серегин три раза заново переделывал конструкцию, — оправдывался Шишкин, помогая Галкину расстилать на столе листы ватмана.

Края чертежа упрямо загибались, и Валерия прижала их тяжелым пресс-папье, пепельницей, настольным календарем, чернильницей…

И вот взглядам людей, окруживших стол, открылись четкие, тушью выведенные линии: линии новой машины, пока еще существующей лишь в этих чертежах и в расчетах.

Северцев попросил автора рассказать о принципе ее работы.

Смущенный Серегин начал:

— Перво-наперво скажу, что подпись на чертежах неверная… — Он ткнул пальцем в правый нижний угол ватмана, где значилось: «Автор Д. Серегин».

— Хватит об этом! — резко прервал его Галкин.

— Нет, я скажу. Чтобы все знали. Товарищ Галкин мне очень много помог. И этот чертеж скорее его, чем мой. Здесь должны стоять наши две фамилии, — настаивал на своем Серегин.

Северцев переглянулся с Кругликовым и улыбнулся Дмитрию:

— Славу вы поделите сами! А нам о молотке хочется послушать.

— Позвольте мне всего два слова! — попросил Галкин, разглаживая баки. (Северцев знал, что у Галкина это явный признак волнения.) — Я должен внести ясность: Дмитрий Серегин разработал свое предложение. Он — и только он! — является здесь автором. Я же, как инженер, просто помогал ему.

— Да разве вы только помогали… — не вытерпел Дмитрий. — Уж кому-кому, товарищ Галкин, а вам-то известно…

— Ну, хватит препирательств! Начальник горного цеха прав. Рассказывайте наконец о молотке, — прервал его Северцев.

Покраснев, Дмитрий все же не смолчал:

— Рассудили вы нас, Михаил Васильевич, не по справедливости… — И приступил к объяснению: — Так вот, значит: наш электробур состоит из электромотора с коробкой, кулачкового диска…

Рассказывая об устройстве новой машины, Серегин водил пальцем по линиям чертежа, по колонкам цифр и легко отвечал на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Он знал свой буровой молоток в совершенстве.

— Как я уже говорил, вращение кулачкового диска, полученное от электромотора, приводит в возвратно-поступательное движение шток. Каждый один оборот электромотора дает один удар поршня, — закончил Серегин. И с беспокойством поглядел на директора: понятно ли объяснял?

Галкин дружески подмигнул ему и попросил разрешения дополнить автора.

— Вот какая сторона вопроса очень важна, — сказал он. — Ныне действующие пневматические перфораторы имеют, как, скажем, и паровозы на транспорте, крайне низкий коэффициент полезного действия. На транспорте теперь усиленно внедряют электровозы. Пора и нам, горнякам, переходить на электричество! Кроме того, для пневматического перфоратора нужны компрессорные установки с большой сетью разводящих воздухопроводов — все это требует больших капиталовложений. Их можно избежать при внедрении молотка Серегина!

Слушая молодого инженера, Северцев невольно подумал, что и Галкин — прирожденный изобретатель. Мышление его было таким, что он не только подмечал то или иное несовершенство, но и предлагал пути к его устранению.

Галкина поддержал Шишкин. С необычайным для него энтузиазмом он перечислил все преимущества нового молотка.

— Я, как главный инженер, отвечающий за технику безопасности и промышленную санитарию, обеими руками голосую за этот перфоратор.

— За то, что поможешь горнякам сохранить здоровье, они тебе, Дима, от сердца спасибо скажут!.. — заметил Кругликов.

— А изобретатель-то наш удирать от нас собирается, — громко сказал Галкин.

— Небось шуткует, — заметил Михаил Васильевич.

— Нет, всерьез, в разведку к Орехову, — рассказывал Галкин, поглядывая на Дмитрия, который, опустив голову, медленно водил пальцем по зеленому сукну стола, на котором все еще лежали его чертежи.

— Ничего не понимаю: променять такой рудник на разведочную партию? Ради чего? Чем улестил тебя Орехов? — допытывался Северцев.

Дмитрий молчал.

— Видимо, деньгами, Михаил Васильевич! Обещают ему, как хорошему забойщику, двойное жалованье против нашего… — пояснил Галкин.

— Не за деньгами дело, — хмуро заговорил Серегин. — Я ведь предупреждал вас, Михаил Васильевич, что уйду с рудника. Не хочу я становиться подсобником на ваших открытых работах… Собирался к химикам, да стариков не бросишь одних! Зинка тоже зауросила… А тут ореховская экспедиция подъехала. Орехов давно торопит: велел завтра выходить в утреннюю смену. Электробур, верно, жалко… Обратно — бригаду свою тоже… Одним словом, мозги у меня враскорячку.

— На партийном собрании ты по-хозяйски говорил о делах рудника и вдруг такое коленце выбрасываешь, — сухо сказал Северцев.

Дмитрий встал. Неприязненно глянул на Галкина, так же сухо ответил:

— Я вам заявления не подавал, а говорить хоть как можно.

— Хорошо, будем считать, что разговора этого у нас с тобой не было. Теперь о твоем молотке. Надо срочно изготовить опытный образец. Какой завод может быстро это сделать? — спросил Северцев.

— Ну, с заводом-то связываться — долгая песня… Бур можно сделать в нашем механическом цехе, — подсказал Шишкин.

— Тем лучше!.. Если испытание пройдет нормально — будем рекомендовать электробур Серегина всем рудникам. И в первую очередь — опасным по силикозу. Ответственность за изготовление опытного образца возлагаю на вас, Тимофей Петрович. Согласны?

— Конечно! Это очень интересная работа и очень нужная горнякам…

Когда троица посетителей ушла, Михаил Васильевич весело сказал Кругликову:

— Держу пари, Шишкин «заболел» электробуром! Теперь заявления об уходе не подаст ни в коем случае.

Кругликов задумался.

— Ты знаешь, он отличный инженер. А администратор весьма посредственный… Мы его просто неверно используем! Тут целиком наша недоработка… Я думаю, что, если поручить Тимофею Петровичу чисто инженерные дела, например изобретательство, он нашел бы себя…

— Возможно, — рассеянно отозвался Северцев. Он думал уже о предстоящей поездке в Москву.

Спустившись по трапу, Михаил Васильевич на минуту остановился, с жадностью вдыхая морозный московский воздух, и заспешил к аэровокзалу, с любопытством глядя, как маленький реактивный самолетик выписывает в голубом небе замысловатые дымчатые вензеля.

Усевшись в мягкое кресло автобуса-экспресса, он подышал на заиндевелое стекло, потер расплывающееся темное пятно пальцем и стал смотреть в образовавшийся глазок. Быстро пробежала мимо заснеженная аллея, автобус взял курс на Москву. Поля сменялись перелесками, перелески полями…

Наконец, после крутого подъема, в сизой морозной дымке проступили неясные очертания города. Киевское шоссе намного укоротилось: всего несколько месяцев не был Михаил Васильевич в Москве, а за это время тут, на месте, где были колхозные поля, вырос большущий район с белыми красивыми зданиями и широкими проспектами…

Получив номер в гостинице, Северцев, как всегда, сразу поехал в министерство.

Первым, кого он здесь встретил из знакомых, оказался Николаев. Он довольно сухо раскланялся и на вопрос: «Как жизнь, Евгений Сидорович?» — ответил, что на пенсии не усидел, работает заместителем главбуха в их же главке. Спасибо Николаю Федоровичу, что после сосновской истории все же взял старика обратно!..

В лифте, битком набитом людьми, кто-то толкнул Северцева в плечо:

— Наконец-то вылез из своей берлоги! А мы тебя давно ждем: твой вопрос готовлю… Как ты там? Порядочек? — радостно заговорил Птицын.

— Какой это ты вопрос готовишь?

— Конечно, я теперь маленький человек… но и от меня кое-что зависит, хотя я повержен, изничтожен…

— Ну-ну!.. Хватит, не ной! — перебил его Северцев.

Когда лифт остановился и они вышли на площадку, Птицын взял Михаила Васильевича под руку и потащил в угол.

— Только строго между нами! — стряхивая с плеча Северцева какую-то пылинку, зашептал Птицын и старательно огляделся по сторонам. — Первый секретарь ЦК написал в президиум записку о реорганизации управления промышленностью: предлагает ни много ни мало… что ты думаешь? — Здесь Птицын сделал паузу. — Ликвидировать все хозяйственные министерства, главки и другие центральные ведомства. Здорово? — иронически улыбаясь, спросил он.

— Об этом я уже слышал, — сказал Северцев.

— И что, ты думаешь, предлагается взамен министерств?.. Местные хозяйственные советы… совнархозы!.. Лично я считаю это правильным. Министерские работники обюрократились, оторвались от производства, так сказать от жизни. Чем я занимался, когда был начальником главка? Собирал, главным образом, сводки о выполнении плана, — злорадствовал Птицын.

— Так это ты собирал сводки, а другие, например Шахов, работали, — заметил Северцев.

Птицын не обратил внимания на это замечание, продолжал доказывать, что министерства давно изжили себя, что центральный аппарат превратился в сборище склочников и что он искренно приветствует предстоящую реорганизацию. Северцев же думал о том, как смогут хозяйственные советы заниматься чугуном и ситцем, ситным и колбасой, детскими игрушками и углем? Какая-то куча мала! Коли пройдет подобное предложение, то пострадает в первую очередь тяжелая индустрия. А может быть, он не прав и его опасения преждевременны, уж очень сильна инерция, особенно у нашего брата хозяйственника? — уже сомневался Северцев.

Птицын теперь говорил о кадрах, они, по его мнению, самое узкое место реорганизации. На местах нет подходящих работников, чтобы командовать промышленностью, они всегда оглядывались на Москву, а из столицы крупные работники не поедут. Не те масштабы.

— А ты поедешь? — спросил Северцев и, не получив на свой вопрос ответа, продолжал: — На местах масштабы не меньше и люди, конечно, поедут; ведь крупные работники тоже коммунисты. Поживем — увидим.

— Имею еще сведения… — Птицын опять огляделся вокруг и перешел уже на едва слышный шепот, — предстоят большие перетрубации, — он кивнул головой кверху, но Северцев брезгливо остановил его.

— Слушай, Александр Иванович, — тебе не надоело брызгать слюной и разносить по коридорам всякие слушки-сплетни? Или в этом теперь состоят твои основные служебные обязанности?

— Ну хорошо, хорошо, зачем нам ссориться, мы с тобой просто по-разному смотрим на вещи. Еще новость: начальству зарплату наполовину снизили. Ликвидировали все дотации. Так что сейчас ходить в начальниках нет никакого смысла… Я вовремя ушел! Будто знал, что так будет…

— Мне надоела твоя «секретная» болтовня! Какой вопрос ты готовишь по Сосновке?

— Мы предварительно рассматривали твой план этого года, — сказал Птицын, — и удивились: в горноподготовительных работах ты записал вскрышу по карьеру. Но решения по реконструкции рудника ведь нет?.. Опять, брат, своевольничаешь?

— Что ты предлагаешь? — резко спросил Северцев.

— Я? Ничего… Что я теперь!.. Хотел вот сейчас посоветоваться с тобой… Соберем у Шахова совещание, пригласим консультантов из академических институтов, обсудим! Дело, сам понимаешь, серьезное — новый рудник ломать… Могут и к ответу потянуть. — Птицын покачал головой. — Так-то вот!

— Еще одно совещание! Ничего путного от вас не дождешься.

Северцев, больше не слушая его, пошел по коридору.

В приемной Шахова Лидочка сосредоточенно стучала на машинке. Северцев, увидев настежь открытую дверь в кабинет, понял, что Николая Федоровича нет на месте.

Лидочка обрадовалась ему, приветливо поздоровалась. Пулеметная дробь машинки заглохла.

— Николай Федорович у министра. Скоро будет. Как вы поживаете? Мы не виделись целую вечность! — сказала она.

— Спасибо, живу хорошо. А где вы пропадали?

— Уезжала к мужу: он тоже в ваших краях был. Теперь его перевели на инвалидность, и вот мы вернулись. Слышала, что вы разошлись с Анной Петровной…

— Да, Лидочка. Разрешите позвонить? — чтобы поскорее пресечь неприятный разговор, попросил Северцев.

Лидочка вздохнула, проводила его в кабинет и вышла, предупредительно прикрыв дверь.

Михаил Васильевич позвонил туда, где прежде был его дом. В трубке раздавались низкие протяжные гудки, но никто ему не ответил.

Шахова ждать пришлось долго. Перелистав все журналы и прочитав все газеты, лежавшие на столе, Северцев позвонил снова. На этот раз трубку сняли.

— Анна, здравствуй! Это я. Сегодня прилетел и сразу звоню.

Трубка молчала. Северцев спросил:

— Ты слышишь меня?

— Да, слышу, говори, — медленно, через силу, отвечала Анна сильно изменившимся от волнения голосом.

— Хочу повидать Виктора. Где он?

— Сейчас каникулы, он в подмосковном доме отдыха. На днях вернется. Скажу, чтобы позвонил тебе. Какой у тебя помер?

— Запиши, пожалуйста. — Он назвал номер гостиничного коммутатора и добавочный. — Как у него прошла сессия?

— Хорошо.

— Я хотел спросить тебя, Анна: почему ты молчишь о нашем разводе? Ведь я в письме объяснил тебе причину…

— Делай как знаешь и, прошу тебя, оставь меня в покое.

— Спасибо, Анна. Как вы живете?

— Хорошо. Твоими молитвами.

— Анна, пожалуйста, не надо…

— Я передам Виктору, он позвонит. Прощай.

И трубка часто, прерывисто загудела.

Минут через десять вернулся Шахов. Они обнялись.

— Ну, здравствуй, чалдон… Что хмурый? — внимательно вглядываясь в Северцева, спросил Николай Федорович. — С домом говорил?

Северцев промолчал.

Николай Федорович прошелся вдоль кабинета, остановился.

— Эх, Миша, Миша! Не послушался старика, так и выпутывайся сам…

Нажав кнопку звонка, он попросил вошедшую Лидочку никого к нему не пускать: они с директором будут заниматься сосновскими делами.

В московской сутолоке дни бежали непривычно быстро. Темп столичной жизни, как убеждался Михаил Васильевич, стал для него, провинциала, совсем не под силу… А вот дело, попавшее в министерскую заводь, казалось, вовсе не двигалось. На балансовой комиссии годовой отчет по Сосновке все еще не слушали. Новый годовой план главк тоже не рассматривал: директора других предприятий приехали раньше Северцева, и главковцы просто запарились — не успевали составлять протоколы. В ожидании того, словно и не приближающегося времени, когда начнут рассматривать его план, Северцев ходил по отделам и клянчил оборудование, материалы… Заявки принимали, но обещать ничего не обещали: главк сам еще не получил фондов от министерства.

В один из этих февральских дней, спустившись утром в кафе и выбрав место у окна, за круглым мраморным столиком, Северцев развернул свежий номер «Правды». Там было напечатано постановление Пленума ЦК о дальнейшем совершенствовании управления промышленностью.

Вот и свершилось то, о чем так много было всяких кулуарных разговоров.

Давно принес заказ официант. Успели остынуть яичница и кофе, а Северцев все сидел, склонившись над газетным листом, вчитываясь снова и снова в каждую строчку.

Заключительная часть постановления поручала Центральному Комитету партии и Совету Министров разработать новые формы руководства народным хозяйством.

Итак решение принято, но какие будут эти новые формы, Северцев точно себе еще не представлял. Вспомнил разговор у Сашина, но тоже ничего конкретного и у него не было сказано, нужно набраться терпения.

В министерстве в этот день поднялся переполох. Только и говорили об этом постановлении, с тревогой спрашивая друг друга: а что будет с нами?..

В кабинете Шахова Северцев застал двух сотрудников главка — они записывали в блокноты поручения Николая Федоровича. Потом они пожали руку Шахову и пожелали ему счастливого пути.

— Николай Федорович срочно куда-то уезжает?..

Когда сотрудники ушли, Шахов объяснил:

— Через час вылетаю с бригадой ЦК на Север — готовить предложения по реорганизации.

— Так быстро? — удивился Северцев.

— Пленум принял решение — его нужно выполнять! — И веселая искра совсем молодого задора вдруг преобразила лицо этого уже очень пожилого человека.

Он стал удивительно похож на того, еще юного Шахова, чей облик много лет тому назад поразил Маяковского… Михаил Васильевич невольно залюбовался этой стремительной переменой.

— Как теперь дело пойдет дальше, Николай Федорович? — спросил он.

— Будет проведено всенародное обсуждение. Оно получит широкое отражение в печати и поможет найти новые формы управления. Думаю, что будут созданы совнархозы… Извини, что не успел рассмотреть твой вопрос о переводе рудника на открытые работы! Пришлось перепоручить начальнику технического отдела… — Шахов с беспокойством оглянулся на стенные часы, переложил из ящика стола в кожаную папку несколько бумаг и на прощанье обнял Северцева.

— А сами-то вы, Николай Федорович, куда думаете определяться?..

— Что делать солдату революции? Воевать! Если направят в совнархоз, поеду непременно. Может, еще принесу пользу… Как ты думаешь: пригодится там такая историческая рухлядь?

— Представляет некоторый интерес… — улыбнулся Северцев.

— Ну, до скорой встречи, паря! — Шахов помахал ему рукой и быстро вышел.

Предложение Сосновского комбината о переводе рудника на открытые работы обсуждалось в техническом отделе министерства без начальника отдела: он тоже срочно выехал на Урал. Проводил обсуждение главный геолог Стеклов.

Узнав, что большое начальство на совещании присутствовать не будет, институт Академии наук направил в качестве своего представителя аспиранта Никандрова — как бывшего сотрудника главка, к тому же работавшего некоторое время на Сосновском комбинате. Проектный институт был представлен неизменным Парамоновым.

Северцев не без интереса наблюдал за поведением этих людей. Птицын, усевшись за стол начальника отдела, почувствовал в себе, видимо, некую величавую деловитость, даже движения его стали спокойнее, медлительнее, в голосе сразу зазвучали металлические нотки. Приятно округлым жестом он пригласил всех подсаживаться поближе. «Должно быть, из Сашки все-таки мог выйти хоть какой-то актер!..» — подумал Северцев. Никандров, казалось, не замечал Северцева, и в то же время Михаил Васильевич не раз чувствовал на себе его опасливый взгляд. Парамонов тоскливо смотрел в окошко, всем своим видом показывая, что он вынужден попусту тратить время.

Стеклов сел в центре длинного стола и нервно откашлялся, он чувствовал себя явно не в своей тарелке. О предложении Северцева ему рассказал начальник отдела буквально на ходу, за полчаса до назначенного совещания, не успел он ознакомиться и с новыми запасами руд по Сосновке, поэтому в роли председателя испытывал явную неловкость. Его худое, тонкое лицо с глубокими морщинами вопрошающе поворачивалось к каждому участнику совещания, но никто не изъявлял желания начать дискуссию. Молчание затянулось, и Стеклов, решительным жестом поправив на переносице темные роговые очки, обратился к Птицыну:

— Вы готовили вопрос по Сосновке, пожалуйста, доложите в двух словах его суть.

Птицын произнес вступительную речь, в которой подчеркнул важность обсуждаемого вопроса, отдал должное смелости технической мысли автора предложения и в заключение заявил, что данное совещание является предварительным и в силу этого не должно принимать каких-либо рекомендаций по вопросу, подлежащему еще научной и проектной проработке.

— Тогда мне неясно: для чего, собственно, мы сейчас собрались? — перебил оратора Северцев.

— Чтобы обменяться мнениями. О них мы доложим руководству, — разъяснил Птицын.

Встать и уйти было нельзя. Северцев сдержал себя и, чтобы привести в порядок нервы, поудобнее устроился в кресле…

— Я устал докладывать на различных совещаниях прописные истины: что лошади едят овес, а Волга впадает в Каспийское море… Но приходится, к сожалению, еще раз заняться доказательством этих гипотетических утверждений… — приступил к объяснению своей позиции Парамонов.

Доводы его все были в пользу реконструкции рудника. Он обещал закончить проектное задание к апрелю и представил спецификацию основного оборудования для открытых работ, по которой уже сейчас можно было заказывать оборудование.

— К сожалению, я новых запасов сосновских руд еще не видел. Поэтому сказать ни за, ни против предложения директора Сосновского комбината не могу, — сознался Стеклов.

— Новые запасы уже больше недели находятся у вас в главке, — заметил Северцев.

Геолог ответил:

— Возможно, возможно. Но я их еще не видел.

Северцеву стало ясно, что этот вопрос никого из присутствующих не интересует, и, когда Стеклов предоставил слово ему, он выступать отказался, сославшись на то, что главный инженер проекта все уже сказал. Произошла заминка.

— В горной науке, — начал Никандров менторским тоном, — за последние годы усиливается тенденция к переоценке соотношений подземных и открытых работ в сторону последних. Поэтому с точки зрения этой тенденции предложение товарища Северцева является прогрессивным. Однако любая научная тенденция должна проверяться в конкретной производственной обстановке. Мы же никаких доказательств действия этой тенденции в сосновских условиях пока не имеем. Мы готовы поверить на слово автору. Но, к сожалению, речь идет о новых больших капиталовложениях при реконструкции рудника, еще не амортизировавшего затрат на его строительство. Может быть, следует подумать о новых системах подземных работ на Сосновском руднике, прежде чем торопиться с его коренной реконструкцией на открытые работы? Представляемый мною институт может включить в план своих научных работ подобную тему: например, применение системы с массовым обрушением руды.

— Нашел топор под лавкой… Да эта система у нас введена почти повсеместно! Мы говорим сейчас про открытые работы, а наука нам — про Ерему. И пока Никандровы будут в науке, от нее польза будет только им, а не производству, — с возмущением сказал Северцев и поднялся.

— Сие от вас не зависит, — нагло улыбаясь, бросил Никандров.

— Неправда, доберутся и до вас, грызунов от науки, — забирая со стола свою папку, ответил Северцев.

— Я попросил бы тебя держаться в рамочках, — сказал Птицын, но Северцев даже не взглянул на него и зашагал к двери.

— Минуточку, товарищ Северцев! — остановил его Стеклов. — Значит, мы ни до чего не договоримся. Видимо, все же нужно провести вначале научную работу по возможным системам отработки подземным способом, а уж потом проектировать открытые. Да и зачем мы будем сейчас решать, когда скоро у Сосновки будет новый хозяин? — подвел итоги Стеклов.

— В этом вы правы — надо надеяться, что новый хозяин и решать будет по-новому, — согласился Северцев.

Выйдя из министерства, он решил пройтись пешком. Был ясный, лунный вечер. Тротуар пересекали синеватые тени деревьев и фонарей. Так хорошо было на улице! С неохотой вспомнил Михаил Васильевич о завтрашних делах: с утра нужно купить билет на самолет, днем сидеть в главке при рассмотрении плана. План утвердят. Кроме вскрышных работ по карьеру. Этот вопрос придется решать с новым хозяином.

Михаил Васильевич торопился с отъездом. Толкаться в министерстве больше не было смысла.

Только одно задерживало его в Москве — встреча с сыном. Каждый вечер проводил он у себя в номере, ожидая звонка. Виктор должен был уже вернуться из дома отдыха, но все не звонил. Спрашивать о причине Анну не хотелось — слишком неприятным было последнее объяснение…

В вестибюле гостиницы Михаил Васильевич купил талон на междугородный разговор и заказал Сосновку. Соединили быстро. Подошла Валерия. Разговор сразу начался с упреков: нельзя же так задерживаться, столько молчать, заставлять нервничать!.. Михаил Васильевич спросил: почему она не приехала на защиту комплексных запасов? И вдруг в голосе Валерии его поразили явно прозвучавшие нотки ревности, когда она сказала, что не хотела мешать его встречам с домочадцами… Он, как мог ласково, пристыдил ее, попросил передать несколько поручений Шишкину и сказал, что завтра вылетает.

Походив по комнате, Михаил Васильевич сел за стол, написал заявление в народный суд о разводе. Изложил только главные обстоятельства дела. Долго думал о дополнительных доводах, но, ничего не придумав, заклеил конверт.

Настроение у него, надо сказать, было подавленное. Он не мог уловить — что именно, но что-то растревожило его после разговора с Валерией. Почти физически угнетало теперь уже неотвратимое приближение бракоразводного процесса. Сегодня он сжигал мосты…

Чтобы отвлечься от тяжелых раздумий, он решил написать статью — сегодняшняя стычка с Никандровым обязывала его немедленно выступить. Но он заколебался — стоит ли ему, производственнику, вторгаться в науку, к которой он не имеет никакого отношения? Что он может сказать корифеям, по чьим книгам в свое время учился, готовясь стать горным инженером? Но больно было сознавать, что горная наука отстает от многих насущных требований промышленности.

Он начал писать. О том, что шахты и рудники, оснащенные передовой горной техникой, накопили богатый опыт в области горного искусства, но этот опыт очень мало отражается в работе научных институтов. Причина — слабая связь научных работников с горной практикой.

Он подробно разобрал одну научную работу, которую ему недавно прислали на отзыв. В своем ученом труде соискатель докторской степени доказывал, что существуют предельные нормы проходки одним забоем. Прибегая к длинным математическим выкладкам, он из этих вычислений выводил соответствующую формулу, претендовавшую на незыблемость. Северцев забраковал эту работу, поскольку располагал точными данными: скоростные горнопроходческие бригады на многих шахтах вдвое перекрывали теоретические расчеты докторанта. Получив отрицательный отзыв, ученый муж разразился письмом, в котором утверждал, что проходчики наверняка ошиблись в замерах: формула его не может быть оспорена, ибо математику он постиг в совершенстве…

Хуже всего, что такого рода ученые труды — не единичные прорухи, которые, в конце концов, еще могла бы себе разрешить мудрая старушка наука… Распространение в горной науке чисто «математического» направления, почти схоластическое оперирование отвлеченными уравнениями, придумывание различных формул, с помощью которых люди, очень далекие от практического горняцкого опыта, пытаются решать все проблемы, — явление опасное, и прежде всего для самой этой науки…

Работу прервал телефонный звонок. Он поспешно снял трубку. Молодой, неокрепший басок попросил к телефону Михаила Васильевича… и не успел он ответить, как сын узнал его:

— Папа, это я. Здравствуй.

— Витюшка, милый! Куда ты запропастился? Я несколько дней жду тебя. Откуда звонишь? — обрадованно спрашивал Михаил Васильевич.

— Из автомата. Шел к тебе, но задержался… — запнувшись, ответил сын.

— Иди скорее, я жду!

— Я не приду к тебе, папа, не жди меня. Счастливого пути. Мама тоже желает тебе всего хорошего. Прощай. — И голос Виктора исчез.

Некоторое время Михаил Васильевич неподвижно сидел у аппарата.

С начала мая установилась жаркая погода. Быстро просохли таежные дороги. В каких-нибудь два-три дня покрылись цветом бесчисленные кусты черемухи. Воздух наполнился ее медовым ароматом.

Вечерами по реке разносилось кряканье перелетных уток, большими стаями ночевавших в залитых высокой водой плавнях.

Северцев был очень доволен: протянись еще неделю весеннее бездорожье, и пришлось бы из-за отсутствия крепежного леса останавливать рудник! Комбинат работал крайне напряженно: нехватка крепежника лихорадила рудник, а он, в свою очередь, нарушал ритмичность в загрузке обогатительной фабрики… В дремучей тайге сидели без леса!

Такое нелепое положение объяснялось тем, что крепежник для комбината главковские снабженцы «занарядили» из соседней области, причем его оттуда отгружали с опозданием и малыми количествами; ближайшие же к Сосновке леспромхозы гнали лес на Урал.

Сколько ни воевал Северцев с таким «планированием», а пришлось ему открывать свои лесозаготовки… Лес собственной выделки был хуже и значительно дороже леспромхозовского, но рудник не остановишь!

Северцев попросил помощи у областного комитета партии. Яблоков обещал вскоре приехать на Сосновку. И намекнул, что ждет только решения сессии Верховного Совета о перестройке: тогда все утрясется.

В главке и министерстве ни один вопрос не решался без неоднократных обращений к Шахову. Северцеву казалось, что министерский аппарат парализован, предприятия брошены на произвол судьбы: старый хозяин их забросил, а новый еще не объявился. Одно радовало: уменьшилась ведомственная переписка, поток всевозможных бумажек внезапно иссяк. Видимо, людям стало не до сочинительства.

Сегодня папка с почтой оказалась почти пустой. Комиссия по запасам извещала, что комплексные запасы по Сосновке утверждены. Проектный институт прислал телеграмму: проект реконструкции горного цеха закончен и отправлен на комбинат. Главснаб уведомлял о том, что горное оборудование для открытых работ из-за отсутствия фондов выделено не будет.

Михаил Васильевич еще раз перебрал бумаги, ища ответа на свою просьбу о срочной отгрузке крепежника, и с сожалением убедился, что ответа нет. Его внимание привлек маленький конверт. Это оказалось личное письмо от Шахова, полное новостей. Он писал о том, что в Москве ждут открытия сессии Верховного Совета, которая должна узаконить коренную перестройку руководства промышленностью. Еще до открытия сессии началось увольнение: министерство готовится к полной ликвидации. Люди постепенно свыклись с этой мыслью. Часть командного состава собирается в экономические районы, кое-кто из специалистов устраивается в другие организации, старики уходят на пенсию. Короче говоря, писал Николай Федорович, Москва стоит на месте, страшного ничего не стряслось, жизнь идет своим чередом. Обращаться больше в министерство он не советовал: выполнять просьбы некому, ликвидком занимается только своими делами. Поэтому Шахов рекомендовал все дела решать на месте — с новыми хозяевами. Он писал, что в отношении крепежника помочь уже бессилен: дела с ликвидацией министерства зашли слишком далеко, и он сейчас лишен возможности вмешиваться в дела снабженческих организаций. Просил командировать в Москву Малинину: будет лучше, если при передаче геологических фондов материалы по Сосновскому месторождению отберет она лично. Поэтому пусть Малинина не задерживается с выездом. В заключение письма Николай Федорович выражал надежду на скорую встречу: гора с горой не сходится, а человек с человеком обязательно сойдется, тем более если у них общие интересы.

Эта концовка озадачила Северцева. На что намекал Николай Федорович?..

Пришла Валерия. В руках у нее была тоненькая папка.

— Шахов зачем-то вызывает тебя в Москву, — сказал Северцев.

— Странно. У меня сейчас в Москве нет никаких дел. Протокол утверждения наших комплексных запасов пришел. — Она протянула папку. — Вот он…

Михаил Васильевич показал ей шаховское письмо. Прочитав его вместе, они решили, что Валерия все же не будет спешить с отъездом: подождет официального вызова. Может быть, вызова в конце концов не последует?.. Отберут геологические материалы прекрасно и без нее!

Северцев взглянул на часы и включил селектор.

— Здравствуйте, Михаил Васильевич. У аппарата инженер Борисова, — громко заговорил стоявший на столе микрофон.

— Здравствуйте, Мария Александровна. Докладывайте суточную сводку.

— Обогатительная фабрика за вчерашние сутки обработала руды всего восемьдесят два процента! — выкрикнул микрофон.

— Причина?

— Все та же. Горный цех недодает руду! Если горняки усилят отгрузку сегодня и завтра, то декадный план обработки еще можно выполнить!

— Мария Александровна, как с извлечением металла?

— Выше планового на один процент.

— У меня все. Буду принимать меры. До свидания.

Северцев выключил селектор.

— Лишь открытые работы могут радикально изменить положение… — вслух подумал он. — Я должен сейчас пойти к горнякам: нужно по всем нашим амбарам намести, по сусекам наскрести…

Стояла нестерпимая жара. Клубы серой пыли ползли с отвалов породы, отравляя и без того душный воздух. Пока Михаил Васильевич добрался до шахтного копра, он взмок от пота.

В проходной он выпил тепловатой воды из железного бачка и спустился под землю. У рудного двора увидел долговязого Галкина.

— Фабрика опять недогружена. Где хранятся запасы отбитой руды? — спросил Северцев.

— Всю отбитую руду выдали на-гора́. Может быть, три-четыре сотни тонн можно собрать по забоям, но это не спасет фабрику. Дело, Михаил Васильевич, уперлось в крепежный лес, — озабоченно докладывал начальник горного цеха.

— А из девятой камеры всю выпустили?

— Там лежит около тысячи тонн руды, но с низким содержанием металла. Это не находка.

— Всю эту руду за два дня выдайте на фабрику. Приказываю вам лично докладывать мне об отгрузке за каждую смену.

Они прошли к стволу шахты-лесоспуска, где валялось несколько расщепленных и расплюснутых рудостоек.

— Откуда взялось это старье?

— Морозов выбивает из отработанных выработок. Опасная затея, но он не слушает меня, ему все нипочем, — жаловался Галкин, теребя пальцами баки.

Пригибаясь, они прошли дальше — за лесоспуск. Ограждения у входа в темную выработку исчезли. Держа над головой карбидку, Северцев шлепал по воде и внимательно рассматривал выработку — крепи действительно были повырублены.

— Никого сюда не пускать! Вдруг — вывал… — только успел выговорить он, как совсем рядом раздался мощный всплеск.

Отпрянув назад, Северцев поднял карбидку и увидел впереди себя, буквально у ног, каменную глыбу, преградившую путь.

— Еще секунда, и был бы из нас блин, — неестественно спокойно сказал Галкин.

— Закрестить входы во все старые выработки! Запретить всем рабочим входить сюда! — распорядился Северцев и, вытирая со лба рукавом холодную испарину, повернул обратно.

Около рудосортировки высились отвалы пустой породы. Северцев перебрал несколько кусков. Некоторые из них оказались рудой. Отвалы следовало отсортировать вторично.

Поправляя черную повязку на глазу, к Северцеву быстро подошел Морозов.

— Столбов за смену две нормы отбил. Бригаду коммунистического труда организует, — поздоровавшись, стал докладывать он.

— Хорошо. Я только что из шахты. Слушай, технорук: опять нарушаешь технику безопасности?

Морозов замолчал. Он догадывался, о чем пойдет речь.

— Ради старых дров преступно рискуешь людьми. Это твоя затея — выбивать крепи?

— Какой же риск — крепи выбивать? У нас, слава богу, несчастных случаев давно нет. А старая крепь тоже подспорье, когда новой не предвидится. Крепь-то я не на дом себе добываю…

— Такой безрассудный риск до добра не доводит. Предупреждаю тебя в последний раз: за нарушение техники безопасности сниму с работы… Теперь посмотри, что я нашел в отвале. — Северцев протянул ему кусок серой руды. — Очень плохо сортируете. Разве это порядок? Руду с таким трудом добыли под землей, подняли на-гора́, а здесь выбросили в отвал… когда из-за отсутствия руды фабрику лихорадит! Придется всыпать тебе с Галкиным за такие делишки. Всех свободных людей из шахты немедленно поставить на отборку руды! Будешь каждую смену докладывать, сколько отсортировали.

Морозов только почесал затылок, сокрушенным взглядом провожая удалявшегося директора.

Громко фыркая, Михаил Васильевич долго полоскался под душем. Когда он вернулся в спальню, Валерия уже прибрала постель и, держа в руке маленькое зеркало, причесывалась.

Комнату заливало солнце. Стоило Валерии чуть шевельнуть зеркальцем, как по потолку мчался веселый зайчик. В распахнутые окна входило синее утро. На небе не было ни облачка. Очертания далеких гор еле угадывались в бирюзовой дымке.

Валерия обернулась. Впервые за очень долгое время Михаил Васильевич увидел в ее глазах что-то показавшееся ему похожим на этот радостно мелькавший по комнате солнечный зайчик.

— Миша! Ты не забыл, что сегодня свадьба у Столбовых? Только не будем там долго засиживаться. Когда выпьют и всем будет уже не до нас, давай удерем на рыбалку!.. Сколько мы собирались!

— Хорошо бы… Как бы только Лену и Фрола не обидеть. Может, заранее предупредить?

— Да их нет дома.

— На рыбалку нужно ехать на ночь, с субботы. А то на работу опоздаем… — неуверенно возражал Михаил Васильевич: предложение Валерии ему самому очень понравилось.

— Успеем! А если и опоздаем — не велика беда, — улыбнулась Валерия, — наказывать тебя пока некому!

— Разве воспользоваться безвластием? Пока нет ни министерства, ни совнархоза, сами с усами… Попробуем! — решился Михаил Васильевич.

Он позвонил в гараж, попросил заправить газик и пригнать к квартире. Машину поведет он сам: пусть у шофера тоже будет воскресенье.

Пока Валерия заканчивала туалет, Михаил Васильевич успел переделать кучу дел: побриться, одеться, прочесть газету.

Позавтракали на кухне и принялись за сборы. Увязали брезентовую палатку, сложили в ведро крючкастые переметы, подвязали веревочками порванные ячейки в бредне. Валерия захватила все необходимое для ухи.

Вскоре подошла машина, снасть была уложена на заднее сиденье, шофер пожелал рыболовам, по охотничьему обычаю, «ни пуха ни пера», и они отправились в путь.

Ехали светлыми перелесками, потом свернули в прохладную, всегда сумрачную тайгу. Здесь побуксовали в заплесневевшем болотце. Михаилу Васильевичу пришлось снять парадное облачение, вылезти из машины в одних трусах и всерьез потрудиться. Увязая в болотной жиже, он подкладывал под колеса хворост, ветки, камни. Наконец удалось сдвинуть машину с места.

Выбрались на бархатистый заливной луг. Дальше путь их пролегал уже по пыльной проселочной дороге. Вскоре миновали ворога поскотины, проехали вдоль вытянувшихся плотными рядами душистых кустов можжевельника, проскочили заросшую разнотравьем полянку.

У берега горной речушки Михаил Васильевич остановил машину. Пошел к воде, смыл с себя грязь, оделся.

Пасека Луки, где происходила свадьба, была уже почти рядом: среди густой зелени виднелась красная крыша. С той стороны доносились переливы баяна, смех, громкий говор.

Вокруг дома, прямо под деревьями, на траве, шеренгой выстроились длинные деревянные столы. На врытых в землю столбиках желтели дощатые лавки. Столы были сплошь заставлены всяческой снедью — жареными глухарями, гусями, утками, самой разной рыбой, соленьями и вареньями. Словом, все, чем богата сибирская тайга, было здесь в изобилии.

Фрол, помогавший Петьке и Дмитрию расставлять на столах бутылки, закричал:

— Лена! Иди скорее встречать дорогих соседушек!

Невеста, как и полагается, была в белом шелковом платье с фатой. В ее рыжеватых волосах синели полевые цветы. Жених красовался в белой шелковой рубахе.

Валерия вручила невесте подарок, поздоровалась со всеми. Здесь было много знакомых: Кругликов, Шишкин, Галкин, Морозов, Борисова, молодые ребята и девчата из бригады Столбова. В стороне сидели родственники — серьезные бородачи и степенные старушки. Рудничное начальство пришло с женами, они стояли кучкой под тенистым кедром. Некоторые из них с любопытством поглядывали на Валерию. «Наверно, судачат по моему адресу», — подумала она и поклонилась. Ей ответили тем же.

Лена взяла под руку ее и Борисову и повела к рослой березе, где в легкой, сквозной тени были разложены для обозрения подарки.

Северцев подошел к кружку мужчин в момент, когда Морозов только что рассказал какой-то анекдот и слушатели дружно смеялись.

— Лучше бы ты, Михаил Васильевич, на работу опаздывал, а на свадьбу приходил вовремя! Мужички прямо измучились, заждавшись, — улыбаясь, укорил Кругликов.

— А я, должно быть, не последний, — сказал Михаил Васильевич, заслышав приближающийся топот копыт.

Верхом на добром рыжем коне подскакал Степан Егоров. Он долго тряс руку Северцеву и сразу потащил его осматривать пчелиное хозяйство.

В высокой траве прятались желтые, голубые, красные, белые ульи — целые улицы разноцветных домиков, над которыми роились их обитатели.

— Перебрался я сюда той же весной, — помните, когда вас отвозил к смолокурке? Тяжелая выдалась та весна для нашего колхоза, — рассказывал Егоров. — Почитай, начинали сызнова. Особенно трудно с людьми было: веру в себя потеряли… Год баранку я крутил, потом механиком назначили, а зимой выбрали председателем. Окореняли мы теперь… А то ли еще будет! — убежденно говорил он.

— У всех соседей такой же подъем? — отмахиваясь от назойливой пчелы, спросил Северцев.

— Пока не везде. Вот ближайший к нам колхоз «Таежник» — тот на месте топчется, председатель закладывал за воротник, тут уж не до хозяйства. На днях сняли его. Мастак был очки втирать: раззвонил года два назад на всю область, что создал колхозную овцеферму, в газете печатался… а приплода нет и нет! Райком поручил нашей парторганизации проверить их, установить, почему не растет у них овечье поголовье. Поехал я в «Таежник», говорю председателю: кажи, дескать, твою хваленую овцеферму! Он сразу загрустил. Мор, говорит, напал на овец, ферма совсем не та, что была. Привел меня в сараюшку-развалюшку. Там два поголовья блеют. «Все?» — спрашиваю. Он только рукой махнул: все. Так и записали в акте: овцеферма есть, на ней две овцы, и те оказались баранами, — смеясь, закончил Егоров.

Вернулись к дому. С крыльца им энергично махал рукой старый Лука. Северцев с трудом узнал его. В лакированных сапогах и черном суконном сюртуке, от которого за версту разило нафталином, Лука выглядел степенным купчиком. За спину преображенного пасечника пряталась хозяйка, одетая в лиловое с белым горошком сатиновое платье. На ней был темный полушалок.

Хозяин поклоном пригласил всех к столу.

Гости рассаживались шумно, торопясь занять места за столами, — видно, они основательно проголодались и давно ждали этого приглашения.

Молодых усадили в центре. По сторонам от них разместились родители жениха и невесты.

И вот за столами стало тихо. Старый хозяин поздравил молодоженов, прослезился, трижды расцеловался с ними. Похлопав ладонью по замшелому бочонку, он громко объявил:

— Этот бочонок зарыл я в день рождения моей Ленки. Чтобы распить, значит, в день ее свадьбы. Сегодня в скрадке зарыл я другой бочонок, который завещаю открыть только в день вашей серебряной свадьбы. Пусть жизнь ваша, дети мои, будет такой же доброй, как эта медовушка опосля четверти века!

Сразу образовалась очередь: всем хотелось попробовать забористой медовушки. Северцев выпил полстакана и понял, что нужно как следует поесть, а то и на рыбалку не выберешься… Медок пился очень приятно, голова оставалась светлой, а ноги и руки, как у паралитика, переставали слушаться.

Гости кричали «горько». Фрол обнял раскрасневшуюся от медовушки Лену и расцеловал ее.

Прошло много времени, пока успели управиться хотя бы с частью того, что было выставлено хозяевами на столы. Гости пили, ели. Опять пили, опять ели… а конца пиршеству видно не было.

Заголосили баяны. Изрядно охмелевшие гости готовно поднялись с лавок и стали в круг.

Петька под несложную мелодию «барыни» принялся сосредоточенно и ожесточенно втаптывать в землю зеленую траву. Вскинув над головой руку с розовым платочком, в круг вошла дородная деваха и визгливым голосом зачастила:

Северцев не без усилия поднялся и шепнул Валерии, что будет ждать ее у машины. Морозов, тоже хмельной, услышал, задержал его:

— Куда?

— На рыбалку. Поедем? Снасти в машине…

— Крючки да бредни? Это для пацанов. Нужно было предупредить: я бы взрывчатки прихватил!

— Семен Александрович… когда ты только образумишься? Не сносить тебе головы! Все время тянет тебя играть со смертью.

Морозов с пьяной лихостью отмахнулся:

— Э-э! Она и без того с горняком всю жизнь рядом ходит — и ничего, живем! Разве только вот малость портрет попортился, да и то девки не шарахаются…

Пробираясь к реке, где стояла машина, Михаил Васильевич наткнулся в зарослях лозняка на целовавшуюся пару. Северцев узнал по бакенбардам Галкина и услышал задорный вопрос Борисовой:

— Благословляете, Михаил Васильевич?

— Давно пора, — откликнулся Северцев…

Через полчаса газик был у цели.

Там, где река промыла широкую пойму с песчаным островом посредине, было излюбленное место окрестных рыболовов. Под самым берегом в зарослях осоки стояла плоскодонная лодка-долбленка, наполовину залитая водой. В ней плавала жестяная консервная банка.

Михаил Васильевич и Валерия принялись перетаскивать из машины к берегу свои пожитки.

— Привет, соседушка! — внезапно услышал Северцев.

Оглядевшись по сторонам, он никого не заметил.

— Не видишь — разуй глаза! — донеслось из-под большого куста черемухи.

И Михаил Васильевич увидел лежащего на животе Пнева. Солдатская рубаха и закатанные до колен брюки были измяты, измазаны глиной. В косматых волосах торчали соломинки.

Пнев приподнялся на руках и сел, подогнув под себя голые волосатые ноги. Михаил Васильевич положил на землю скрученный бредень, присел рядом.

— Рыбачить? А я уже, — Пнев кивнул на корзинку, где под свежими листьями можно было разглядеть трех больших тайменей. — Жду машину.

Поискав глазами снасть, Северцев спросил, как поймана рыба.

Пнев сощурил глаза.

— Взрывчаткой глушил. — И в свою очередь поинтересовался: — Что это за краля с тобой по рыбу ездит?

— Жена, — холодно ответил Северцев.

— А-а… Слыхал, слыхал! Водка есть?

— Нет.

— Тоже рыбак… Мы за ночь два пол-литра спирту вылакали, и не хватило: послал шофера в сельпо за добавкой. Что уставился на меня?.. Ну, пьяный… Пьяный сегодня. Поминки справляю по всесоюзному директору Пневу. Не желаю подчиняться совнархозам, райисполкомам и прочим сельсоветам! Я знаю: они мне припомнят все мои прегрешения… Поэтому не хочу здесь больше оставаться. «Перестраиваться» не желаю! — зло бормотал Пнев. Помолчав и тупо уставясь на корзинку, он снова заговорил: — Очковтирателя из меня расписали: дескать, отчитался, а не сделал того, в чем отчитывался… Доделаю! Что важно? В срок отрапортовать и получить приветствие. Это воо… воо… душевляет…

Доканчивал он свою тираду, уже лежа на боку, удобно свернувшись калачиком. Громкий храп оборвал его признание.

Взвалив на плечи бредень, Северцев зашагал к лодке.

Он рассказал Валерии, кто этот человек, о чем шел разговор, и принялся вычерпывать консервной банкой из лодки воду. Валерия, расстелив брезентовую палатку, складывала на нее вещи.

Шум мотора заставил их поднять головы. Они увидели маленький самолет, летящий вдоль реки в сторону поселка. Быстрая тень самолета легко обгоняла ползущие по тайге тени облаков.

— Кто это может быть? — вслух подумал Михаил Васильевич.

Переплыли на остров. Начали с живцов: за какие-нибудь четверть часа удочками натаскали мелкой рыбешки. Размотан веревки, нанизали живцов на крючки, и Михаил Васильевич полез в воду ставить переметы.

Валерия занялась палаткой: от безжалостного солнца можно было спастись только в ее тени. Да и ночевка предстояла здесь.

Надсадный голос кричал с берега:

— Эй, там, на острове!.. Давайте лодку… лодку давайте!.. Слышите?..

Михаил Васильевич выполз из палатки, озираясь вокруг, никак не мог спросонья понять, кто кричит. Наконец различил в сумерках рядом с газиком комбинатскую синюю «Победу». узнал силуэт своего шофера. Но кричал, конечно, не шофер. А стоявшего там же другого мужчину Михаил Васильевич разглядеть так и не смог.

— Кого-то принесла нелегкая. Одевайся, Валерия, — отгибая полог, сказал он.

Нехотя сел в лодку и заработал веслами. Уткнув долбленку в песчаный берег, поднял весла, повернулся и только теперь увидел, кто приехал.

— Яблоков! Петр Иванович! — обрадованно выкрикнул он и, шагнув на берег, крепко обнял гостя.

— Здорово, рыбак! Дрыхнешь ты крепко: минут пятнадцать тебе кричал. Ну как, ухой угостишь? — усаживаясь в лодку, напросился Яблоков.

— Переметы еще не смотрели, но на худой конец Валерия Сергеевна прихватила, как полагается заправским рыбакам, рыбных консервов… Значит, вместе порыбачим?

— Дело хозяйское! В воскресный день можно и порыбачить.

Шофер передал Михаилу Васильевичу телеграмму и оттолкнул лодку от берега. Телеграмма была от Шахова. Директору Сосновского комбината предлагалось срочно командировать в Москву геолога Малинину.

— Валерию Сергеевну Шахов вызывает. Не знаешь зачем? — спросил Северцев.

— Малинину? А-а… Нет, не знаю, — как-то странно ответил Яблоков. И, меняя тему разговора, представился: — Прибыл к тебе в новой роли председателя совнархоза. Прошу любить и жаловать! Знаю — у нас тоже не все довольны переменами. Встретил неподалеку еще одного рыбака. Такое мне наплел, что обидно за него стало. Знаешь, бывает орех с виду ядреный, а раскусишь его — одна плесень и труха…

— А я-то обрадовался безвластию, на рыбалку подался, а новый надзиратель тут как тут, — иронизировал Северцев.

Валерия встретила их в спортивных брюках и майке. В руке она держала ведро с вымытой картошкой.

— Привет рыбачке! Слышал, что у вас есть рыбные консервы, — значит, будет уха? — пожимая ей руку, балагурил Яблоков. И внимательно присматривался к ней.

Северцев показал Валерии телеграмму.

— Ничего не понимаю, — удивилась она.

— Зря в столицу не вызывают. Нужно ехать. Начальству виднее, оно газеты курит! — пошутил Яблоков.

Михаил Васильевич молчал. Ему был совершенно неясен смысл этой поездки.

Валерия оставила мужчин одних, поскольку гость хотел с дороги искупаться. После купанья Северцев и Яблоков поплыли на лодке проверять переметы.

— Как хорошо у вас! Лучше курорта всякого, — глубоко вдыхая воздух, настоянный на пряных запахах прибрежных трав, восхищался Яблоков.

С первого перемета сняли трех стерлядок, со второго — пудового тайменя, на третьем плескалась нельма.

Похвалив рыболовов за удачный лов, Валерия принялась хозяйничать. Из стерлядок была извлечена и тут же посолена черная икра. Началась разделка рыбы для ухи.

Мужчины насобирали сучьев, развели костер, на толстой палке подвесили над ним ведро. Хворост подкладывали непрерывно. Налетевший ветерок заставлял разгоравшееся пламя горбиться и вытягиваться длинными языками. Уха урчала, от нее распространялся такой аппетитный аромат, что Яблоков не выдержал и, взяв ложку, воткнул ее в бурлящее варево, — ложка оставалась торчать колом. Яблоков причмокнул языком от предвкушаемого удовольствия и галантно высказался в том смысле, что если рыбаки оказались на высоте, то повариха даже их перещеголяла.

— Через несколько минут все будет готово. Накрывай, Миша, на стол, — распорядилась Валерия, захватив алюминиевые миски и уходя с ними к речке.

Мужчины расстелили на песке газеты, нарезали хлеб и колбасу. Михаил Васильевич, подмигнув гостю, слазил в палатку и вытащил оттуда бутылку спирта и два стакана.

Валерия, вернувшись с вымытыми мисками, удивленно посмотрела на бутылку, потом на Михаила Васильевича:

— Я этой отравы не брала!

— В последний момент я исправил твою оплошность, — объяснил он, наполняя стаканы.

Когда все было съедено, решили перед отъездом напиться чаю. Ведь после такого ужина что может быть лучше стаканчика чая у костра… С дымком!

Взяв чайник, Валерия пошла в глубь острова — там она знала один родничок, в котором вода куда вкуснее речной. Набрав воды, вышла к реке, подошла к лодке и присела на борт, залюбовавшись вечерним покоем реки, леса и неба.

У костра разговаривали. Невольно прислушавшись, Валерия различила слова Михаила Васильевича:

— …Мы счастливы, но счастье наше пока трудное… А что делать? С разводом дело затянулось… Анне тоже не слаще…

Наступила тишина.

Валерия сидела, обхватив голову обеими руками, машинально покачиваясь, и почему-то напряженно вглядывалась в огонь костра, в искры, снопами взлетающие над ним, яркие, как звезды, но так быстро гаснущие в темном и широком небе.

Михаил Васильевич заговорил снова:

— Очень люблю Валерию и боюсь ее потерять… Порой мне кажется, что не настоящее все это, ненадолго наше счастье… вот-вот рухнет. Ведь все хорошее недолговечно! Еще мучает сын: он отказался в Москве даже встретиться со мною, не захотел поговорить с отцом. Гордый, не желает простить мне…

Михаил Васильевич поднялся, на траве шевелилась его длинная тень.

— Валерия, где ты запропастилась?.. — крикнул он и зашагал к лодке.

Малинина быстро встала и пошла к нему навстречу.

Валерия всю ночь собиралась в дорогу, чтобы утром улететь на том же самолете, который доставил Яблокова. Укладывала вещи молча. На вопросы Михаила Васильевича отвечала рассеянно. Слышала она все время только те слова, сказанные у костра: «Не настоящее все это, ненадолго наше счастье… вот-вот рухнет»… Неужели это верно? Неужели он прав в своих опасениях?..

Прощаясь у самолета, она, не глядя в глаза Михаилу Васильевичу, вся прижалась к нему на мгновение и торопливо поднялась по лесенке. Загудел мотор, стремительно завертелся пропеллер, погнал волны по зеленой траве. Самолет сдвинулся с места и побежал вперед. Михаил Васильевич успел увидеть в круглом окне, как Валерия вытирала платком глаза. Две-три секунды, и самолет поплыл над землей, потом круто взмыл.

Михаил Васильевич никак не мог оторвать взгляда от все уменьшающейся, исчезающей в синеве точки. Сердце его бередили те смутные ощущения, которые называются тяжелым предчувствием.

Этим утром уехал и Яблоков. Он решил начать приемку предприятий с Каменушкинского рудника, затем побывать в леспромхозе, на химкомбинате и уже под конец принять Сосновку.

…Михаил Васильевич обходил горные работы. Смена работала с обычным напряжением. Составы с порожняком разъезжались по забоям. Грохотала выпускаемая из бункеров кусковатая руда: выгрузка шла полным ходом. По главному откаточному штреку в одиночку и группами двигались горняки — одни пропадали в боковых выработках, другие, наоборот, появлялись оттуда. Впереди штрека слышались неясные, глухие голоса, казалось, будто люди говорили, прикрыв рот руками.

«Рудник механизированный, а людей под землей много, в шахтах еще отстает автоматика», — думал Северцев.

Он зашел в светлую комнату подземной диспетчерской. Застал там Шишкина, Кругликова и Морозова, склонившихся над графиком отгрузки руды.

Дежурившая в эту смену Зина настойчиво взывала в микрофон селектора:

— Пятый! Костя! Алло, пятый! Направляйся в девятую выработку. Алло, пятый! Костя!..

— Электровоз пятый слушает. Уже гружусь рудой. Привет, — пробасил микрофон.

Зина улыбнулась и поставила на карте красный кружок.

— Руду из всех бункеров и рудоспусков повыкачали полностью, всю отгрузили на фабрику, — доложил Северцеву Шишкин.

— Это ей на два дня, прожорливой бестии, — заметил Морозов. — По радио передавали, что вскорости горняков на сокращенный рабочий день переведут. Тогда совсем запурхаемся.

Громко заговорил микрофон:

— Алло, диспетчер! Докладывает двадцатый: иду на разгрузку третьим рейсом, тоннаж тот же.

Как только замолк микрофон, Кругликов обратился к Морозову:

— Чудкуешь, Семен Александрович! Вроде как недоволен… Рабочий день покороче, — значит, учись, отдыхай занимайся спортом!

— Я буду физкультурой заниматься, а кто за меня в это время план выполнять будет?

— Для того и внедряется комплексная механизация и автоматизация…

— С автоматикой, у нас, у горняков, дело туго движется, — сказал Кругликову Северцев, — энергетики и машиностроители нас обскакали. Скиповой подъем, вентиляционные, компрессорные установки давно следует автоматизировать, а мы все примеряемся да приглядываемся.

Шишкин вздохнул:

— Опять дело упирается в аппаратуру. Ее-то еще не делают!

— А не заняться ли этим делом нам? Создадим конструкторское бюро… Дело стоящее! — предложил Кругликов.

— Уж больно далеко мы забегаем вперед, — усомнился Морозов. — А кто им руководить будет?

Кругликов покосился на Шишкина:

— Если за это дело возьмется Тимофей Петрович, дело пойдет быстро…

— Это очень интересно, — с готовностью откликнулся главный инженер.

В диспетчерскую ввалилась целая ватага молодых горняков, и среди них Столбов, Серегин, Петька, Лена. Они горячо спорили, лица их были возбуждены. Поставив на пол аккумуляторные лампы и поснимав фибровые каски, ребята устало опустились на скамью. Лена Козлова развязала косынку и с облегчением тряхнула копной рыжеватых волос.

— Умаялись, хуже, чем на работе, — производственное совещание бригады проводили. Решили бороться за звание коммунистической, — сказала она весело.

— Обязались ни от какой работы не отказываться, пусть самая трудная будет. За горняцким оборудованием следить, как добрая мать за своим дитятей. Серегину помочь буровой молоток до рабочего состояния дотянуть. Опять же учиться всем, кто где может, — объяснял Фрол Столбов.

— Еще насчет там выпивки, безобразий каких. И чтобы в семье полный порядок блюсти, — посмеиваясь, сказал Дмитрий Серегин.

— Поздравляю, это вы хорошо надумали, — пожимая всем руки, заметил Кругликов.

Петька бубнил что-то Дмитрию на ухо. Тот отрицательно качал головой. В сердцах громко сказал:

— Отцепись…

— Что у вас там за разговорчики? — недовольно окликнул их Фрол.

Напарники сразу замолчали.

— Небось на пол-литра клянчит, — заметила Лена.

Петька погрозил ей кулаком и, утерев нос рукавицей, прошепелявил:

— Кто, можно сказать, запевалой этой самой бригады-то был? Я самый. Еще на перевале меня Никита-партизан покойный за это хвалил.

Столбов поинтересовался:

— К чему это такое ты клонишь?

— А все к тому. У тебя два напарника: Димка и я. Так вот его — вроде как изобретателя — в коммунистическую бригаду взяли, а про меня еще думать будут…

Северцев посмотрел на усмехавшегося Кругликова, потом перевел взгляд на бригадира, но ответила за Столбова бойкая Лена:

— Ты, лешак, воду не мути! Мы не изобретателя взяли, а человека подходящего. А тебя, пьяницу, пока не взяли! Кто в субботу опять напился и безобразничал в клубе?.. Рано тебе, недопеченному, в такой бригаде состоять, — отрезала она.

— Ишь указчица нашлась: в бригаде не состоять! Начальство прикажет твоему суженому — и будет полный порядок, — осклабился Петька. Его заячья губа высоко обнажила желтые зубы.

— Нет, Петро, в такой бригаде командует не начальство, а Лена, Дмитрий и их товарищи, — пояснил Кругликов.

Петька недоуменно пожал плечами, но уже без прежнего задора попытался отстаивать свое право:

— Ладно, признаюсь, был выпивши, на троих. Ну и что такого особенного? Ведь нутром-то не порченый я какой!.. — И тут же к нему вернулась обычная развязность: — Я бы и рад как по-другому. С малолетства люблю молоко, а всю жизнь, сирота, пью водку: молоком-то в сельпе не торгуют!..

— Оглянись ты на себя как следует, Петька. Всем ты нам должен… Благо бы на хлеб брал! Зарабатываешь вровень с нами, а все четвертные сшибаешь. Прогулять можно и не такие деньги. Ножки протягивай, брат, по одежке!.. Как дальше-то думаешь? — спросил Дмитрий.

Петька ничего не ответил.

— Жизнь взаймы — не рабочая жизнь, — закончил разговор Столбов.

— Значит, бригадир, вы в коммунизм подаетесь, а меня в социализме оставили? — балагурил Петька.

— Брось пить — разложился совсем, — сказал Фрол.

Но Петька все приставал:

— А когда обратно сложусь — возьмете? Словом, не понравился… А ты не смотри, что у меня грудь впалая, зато спина колесом!..

Фрол нахлобучил ему на нос фибровую каску.

Набегали и сменялись радости и печали. Приятно было Михаилу Васильевичу увидеть напечатанной в «Правде» свою статью о горной науке. Горестно волновало упорное молчание Валерии: она так и не прислала ни единой весточки. С подозрительной секретностью вызвали в обком партии Кругликова. Зачем, по какому вопросу — ему не сказали. Никогда раньше обкомовцы так не поступали. Северцев насторожился: уж не забирают ли куда-нибудь парторга?

Пришла последняя правительственная телеграмма за подписью Шахова. Николай Федорович от имени ликвидационного комитета министерства поручал Северцеву передать предприятие совнархозу. Своего представителя ликвидком направить на Сосновку не имеет возможности.

Михаил Васильевич немедленно начал готовить нужные документы и, самое главное, просьбы совнархозу по вопросам, не решенным министерством.

Яблоков вернулся только через две недели и сразу же приступил к приемке. Вместе с Северцевым они быстро обошли все цехи: Яблоков знал это предприятие, пожалуй, не хуже нынешнего директора. Вечером в кабинете у Северцева просматривали подготовленные документы. Яблоков сказал:

— Бумаги составлены хорошо, их можно подписывать. Но давайте одновременно с передачей решим ряд ваших вопросов.

— Согласен. Каких? — спросил Северцев.

— Первый — о транспортном цехе. Я думаю, его следует у вас изъять и передать областной транспортной конторе. Чтобы она централизованно — по вашим заявкам — перевозила все нужные грузы, — пытливо глядя на Михаила Васильевича, предложил Яблоков.

— Такие автоперевозки в Москве себя оправдали… но здесь, в тайге, это вряд ли разумно! — возразил тот. — Допустим, выйдут из строя автобазовские машины, вот и придется нам тогда куковать…

— В транспортной конторе ежедневно выходят на линию восемьдесят процентов машин. А у вас — только пятьдесят. Если трансконтора будет так же плохо возить грузы, как ваш транспортный цех, то мы примем нужные меры. Однако пусть все-таки пироги печет пирожник, а сапоги тачает сапожник: транспортникам — возить грузы, а горнякам — руду добывать. Или этого занятия тебе мало? Обушков весь свой транспорт уже передал.

— В принципе ты прав, — подумав, согласился Михаил Васильевич, хотя мало верил в то, что от передачи другому хозяину транспорт автоматически заработает лучше, но с его плеч снимется лишний груз.

— Тогда прошу тебя подготовить распоряжение совета народного хозяйства. Я его подпишу сегодня же.

— В этом все оформление?

— Совнархозам предоставлены права министров, — напомнил Яблоков.

— Значит, в Москву не писать, не ждать ответа месяцами, а прямо сегодня? — уточнил еще раз Северцев.

На первых шагах новый хозяин был оперативнее старого, это нравилось Северцеву и вселяло в него надежду, что все образуется.

Яблоков только рассмеялся.

— Второй вопрос. Лесозаготовки твои, Михаил Васильевич, не лучше автохозяйства. Понимаю, что занялся ты ими не от хорошей жизни, но теперь отдавай их леспромхозу!

— Если леспромхоз возьмется своевременно поставлять крепежник руднику — согласен. Баба с возу — кобыле легче. Готовлю распоряжение совнархоза также по второму вопросу…

— Третий вопрос — о горном цехе. Давай решать его! Проект реконструкции готов. Мое предложение — сейчас же рассмотреть его. Если проект хорош, я немедленно утверждаю его. А совнархоз, не откладывая, будет изыскивать нужные средства.

Северцев недоверчиво улыбнулся. Но распорядился срочно собрать специалистов.

Прилетевший недавно из Москвы Парамонов весьма обстоятельно рассказал о проектных решениях.

— Сосновский открытый рудник, — заключил он, — запроектирован по своим технико-экономическим показателям на уровне лучшей мировой практики. Реконструкцию можно проводить без остановки добычных работ: карьер будет строиться параллельно с работающей шахтой, выдачной ствол ее сохранится для последующей отработки нижележащих горизонтов рудного тела.

Возражений Парамонову ни от кого не последовало, и утверждение проекта произошло, как показалось Михаилу Васильевичу, даже до обидности просто. Яблоков, подписав документ, тут же заговорил было о другом деле.

Глядя, как Петр Иванович ставит свою подпись, Северцев вспомнил, сколько сил и времени потрачено на обсуждение проекта на руднике, в главке, в министерстве…

— Значит, взял да и утвердил, так вот просто?.. — перебил он Яблокова.

— Вы же замусолили этот проект до дыр. Обсуждали его не однажды и на разных уровнях. Имеете дюжину экспертных заключений. Что еще может быть нужно?.. К тому же Сосновку я знаю не хуже тебя, — заметил тот.

— Это у меня с непривычки, это пройдет, — усмехнулся Михаил Васильевич. — Знаешь, Петр Иванович, мне кажется, что у нас с Парамоновым сейчас одинаковое ощущение… Читал «Белеет парус одинокий» Катаева? Помнишь, как там маленький Бачей сдает экзамен? Он очень хорошо готовился, все знал… Экзаменатор сразу понял это и не давал ему выложить познания, а все переходил к следующим вопросам. Отметку-то, кажется, поставили отличную, а мальчик ушел обескураженный: экзамена, такого большого события, вроде как и не было…

Яблоков от души расхохотался.

— Разрешите два слова, — сказала Борисова.

— Слушаем вас, Мария Александровна, — ответил Северцев.

— Сегодня мы присутствовали, можно сказать, на историческом акте — утверждении многострадального проекта горных работ. Я рада за горняков, но тревожусь за обогатителей: нужно сразу же подумать, как увязать новую производительность горного цеха с мощностью обогатительной фабрики!

— Дельное замечание. Продолжайте, пожалуйста, — одобрил Яблоков.

— Когда открытый рудник достигнет своей проектной мощности, к фабрике придется пристраивать новую секцию. Это долго и накладно. Но загрузку существующей фабрики можно увеличить в полтора раза без серьезной перестройки ее: заменить отсадочные машины винтовыми сепараторами. Совнархоз должен помочь нам: он роднее, чем бывший главк…

Галкин, кажется, впервые поддержал Борисову:

— Инженер Борисова права. Но беда в том, что винтовые сепараторы серийно на заводах не изготовляются: конструкция их не отработана. Хозяина новой техники не найдешь, а институты кивают друг на друга… Приходится кустарничать на месте, как с молотком Серегина, делать все самим. Разве это верно?

— Действительно, ряд важных вопросов остался пока нерешенным, — сказал Яблоков. — Но мы их безусловно решим!.. Теперь о руднике. Следует не откладывая приступать к подготовительным работам. Деньги на второе полугодие дадим частично за счет не освоенных другими предприятиями. Вскрышу можно начинать за счет эксплуатационных средств.

— А оборудование дадите? — спросил Галкин.

— Будем изыскивать его. В первую очередь, у себя. Подготовь, Михаил Васильевич, распоряжение совнархоза о передаче вам двух экскаваторов с химкомбината. Получайте и ставьте их на вскрышные работы. Второе распоряжение — Обушкову: пусть передаст вам новый станок глубокого бурения. На Каменушке обойдутся прекрасно и без него. На остальное оборудование попробуем разместить заказы на машиностроительных заводах нашего экономического района. С фабрикой тоже разберемся. Спасибо вам, Мария Александровна, за подсказку!

Он отпустил приглашенных на это летучее совещание. Когда остались вдвоем, Северцев тепло сказал:

— Поздравляю тебя, Петр Иванович. Первые шаги совнархоза — обнадеживающие. Я что-то не помню, чтобы с такой оперативностью решались столь серьезные вопросы.

— Видишь ли, — растирая ладонью висок, ответил Яблоков, — министр и даже Шахов здесь не были ни разу, у них не доходили руки до всех предприятий: в министерстве таких предприятий, как ты сам знаешь, тысячи. Имей ты семь пядей во лбу, но жизни человеческой не хватит все это объехать. — Он устало потянулся. — Обушков молодец! Рудник работает у него как часы. С народом живет дружно, жалоб на него нет. Обратная картина на химкомбинате: план уже третий месяц не выполняется, запустили вскрышные работы, никак не могут войти в график…

— Зато знамена и премии за повышенную добычу получали, — вставил Северцев.

— Да! За счет провала горноподготовительных работ. Типичная авантюра. Пнев — настоящий самодур. И грубиян: со всеми переругался. Начал пить… На последнем перевыборном партийном собрании его, директора, даже забаллотировали в партком! Нужно его снимать. Но руководящие кадры теперь централизованно не подбираются. Придется выдвигать из своих. Хочу предложить обкому кандидатуру Кругликова. Что ты на это скажешь?

— Вон оно что! Откуда ветер-то дует… Это дело, Петр Иванович, посложнее. Кругликов на партийной работе, подчинен не мне, а обкому партии. Для Сосновки, должен сказать, его уход будет потерей… Ну, а для химкомбината, конечно, находкой! Директор из него получится неплохой.

Северцев отвечал по совести, но с тревогой думал: «А кто же заменит Кругликова здесь?..»

— Теперь о Шишкине, — продолжал Яблоков. — Думаю забрать его в совнархоз: в технический отдел.

— С Кругликовым понятно — на выдвижение идет. Шишкина не отдам. Буду ругаться. Дойдем до обкома партии! — взъерошился Северцев.

— Не кипятись… Ты же сам говорил: главный инженер он посредственный, по натуре плохой организатор, не тянет… — мягко нажимал Яблоков.

— Но хороший техник! Он возглавит наше конструкторское бюро. С ним уже договорились.

— С тобой тоже договоримся…

— Нет! Раньше воевали с главком, начнем воевать с совнархозом…

Вместо того чтобы тянуть этот спор, Северцев пригласил Яблокова пройти в комнату напротив, на двери которой виднелась стеклянная табличка с надписью: «Главный инженер».

Шишкина застали врасплох: он сидел на корточках около стены, задумчиво вертя в руках стальную шестеренку. Кабинет произвел на Яблокова странное впечатление. Комната напоминала склад запасных частей. По крайней мере треть пола и все столы были завалены деталями различных горных машин и механизмов — буровыми штангами, перфораторами, транспортерными роликами, шестеренками разных размеров…

— Очень рад вас видеть, Петр Иванович, — поднимаясь, приветствовал Яблокова Шишкин и вытер носовым платком грязную руку. — Всю жизнь на рудниках проторчал, но главковского начальства в глаза не видал. А совнархозовское само пожаловало. Добре!

— Что это у вас за выставка деталей? — поинтересовался Яблоков.

— Это все один изобретатель натаскал! Детали к его молотку примеряем. Под старость я вот заинтересовался автоматикой… — пояснял Шишкин.

— Я вижу, поздно задерживаетесь… Что директор смотрит? Нарушаете распорядок рабочего дня?

— Не управляюсь, Петр Иванович. Весь день текучка заедает, а вечером вот, для души, так сказать, с железками вожусь… График этот с женой согласован!..

По дороге домой Северцева так и подмывало спросить Яблокова о Шишкине: будет ли совнархоз настаивать на его переводе?

— Знаешь, о чем я подумал? Есть люди, сохранившие в зрелости «детское» чувство удивления перед природой, ее ежедневной необычностью и новизной. У таких людей, прирожденных исследователей, интуиция проникает в суть процесса, который еще недоступен обычному знанию ученого. Воображение исследователя позволяет представить и понять то, что еще пока трудно, а подчас и невозможно увидеть. Словом, войны из-за Шишкина у нас не будет, — как бы читая его мысли, объявил Яблоков.

Дома Северцев разогрел на плитке чайник, собрал на стол довольно скудные запасы еды. Волей-неволей пришлось оправдываться чужеземной мудростью:

— Знаешь, в одной пословице говорится: завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу!..

После холостяцкого ужина сели за шахматы. Чадя папиросами, партию играли долго — совместно анализировали чуть ли не каждый ход, спорили… и наконец согласились на ничью.

Михаил Васильевич приготовил гостю постель в столовой на диване.

— Значит, Петр Иванович, опять сосватали тебя на хозяйственную работу, — резюмировал все происшедшее Северцев.

— Обком рекомендовал… А ты что, тоже совнархозами интересуешься? — в свою очередь осведомился Яблоков.

Северцев отрицательно покачал головой. Яблоков повернул выключатель.

— Ну, спокойной ночи. Устал я что-то сегодня.

Пожелав и ему спокойной ночи, Михаил Васильевич вышел на крыльцо, присел на ступеньке.

Где же сейчас Валерия? Что с ней? Почему молчит? Не отвечает на телеграммы, не звонит по телефону… Вспомнилось круглое окошко, ее заплаканные глаза, взвившийся в небо самолет.

Легкий ветер скользил по палисаднику, шелестя шелковистой листвой молодых березок. Рыхлые тучи со всех сторон обложили небо. Кругом легла тишина, нарушаемая лишь монотонным железным лязгом скипового подъемника.

В лесу внезапно заухал и заплакал филин. Этот плач и хохот повторялись вновь и вновь. Михаила Васильевича передернуло. «Не к добру!» — вспомнилось не раз слышанное в детстве предостережение.

Он чертыхнулся — и на филина, и на себя — за то, что опускается до такой степени… встал, расправил плечи, потянулся, стараясь стряхнуть с себя заворожившее его оцепенение. На цыпочках прошел мимо спящего Яблокова. Зажег в спальне свет и плотно прикрыл за собой дверь.

Он любил теперь оставаться один в этой комнате… Все здесь сохранилось так, как будто Валерия и не уезжала. Из-под кровати выглядывают ее мягкие домашние туфли, через спинку кровати переброшен цветастый халатик, удержавший, казалось, тепло ее тела. На туалетном столике просыпана пудра: Валерия торопилась. Забытая на диване перчатка пахнет ее любимыми духами. Новое в этой комнате только одно: немного помятая фотография на стене, — Михаил Васильевич вчера повесил ее.

Вытянувшись на спине, заложив руки за голову, Михаил Васильевич смотрел на карточку. Слабый свет падал на нее из незанавешенного окна. Валерия грустно улыбалась.

И вдруг он вскочил. Он понял, что с нею что-то стряслось, что ему надо немедленно ехать за ней, найти ее, вернуть… Он решил сейчас же разбудить Яблокова — просить отпуск и утром лететь в Москву!

Уже приоткрыв дверь в столовую, он вспомнил, что идет сдача комбината совнархозу, она продлится еще несколько дней — и будить сейчас Яблокова было бы бессмысленно.

Утром Яблоков вызвал к себе Орехова. Расспрашивал об экспедиции, ее людях, о проводимых работах. Орехов рассказывал неохотно, путался в ответах.

После разговора с ним Яблоков поехал туда, где работала экспедиция. Вернулся поздно вечером и в плохом настроении. С Северцевым о своих впечатлениях не обмолвился ни словом, от ужина отказался, сразу улегся спать. Однако долго ворочался на диване и курил.

Назавтра снова вызвал Орехова. Этот разговор происходил в присутствии Северцева.

— Вот что, товарищ Орехов, — объявил Яблоков, — экспедицию вашу мы ликвидируем. А геологоразведочный отдел Сосновского комбината обяжем переопробовать руды на все компоненты.

— Кто это «мы»? И как это ликвидируете? — вызывающе спросил Орехов.

— Мы — это совет народного хозяйства. А ликвидация есть ликвидация, — пояснил Яблоков.

— Из этой вашей затеи ничего не выйдет. Я в Москву буду писать.

Яблоков встал. Это помогло ему сохранить спокойствие.

— Куда в Москву? Министерство ваше ликвидировано, экспедиция передается совнархозу. Распоряжение о ее ликвидации подпишу я.

— Я вам не подчиняюсь! Буду в ЦК писать на ваше самоуправство!.. — уже не сдерживаясь, кричал Орехов.

Яблоков вызвал секретаршу и продиктовал ей распоряжение совета народного хозяйства. Через пять минут бумага была отпечатана, и Яблоков, подписав, вручил ее Орехову.

Тот неуверенно повертел ее в руках и вернул обратно:

— Бумага незаконная. Нет штампа и печати совнархоза.

Яблоков искренне рассмеялся:

— Вот это он верно подметил! Штампа и печати совнархоз не имеет, только еще заказали… Ну, шутки в сторону, Орехов: людей, оборудование, материалы — все передайте Северцеву. А через несколько дней получите бумагу со штампом и печатью совнархоза. Что думаете делать? Где бы хотели работать?

— На пенсию уйду, — хмуро бросил Орехов.

— Пожалуй, так лучше, — согласился Яблоков. — В новых условиях вам работать будет трудновато.

Орехов ушел не попрощавшись, хлопнув дверью.

— Ну, что же… на первых порах как будто все решили, — сказал Яблоков. — Пожалуйста, вызови по телефону обком и мою квартиру: хочу предупредить, что выезжаю.

Соединили с Черноярском быстро. Яблоков подробно рассказал секретарю обкома об окончании приемки предприятий. Потом долго, не перебивая, слушал. Под конец нахмурился. «Местничество!.. Районный патриотизм…» — вырвалось у него.

Положив трубку, он помолчал, потом сказал:

— Вот какие новости, Михаил Васильевич. Принято решение о составлении семилетнего народнохозяйственного плана. Совнархозам поручено готовить предложения Госплану.

— Я уверен, что наши предложения по резкому увеличению объемов строительства Госплан не примет, — материальные ресурсы страны-то остались теми же, какими они были месяц назад. Вот проект я твой утвердил быстро, тебе даже поправилась моя оперативность, а как его осуществить еще не знаю: где возьму капиталовложения, материальные ресурсы, всякие железо, цемент, аппаратуру, оборудование. Раньше на Москву кивали, а теперь на кого? — Яблоков подошел к журнальному столику, стал листать кучу газет, которых он не читал за несколько дней своих скитаний по предприятиям. — Вот пишут о наступлении новой хозяйственной эры, экономического ренессанса! Конечно от многих старых ведомственных болезней будем избавляться, но уже наживаем новые, например, местничество. Секретарь обкома рассказал мне в конце, что поступила жалоба на наш металлургический завод: прекратил отгрузку металла в другие области! Раздает его только нашим потребителям… Мой квартирный телефон не заказывай. Придется лететь прямо на завод. Получил поручение от обкома — разобраться и наказать… районных «патриотов»!

— Знакомая картина: еще такой знаток земных недр, как Мефистофель, в своем всем известном выступлении разъяснил, что люди гибнут за металл… — пошутил Северцев.

— Да!.. Чуть не забыл очень важное: собирайся! — поднимаясь со стула, сказал Яблоков. — Тебя вызывают в ЦК.

Михаил Васильевич обрадовался до крайности. Вот как все удачно складывается! Теперь можно и не заводить неприятного разговора о своем отпуске…

— Зачем вызывают?

— Скажут в Москве. Думаю, возьмут и тебя куда-нибудь в совнархоз.

— С предприятия не возьмут. Из аппарата людей девать некуда, — улыбаясь, возразил Северцев.

Машинально раскрыв лежащую на столе папку, он увидел телеграмму: «Вам выехал постоянную работу геолог Стеклов должность главного геолога комбината». Подписал телеграмму Шахов.

Что это могло значить?

Михаил Васильевич растерянно взглянул в окно. Оно было пугающе черным. Внезапно в комнату ворвался ветер, высоко задрал занавески. С силой хлопнула ставня. По железной крыше вразнобой застучали крупные капли. И сразу хлынул холодный дождь. Михаил Васильевич с тревогой прислушивался к шуму воды, лившейся на землю. За горами вспыхивали зарницы, гуляли глухие раскаты.

Вокруг знакомого здания царило необычайное оживление: у главного и боковых входов стояли грузовые автомобили, горластые грузчики втаскивали на машины мебель, тяжелые железные сейфы, медные люстры и прочую утварь. Вестибюль, коридоры были заставлены мебелью. Во всех комнатах сквозь настежь раскрытые двери виднелись возвышающиеся на полу пирамиды пухлых картонных папок. Девушки укладывали папки в деревянные ящики.

На втором этаже та же картина. Поднявшись на третий, Северцев прошел в то крыло, где раньше помещался его главк и был кабинет Шахова. И здесь — распахнутые в коридор двери, тот же сумбур переезда или выселения. На пороге бывшей приемной ворвавшийся с балкона ветер кружил какие-то бумажки. В бухгалтерии главка, за одиноким столом, Михаил Васильевич застал Николаева. Старик, согнувшись над толстой книгой, углубился в записи.

— Здравствуйте, Евгений Сидорович! Что вы делаете в несуществующем главке?

— Отбираю и приходую имущество для шаховского совнархоза. Николай Федорович утвержден председателем, — сообщил Евгений Сидорович.

— А где он сейчас?

— В парткоме. Там разбирают дело Птицына.

Северцев тут же направился в партком.

В приемной партийного комитета было пусто — стены ободраны, потолок без люстры, ни одного стола, ни стула. Северцев подошел к открытому окну, не зная, что ему делать, облокотился на подоконник. За окном голубела Москва-река, золотом отливали на солнце купола кремлевских церквей, крепостная стена еле приметно краснела за буйной зеленью парка. В кабинете секретаря парткома раздавались голоса. Это была, наверно, единственная обитаемая еще комната в огромном опустевшем здании. Постояв у окна, Михаил Васильевич решил открыть дверь и показаться Шахову. Николай Федорович сразу увидел его и вышел из комнаты.

— Здравствуй, дорогой Михаил. Очень рад тебя видеть.

Они обнялись. Шахов взглядом показал Северцеву на пустую комнату, на забитый мебелью коридор, на давно не метенный пол:

— Закругляемся. А как у вас? Совнархоз подает признаки жизни?

— Подает, к примеру, проект по Сосновке утвержден наконец. Контактироваться с совнархозом предприятиям проще, чем с министерством, но материальных возможностей не прибавилось. Сразу же заболели местничеством: наш совнархоз не грузит соседу металл со своего металлургического завода, а сосед прекратил нам отгрузку кабельной продукции и оборудования со своего электротехнического предприятия, — махнув рукой, ответил Северцев.

— Значит, удельные княжества уже народились, впереди малоприятная междоусобная война и другие сюрпризы.

— И даже очень. Хозяин он молодой, а решает дела куда более зрело, чем решал старый, не в обиду вам будь сказано, — улыбнулся Северцев.

— Плохо было бы, если б получилось иначе. Подожди меня, мы скоро закончим наше последнее заседание.

Прислушиваясь к разговору в соседней комнате, Шахов подошел к двери и приоткрыл ее. Теперь Северцев различил голос Птицына. Шахов взял под руку Михаила Васильевича, подвел к двери:

— Послушай, что говорит подлец.

— Как хотите судите, — услышал Северцев, — но с неруководящей работой я не справлюсь. Честно говоря, я и в министерстве случайный человек был. Виноват отдел кадров: подобрали не того. Теперь я все забыл… Какой же из меня заместитель начальника технического отдела совнархоза?

— Но вы же были начальником главка, — перебил его кто-то.

— Был, верно… Но я уже сказал, что это была ошибка кадровиков. Зачем же все повторять? Это я вам — как на духу. А главное — я же пенсионер…

Шахов шепнул:

— Дожидайся в моем кабинете. Там еще есть стулья, — Он вернулся на заседание.

Кабинет Шахова был тоже пуст, если не считать стоявшего у окна канцелярского столика и двух стульев. На голой стене косо висела геологическая карта с разноцветными кружками, которыми были отмечены предприятия бывшего министерства. На столике Михаил Васильевич нашел справочную книгу и стал обзванивать гостиницы. Он задавал один и тот же вопрос: «Остановилась ли у вас Малинина? Валерия Сергеевна. Из Сибири…» И через полминуты слышал один и тот же ответ: «Не проживает».

Он ничего не мог понять: Валерия после отъезда из Сосновки не писала, адреса не сообщила, в московских гостиницах не останавливалась — где же она, что с ней стряслось?.. Прошло много времени, пока он звонил во все столичные гостиницы. Шахов все не появлялся. Михаил Васильевич позвонил в ЦК. Сведения оказались малоутешительны: товарищ Сашин в течение нескольких дней не сможет его принять. Надеждина рекомендовала позвонить через пять дней: к этому времени, может быть, товарищ Сашин освободится. Опять начались звонки по гостиницам, сопровождаемые настоятельными просьбами проверить тщательно списки всех постояльцев. В ответ слышалось все то же: «Не проживает».

Он тяжело задумался. Теперь ему показались очень странными и вызов Валерии в Москву и само ее исчезновение… Она от него что-то скрывала!

Часы пробили четыре раза. Уже три часа он ждал Николая Федоровича… Решил справиться о своем разводе. После отказа в народном суде, о чем Михаил Васильевич в свое время получил уведомление, городской суд, наверное, уже разбирал дело. Михаил Васильевич позвонил туда. Ему ответили, что дело слушалось, результат сообщат при личной явке заявителя. Северцев решил съездить сегодня же.

Послышались быстрые, легкие шаги, и в комнату вошел Шахов.

— Прости меня, но раньше уйти не мог… Птицына исключили из партии как перерожденца — хотя и очень поздно! Долго разбирались еще с одним типом: несколько лет он отсидел, год назад освободился. До сих пор не работает, сутяжничает — отсудил квартиру, дачу, торговался о хлебной должности. И в последние дни вспомнил о своих партийных делах… Только сегодня — можно сказать, под занавес — он потребовал, чтобы ему восстановили партийный стаж. Мы отказали в ходатайстве. Так послушал бы ты, как он критиканствовал, требовал, угрожал написать о нас всем и вся! Видать, прожженный склочник… Ну ладно, хватит о дряни! Лучше поговорим о наших делах. — Николай Федорович снял пиджак и, повесив его на спинку стула, ослабил узел галстука, давившего ему шею. — Можешь, Михаил, меня поздравить: вчера утвердили председателем совнархоза. Решение пришло не сразу — здоровьишко пугало, возраст… Однако после моего заявления в ЦК все уладилось: там помнят, что я был одним из первых председателей губсовнархозов. Конечно, я мог бы уйти на пенсию и остаться преспокойно в Москве, но на крутых поворотах истории нашей партии я никогда не был наблюдателем. Разве можно будет спокойно смотреть товарищам в глаза? — говорил он, поглаживая узловатыми пальцами серые, ежиком торчащие волосы.

— А не тяжело, Николай Федорович, вам будет на Севере? — мягко, стараясь не обидеть его, спросил Михаил Васильевич.

Шахов насупил седые брови.

— Будет трудно. Но я, брат, хочу умереть в строю, а не пенсионером на даче…

И, открыто улыбнувшись, добавил:

— Вызывали тебя неспроста. Ищу себе заместителя… Подучу тебя малость, подготовлю, как у нас говорят, достойную смену, а уж тогда и на покой уйду!

От неожиданности такого предложения Северцев растерялся. Но услышать это от Николая Федоровича ему было очень приятно.

— Спасибо, Николай Федорович, за доверие, — пробормотал он и замолчал, не зная, что еще нужно бы сказать…

Приметив его замешательство, Шахов предупредил:

— Ответа сейчас мне не давай, подумай хорошенько. Времени, правда, не слишком много, но маленький запас у тебя на размышление есть: Сашину сейчас не до нас.

Северцев не стал выяснять, почему Сашин отказывает ему в приеме. Раз так — видно, следует повременить…

— Я не против, но мне нужно посоветоваться. С Валерией Сергеевной. — И Михаил Васильевич решился спросить о том, что отнимало у него всякую возможность трезво решать какие бы то ни было вопросы и спокойно судить о чем бы то ни было… — Хочу знать, Николай Федорович, зачем вы ее вызывали и где она сейчас, — твердо сказал он. — Я обзвонил все гостиницы, ее нигде нет.

— Вызывал по ее личному делу. Она все объяснит тебе сама. Номер в гостинице достать не смогли — сам знаешь, Москва готовится к Всемирному фестивалю молодежи. Валерия Сергеевна живет в моей квартире, а мы со старухой — на даче… Друг другу не мешаем! Поговори с ней, — протянув ему трубку, предложил Шахов.

— Никто не подходит… Наверно, ушла куда-то. Мне очень странно, что за все это время она не написала ни строчки, а тут еще совсем непонятное назначение Стеклова… — Северцев положил трубку.

Шахову разговор был явно неприятен. Он встал со стула и надел пиджак, давая этим понять, что торопится.

— Поговоришь с ней и все поймешь. Адрес мой помнишь? — направляясь к двери, спросил он.

— Что-то вы загадками стали со мной разговаривать, — сухо ответил Северцев.

Шахов, чтобы пресечь объяснения, попрощался.

— Заходи завтра, а сейчас извини: бегу провожать министра, он сегодня улетает на восток. Тоже назначен председателем совнархоза. Машину тебе вызвать не могу — уже отправлена в совнархоз. Туда же отгружаем все наши пожитки. А может, зря суетимся, может придется вскорости перевозить свои пожитки обратно? — стараясь шуткой ослабить натянутость прощания, сказал он и удалился.

Северцев вышел во двор. Постоял, посмотрел на отъезжавшие грузовики, доверху набитые министерским добром. С тревогой вспомнил последнюю фразу Шахова, значит, он сомневается в долгосрочности принятых решений…

Михаил Васильевич спустился в прохладное метро и вскоре был у здания городского суда. Перед тем как войти в мрачный подъезд, он чуть задержался. Никогда прежде он не имел дела с судами… Даже с опаской поглядел по сторонам: не видит ли его кто-нибудь из знакомых? Что тогда подумают о нем?.. Но все обошлось. Больше того — решившись войти, он узнал, что городской суд развел Северцевых. Ему выдали на руки долгожданный документ.

Михаил Васильевич взял такси, чтобы поскорее увидеть Валерию.

Ехали медленно. Было самое время разъездов, и перед светофорами выстраивались вереницы машин. Северцев нетерпеливо поглядывал на автомобильные часы. Стиснутое со всех сторон машинами такси ползло за светло-зеленым «Москвичом», поминутно тормозя. Наконец проскочили перекресток и подъехали к магазину, где Северцев смог купить торт, бутылку вина, фрукты. Надо же было отметить такое событие!

Наверно, Валерия будет рада предложению Шахова! Они уедут из Сосновки, а на новом месте и вправду все будет по-новому…

Он вылез из такси, нагруженный покупками, быстро взбежал на второй этаж. С трудом дотянувшись, локтем надавил кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Голос Валерии спросил: «Кто там?»

— Это я! Открывай скорее! — громко крикнул он, и дверь мгновенно открылась.

На пороге стояла Валерия. Но Михаил Васильевич путь отшатнулся назад.

— Ты больна, что с тобой? — с тревогой спросил он, вглядываясь в вытянувшееся лицо, в синие круги под воспаленно блестевшими глазами.

Она растерянно посмотрела на него, ссутулившись, прошла в глубь квартиры.

Бросив на столике покупки, Михаил Васильевич поспешил за ней. Валерия сидела на диване, запрокинув голову, прикрыв глаза.

Михаил Васильевич сел рядом, обнял ее.

— Что с тобой? Я не узнаю тебя… Ты, кажется, недовольна, что я появился тут? Чем я провинился? Скажи же, ради бога! Уехала, и ни слова… Душу мне всю перевернула! Разве так можно…

Валерия потянулась к нему и, положив голову ему на грудь, заплакала. Думая только о прошлых бедах, Михаил Васильевич осторожно, чтобы не обидеть ее неловким движением, пролез рукой во внутренний карман пиджака, достал оттуда судебную бумагу.

— Успокойся, дорогая… — шепнул он. — Теперь все будет хорошо! Читай… — он поднес бумагу к заплаканным глазам Валерии.

Она прочла и, судорожно вцепившись в его руку, заплакала еще громче.

— Теперь я свободен!.. Мы завтра же идем в загс… Теперь все сразу уладится!.. — твердил он.

— Павел вернулся, — прошептала она, отстраняясь от него.

— Как вернулся?.. Ты же говорила, что его нет в живых…

Он произносил эти слова почти механически, все еще не понимая смысла того, что произошло.

— Да, мне самой говорили так… Ужасно все это! Я, наверно, сойду с ума… — Валерия рыдала, зарывшись головой в диванные подушки.

Михаил Васильевич встал.

— А как же мы?.. — в совершенной растерянности задал он детски глупый вопрос.

Валерия подняла горящее лицо:

— Откуда я знаю! Ему я все рассказала. Павел сейчас приедет, он уезжает сегодня…

— Что ты решила, Валерия? — беря ее за руку, спросил он.

— Пока ничего. Ждала тебя.

— А что думает он? Чего он хочет от нас?

Михаил Васильевич чувствовал, что его начинает душить прежняя ненависть к этому человеку.

— Павел? Ничего. Ему жить-то осталось…

Звонок в передней не дал Валерии договорить. А может быть, она и сама не решилась бы. Поднявшись с дивана, она, вытирая слезы на лице, вышла.

Михаил Васильевич прошел в столовую. На столе уже стояли три прибора, бутылка вина. В фарфоровой вазе красовался большой букет роз. Это укололо Северцева: Павел оказался внимательнее его.

Пожилой худощавый мужчина робко вошел, виновато улыбнулся. Подавая руку, представился:

— Павел Александрович. Впрочем, мы с вами встречались — еще на Орлином руднике…

Михаил Васильевич не отвел глаз. Больной старик с умными печальными глазами вызвал в нем жалость. Часто дергая левым плечом, Павел Александрович опустился в кресло. Валерия взяла из его рук палку с медным набалдашником, поставила в угол. Извинившись, ушла на кухню.

Наступило молчание. Мужчины, стараясь не подчеркивать этого, присматривались друг к другу.

— Когда вы вернулись? — нарушил молчание Северцев.

Павел Александрович с силой прижал левое плечо к спинке кресла и нервно замигал усталыми глазами.

— Осенью пятьдесят шестого года. Вскоре, как вы с Валерией Сергеевной уехали на Сосновку.

— Почему же не сообщили о себе раньше? Прошло уже девять или десять месяцев… — удивился Северцев.

— Зачем? Кто меня ждал? Кому я нужен? Не хотелось мешать вам. Но некоторые формальности заставили меня объявиться: ведь я по паспорту ее муж, — печально улыбнулся Павел Александрович.

Михаил Васильевич не захотел воспользоваться возможностью задать самый трудный вопрос.

— Что же вы делали столько времени?

— Восстанавливался сам и восстанавливал справедливость. Меня вернули в партию, и я помог освободиться от негодяя. Бурдюков осужден как клеветник.

— Бурдюков? Наш бывший заместитель министра? — быстро переспросил Северцев.

— Он самый. Мой однокашник по институту.

— Вот как… Значит, правда победила?

— Да. Но для многих моих товарищей слишком поздно. На нее у них не хватило жизни.

Вошла Валерия. Поставила тарелки с едой. Северцев налил в рюмки вина, но Павел Александрович отставил свою в сторону.

— Мне, к сожалению, нельзя, — объяснил он.

За обедом Валерия и Михаил Васильевич услышали историю его несчастья.

Произошло все очень просто. Учились в Горном институте два товарища — два Павла, жили душа в душу, делили пополам горести и радости, вместе мечтали о подвигах… Окончив институт, вместе поехали на один рудник, вместе начали работу горными мастерами. У одного Павла дела пошли хорошо, его начали выдвигать, а за удачное применение новой системы разработок вскоре назначили главным инженером рудника. Будучи еще молодым инженером, он написал книгу по системам горных работ, стал консультантом в ряде научных организаций. Ему прочили большое будущее. У другого Павла — Бурдюкова все шло иначе. Работы он заваливал одну за другой, допустил тяжелую аварию, пришлось убрать его из шахты.

От суда Бурдюкова спас Павел Александрович: с большим трудом отвел от него обвинение и даже оставил его на работе, переведя в технической отдел.

Как только авария забылась, Бурдюков потребовал повышения, стыдил Павла Александровича за то, что, став большим начальником, забыл старого друга. Чтобы расчистить место себе, Бурдюков хитро возводил поклепы на хороших инженеров, которых продвигал Павел Александрович. Иной раз просто поливал их грязью. Павел Александрович однажды отчитал его. И с тех пор нажил себе в Бурдюкове смертельного врага.

Весной тридцать седьмого года Павел Александрович с группой инженеров подготовил взрыв в шахте для массовой отбойки руды. По тем временам это было новым и технически смелым инженерным решением. Нигде раньше на рудниках такой способ не применялся.

За час до назначенного срока массового взрыва руды он и вся эта группа горных инженеров были арестованы прямо в шахте. Основанием для ареста послужил донос Бурдюкова, обвинявшего Павла Александровича в подготовке диверсионного взрыва шахты с целью массового убийства горняков.

Безрезультатно доказывал Павел Александрович глупость предъявленного ему обвинения, просил защиты у наркомата. В то время к руководству Наркомтяжпромом пришли люди, сами поощрявшие подобные «дела». Бурдюкова объявили героем: он якобы спас шахту и сотни жизней горняков от диверсии, готовившейся агентами иностранной разведки… Он сразу пошел в гору, сел в кресло бывшего своего друга. Вскоре сняли директора рудника, просмотревшего такое крупное вредительство, и Бурдюков занял его кабинет.

Он продолжал карабкаться выше и выше. Стал главным инженером главка. Своего предшественника устранил, разоблачив подготовку такого же массового взрыва на другом руднике и раскрыв этим «центр организации диверсантов-вредителей». Следующей жертвой Бурдюкова стал начальник главка, которого он обвинил в притуплении революционной бдительности.

При разделении Наркомтяжпрома на ряд наркоматов Бурдюков был назначен заместителем наркома. Он достиг своего потолка и в дальнейшем кочевал на этом уровне из одного наркомата и министерства в другое, пока в прошлом году не закончил свою карьеру, попав под сокращение.

Павел Александрович писал во многие инстанции, доказывая свою невиновность.

После Двадцатого съезда партии все повернулось по-иному.

— Почти двадцать лет ждал я, когда белое назовут белым, а черное — черным. Это тяжелые для меня годы еще и потому, что я был без вины виноват перед Валерией за испорченную ей жизнь. — Он притянул к губам ее руку и поцеловал.

— Довольно об этом, Павел, — попросила Валерия и вышла из комнаты.

Павел Александрович с заметным напряжением чуть подался вперед и тихо сказал:

— Спасибо вам, Михаил Васильевич, за все хорошее, что вы сделали для нее. Знаю, этот год она была счастлива. А я ей счастья не смог бы дать никогда.

И снова Северцев не воспользовался предлагаемой ему возможностью: то ли не мог он найти нужных точных слов; то ли сомневался, наступил ли момент для того, чтобы они были сказаны; то ли не знал, кому надлежит заговорить первому и действительно ли собеседник уже делает важный шаг к объяснению, — во всяком случае, он опять заговорил так, как будто не успел вдуматься в услышанное.

— Какие у вас планы? — спросил он.

Павел Александрович бросил на него быстрый взгляд. Задумавшись, покатал по столу хлебный шарик.

— Дали путевку. Еду сегодня в санаторий: двадцать лет не ремонтировался. Получил пенсию, квартиру в Ленинграде. Но бросать работу и сидеть сиднем в комнате не собираюсь. Знакомых за эти годы всех порастерял, родные умерли. В целом мире у меня, кроме Валерии, никого нет. Да и она… чужая.

Михаил Васильевич почувствовал, что дальше, кажется, ему уже непозволительно отклоняться от той главной темы, к которой они оба, каждый по-своему, готовились.

— Она ждала вас девятнадцать лет…

Павел Александрович быстро перебил его, с опаской поглядев на дверь кухни:

— Вы не поняли меня. Я ее не осуждаю и не имею никакого морального права это делать… — Теперь уже он вернул разговор в прежнее русло: — Мы отвлеклись от вашего вопроса… Хочу возвратиться в те же края, где пробыл большую часть своей, как говорится, сознательной жизни. Теперь уже в другой роли. Вчера меня назначили начальником геологической экспедиции… Как горный инженер я жил там лучше многих: в последние годы мне давали работу, близкую моей специальности. Работал в геологоразведочной партии. И, кстати говоря, года полтора назад в одном из горных ключей намыл лотком вот эти пиропы…

Павел Александрович достал из бокового кармана бумажный пакетик, осторожно развернул его. Там лежало несколько красноватых кристалликов, похожих на осколки цветного стекла или на капельки застывшей крови.

Вошла Валерия. Поставила на стол чайник.

— Эти кристаллы могут быть спутниками алмазов, — поглядев на красные камешки, объяснила она Михаилу Васильевичу.

— Это путеводные звезды для тех, кто ищет алмазы, — сказал Павел Александрович. — Вам приходилось слышать, как были найдены северные алмазы? — спросил он Михаила Васильевича.

Северцев отрицательно покачал головой.

— Я видел собственными глазами, как продвигались отряды наших геологов к побережью Ледовитого океана по безлюдным долинам рек, шаг за шагом, не оставляя без внимания ни одного притока, ни одного ручья. Это был, вне всякого сомнения, подвиг! И наконец одна из поисковых партий нашла первый алмаз. Научное предвидение и упорство веры победили все. — Он рассеянно пересыпал камешки с ладони на ладонь. — Так вот… Открывая месторождения в речных отмелях, геологи искали ответов на многие вопросы: откуда принесены алмазы? Где лежат коренные месторождения? Нет ли у алмазов «спутников», которые могли бы облегчить поиски? И прошло немало времени, пока стало ясно, что «спутник» действительно есть: вот этот минерал, ближайший родственник благородного граната. — Он повертел кристаллик в пальцах, посмотрел его на свет. — Вы понимаете, что это открытие имело, пожалуй, не меньшее значение, чем находка самих алмазов. Ведь пиропов в десятки раз больше, чем алмазов. Их искать куда легче! Вот что такое пироп… — Павел Александрович аккуратно завернул камешки в пакетик.

— А ты не ошибаешься, Павел? — мягко возразила Валерия. — В каждом районе свои методы разведки. Кое-где пиропа и нет… И наоборот: поскольку твой, например, район очень далеко от тех мест, то наличие пиропов может еще вовсе не свидетельствовать о присутствии алмазов?

— Нет, я не ошибаюсь, — убежденно ответил Павел Александрович. — Именно по следу пиропа мы у себя прошли тысячи километров по тайге — и тоже нашли первые алмазы. — Он достал из кармана другой пакетик. Развернул его, показал крохотный, немногим крупнее булавочной головки, мутно-белый камешек.

— Правда, алмаз! — воскликнула Валерия.

Северцев тоже с интересом рассматривал камешек.

— Однажды, — продолжал свой рассказ Павел Александрович, — шли мы вверх по течению безымянного ручья. Промывали пробы: проверяли содержание в них пиропа. Оно все возрастало. И мы все чаще находили алмазы. На этом безымянном ручье мы открыли первое в своем районе месторождение. Наш отряд поднялся к вершине одного сухого лога, на самый водораздел. Совсем незадолго перед тем, как меня освободили… Здесь следы пиропа исчезли, исчезли и алмазы. Мы долго думали: в чем дело? И, только пройдя заново весь путь до водораздела, решили, что где-то вблизи нужно искать коренное месторождение.

После достаточно изнурительных поисков мы его все же нашли — и как раз у водораздела. Месторождение напоминало кимберлитовую трубку южноафриканского типа… Я вскоре уехал в Москву, и опробовать трубку мне не удалось. Но я уверен, что мы нашли алмазный клад!

Павел Александрович собрал свои пакетики, уложил их в карман пиджака, потом машинально проверил рукой — на месте ли его сокровища.

Все оттяжки времени, какие только представлялись возможными, были уже испробованы. Надо было начинать разговор. Кому-то надо было начинать. И никто не хотел. А если кто-то делал попытку, другой сразу приходил ему на помощь, чтобы все-таки еще оттянуть это очень трудное для всех троих начало, которое сразу обернется концом.

Молчание становилось невыносимым. Трое людей боялись взглянуть друг на друга, чтобы не вынудить даже взглядом тех слов, которые и послужат толчком. И в то же время каждый, видимо, считал, что лучше будет, если не он заговорит первым. По себе чувствуя, что́ испытывают сейчас двое других, Павел Александрович понял, что нужно еще хотя бы небольшое время. Зачем? Он не смог бы, наверно, ответить. Но чувствовал, что это так.

Уезжал он не в санаторий. И не сегодня.

— Можно мне посидеть у вас еще полчасика? — спросил он. — Не люблю долго ждать на вокзале.

— Конечно, конечно, — с заметным облегчением поспешила ответить Валерия. — Для чего же я кипятила чайник!

Она принялась разливать чай. Павлу Александровичу налила совсем слабого.

— Покрепче бы! — попросил он, грея о стакан руки.

— Нельзя ведь…

— Сегодня можно, — сказал он.

Северцев принес из прихожей свои покупки.

Чай пили, тяготясь наступившей опять тишиной.

Северцев откашлялся и, не поднимая глаз от стакана, в котором старательно размешивал давно растаявший сахар, так ничего и не сказал.

Павел Александрович, с удовольствием отхлебнув еще глоток крепкого чая, налитого Валерией, заговорил снова. Как будто это было самое интересное сейчас, он рассказывал об алмазах, о том, как относились к ним в древности, когда этим камням приписывали целебные и магические свойства. Их носили у сердца для защиты от злых духов, воины черпали в них отвагу, любящие — силу любовных чар, считалось, что алмаз способен излечить от безумия и губительного действия ядов… Он говорил о том, что история алмазов не менее романтична, чем история золота. О том, что самые крупные камни имеют биографию, полную драматических перипетий: убийств, похищений, захватов королевских тронов…

Северцев понимал, что каждая минута все приближает и приближает развязку. Павел Александрович не может опоздать на поезд. Само время, которое как будто тянется, а на самом деле стремительно мчится, заставит кого-то из троих наконец решиться. Что требуется для этого — мужество или грубость? Он взглянул на часы. Было без двадцати восемь.

— Алмазик, что я вам показал, — говорил Павел Александрович, — не весит и полкарата, меньше ста миллиграммов. Он легче спички. А крупнейший из африканских алмазов «Кулинан» весил более трех тысяч карат — полтора фунта.

Он рассказал историю знаменитого индийского алмаза «Кохинор», что означает: «Гора света». Считается, что камень этот найден в Индии более пяти тысяч лет назад. Он переходил от одного раджи к другому, им овладевали иноземные завоеватели Индии, ради него было совершено не одно убийство. Владельцы «Кохинора» не расставались с ним добровольно: нескольким из них выкололи глаза, одному облили голову кипящим маслом, многих убили более примитивным способом. Наконец в середине прошлого века «Кохинором» овладели англичане и преподнесли его в дар королеве. Любопытно, что она, испугавшись роковой судьбы «Кохинора», не включила его в число коронных драгоценностей, а сделала личной собственностью английских королей… «Голубой алмаз» тоже был найден в Индии. Им украсили лоб статуи одного из богов в древнем храме. Французский придворный ювелир выкрал камень и продал Людовику Четырнадцатому. Во время Великой французской революции камень был выставлен для народного обозрения. Воспользовавшись этим, его похитила шайка грабителей. Затем он переходил из рук в руки. Его раскололи на три части, крупнейшая вернулась во Францию, а судьба остальных двух неизвестна…

На часах Михаила Васильевича было без десяти восемь. Он слушал все эти истории, которые вспоминал и рассказывал Павел Александрович, и чувствовал, что тот думает сейчас — думает напряженно и мучительно — о своем. О чем? Что он собирается сказать? Что надеется услышать?

Павел Александрович рассказывал о третьем индийском алмазе — «Регенте». Бриллиант был вправлен в корону французских королей. После революции его тоже похитили. Шайку обнаружили, грабителей гильотинировали. Наполеон украсил этим алмазом свой меч.

В третий раз Северцев хотел взглянуть на часы, но не сделал этого. Сколько бы минут ни оставалось, все равно вот-вот они истекут…

Павел Александрович поднялся:

— Заболтался я. Пора мне идти.

Он чуть шатнулся, оперся ладонью о стол.

Валерия поддержала его под руку.

— В таком состоянии тебе нельзя никуда ехать!

— Может быть. — Он попытался улыбнуться. — Но, как ни странно, в тайге я себя чувствую лучше!

— Надо бы тебе в Москве полечиться…

— Знаешь, Валерия, может быть, я и на свет родился и жив остался только для того, чтобы найти этот алмазный клад и доказать, что теперь эти камни принесут людям не беды, а радость. Я стал фаталистом. — На этот раз улыбка ему удалась. — Словом, так мне на роду написано. Это последняя моя цель.

Он повернулся, посмотрел на стоявших в растерянности Валерию и Северцева.

— Я понимаю: кто-то должен сказать первым… — Он запнулся, достал из того же кармана, где лежали пиропы и алмаз, незапечатанный конверт, передал Валерии. — Здесь мое заявление о разводе. Валерия Сергеевна сможет им воспользоваться по своему усмотрению. Сожалею, что встретился на вашем пути, как что-то вроде черной кошки, но я не хотел этого. Считайте, что меня не было. Прощайте, всего вам доброго.

Он пожал руку Северцеву, потом подошел к Валерии, поцеловал ее в лоб.

Не умея скрыть волнение, добавил:

— Если тебе станет тяжело и я хоть немного смогу облегчить твою жизнь — сделаю это с радостью. Знай, что, пока живу на свете, я буду всегда ждать тебя.

Больше не оборачиваясь, он прошел в прихожую. Щелкнул замок закрывшейся двери. В квартире стало совсем тихо.

— Проводил бы его! Я не могу… — прислонившись к спинке кресла, прошептала Валерия.

Михаил Васильевич поднял на нее глаза и испугался: она смотрела отсутствующим взглядом. Ему показалось, что она сейчас упадет.

— Да, да, само собой разумеется… — бормотал он, усаживая ее в кресло. — Я после вокзала заеду сюда. Ты что-то очень плохо выглядишь…

— Нет, Миша. Не приходи. Я хочу побыть одна. Я позвоню тебе, — едва выговорила Валерия.

На лестнице было темно. Едко пахло кошками. Северцев окликнул Павла Александровича, — никто не ответил.

Не было его и на улице. У подъезда две девочки на тротуаре играли в «классы». Одна скакала на одной ножке и подталкивала носком сандалии плоский осколок, другая, присев на корточки и выпятив нижнюю губу, старательно следила, чтобы подруга не наступила на черту. Северцев прошел до угла, свернул в переулок…

Вернувшись к дому, Северцев спросил девочек, не видели ли они, куда пошел пожилой дядя.

Девочки наперебой принялись объяснять, что он вышел из парадного и пошел в переулок.

Северцев быстро зашагал обратно, на углу остановился: длинный прямой переулок был пуст.

Постояв с минуту, Михаил Васильевич медленно двинулся вдоль улицы — по направлению к гостинице. Он решил, что в переулке, очевидно, ждала Павла Александровича машина.

Мог ли он догадаться, когда переминался с ноги на ногу на углу перекрестка, что этот старый человек стоял совсем рядом, во дворе углового дома, — стоял, уткнувшись головой в кирпичную степу и судорожно сжимая рукой левую сторону груди?

Несколько дней Северцев не видел Валерии: после того вечера она куда-то уехала из города.

Михаил Васильевич по нескольку раз на дню звонил ей, ежедневно заезжал, но квартира стала необитаемой. Он познакомился с молодой дворничихой и ее ухажером — постовым милиционером, однако его новые знакомые тоже ничего не знали о молодой квартирантке.

Северцев нервничал, измотался, ожидая ответа Валерии. В душе он попросту побаивался, что ответ может быть совершенно неожиданным: возвращение Павла, его тяжелое состояние могут толкнуть такую женщину, как она, на неоправданный поступок… Такой ли уж неоправданный? Во всяком случае, с точки зрения Северцева.

Михаил Васильевич хотел эти дни неотлучно быть рядом с Валерией — помочь ей найти выход, поддержать советом… Но она избегала его, уклонялась даже от свидания.

Все эти дни он не видел и Шахова. Один раз поймав его по служебному телефону, пытался условиться о встрече, но Николай Федорович был очень занят и пообещал на днях позвонить сам.

Сашин все еще отсутствовал, в отделе почему-то не могли назвать день, когда он снова будет принимать. Северцеву посоветовали пока побывать на новых спектаклях, если не случалось раньше — объездить примечательные места Подмосковья.

Это, в свою очередь, волновало Михаила Васильевича: может быть, Сашин не хочет его принимать? Но почему? Невольно вспоминал он всю свою жизнь: взысканиям — ни партийным, ни административным — не подвергался… К ответственности не привлекался… родственники тоже не проштрафились… Может быть, на него легла тенью позапрошлогодняя сосновская история? Если так, если он не нужен для новой работы, может, ему следует, не задерживаясь, вернуться на Сосновку?

В один из вечеров, когда стало особенно тоскливо ходить из угла в угол гостиничного номера, поджидая чьего-нибудь телефонного звонка, Михаил Васильевич решил съездить на старую квартиру и разузнать, где сын. В случае удачи — повидаться, поговорить с ним перед новой и долгой разлукой. В подъезде, перед тем как войти в лифт, Северцев в нерешительности остановился: не расспросить ли сначала лифтершу, благо она оказалась новой и не знала его.

— Вам на какой этаж? В какую квартиру? — громко спросила, видимо глуховатая, женщина, открывая дверцу лифта.

Михаил Васильевич так же громко назвал номер квартиры.

— Северцевых уже третью неделю нету дома, — заявила лифтерша.

Приглядываясь к нему, поинтересовалась:

— А вы кто им будете — просто знакомый или сродственник?

— Так… дальний родственник, — сказал Северцев. И спросил: — А где Виктор?

— Парнишка ихний на практике. Землю под Москвой измеряет. Должно, не скоро еще вернется. А мамаша его воспитательницей в пионерлагере от школы служит… А как передать-то о тебе, человек хороший? — Лифтерша не спускала глаз с Северцева. Ему показалось — она поняла, кто он.

— Ничего не передавайте, я зайду, — прощаясь, ответил он.

…Не слишком завидное положение сложилось у Северцева. Разрушив одну семью, он не создал другой: последняя встреча с Валерией не сулила ничего радостного… На душе у Михаила Васильевича было пусто. Хотелось какой-то ясности, любой определенности. Это касалось и работы, и того, что называют личной жизнью. Он устал, он как-то отупел от непосильного, напряженного ожидания. Да и годы не те: уже нет пьянящего избытка сил, свойственного молодости.

Но вот как-то утром позвонил Шахов.

Он был необычно возбужден, шутил и под конец разговора успокоил Михаила Васильевича: теперь дела его решатся быстро. Советовал не хандрить.

Северцев сказал, что дела делами, но он должен знать — он требует, чтобы ему было наконец отвечено, где Валерия. После некоторого колебания Николай Федорович открыл эту тайну: Валерия у них на даче, — с Клавдией Ивановной ей легче коротать время…

Северцев хотел ехать на дачу немедленно, но Николай Федорович не согласился. Без разрешения Валерии Сергеевны это невозможно, он должен получить ее согласие. Северцев настаивал на своем, кричал в трубку что-то о вероломстве, о недопустимом вмешательстве… Николай Федорович был неумолим: только завтра он сможет назвать день.

Обидевшись на него, Михаил Васильевич решил ехать на дачу, не дожидаясь никакого разрешения. И, лишь очутившись уже на улице, вспомнил, что не знает адреса… Пришлось вернуться в опостылевший номер и все-таки опять ждать.

На другой день он не отходил от телефона. Звонок раздался только около десяти часов вечера. Голосом, доносившимся будто из подземелья, Николай Федорович назначил свидание на завтра в шесть часов вечера. Михаил Васильевич спросил адрес его дачи, Шахов никак не мог расслышать. Потом ответил, что звонит с аэродрома: провожает товарища. Вернется домой ночью. Северцев, надрываясь, кричал в трубку, чтобы узнать у Николая Федоровича, придет ли с ним завтра Валерия. Голос Шахова все время пропадал. Ответ разобрать было нельзя. Вскоре разговор прервался вовсе. Теперь для Северцева стало окончательно ясно, что Николай Федорович сознательно мешает их встрече — прячет от него Валерию и сам все эти дни от него прятался.

Что такое происходит с ними со всеми? Как можно после всего этого сохранить веру в человеческое сердце, в мужскую дружбу, в силу товарищества? Где душевная отзывчивость, так необходимая потерявшему себя человеку? Что же служит мерилом и проверкой отношений между людьми?

Северцев провел ночь, вперив открытые глаза в потолок, постель ему была жестка, и только к утру он убедил себя: Валерия придет. Иначе не может быть. Иначе просто не может быть, если мир устроен на сколько-нибудь разумных началах.

С утра Михаил Васильевич поехал за цветами. Он долго искал колхозный рынок, и наконец ему указали на новое, облицованное розовой плиткой здание. Большие, во всю стену, окна слепили глаза, отражая яркие солнечные лучи. Северцев загляделся на чешуйчатую покатую крышу, очень схожую с куполом цирка.

У здания разгружались мощные серебристые авторефрижераторы, грузовики, автофургоны.

Распахнув стеклянную дверь, Михаил Васильевич увидел строгие линии мраморных прилавков и услышал гомон людей в белых халатах, на все лады хваливших свой товар. Северцеву нужны были только цветы, но он не мог отказать себе в удовольствии хотя бы бегло осмотреть этот рынок. Поражало сплошное нагромождение ящиков и корзин различных размеров. Ласкали взор привезенные с юга корзины с красными помидорами и желтыми грушами, ящики с гроздьями бледно-розового винограда, пирамиды краснощеких яблок, зелено-белые горы лука и огурцов. Повсюду Северцев видел розовый коралл моркови, матовую белизну репы, золотистые, словно отлакированные луковицы, твердые белые кочаны, точно пушечные ядра… В мясном ряду краснели подвешенные на крюках мясные туши, около которых продавцы, словно дровосеки, взмахивали блестящими топорами. Нужно было торопиться, и Северцев, не повидав и половины рынка, направился в цветочный ряд. Цветов здесь уйма, но он в них плохо разбирался и поэтому решил не мудрствовать — розы всегда есть розы! Он выбрал несколько красных роз, потом несколько белых, потом еще — получился большой букет.

— Это невесте? — полюбопытствовала продавщица, с интересом поглядывая на покупателя.

Михаил Васильевич сначала промычал что-то невнятное, потом улыбнулся и утвердительно кивнул головой.

В половине шестого вечера блистающее новенькой краской такси несло Северцева по разукрашенным улицам столицы. Москва готовилась к молодежному фестивалю. На стенах домов, на окнах мелькали яркие флажки, эмблемы, вырезанные из белой бумаги голуби. Между фонарями поперек улиц и вдоль тротуаров протянулись пестрые гирлянды вымпелов и разноцветных лампочек. Северцеву было приятно чувствовать, что его букет тоже как будто частичка общего праздника, общей большой радости!

Машина остановилась у скверика, около голубиной стаи, клевавшей рассыпанные по земле зерна. Вокруг стояла толпа зевак, судя по всему, отлично чувствовавшая себя после дневной жары у прохладного фонтана.

Шахов прохаживался около каменного всадника, наполовину скрытого водяной пылью фонтана. Первый вопрос Михаила Васильевича был о Валерии.

— Видать, задерживается, — не глядя на него, ответил Шахов. — Пошли, посидим, поужинаем. Небось уезжаю, как-никак!..

Они прошли под полосатый тент летнего кафе и сели за легкий столик. Шахов передал такую новость, которая потрясла Северцева и заставила на время забыть обо всем, что его сегодня волновало и занимало.

— Недавно закончил свою работу внеочередной Пленум ЦК партии. Пленум разоблачил и разбил антипартийную группу, выступавшую против политических установок, которые были выработаны Двадцатым съездом. Группа раскольников боролась против осуществления решений съезда, — сказал Николай Федорович и перечислил несколько известных фамилий. — Завтра прочтешь в газетах, — И, распрямив грудь, он добавил: — Теперь людям легче будет дышать, работать, дерзать.

Северцев не мог прийти в себя от удивления. И только теперь он понял, почему так долго не принимал его Сашин…

— А я-то, по правде сказать, все эти дни терзался: что это в ЦК перестали интересоваться моей персоной? Даже собрался удирать на Сосновку…

— Не до тебя было, — сказал Шахов. И спросил: — В совнархоз едем вместе? — Он ослабил узел галстука, расстегнул пуговицу у воротника: жара томила даже в тени.

— С вами поеду. Беда вот — все еще не успел посоветоваться с Валерией… Где она? Почему задержалась? — Михаил Васильевич озабоченно огляделся по сторонам.

Официант открыл им бутылку шипучей минеральной воды.

Северцев крутил в пальцах бумажную салфетку. Николаи Федорович, взял его руку, крепко сжал ее.

— Больше, Миша, обманывать тебя не могу. Валерия Сергеевна не придет сюда: она вчера улетела на восток.

Северцев не понял.

— Куда улетела? — переспросил он, машинально отдергивая руку.

— К мужу.

— Что вы говорите?! Он на курорте!

— Он не поехал на курорт, хотя его усиленно отправляли. Как одержимый, торопится открыть свои алмазы… Она улетела за ним вдогонку.

Николай Федорович достал из кармана конверт.

Распечатывая письмо, Михаил Васильевич с возмущением бросил:

— Уговорили, значит? Спасибо вам…

Шахов налил в бокал холодной пузырящейся воды, с жадностью выпил.

— Плохо ты, Михаил Васильевич, знаешь ее: разве такую можно уговорить? Человек она настоящий. Жалко мне всех вас, но долг есть долг. Хочешь — злись на нас со старухой… мы ее поняли: иначе она поступить не могла… — Подняв глаза на Северцева, Николай Федорович увидел, что тот не слушает его, и умолк.

Михаил Васильевич читал расплывавшиеся перед его глазами, наезжавшие одна на другую строки:

Северцев уронил руки с зажатым в них листком бумаги на стол.

— В день вылета Валерия Сергеевна была сама не своя. И решилась она далеко не сразу, — сказал Шахов.

— Что же мне теперь делать? — устремив ничего не выражающий взгляд куда-то мимо лица Шахова, проговорил Михаил Васильевич.

— Я понимаю тебя, но… будь достоин ее мужества.

Северцев посмотрел ему в глаза.

— Советовать легко, дорогой Николай Федорович! Труднее — следовать советам. Я не хочу, чтобы она жертвовала собой. Я знаю, что мне делать: поеду за ней, увезу ее — или поселюсь рядом, где мне дадут работу. Валерию я не покину, не могу покинуть!

— Не будь мальчишкой, — старался усовестить его Шахов. — Оставь ее в покое. Ей в тысячу раз тяжелее, чем тебе.

Ужинать они не стали. На улице Шахов сказал:

— С Москвой у меня все покончено. Сдал квартиру, дачу, отправил вещи, на днях улетаю сам. Когда ждать тебя?

— Не знаю. Сейчас ничего не знаю, — устало ответил Михаил Васильевич.

— Подумай. На Сосновке ты добился всего, что считал нужным, и скоро там заскучаешь. Я тебя знаю, тебе же все время нужно что-то начинать. Подумай! В случае, если откажешься, буду подбирать другого зама, — предупредил Шахов.

Около очереди на троллейбус они расстались.

Михаил Васильевич вышел к Манежу и стал переходить улицу. По площади, распустив водяные крылья, кружились, как глухари на току, поливальные машины.

В своем номере Северцев нашел нежданных гостей. Едва он показался на пороге, навстречу ему бросились Борисова и выбритый Галкин.

— Боже мой! — воскликнул Северцев, пожимая им руки. — Где знаменитые баки? Что случилось?.. Во всяком случае, приветствую таежников на московской земле!

Галкин осторожно провел ладонью по голым щекам.

— Машенька велела сбрить, — послушно объяснил он.

— Вы — в отпуск? — спросил Михаил Васильевич.

Галкин смущенно покосился на Марию Александровну.

— Да… Привез Машеньку представить своим старикам.

— Почему это ты меня привез? Это я тебя привезла к твоим старикам, — поправляя на нем галстук, заявила Борисова.

— Вы хоть до свадьбы-то не ущемляйте его мужского самолюбия! А то сбежит раньше срока, — пошутил Северцев.

Но Галкин бросил на Марию Александровну взгляд, исполненный такой преданности, что Михаил Васильевич только покачал головой.

— У мужчин дурацкое самолюбие: они считают, будто именно они выбирают себе женщину и вольны либо остаться с ней, либо уйти от нее. Ничегошеньки подобного: выбирает женщина, все зависит от нее! — весело болтала Борисова.

Вдруг она остановилась и, всплеснув руками, спросила:

— Михаил Васильевич! Вы, наверно, не слышали, что стряслось с Морозовым?..

— Нет. А что?

— Совершенно дикий случай!.. Поехал он тайком глушить рыбу. Бросил в омут заряд. Стал отгребать, да впопыхах перевернул лодку, и сам оказался в воде в момент взрыва, — рассказал Галкин.

— Буйная головушка!.. — вздохнул Михаил Васильевич после невольной паузы. — В подобных случаях принято говорить, что ему, дескать, на роду было написано умереть не своею смертью. Уж он ли не рисковал в шахте? Эх, Морозов, Морозов, что ты натворил! — с горечью закончил Северцев.

— Мы на минутку хотели вас повидать, да вот сколько прождать пришлось. Нам уже давно пора: старики ждут… — сказала Борисова. — На Сосновке все по-старому, Михаил Васильевич… На днях наша свадьба! Обязательно приходите! Вот адрес. — Она передала клочок бумаги.

— Само собой разумеется, вместе с Валерией Сергеевной, — добавил Галкин. — Как она поживает?

— Спасибо. Она уехала… к родственникам.

— Когда вы обратно? — поинтересовалась Борисова.

— Еще не знаю. Будьте здоровы. Очень рад, что навестили земляка…

Оставшись один, Северцев, не раздеваясь, завалился на постель. Гостиничный номер давно погрузился во мрак, а Михаил Васильевич все лежал, бездумно глядя вверх на еле заметные теперь лепные украшения. Внезапно комната наполнилась ослепительным сиянием, мгновенно исчезнувшим. Северцев поднялся, подошел к окну и присел на подоконник.

Грозная буря неслась над улицей, злые тучи, налезая друг на друга, метали молнии. Ураганный ветер стелил в сквере молодые деревья, косой дождь казался стеклянным.

Прислушиваясь к раскатам грома, Северцев думал о Валерии, ее письме… Надо ехать к ней, убедить ее вернуться, не хоронить себя заживо… Павел Александрович сильный человек, он поймет, как понял и в тот мучительный вечер. От предложения Шахова придется поскорее отказаться, чтобы не связывать его. И просить перевода с Сосновки в новый алмазный район. И еще надо… обязательно надо во что бы то ни стало увидеть сына…

Рано утром Северцев стоял у ворот своего бывшего дома, поджидал Виктора. Мимо него спешили к автобусу озабоченные мужчины и женщины, стайками неслись крикливые школьники.

Вот показался и Виктор, он на бегу натягивал на плечи кожаную куртку и, увидев отца, остановился, так и не попав рукой в свисавший рукав.

— Здравствуй, сынок, — сказал Северцев и помог ему натянуть куртку.

Они неторопливо пошли рядом. Михаил Васильевич медлил начать объяснение, молчал и Виктор.

— Я уезжаю, сынок, — со вздохом начал Северцев. — Перед новой долгой разлукой мне необходимо было повидать тебя, хоть что-то сказать… Я виноват перед тобой, но… без вины виноватый. Пойми: ушел не от тебя, ты у меня единственный. — Северцев взял под руку Виктора, и тот не отдернул ее. — Я, сынок, дважды наказан судьбой за свою трудную любовь к этой женщине, но я бессилен что-либо изменить. Как бы объяснить тебе это, чтобы ты понял меня… Есть такая легенда, в которой, мне помнится, говорится о том, что бог создавал людей парами, а в жизнь бросал их поодиночке. Если половинки встречались — было счастье. Но мир велик, говорила легенда, и они встречались очень редко, потому в мире так много несчастных пар. Где-то в этом огромном мире томился с нелюбимой женой человек, которому предназначено быть спутником другой, той, что в страшной тоске доживает жизнь с нелюбимым или совсем одинокой…

— Не продолжай, папа. Я много думал про наши семейные дела и решил, что не мне вас судить, — с волнением сказал Виктор и, желая переменить тяжелую для него тему, спросил: — Ты опять куда-то уезжаешь?

Михаил Васильевич кивнул головой. Сын обратил внимание на дрожавшую руку отца, которой он пытался достать папиросу. И ему стало жаль этого большого человека, еще несколько минут назад такого далекого и внезапно ставшего опять для него самым близким. Как когда-то на стадионе Виктору захотелось схватить руку отца, потащить домой, чтобы все вернулось, как было прежде, до того дня, когда отец впервые не пришел ночевать домой, до той минуты, когда он, Виктор, стоя на лестнице, смотрел вслед уходившему отцу. Но теперь он понимал лучше, чем тогда, — нельзя желать невозможного. Виктор посмотрел на ручные часы. Северцев понял и, нежно обняв его за плечи, сказал:

— Прощай, сынок, всего тебе хорошего!

— Не прощай, а до свидания, папа! Напиши мне, куда теперь занесет тебя судьба. Я непременно приеду к тебе на зимние каникулы. Ладно?

— Иди, Витюша, ты опоздаешь в институт. О встрече нашей договорились. Я буду ждать тебя, очень ждать, сынок! — Северцев глубоко затянулся папиросой.

Виктор догнал отходивший автобус и, вскочив на подножку, долго махал отцу.

Шахова нашел в Госплане. Николай Федорович обходил комнаты и кабинеты многоэтажного здания, согласовывая одни и те же вопросы с несколькими отделами. Северцев присоединился к Шахову. Отраслевой отдел поддержал просьбы совнархоза и согласовал просимую сумму капиталовложений для новой фабрики, но отдел капитального строительства урезал ее вдвое, отдел же сводного планирования совсем исключил ее из титула. Шахов ругался до хрипоты, госплановцы сочувствовали ему и посоветовали обратиться к руководству.

— Три дня я, Михаил Васильевич, добивался приема у зампреда Госплана и знаешь, чем кончилось? Зампред поддержал капитальщиков, выделив половину просимых средств.

Второй вопрос, который следовало решить Шахову, касался материальных ресурсов для нового завода: деньги на его строительство выделили, не дав под них материалов. Николай Федорович обошел десятки главснабов и главсбытов, доказывал, что на деньги без материальных ресурсов завод не построишь, — с ним вежливо соглашались, но материалов не выделяли. Снабженцы обвиняли оксовцев — это они, не поглядев в святцы, бухают в колокола: планируют деньги без материального подкрепления их, лихорадят стройки.

— Своя своих не познаша, — сказал Шахов Северцеву, выслушав объяснение снабженцев.

Первые деловые контакты по реорганизованной системе произвели на Северцева неприятное впечатление и у него невольно мелькнула мысль — что же изменилось к лучшему?

Не менее туго решался вопрос об изготовлении нового горного оборудования. Госплановцы искренне старались помочь Шахову, звонили в десятки совнархозов, но те, ссылаясь на перегрузку своих заводов местными заказами, не дали согласия выполнить шаховский заказ. Госплановцы уговаривали, просили, но их не слушали, а приказать они не могли — Госплан не располагал такими правами.

Пришлось готовить специальное решение Совета Министров, проект которого Шахов попросил составить Северцева. Волей-неволей Михаилу Васильевичу пришлось ему помогать. Он уселся в большой светлой комнате и стал готовить проект решения. Писал он медленно, часто отвлекался, невольно прислушиваясь к посторонним разговорам. У соседних столов разыгрывались баталии — представители всех совнархозов требовали денег, материалов, оборудования, а госплановцы в ответ твердили одно: у нас нет таких ресурсов. Северцев понимал ту и другую стороны: после перестройки руководства экономические районы превращаются в сплошные гигантские стройки, поэтому-то совнархозы просят больше, чем страна в состоянии сейчас им дать.

— Привет беглецу! — прервал его размышления знакомый голос. Яблоков подошел к нему вместе с Шаховым.

— Петр Иванович! — обрадовался Северцев. И мрачно добавил: — Беглец я поневоле.

— Знаю, мне Николай Федорович уже говорил. А выглядишь ты хорошо, — видать, недавно по Госплану бродишь, — присаживаясь на низкий столик, устало заговорил Яблоков! — На местах мы в своем хозяйстве потихоньку разбираемся, думаем вскорости навести порядок. А что творится в центре?

Я понимаю, что деньги, материальные ресурсы в один год не утроишь. Мы, например, просим в три раза больше того, что раньше получала наша область, но ряд других вопросов следует упорядочить немедля. — Яблоков раскрыл папку, порылся в бумагах и, не найдя нужной, захлопнул ее: — Вот послушай: для известной тебе Сосновки научно-исследовательские работы ведет институт, подчиненный геологическому комитету; новое оборудование конструируется в бюро, хозяином которого является соседний нам совнархоз; проектные работы выполняет институт, находящийся в ведении Госплана. Они никак не могут договориться между собой о сроках, объемах и характере этих работ, — словом, каждый дует в свою дуду. Совнархоз бессилен помирить их, а одного хозяина для них нет. Можно привести еще кучу примеров.

— Какой же выход? — спросил Северцев.

— Сказав «А», нужно говорить «Б», — вмешался Шахов. — Решив проблему руководства народным хозяйством на местах, нужно искать новые формы руководства из центра. По моему убеждению, нужен какой-то орган, типа Высшего совета народного хозяйства, обладающий распорядительными функциями. Он будет распоряжаться, конечно, не оперативной деятельностью предприятий, с этим прекрасно справляются совнархозы, а решать межсовнархозовские проблемы и споры.

Северцев понимал, что реорганизация до конца не была продумана, если спустя несколько недель встали такие важные вопросы. Волнуясь, он сказал:

— Многое надо совершенствовать. Не хватает еще нам гибкости. Утвердили смету на срок — и все. Бывает, изменились обстоятельства, а мы никак не можем вылезти из сметы-клетки. Оперативное планирование обязательно должно включать в себя и возможность изменения того, что утвердили ранее. Конечно, в интересах увеличения производства. Конечно, в интересах экономного ведения дел. У нас десятки людей следят за тем, чтобы директор, боже упаси, из сметы-клетки не вылез, а если он палец высунет — ему сразу денежный начет, выговор, оргвыводы. А почему бы не повернуть действия контролеров и на другое — на существо. Надо освободить директора от мелочной опеки, расширить его права. Планировать ему только три показателя: объем производства по номенклатуре, себестоимость продукции, фонд заработной платы и точка. Вчера я пострадал, а завтра другой…

— Может быть, и так, но не каждому директору можно доверять при твоей системе планирования. Существуют Северцевы, но существуют и Пневы, — заметил Яблоков.

Северцев нахмурился и раздраженно подчеркнул:

— Пневы и при действующей системе заваливают дело. Это не аргумент. Наоборот, тогда свою бездарь сметой не прикроешь. Им придется быстрее уступать место способным руководителям.

— Погоди, не горячись, — вмешался Шахов. — Верно, ты пострадал, а теперь все сразу хочешь смахнуть без разбора. Конечно, кое в чем ты прав, но не горячись. Дай время, выкорчуем все пни!.. Ты, Михаил Васильевич, подготовил проект решения?

— Закончил, — ответил Северцев.

Яблоков рассмеялся и сказал:

— Закончил, говоришь? Только теперь и начинаются хождения по мукам. Проект нужно согласовать с Госпланами СССР и РСФСР, научно-техническими комитетами Союза и республики, госкомитетами по машиностроению и прочая, прочая, прочая. Комитетов расплодилось много, и собрать их визы — дело для здоровья явно опасное. Кстати, мне говорили, что Птицын устроился в каком-то госкомитете.

В комнату вошли двое — Степанов, крупный, с проседью мужчина, директор большого Кварцевого рудника, и седой, стройный секретарь Дальнего райкома партии Рудаков.

Яблоков познакомил их с Шаховым и Северцевым и обратись к Степанову, сказал:

— Виталий Петрович, учти, что Николай Федорович Шахов теперь твое начальство, Кварцевый рудник отошел в его совнархоз. Михаил Васильевич Северцев его заместитель, тоже твое начальство.

— Как говорится — начальников много, хозяина нет, — буркнул Степанов и озорно подмигнул Рудакову.

— Вот еще один бунтарь, под стать тебе, Михаил Васильевич, вы и разбирайтесь с ним, что к чему, — заметил Шахов, он понял, что Степанов — мужик тертый, с норовом.

— А что тут разбираться? Вот мы с Сергеем Ивановичем Рудаковым построили Южный рудничок из дерева и камня, в тайгу их не завозить, а Кварцевый из металла и бетона грохаем, он в десятки раз больше Южного, можно сказать наша гордость. Словом, такое кадило раздули, что чертям тошно, а тут реорганизация, будь она неладная, подоспела, и все застопорилось. Фонды министерские аннулированы, переданы совнархозам, а те еще силы не набрали. Нужно монтировать трубы, кабели, электромоторы, а где они? Цемент обещали начать поставлять в четвертом квартале, — значит, год у строителей пропал. Девица, которая выписывает наряды успокоила меня: вы, говорит, как получите цемент, наваливайтесь всем скопом на бетонные работы и наверстаете время. А я ей отвечаю: женщина вынашивает ребенка девять месяцев, но это вовсе не значит, что девять женщин могут проделать то же самое за месяц. Девица долго соображала и, поняв, переправила наряд на третий квартал, — пробасил Степанов.

Мужчины засмеялись. Яблоков предложил спуститься в буфет, когда еще придется им обедать?

За чаем с бутербродами они разговорились.

— Райком партии очень обеспокоен положением дел на стройке Кварцевого рудника, — поддержал Степанова Рудаков и стал подробно объяснять причины этого беспокойства.

Шахов выслушал секретаря райкома и сказал, что завтра вылетает в Сибирь и на месте рассмотрит все нужды строящегося рудника, но заранее предупредил Степанова, что бы он на многое не рассчитывал.

— Что-то будет теперь с нами, кому нас подчинят в совнархозе? — спросил Степанов.

— Создадим горное управление, — неуверенно ответил Шахов, он еще и сам не знал, утвердят ли представленную им структуру.

— Самое главное при реорганизации — не потерять специализацию отраслей, чтобы сапожнику не поручили печь пирожные, — в раздумье сказал Степанов.

— У нас есть положительный опыт двадцатых годов, — заметил Северцев.

— В те годы наше народное хозяйство давало продукции за год столько, сколько мы сейчас, наверное, производим за неделю; да и отраслей, подсчитай, не столько было, — гнул свое Степанов.

— Дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток, — отшутился Северцев, хотя сам разделял обоснованное беспокойство директора Кварцевого рудника…

…Только к вечеру Шахов и Северцев выбрались из прокуренных кабинетов на улицу. Холодный пронизывающий ветер гнал над шпилем высотного здания серые клочья туч, накладывая на скользкие тротуары желтые заплаты из опавших листьев, волочил вдоль улицы обрывки газет.

— Ну как, перебродило у тебя?.. — устало спросил Николай Федорович.

Северцев пожал плечами. Он не знал, что ответить. Прежнее решение уже не казалось единственно верным…

Тогда Шахов спросил в упор:

— Поедешь со мной или намерен преследовать ее?

— Не знаю, — сказал Северцев.

— Она все время металась между долгом и чувством. Победил долг, вернее, жалость к обреченному мужу, — напомнил Шахов.

— Я сойду с ума, — сказал Северцев.

Шахов внимательно присмотрелся к нему.

— Бодрый взгляд в ближайшее будущее… — сказал Николай Федорович. — Да мы не ревнуем ли часом?.. Ну, если уж ты разыгрываешь из себя такого Отелло… так слушай, дурень! Ведь она же уехала не с ним, а при нем!.. Неужели твоя глупая башка не способна уразуметь эту разницу?.. Господи батюшки, и я еще должен ему объяснять!.. Да ты задумался бы хоть раз над моим-то положением во всей твоей истории…

Северцев закурил.

— Она вернется к тебе, Миша.

— Когда? — зло спросил Северцев.

— Есть вещи, о которых не принято спрашивать, — сухо сказал Шахов.

— Все это так, но поймите и меня… Жизнь-то пустая стала, смысла в ней нет…

— Не кощунствуй, Михаил. От тебя такое не хочу слышать! Ишь ты… поглядите-ка на него, каков! Лишний человек второй половины двадцатого столетия! Лорд Байрон наших дней… Он, видите ли, смысл жизни потерял! Оцените его высокоблагородное страдание! Стыдно мне за тебя, Михаил…

Они разговаривали друг с другом и вслух и безмолвно.

Северцев мысленно спрашивал себя: что подразумевал Николай Федорович, когда сказал, что Валерия вернется? Шахов досадовал: как же не понимает Михаил, что Валерия Сергеевна не могла прийти к нему. Что будет — время покажет. Во всяком случае, до конца дней Павла Александровича она останется там — не любовь заставляет ее поступить так, а острое чувство долга и сострадания. А может быть, она и не вернется? Как сможет она сделать это после всего, что произошло и произойдет? Шахов этого не знал. Но думал, что в конце концов она вернется. Он верил в любовь.

Северцев понимал, что, пока жив Павел Александрович, с Валерией он не встретится. И все-таки он будет ждать ее, ждать всегда, всю жизнь. Где бы она ни находилась, он будет спрашивать, возвращаясь домой или в гостиницу, не разыскивала ли его приезжая женщина… И может быть, однажды, когда он механически задаст свой вопрос, ему вдруг ответят — она была… Северцев вспомнил, как ему пришлось блуждать в темных выработках, разыскивая выход на поверхность. Яркий свет брызнул совсем близко, а выхода там не оказалось. Но он все же нашелся… Так будет и с их любовью.

— Кто бы мог подумать, — говорил вслух Николай Федорович, — что инженер Северцев так убого представляет себе смысл жизни. Он и она — вот и весь мир. Она осмелилась покинуть его. Для него пропал смысл жизни. Как красиво! И как глупо. Конечно, какие могут быть после этого разговоры о всяких плебейских совнархозах. Для аристократии духа!

Северцев невесело усмехнулся:

— Николай Федорович! Разве вы не видите, что я еду с вами? Но не подумайте, что вы меня убедили своим криком. Просто, куда же мне теперь деваться одному!.. Всю жизнь я — как сезонник: куда-то ехал строить, осваивать, реконструировать — и опять строить… Жизнь прошла на стройке, — с мягкой грустной улыбкой говорил Михаил Васильевич.

Многое смешивалось сейчас в его душе: боль, и облегчение, и тревога.

Шахов взял его под руку.

— Едем, Миша, едем! Все еще впереди.