Ежедневно СМИ обрушивают на нас множество новостей. В Африке бегемот напал на человека. Инфляция в России не превысит 0,0…%. Известен человек, отравивший Скрипалей. Российские футболисты употребляют допинг. Актриса N. изменилась до неузнаваемости. Петросян (Джигарханян) разводится (или не разводится). Средства массовой информации создают для нас виртуальную реальность, и делают они это преднамеренно.

Перед нами иллюзорный мир, который не имеет к нашей жизни сколько-нибудь близкого отношения. Некий поток сознания, в котором нет ни логики, ни смысла, ни разумной последовательности. И это неудивительно, ибо любое высказывание в такой парадигме считается практически достоверным источником информации. Все это слишком похоже на сознание первобытного человека, в котором господствуют эмоции, ассоциации, коллективный разум, а любой факт фиксируется и запоминается.

Это называется — постправда, то, что существует после правды, а точнее, вместо нее. На этом поле и произрастают в огромном количестве различные фейки. Ну и фейк бы с ним, это даже в некотором смысле любопытно, как в анатомическом театре. Если бы не тот факт, что, как справедливо указывает автор книги, делается это с целью формирования определенного политического дискурса, опирающегося не на аргументы и проверенные факты, а на эмоции и стереотипы.

А как же быть с правдой? Может, правда, как считают многие, для каждого своя? А что делать с объективностью или даже, страшно сказать, истиной? Считать объективным тот мир, который нам подсовывают? Или начать думать СВОЕЙ ГОЛОВОЙ, используя при этом не арсенал первобытного дикаря, а все методы и приемы, которые создала человеческая культура? И тогда неизбежно возникают вопросы: кто и зачем создает этот виртуальный мир, навязывая нам «правильный» взгляд на события? В каких целях нас постоянно обманывают, создавая фейки? И главное, как можно противостоять такому воздействию?

Разобраться во всех этих сложных вопросах вам поможет книга журналиста и ведущего многочисленных теле- и радиопрограмм Сергея Ильченко, знаменитого своей последовательной борьбой с фейковой журналистикой. Автор не только откроет вам всю подноготную шоу-цивилизации, постправды и манипуляции информацией, но и приведет примеры того, как людей вводят в заблуждение, напомнив о совсем недавних событиях. Он проанализирует методы и приемы, с помощью которых СМИ навязывают нам чувства и мысли, выгодные их владельцам. По сути эта книга — мини-энциклопедия лжи и обмана со стороны современных СМИ.

Но мало понять проблему, надо знать, как ее преодолеть. В этом вам, несомненно, поможет книга Сергея Ильченко. Главное, как советует автор, — начать думать. Ведь думать нам никто не запрещал. И тогда появится та самая ПРАВДА, о которой многие давно забыли.

Было это давно, в середине 70-х годов прошлого столетия. На уроке литературы в 10-м классе английской школы № 525 города Ленинграда мы начали изучать пьесу Максима Горького «На дне». Видимо решив нас интеллектуально размять, учительница неожиданно спросила: «А какое слово чаще всего звучит в пьесе?» И мы, не сговариваясь, почти хором ответили: «Правда!» Ответ оказался верным. Далее последовал разбор и изучение одной из самых депрессивных драм русской литературы, но слово «правда» прочно засело в сознании. Впрочем, сама действительность не позволяла его забыть. Орган ЦК КПСС — главная газета СССР — тоже назывался «Правда». По этому поводу даже гуляла шутка, что в каждой республике, крае и области была своя «правда»: «Ленинградская правда», «Московская правда», «Правда Севера» и т. д. С тех пор много воды утекло в реке времени, но спор о правде продолжается. Причем порой самым невероятным образом.

Так, в 2016 году, по утверждению составителей Оксфордского словаря, самым используемым англоязычным выражением стало post-truth, что переводится на русский язык как «постправда»[1]. По мнению зарубежных экспертов, сам термин родился в 1992 году, с тех пор частота его употребления сильно выросла, а в 2016-м, согласно подсчетам филологов, в целых двадцать раз. Русскоязычная версия зарубежного термина традиционно обрастает множеством значений. Здесь можно вспомнить термин «пост», характеризующий определенный формат высказывания в сетевом пространстве. И то, что английское слово post также означает почту — некую организационную структуру, в том числе ответственную за доставку коммуникационных отправлений — от писем и телеграмм до посылок и газет с журналами.

Однако похоже, что англичане имели в виду совсем другое. Судя по разъяснениям экспертов, постправда есть информационный поток, который намеренно конструируется в современном обществе с помощью СМИ, чтобы создать виртуальную реальность, отличную от действительности. Целью таких операций является манипуляция общественным сознанием. С точки зрения филологии «пост-правда» означает «после правды», а медиатеория интерпретирует ее еще более прагматично, если не цинично, — как нечто «вместо правды».

Строго говоря, описываемый термин является семантическим эвфемизмом, который подразумевает наличие в журналистских произведениях недостоверной, неточной и лживой информации. Чаще всего подобные массивы сведений организуются специально, то есть носят сконструированный характер. В данной книге мы постараемся разобраться, зачем создаются фейки и с помощью каких механизмов СМИ манипулируют аудиторией, когда зрители, читатели, слушатели, пользователи — все, кто воспринимает информацию посредством разных каналов коммуникации, — становятся объектами воздействия со стороны медиа, их руководителей и сотрудников.

В последние годы активно обсуждается термин «политика постправды»[2], что снова указывает на политический смысл организуемых манипуляций с массовым сознанием. Результатом таких действий становится формирование политического дискурса с опорой не на логику и аргументы, а на эмоции, убеждения и стереотипы. Формируя контент на основании фейковых новостей, СМИ осознанно исключают информацию, которая не попадает в рамки заданной картины мира. Повторение определенного набора аргументов, «оставление за скобками» иных точек зрения на событие и, что еще важнее, объективных, не подвергаемых сомнению фактов — наиболее распространенные приемы постправды.

На постправде мы остановимся подробнее в одной из глав книги. А сейчас необходимо зафиксировать важное обстоятельство: в теории и практике сферы, которая прямо связана с информацией, допускается, иногда афишируется возможность НЕПРАВДИВОЙ информации. Причин такого явления две. Первая причина — неправдивая информация — возникает исключительно по ошибке или неведению журналиста, а также лиц, которые имеют отношение к созданию материала (текста, репортажа, сообщения и др.) и его прохождению по профессиональной медийной цепочке, от создателя к потребителю. Вторая причина — намеренное искажение информации — более существенна, поскольку это делается сознательно и в конечном итоге становится базой для манипулятивного воздействия на потенциальную аудиторию.

Понятно, что в нынешних условиях, характеризуемых как информационные войны, очень трудно сохранить такое качество профессиональной журналистской деятельности, как достоверность информации, но стремиться к этому необходимо. Тем более что, как мы увидим в дальнейшем, становление в начале XXI века феномена шоу-цивилизации неотвратимо влечет за собой усиление тенденции по сотворению виртуального, ирреального мира с помощью и посредством медиа, а в нем отличить ложь от правды невозможно. На эту тему уже кое-что написано[3]. К сожалению, несколько лет, минувших с той поры, продемонстрировали рост отрицательных тенденций, а копилка примеров манипуляции информацией пополнилась новыми десятками, а то и сотнями новинок.

Мы не намерены собирать под одной обложкой энциклопедию заблуждений (вольных или невольных) современных СМИ всех видов и форм. У нас иная задача — попытаться разобраться, как и с помощью каких приемов, инструментов, методов медиа, их владельцы, учредители и сотрудники воздействуют на аудиторию. Цель их очевидна и практически немаскируема — внушить этой самой аудитории определенное ОТНОШЕНИЕ к тем или иным событиям, персонам, сведениям, суждениям и т. д. При этом возможность самостоятельного суждения читателя, зрителя слушателя, пользователя игнорируется либо создается некая иллюзия возможности формирования независимого и объективного мнения у тех, кто читает печатную прессу, слушает радио, смотрит телевизор, пользуется сетевыми источниками информации. Доводы рассудка, логика рассуждений, взвешенный анализ комплекса имеющейся информации, получаемых сведений, компетентных мнений — все то, что один известный литературный, кино- и телеперсонаж причислял к возможностям «чертогов разума», — в данном контексте не востребованы.

Какие могут быть доводы разума, если в петербургском метро произошел взрыв? К счастью, панические настроения в трагический день 3 апреля 2017 года удалось купировать, но истерические версии и материалы в СМИ появились. В результате серии таких публикаций один из наших соотечественников стал жертвой антимусульманских настроений и не смог сесть на авиалайнер, так как другие пассажиры испугались его внешнего вида (сильнее всего бороды) и отказались лететь с ним одним рейсом. С другой стороны, оперативность работы спецслужб, их принцип дозированности информации для СМИ, системность анализа всех имеющихся сведений привели к обнаружению еще одного взрывного устройства, установлению личности террориста-смертника и аресту его сообщников. Это вряд ли стало бы возможным, если бы журналисты и соответствующие органы придерживались принципов «постправды». Им требовалась истинная картина случившегося в метро, и они ее быстро и точно восстановили.

Эта книга написана для того, чтобы читатель, во-первых, не удивлялся тому, что лжи вокруг гораздо больше, чем правды. Во-вторых, чтобы понять, кто, где, когда и как вводит нас в заблуждение. В-третьих, чтобы каждый мог отличать ложь от правды, не позволяя никому намеренно вводить себя в заблуждение. В-четвертых, чтобы разобраться с ситуациями, в которых манипуляция доминировала и приводила к весьма драматическим последствиям, включая политические, экономические, социальные и психологические аспекты. И наконец, чтобы осознать сущностный для жизни любого человека тезис: надо жить по правде, а не в королевстве кривых зеркал.

Вышеперечисленные намерения оформились в соответствующую структуру книги. В нее вошли материалы, с которыми автору приходилось сталкиваться в своей профессиональной деятельности преподавателя, журналиста, руководителя СМИ. Порой казалось, что фактов собрано в избытке, но ограничения по объему при одновременном желании поделиться с читателями собственными размышлениями привели к тому, что книга стала именно такой. На этом приглашение к путешествию по ее страницам закончено. Пора отправляться в странствие по запутанным дорогам и тропинкам лжи и манипулирования в зарослях современных СМИ.

Понятия правды и лжи образуют в теории пару, которая всегда сопутствует рассмотрению проблемы достоверности информации. Для журналиста как профессионала, действующего в сфере сбора, обработки, хранения и распространения информации, принципиальным моментом является соответствие сведений действительности, фиксирование изменений в которой и составляет суть его работы. Независимо от того, готовит он статью для газеты (журнала), репортаж для радио или телевидения, пост для публикации на интернет-ресурсе.

Теоретически понятие «правда» не допускает разнообразных толкований и чаще всего имеет один синоним — истина. А понятие «ложь» используется в разных значениях, обретая многозначность в зависимости от контекста и смыслового наполнения, которое использует тот, кто оперирует данным понятием. Чтобы не устраивать терминологическую путаницу, примем за основу трактовку лжи, которую в свое время дал американский психолог Пол Экман. Он предложил определять ложь «как действие, которым один человек вводит в заблуждение другого, делая это умышленно, без предварительного уведомления о своих целях и без отчетливо выраженной со стороны жертвы просьбы не раскрывать правду»[4]. Заметим, что свой труд исследователь написал, когда интернет как информационное пространство использовался преимущественно для военных секретных проектов, а его освоение «в мирных коммуникационных целях» лишь начиналось. Но это не значит, что основные положения трудов П. Экмана, относящие к теории лжи как способа человеческого общения и коммуникативного действия, потеряли актуальность. Наоборот, они приобрели характер аксиом, имеющих непосредственное отношение к журналистике.

Заметим, что Экмана ложь интересовала как способ коммуникации с безусловно манипулятивным характером. Проще говоря, ложь как явление человеческой жизни существует сама по себе, вроде некой абстракции. Например, утверждение, что в офшорах ряда зарубежных стран многие олигархи размещают свои доходы. Говорить о достоверности можно в лишь в том случае, если обществу через СМИ (или по иному каналу коммуникации) будут предъявлены доказательства подобного тезиса с указанием персональных данных. При отсутствии таковых утверждение может считаться недостоверным и, следовательно, лживым. Если его использовали против конкретной личности, очевиден манипулятивный характер публикации.

В свое время вызвавшее громкий скандал обнародование «панамского досье» не привело к появлению каких-либо документальных подтверждений журналистских сообщений, где президент России В. В. Путин назывался бы лицом, причастным к выводу состояний ряда отечественных олигархов в офшорные зоны. Более того, сами документы были получены незаконным путем с помощью хакерской атаки и переданы в СМИ более ста стран. После оглашения «панамского досье» выяснилось, что в нем отсутствует не только фамилия В. В. Путина, но и реальные свидетельства, со стопроцентной достоверностью подтверждавшие причастность упоминаемых иных лиц из России. Заметим, что большинство граждан нашей страны не видели не только оригиналов панамских документов, но даже их копий. Чуть ниже мы вернемся к проблеме достоверности подобных «разоблачений», организуемых при непосредственном участии заинтересованных журналистов, СМИ и их хозяев. Пока отметим, что перед нами — очевидный случай манипуляции общественным мнением, когда используется один из видов лжи, который Пол Экман называет искажением, то есть сообщением ложной информации. Другой формой лжи является умолчание (сокрытие правды), которое использовали в своей работе советские медиа и журналисты. При этом нужно помнить, что в СССР действовала цензура, и это в значительной степени облегчало задачу «правильного информирования» аудитории — фактического манипулирования информацией в интересах правящих элит и классов.

Официальный государственный контроль за тем, что выходило в радио- и телеэфир, на страницах печатных СМИ, осуществлял соответствующий надзорный орган цензуры, именовавшийся Главлитом[5]. Согласно действовавшему порядку, любой журналистский материал, который готовился к печати или для выхода в эфир, передавался на рассмотрение цензору. Этот человек решал, что можно, а что нельзя публиковать в советских медиа. Естественно, за пределами газетных и журнальных полос, радио-и телеэфира оставались материалы с радикальной критикой в адрес недостатков советского строя. Также запрещались публикации авторов, эмигрировавших из СССР. Строго дозировались журналистские произведения, где рассматривались трагические страницы отечественной истории XX века. Принципиально не публиковались подробности техногенных катастроф, аварий, природных бедствий, особенно если они повлекли за собой человеческие жертвы. Главным принципом информирования населения было официальное сообщение ТАСС. Можно сказать, что на протяжении десятков лет работы отечественных медиа была сформирована система умолчания негативных фактов и сведений.

Вернемся к типологии видов лжи, с которыми может столкнуться и журналист, и его команда, коллеги по медиа, уже не говоря о самой аудитории. Пол Экман выделил виды лжи в контексте межличностных коммуникаций: сокрытие истинной причины эмоции; сообщение правды в виде обмана; полуправда и сбивающая с толку увертка. Кроме того, он указал на то, что существуют два признака обмана — утечка информации (лжец выдает себя нечаянно) и информация о наличии обмана (поведение лжеца выдает тот факт, что он говорит неправду[6]). В дальнейшем мы проверим на журналистской практике рекомендации Экмана, которые, на наш взгляд, могут противостоять манипулированию информацией и помогают критически анализировать сведения, факты, суждения, оценки и статистику, кажущиеся недостоверными или неадекватно отражающие эмпирическую действительность в зеркале медийного пространства.

В западных теориях, касающихся журналистики, функционирования медиа и их отношений с аудиторией, существенным для нас представляется тезис, согласно которому ложь как практическое понятие имеет прямую коннотацию с информацией: ее считают инструментом манипулирования. Для более четкого понимания, как и почему в нынешнем медийном пространстве происходят подобные процессы, нужно разобраться в видах и формах проявления лжи, с которыми сталкивается аудитория, верная СМИ как каналам получения информации.

Прежде всего, обозначим проявления лжи в медиа, которые подпадают под соответствующие статьи Уголовного кодекса РФ. К ним относятся:

• клевета, под которой мы понимаем заведомо ложную, порочащую информацию или распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию (ст. 128.1 УК РФ);

• плагиат, который мы понимаем как умышленно совершаемое физическим лицом незаконное использование или распоряжение охраняемыми результатами чужого творческого труда, которое сопровождается доведением до других лиц ложных сведений о себе как о действительном авторе (ст. 146.1 УК РФ).

К числу иных грехов СМИ, связанных с ложью, мы относим следующие:

• подмена понятий;

• фальсификация;

• мистификация;

• очевидная ложь;

• лесть;

• введение в заблуждение;

• подтасовка фактов;

• превознесение;

• преувеличение (преуменьшение);

• ложь из-за устаревшей информации;

• ложь из-за двусмысленной информации;

• невольная ложь;

• ложное утверждение.

Попробуем разобраться в особенностях разных видов медийной лжи на примерах.

Объективность — понятие, которое постоянно сопровождает и деятельность журналиста, и дискуссии о предназначении журналистики. Анализируя манипуляционные возможности данного вида профессиональной деятельности, важно осознать, может ли журналистика носить объективный характер или данное качество любого текста, материала, произведения есть недостижимая цель в работе журналиста с информацией.

В спорах о том, какие функции должна выполнять журналистика как особый вид деятельности, связанной с получением, обработкой и доставкой информации аудитории, никто из исследователей не подвергал и не подвергает сомнению постулат об объективности как об идеальной характеристике. Сведения, данные, факты, цифры, свидетельства и суждения, которые в совокупности формируют поле, где действует журналист, должны адекватно отражать окружающую действительность, в которой происходит то или иное событие, вызывающее интерес СМИ.

В разных моделях функционирования прессы, независимо от политических, социально-психологических, религиозных, исторических и других предпосылок их формирования, пункт о желаемой объективности доставляемой по разным каналам массовой коммуникации информации по умолчанию не подвергается сомнению. Другое дело, что модель функционирования медиа в условиях западного общества в середине XX века кардинально отличалась от понятия объективности, которое постулировалось в марксистско-ленинской теории прессы.

Попробуем понять, насколько объективны современные СМИ и соответствует ли ожиданиям аудитории информация, которую они ей доставляют. С точки зрения философии объективность — это характеристика объекта, которая определяет степень его независимости от субъекта. Данная категория определяет совокупность факторов, процессов, обстоятельств — всего того, что не зависит от желаний, интенций или воли конкретного индивидуума.

Для журналистики понятие «объективность» означает доверие аудитории, когда она может позитивно оценивать результат работы СМИ или самого журналиста с точки зрения того, насколько результат адекватно отражает реальность. Когда зритель, слушатель, читатель, пользователь, получив по соответствующему каналу коммуникации должным образом обработанную и скомпонованную информацию в конкретном формате, оценивает ее термином «объективная», это значит, что воспринятые сведения вызывают в его сознании ощущение достоверности, правдивости, соответствия представлений данной личности о картине мира. Очевидно, что, используя понятие «объективно» как оценочное суждение, мы понимаем: события, предметы, явления существуют вне воспринимающего их через медиа человека и независимы от его личных пристрастий, представлений, суждений, компетенций. С точки зрения онтологии они являются отображением окружающей нас материальной действительности. Подобная конструкция отчетливо проявляется в ситуации глобальных исторических изменений в политическом дискурсе. Например, воссоединение Крыма и России является фактом объективным и состоявшимся, хотя многие представители СМИ разных стран и убеждений, не считая данное событие справедливым, оценивают его как исключительное проявление имперских амбиций России и ее политического руководства.

В ход идет политическая оценка конкретного события, которая прямо связана с тем, как данное медиа и журналист «встроены» в систему общественных отношений в конкретной стране или регионе мира. А это предопределяет более чем субъективный характер оценок. Тогда как в любой теории журналистики указывается на то, что в профессиональной деятельности журналист должен руководствоваться прежде всего принципом объективности.

Здесь стоит упомянуть и логику, которая, являясь одним из инструментов познания, может быть использована и в журналистском творчестве. Заметим попутно, что нарушение принципа объективности и логичности построения журналистского материала, как было отмечено в предыдущей главе, как раз и формирует предпосылки для появления модификаций лжи.

В условиях современной шоу-цивилизации для журналистики возникла опасная ситуация, когда объективность трансформируется в объективизм, то есть мнимую объективность, допускающую существование непознаваемых научными методами явлений, среди которых мы номинируем явления парапсихологии, мистики, теологии и иных псевдо-проявлений «непознаваемого» мира. Здесь можно вспомнить не только соответствующие тематические направления медийного контента, но и СМИ, ориентированные на такую проблематику. Например, телеканал ТВ-3, доминирующим тематическим трендом которого становится контент, основанный на мистических и загадочных явлениях и событиях. Показательно, что на одном из этапов его развития в качестве слогана была выбрана фраза «Настоящий мистический», ярко характеризующая отношения создателей программ и форматов с эмпирической действительностью. Очевидно, что они имеют негативную коннотацию к объективности информационного отражения картины мира, складывающейся вокруг участников данного типа проектов в эфирном пространстве. Понятно, что именно объективизм создает условия для манипуляции сознанием массовой аудитории.

Журналистские материалы подобной тематики, конечно, подрывают авторитет СМИ в обществе. Но отсутствие объективности в информационных данных еще больше усиливает негативное отношение аудитории к медиа. Стоит заметить, что использование полученной информации из разных источников также является провоцирующим элементом в отношении объективного освещения событий. Ведь известно, что сейчас в медиапространстве доминирует не тот, кто обладает информацией (ее объем настолько велик, что такое состояние по факту невозможно), а тот, кто, во-первых, контролирует самые востребованные каналы ее распространения, и, во-вторых, тот, кто наиболее оперативно их активирует для компоновки новостных потоков.

В качестве примера проанализируем ситуацию, как разные сетевые новостные ресурсы отражали события 31 декабря 2017 года. Мониторинг анонсов главных новостей происходил почти одновременно. В качестве источников информации использовались: Mail.ru, «Яндекс. Новости», Lenta.ru. Несовпадения последовательности новостей в высшей степени показательны.

Ресурс Mail.ru

1. Владимир Путин пожелал россиянам успехов и благополучия. Первыми новогоднее обращение президента увидели жители Камчатки.

2. Задержанному за взрыв в Петербурге предъявили обвинение.

3. СМИ назвали четыре варианта начала войны с КНДР.

4. Путин установил предельную штатную численность сотрудников МВД.

5. Шесть человек погибли при крушении самолета в Австралии.

6. Умер актер Александр Шаврин.

7. Экс-президенту Зимбабве выделят личный самолет и прислугу.

Ресурс «Яндекс. Новости»

1. Обвиняемый во взрыве в Петербурге с девятнадцати лет наблюдался в психдиспансере.

2. Названа дата прощания с Александром Шавриным.

3. В Иране на фоне акций протеста заблокировали Instagram и Telegram.

4. Пушков назвал слова Трампа об успехах США в Сирии «постправдой».

5. 25-метровая главная елка Сахалина сгорела в новогоднюю ночь.

6. Президент РФ Владимир Путин подписал закон, предусматривающий наказание от трех до десяти лет лишения свободы за «телефонный терроризм».

7. Порошенко заявил о растущей ценности украинского паспорта.

Ресурс Lenta.ru

1. На Сахалине пошумели и спалили дотла 25-метровую елку.

2. ФИФА анонсировала сотрудничество с Родченковым по допингу в российском футболе.

3. Боевики во славу Аллаха обстреляли боевиков из ПТРК «Фагот».

4. СК: спустя три дня после Путин признал взрыв в Петербурге терактом.

5. Нападающий «Манчестер Сити» заплакал из-за полученной травмы.

6. Telegram и Instagram заблокировали в Иране.

7. Появилось новогоднее обращение Путина.

Мы специально выбрали для анализа выходной предпраздничный день, который, как правило, не слишком насыщен с точки зрения новостей. Тем не менее при сравнительном анализе первых семи позиций у каждого ресурса наблюдается достаточно редкое событийное совпадение и широкий разброс по характеру иных новостей. Если исходить из того, что подобные ресурсы, а также информационные структуры тяготеют к оригинальной, своеобычной подаче новостей, ориентируясь на собственную редакционную политику, очевиден субъективный характер формирования актуальной повестки дня. Даже при тематических совпадениях (взрыв в супермаркете «Перекресток» в Санкт-Петербурге) СМИ и журналисты предпочитают не повторять сведения информационных конкурентов, обращая внимание аудитории на разные аспекты резонансного происшествия.

Стоит обратить внимание, что для анализа взяты СМИ одного типа (новостные порталы), но каждое из них даже идентичные новости (сгорела елка на Сахалине) подает в определенном ракурсе. Схема движения информации по цепочке от источника до потребителя/аудитории организована следующим образом:

Источник → Информация → Журналист = Информация1 → СМИ = Информация2 → Аудитория

В данной схеме обнаруживаются минимум три субъективных фактора, определяющих варианты интерпретации информации, а именно:

• выбор источника(ов) информации;

• совокупность профессиональных компетенций журналиста, собирающего и обрабатывающего информацию;

• процесс прохождения материала, формируемого в определенном формате с соблюдением информационных стандартов СМИ, для которого он создается.

Вышеперечисленные факторы не позволяют сохранить объективность первичной информации. Риски ее искажения велики, а схема движения напоминает детскую игру «испорченный телефон». Носит она манипулирующий характер или объективна — вопрос риторический, ответ на который очевиден.

Как, наверное, уже догадался читатель, автор книги рассматривает журналистику как антропоцентричную сферу профессиональной деятельности. Проще говоря, речь идет о «журналистике с человеческим лицом». Мы выявляем и будем выявлять субъективные искажающие влияния внешних и внутренних факторов. Наша цель — продемонстрировать, как можно манипулировать аудиторией с помощью конкретных приемов журналистской работы. Фраза «предупрежден — значит вооружен» в подобном контексте как никогда справедлива. Также мы познакомимся с вариантами противостояния манипулирующим тенденциям. Один из них — борьба за честные методы работы в информационной сфере. Одним из «врагов» такого подхода является провокация как весьма распространенный прием в работе журналиста при добыче информации.

Очевидно, что теоретическое обоснование данного явления в информационной деятельности связано с фейковой журналистикой как проявлением шоу-цивилизации. Будьте готовы встретить на следующих страницах примеры из практики современных медиа, где будут выявлены механизмы воздействия инфопровокации на аудиторию.

Термин «провокация» имеет давнюю историю. Он часто встречается в исторической науке, психологии, медицине. Рубеж двух столетий — прошлого и настоящего — активировал данное понятие в политологическом смысле. В современной медийной ситуации, которая все больше соответствует состоянию, описываемому в терминах «холодной», «информационной», «гибридной» войны, слово «провокация» не было замечено в частом использовании субъектами журналистской деятельности и СМИ. Тем не менее, по нашему мнению, именно провокация, с одной стороны, и чрезмерная «отзывчивость» потенциальной аудитории, получающей по разным каналам массовой коммуникации провокации разных видов, — с другой, требует хотя бы первичного сбора и обзора исходного материала, который может быть назван провокационным. По сути, провокацию можно считать манипулятивной психотехникой.

Принципиальным для последующего анализа является понятие «шоу-цивилизация», которое в научный оборот ввел автор этих строк — в рамках докторского диссертационного исследования. Под шоу-цивилизацией мы понимаем современную систему информационных связей в мире, характеризующуюся противоречивыми отношениями между реальностью, которую видит зритель (пользователь) на экране (дисплее), и эмпирической действительностью, которая его окружает. Так происходит потому, что в электронных СМИ идет однонаправленное формирование виртуальной реальности в масштабах общечеловеческой цивилизации. Девиз шоу-цивилизации на свой лад сформулировал американский историк Дэниел Бурстин: «Никакая реальность не станет действительностью, пока ее не покажут по телевизору». В нынешних условиях к этому саркастичному афоризму можно добавить: «или напишут о ней в Сети». Либо там же ее «покажут».

Дальнейшую теоретическую разработку понятия мы находим в актуальной монографии И. Н. Блохина «Личность в пространстве массовой коммуникации. Начала ролевого анализа», где справедливо указано на то, что фейковая журналистика стала порождением феномена шоу-цивилизации. Авторы, практикующие методы фейковой журналистики, распространяют через СМИ информацию, которая выглядит достоверной и дает максимально возможный эмоционально-интеллектуальный эффект. Ее цель — манипулировать сознанием аудитории, управлять мыслями и чувствами людей.

Также необходимо определить сам термин «провокация». В общем смысле это действие или ряд действий с целью вызвать ответное действие тех, кого провоцируют. Результатом провокации является формирование тяжелых обстоятельств или последствий для провоцируемого. Впрочем, провоцироваться может не только индивидуум, но и группа людей, даже шире — все общество, страна. При этом результатом провокации может стать ожидаемое со стороны тех, кто провоцирует, бездействие адресата(ов). Ясно, что субъект, совершающий описываемое выше провокативное действие (группу действий), в научном и обыденном смысле называется провокатором.

Каковы особенности информационной (медийной) провокации? Для более точного ответа на этот вопрос полезно вспомнить происхождение слова «провокация», которое переводится с латыни (provocatio) как «вызов». Под информационной провокацией мы понимаем ситуацию вывода в публичный дискурс сведений, фактов, мнений, суждений, гипотез, версий, имеющих правдоподобный характер, но не основанных на РЕАЛЬНЫХ сведениях, фактах, мнениях и т. д. Понятно, что провокация в данном случае становится действием, но необязательно влекущим ответные действия. Отличительной чертой инфопровокации является возбуждение в медийном пространстве широкой дискуссии, порождающей обвал мнений, реплик, публикаций, комментариев, иных известных и принятых форматов высказывания суждений в публичном дискурсе по всем технологическим и организационным каналам распространения массовой информации.

Характерный пример новейшего времени (декабрь 2016 года) — полемика, развернувшаяся вокруг оскорбительного поста Божены Рынской в связи с авиакатастрофой самолета ТУ-154 под Адлером, в которой погибла группа российских журналистов (в том числе бригада с канала НТВ)[14]. Здесь стоит отметить, что данный субъект провокации действовал скорее импульсивно, нежели расчетливо и рационально. Но данное обстоятельство, по нашему мнению, еще сильнее повысило «температуру» дискуссии, спровоцировало ряд действий и предложений, получивших широкое отражение в российских и зарубежных медиа. Противоположный, то есть более расчетливый, и потому более циничный характер носила провокационная по сути публикация в печально известном французском дайджесте Charlie Hebdo двух карикатур на тему трагической гибели российского авиалайнера в декабре 2016 года. О намеренности таких провокационных действий французских представителей СМИ говорит и тот факт, что подобная «реакция» идентична той, которая последовала в ноябре 2015 года в связи с терактом на борту российского авиалайнера A321 над Синайским полуостровом.

Научной точности ради заметим, что оба рассмотренных варианта реакции в публичном дискурсе провокативны, но различаются по степени сознательного использования медийного рычага для воздействия на аудиторию. Они и есть тот самый «вызов», на который с такой болезненной отзывчивостью отреагировала как аудитория, так и представители профессионального медийного сообщества. То есть провокация реализовала основную функцию возбуждения полемики в обществе. Тем не менее заметим, что обсуждение фактов публикации оскорбительных для памяти погибших в авиакатастрофе материалов возникло в определенном информационном контексте, в конкретной хронологии событий и календарном периоде. Это усилило резонансный характер обмена мнениями и суждениями. Практически сформировалась дискуссионная повестка дня, где объектом обсуждения становятся не достоверные факты и ход расследования трагического инцидента, повлекшего гибель людей, а суждения по поводу известного всему мира события. Происходит его «фейкизация» — в центре внимания подобного тренда находится не фактология, а комментарии и мнения по ее поводу. Проще говоря, внимание некоторой, но значительной части аудитории, привыкшей к публичным высказываниям (прежде всего в сетевых ресурсах), переключается с события на мнения в связи с ним.

Здесь наблюдается еще одна важная черта инфопровокации как манипулятивной технологии в современном публичном дискурсе — отсутствие практической реакции в части конкретных действий в связи с провокациями. На призывы лишить автора оскорбительного высказывания гражданства официальные лица ограничились порицающим комментарием, но, по сути, никак не ответили на предложение, выраженное в формате сетевой петиции. И совершенно очевидно, что ничего, кроме резко негативных комментариев в связи с карикатурами, не удостоились французские журналисты. Фактом стало лишь общественное порицание, полученное в отечественном медийном дискурсе. В данном случае имеет место факт проявления фейковой журналистики, когда в публичном пространстве обсуждается не само трагическое событие, а высказанные в связи с ним мнения. Проще говоря, очевидный признак подобного направления в деятельности современных журналистов — наличие дискуссии, которая является результатом соответствующей инфопровокации, акцентирующей внимание не на обстоятельствах произошедшего, а на характере возникающих как следствие высказываний. Таким образом, массовое сознание аудитории «переключилось» с обсуждения самой трагедии на ее интерпретацию.

Такова российская традиция в медиапространстве относительно провокаций в новых информационно-технологических условиях. Более столетия назад некоторым сотрудникам спецслужб Российской империи удавались информационные провокации более масштабного формата при наличии достаточно примитивной системы массовой коммуникации. Последствия таких провокаций были трагичны и связаны с гибелью людей. Пример событий 9 января 1905 года в Петербурге показателен и справедливо получил трагическое название «Кровавое воскресенье».

Современная фейковая журналистика не претендует на доминирование в медиапространстве. Ее адептов и проводников интересуют отнюдь не массы, выходящие на улицу в протестном порыве. Сфера и цель ее интересов — пробуждение внимания к конкретному информационному ресурсу, СМИ, медиа (группы медиа), усиление потребительского спроса как на саму «информацию» (на то, что за нее выдается), так и на субъекты информационной деятельности, которые ее распространяют. Манипуляция ожиданиями аудитории налицо. Провокация в этом смысле становится неплохим методом решения четких задач.

Теперь обратимся к опыту отечественного телевидения.

Характерный пример — выпуски программ «Ревизорро» на телеканале «Пятница!» с февраля 2014 года. По сути, перед зрителями — адаптированный вариант украинского телепроекта «Ревизор» (существует с 2011 года). В российском варианте ведущей и соавтором стала журналистка Елена Летучая, которую вряд ли стоит квалифицировать как профессионала, соблюдающего правовые и этические нормы при проведении журналистского расследования, особенно в такой проблемной сфере, как бытовое обслуживание населения. Мы не будем анализировать возникающие во время съемок скандалы, доходящие до прямых столкновений членов съемочной группы и сотрудников учреждений (общественного питания, гостиниц, сферы досуга), в которые стремится попасть Елена Летучая.

К сожалению, на провокационный и неправовой характер действий журналистки и членов ее команды сотрудники правоохранительных органов обратили внимание недавно, когда Летучая бесцеремонно вторглась в несколько популярных ресторанов. В МВД России действия Елены Летучей и съемочной группы программы «Ревизорро» назвали незаконными. Полицейские дали юридические комментарии. Как рассказали в пресс-службе МВД, авторы «Ревизорро» взяли на себя функции госорганов, что неправомерно: согласно действующему законодательству, журналисты не имеют права заниматься проверкой ресторанов, так как для данных целей существует Роспотребнадзор.

Госпожа Летучая во время своих незаконных действий ссылается на статью 47 российского Закона «О СМИ», где сказано, что журналист имеет право «посещать государственные органы и организации, предприятия и учреждения, органы общественных объединений либо их пресс-службы» (пункт 2). Заметим, что журналистка явно превращает юридический документ в фейк, так как очевидно, что ни в данном пункте, ни в остальных не говорится о праве журналиста на посещение частных учреждений и заведений. А предприятия, учреждения и заведения сферы быта, обслуживания, досуга и питания в большинстве случаев являются частными.

Позицию авторов «Ревизорро» можно отнести к правовому нигилизму. Однако проблема глубже. Выстраивание формата программы на провокации, в ходе которой очевидно несоблюдение закона, на наш взгляд, можно отнести к сфере практической фейковой журналистики, субъекты которой вводят в заблуждение многочисленную аудиторию телепроекта, искажая точный юридический смысл реального документа, который предписывает сотрудникам СМИ рамки их возможных действий. «Ревизорро» — яркий пример того, как провокация становится форматообразующим признаком эфирного проекта. Проще говоря, программа и ее ведущая реализуют принцип фейка в медиадискурсе, имитируя реальность в выгодном ракурсе[15].

Подобная тенденция сегодня проявляется не только в отечественном медиапространстве, но и в целом во всем мире, а с учетом информационного противостояния западных и российских СМИ она приобретает резко направленный и негативный характер. В подобном контексте появление фильмов-расследований немецкого журналиста Хайо Зеппельта, внештатного корреспондента канала ARD, где Россия обвиняется в создании государственной системы использования допинга в спорте, не выглядит случайным. Первый такой документальный телефильм появился на ARD в декабре 2014 года. Его продолжительность была 60 минут. Название более чем манипулятивное — «Допинг-секрет: как Россия создает своих победителей» (см.: http://hajoseppelt.de/2014/12/the-secrets-of-doping-how-russia-makes-its-winners/).

Время появления такого «документального» свидетельства — период весьма напряженного информационного противостояния нашей страны и Запада из-за ситуации на Украине и вокруг нее. Анализ содержания этого и трех следующих фильмов Зеппельта на тему «Допинг и Россия» — предмет отдельного научного анализа с точки зрения правовых и моральных норм в профессии журналиста. Нас в данном случае интересуют последствия усиленной эксплуатации искусственно раздутого инфоповода как инструмента для создания негативного отношения к конкретной стране, ее гражданам и государственным структурам.

Любопытно, что на телеканалах холдинга ВГТРК использовали аналогичный метод работы: корреспондентка Ольга Скабеева попыталась вывести Хайо Зеппельта на чистую воду, предприняв попытку взять у него интервью об антидопинговых фильмах (всего немецкий журналист выпустил в эфир пять своих «сочинений»). Приемы, которые при этом использовала наша журналистка, и финальный результат ее усилий в виде репортажа оставили странное ощущение неудавшейся провокации. Дело в том, что ключевым событием разыгранного экранного действия стал не факт использования Зеппельтом ложной или недостоверной информации, а то, что он якобы похитил собственность ВГТРК… в виде антишумовой насадки на микрофон. А о том, зачем и почему журналист использовал в первом фильме непроверенные показания супругов Степановых, покинувших Россию, не было сказано ни слова.

Более важным обстоятельством для разоблачения провокационного характера журналистских приемов Хайо Зеппельта стало решение российского суда в июне 2016 года. В ходе судебного разбирательства по иску к журналисту и немецкому телеканалу ARD были публично оглашены заявления представителей и канала, и Зеппельта (соответственно занесенные в протокол). Было сказано, что, во-первых, они не проверяли утверждения супругов Степановых о состоянии дел в легкой атлетике, а во-вторых, стороны-ответчики заявили, что они сами считают эти высказывания не соответствующими действительности. Вроде инцидент исчерпан. Но информационная волна негативного отношения к России и ее спортсменам уже набрала силу и обрела резонансные отклики, что породило печально известный доклад комиссии Роберта Макларена. Проще говоря, ложь и диффамация достигли цели и привели к известному решению относительно легкоатлетической сборной России и паралимпийской сборной нашей страны — их лишили права выступать в Рио в 2016 году. Дальнейшее развитие событий было еще более драматичным: МОК лишил нашу национальную сборную права использовать государственную символику на зимних Олимпийских играх 2018 года в южнокорейском городе Пхёнчхане.

Перед нами — результат свершившийся медийной провокации, что является еще одним фактором, определяющим ее как метод фейковой журналистики в современном медийном контексте. Заметим, что эффективность таких подходов к решению информационных задач, ориентированных на агитационную, пропагандистскую и организаторскую функции СМИ, чаще всего имеет негативную коннотацию с содержанием и медийным контекстом, находится вне этических и юридических норм принятой журналистской практики.

В нынешней ситуации противостояния двух информационных культур — российской и западной — опасность использования провокации как метода фейковой журналистики растет прямо пропорционально усилению парадигмы информационного конфликта. Но это не означает отказ от постоянного анализа и критики выявляемых инфопровокаций. Требование времени — выработка теоретического и практического инструментария для создания альтернативы действующим элементам фейковой журналистики. А пока нам предстоит разобраться, чем манипуляция отличается от агитации, пропаганды и рекламы.

В этой главе речь пойдет прежде всего о манипуляции информацией. Очевидно, что такие человеческие действия и поступки можно отнести к разряду психологической манипуляции. Ведь источником искажающих, интерпретирующих сведений в установленном коммуникационном процессе является человек (в данном случае журналист), а реципиентом — читатель, слушатель, зритель пользователь. Таким образом, коммуникационная схема транспортировки информации «окольцована» людьми. Данное обстоятельство предопределяет принципы, характер и методы манипулятивного воздействия, а также влияет на эффективность упомянутого воздействия.

Название этой главы указывает и на ближайших «информационных родственников» манипуляции. Мы выявим их общеродовые черты и то, что отличает каждый вид существующего информационного воздействия с учетом различий в целях и задачах. Естественно, приоритетное внимание будет уделено главной «героине» книги — манипуляции информацией.

Под манипуляцией информацией мы понимаем особый тип социального, психологического воздействия на массовую аудиторию, представляющий собой стремление изменить восприятие или поведение других людей с помощью искажения (интерпретации) фактов, сведений, цифр, то есть того, что в совокупности именуется информацией, — для достижения целей коррекции поведения и мнений объектов манипуляции. Инициатор (манипулятор) в данном случае имеет вполне корыстные интересы, что позволяет считать его действия эксплуатационными, насильственными, лживыми и неэтичными.

Ранее мы привели типологию лживых приемов, которые встречаются в работе журналистов и СМИ с информацией. Теперь разберемся, как медиа манипулируют аудиторией с ее помощью. Выделим основные виды манипулятивных действий.

Прежде всего, это манипулирование качеством информации, когда сведения, вводимые журналистом (СМИ) в медийный оборот, не проверены, сомнительны по части достоверности, получены из не вызывающих доверия источников. Особенно часто невольное манипулирование качеством информации происходит, когда солидные медиа, претендующие на статус лидеров информационного рынка, используют в работе сведения, мнения и факты, полученные из ненадежных источников, что, в свою очередь, приводит к искажению данных и неадекватной оценке ситуации воспринимающей аудиторией. От этого — всего шаг до появления фейков в медийном пространстве, независимо от вида и типа СМИ. Такие приемы характерны для бульварных медиа и таблоидов, особенно в связи с летальными инцидентами, в результате которых из жизни уходят медийные личности. Можно сказать, что СМИ и их корреспонденты ведут настоящую охоту за пожилыми випами. Достаточно вспомнить долгоиграющую историю с ухудшением здоровья народного артиста СССР Олега Табакова, все стадии которого так или иначе фиксировали соответствующие информресурсы (особенно в Сети).

Кроме того, существует манипулирование количеством информации. Обычно в журналистской практике используется как чрезмерное, так и минимализированное количество информации, необходимой, чтобы, введя ее в контент журналистского материала, убедить массовую аудиторию в чем-то. Примеров использования такого приема немало в медийной практике. Достаточно вспомнить позицию лояльных российских медиа в отношении протестных акций, имевших место в разных городах страны 26 марта 2017 года. Поначалу они явно делали вид, что это не протесты, а проявление духа несогласия школьной и студенческой молодежи. В прогосударственных медиа найти информацию о произошедшем не представлялось возможным. С учетом того, что день протестов был выходным и пришелся на пик весенних школьных каникул, такая информационная политика сработала. Но лишь в первые сутки. Появление на страницах альтернативных (чаще всего либерально-прозападной ориентации) СМИ и в социальных сетях фотографий, видео-, селфи и документированных свидетельств создало щекотливую ситуацию в отечественном медийном пространстве. Разрешить ее удалось исключительно тем, что молчащие прогосударственные СМИ стали нехотя анализировать случившееся 26 марта 2017 года, создав прецедент неудачного (по финальному результату) манипулирования количеством информации.

Вариантом чрезмерного манипулирования информацией можно назвать освещение пленения, пребывания в заключении и судебного процесса над Надеждой Савченко. Фактически российские СМИ постоянным, порой ситуативно неоправданным, вниманием пытались сформировать в массовом сознании образ украинской националистки, люто ненавидящей Россию и ее граждан. Однако именно избыточность присутствия в контенте — печатном, эфирном, сетевом — мема «Надежда Савченко» привело к созданию мифологической фигуры врага нашего государства. Чем не преминули воспользоваться украинские медиа, манипулируя информацией о Савченко в собственных национал-патриотических целях[16].

Результат известен и для российских СМИ, и для украинских. После того как осужденную российским судом Надежду Савченко выдали Украине, исчезла одна их самых «комфортных» для нашей пропаганды персон, олицетворяющая национализм бандеровского толка. На другой стороне информационного противостояния «случай Савченко» трансформировался в проблему, связанную с тем, что Герой Украины не вписывался в ура-патриотические рамки его медийного образа. Обе эти неудачи (по разным причинам) являются наглядной иллюстрацией опасности чрезмерного увлечения однообразной информацией, которая доводится до массовой аудитории в пропагандистских масштабах.

Не менее опасна для введения в заблуждение массовой аудитории и такая технология манипулирования, как введение в коммуникационный оборот двусмысленной, нечеткой информации. Новейшая история России дает тому немало примеров. Один из самых ярких — история «исчезновения» президента России В. В. Путина. Он не появлялся на телеэкране в прямых включениях и репортажах российских каналов с 5 по 15 марта 2015 года. Отсутствие первого лица государства можно рассматривать с разных точек зрения — от надутой многозначительностью конспирологической версии о заговоре против ВВП до бульварно-таблоидной версии о том, что президент якобы тайком летал за границу по делам сердечным, чтобы навестить свою «подругу» Алину К., которая благополучно разрешилась от бремени в одной из зарубежных клиник. Здесь, к сожалению, требуется пересказ ряда версий, чтобы уяснить масштаб беспокойства и информационного безумия, которое в означенные десять дней продемонстрировало медийное сообщество и на которое открыто намекнул пресс-секретарь президента РФ Дмитрий Песков, говоря о некоем весеннем обострении у СМИ и журналистов.

Допускаем, что причина отсутствия ВВП в отечественном медийном пространстве могла быть вполне прозаической. Например, президенты — тоже люди и иногда болеют, подхватив где-нибудь грипп или ОРЗ. Очевидно, что любой политический деятель и тем более лидер страны имеет право взять больничный и не выходить на работу. Но даже если так, случай с Путиным особый: болея, он не выпускает из рук бразды правления. И точно не позволяет расслабляться всем участникам властной вертикали.

Нам никуда не деться от размышлений о том, что тонко аранжированное медиаотсутствие ВВП было спланировано и являлось частью некоего плана переключения информационных потоков с одного тематического тренда на противоположный. Недаром немецкий социолог Норберт Больц утверждал, что в нынешних условиях глобализации (по-нашему, шоу-цивилизации) борьба между субъектами информационной деятельности идет не за саму информацию, а за контроль над каналами ее распространения. Миром нынче правит не тот, кто быстрее других получил сведения об убийстве оппозиционного политика, а сумевший первым правильно аранжировать полученную информацию и «канализировать» ее в нужном направлении с помощью соответствующих технических и технологических средств, а также журналистов. Как было накануне «исчезновения» В. В. Путина, когда в мировых медиа раскручивалась тема убийства в Москве Б. Е. Немцова.

В отсутствие явной доказательной базы по любой из названных выше версий мы можем лишь строить предположения, высказывать суждения «по факту» произошедшего и последующей реакции мирового сообщества на «возвращение» Владимира Путина на первые полосы газет и журналов, в новостные выпуски теле- и радиоэфиров, на сайты информагентств. Главный вывод, который можно сделать из массива «пропутинского» информационного тренда, — все были всерьез обеспокоены «вдруг» обнаружившимся «отсутствием» президента. Ситуация энтропии относительно личности одного из мировых лидеров породила полутревожное состояние ожидания худшего развития событий, а не лучшего сценария. Одним словом, каждый субъект информационного процесса мог предложить (и предлагал) собственную манипулятивную версию факта медийного отсутствия столь значимого лица.

Еще одним эффективным методом манипулирования информацией является прием «отвлекающего вброса», или неуместная информация. Он заключается в использовании каналов массовых коммуникаций в качестве линий распространения тех сведений, фактов, суждений, мнений и свидетельств, которые не имеют отношения к актуальной информационной повестке в медиапространстве, но каковые в силу неожиданности их появления в СМИ и очевидной сенсационности разворачивают в свою сторону внимание журналистов и изданий, радиостанций, телеканалов и информагентств. При этом происходит перераспределение повестки дня, фактически осуществляется «операция прикрытия» проблемных ситуаций в политике, экономике, социальной сфере как внутри государства, так и вовне, в международных отношениях. Один из самых ярких примеров такого манипулирования общественным мнением — история с американским продюсером Харви Вайнштейном, которого подвергли остракизму из-за огромного количества сексуальных домогательств, якобы совершенных им в прошлом в отношении чуть ли не нескольких десятков актрис.

Стоит обратить внимание на хронологию обвинений. Это случилось в начале октября 2017 года, когда крупнейшие американские СМИ начали серию публикаций, направленных против одного из самых влиятельных голливудских магнатов. Информационный «камень», спущенный с медийных высот, вызвал лавину обвинений, причем не только в адрес Харви Вайнштейна, но и ряда других деятелей в кино- и шоу-бизнесе, журналистике. Сегодня можно говорить о так называемом эффекте Вайнштейна[17], когда обвинения в сексуальных домогательствах становятся деградирующим словесным «селфи», с которым каждый спешит отметиться в информационном пространстве. Суть же проблемы в том, что скандал с Вайнштейном фактически переключил внимание не только американской, но и мировой аудитории с политических проблем на международной арене вследствие неуклюжей и неэффективной деятельности администрации американского президента Дональда Трампа (кстати, тоже не чуждого увлечений, приписываемых Вайнштейну) на более бульварную, с оттенком пошлости и скабрезности тематику сексуальных скандалов. Образно говоря, влиятельный продюсер стал «козлом отпущения», жертвой, отданной на информационно-таблоидное заклание. Нельзя утверждать, что у авторов всех этих публикаций и тем более их прямых инициаторов, был именно такой план. Но то, что произошло использование неуместной информации в целях манипуляции общественным мнением, очевидно по факту случившегося в медиапространстве.

В ряду манипулятивных приемов по искажению информации особо стоит отметить уже знакомое читателю действие — сообщение ложной информации (фальсификация). Примеров здесь великое множество, тем более в условиях обострившегося противостояния российского и западного медиасообществ. Причем фальсификацией грешит не только «та сторона», фейки обнаруживаются и в отечественных СМИ. Наверное, один из самых ярких случаев — история, как украинские СМИ (а вслед за ними и западные) подхватили информацию о том, что на территории самопровозглашенных ЛНР и ДНР находятся российские танки, входящие в состав регулярных воинских соединений армии. В качестве иллюстрации были использованы снимки, якобы сделанные с американских спутников, пролетавших над соответствующими районами юго-востока Украины. На деле оказалось, что фотографии представляют собой… скриншоты компьютерной игры World Of Tanks.

Мы описали лишь наиболее яркие и типичные примеры манипулирования информацией, которые встречаются в практике современных СМИ. Но это не значит, что после выхода данной книги из печати наш читатель не подвергнется новому воздействию соответствующих приемов, трюков, фейков, иных технологий с целью трансформации его сознания или закрепления соответствующей эмоции в отношении какого-либо явления, личности.

О том, что человеческая личность подвержена такому давлению, нужно помнить всегда. А в качестве культурного противоядия можно посмотреть классический документальный фильм советского кинорежиссера Феликса Соболева «Я и другие», снятый в 1971 году. В этой картине зафиксированы постановочные психологические эксперименты, проведенные с целью определить эмоциональный и рациональный предел восприимчивости индивидуума к воздействию окружающего социума. Несмотря на значительный срок, прошедший с момента выхода фильма, эпизоды, демонстрирующие психическую сопротивляемость отдельных участников экспериментов, являются доказательством того, что манипуляциям с психикой можно противостоять и им стоит сопротивляться.

Внедрение манипулятивных приемов в работе с информацией в медийную практику отечественных и зарубежных СМИ стало особенно заметно в контексте обострившихся политических противоречий между Россией и Западом, что было спровоцировано киевским майданом 2013–2014 годов, государственным переворотом на Украине, вхождением Крыма и Севастополя в состав РФ и последующими событиями в международной жизни. Их череда и совокупность привели к такому состоянию отношений в информационной сфере, которую многие теоретики и практики медиа, а также эксперты поспешили назвать «новой холодной войной». Сторонники более объективной оценки ситуации склонялись к менее радикальным оценочным суждениям, вводя в оборот концепты «гибридная война», «информационное противостояние», «возрождение агитации и пропаганды».

Стоит разобраться в данных терминах, выявив их соотношения с описанной выше манипуляцией.

В теории современной политологии принято считать, что агитация[18] — это «устная, печатная и наглядная политическая деятельность, воздействующая на сознание и настроение масс с целью побудить их к активности»[19]. Отметим наличие в данном определении словосочетания «воздействующая на сознание и настроение масс». Еще важно учитывать, что главным инструментом подобного воздействия является информация. Ибо, как указано в справочной литературе, к средствам агитации принято относить: «беседы, митинги, публикации в газетах и журналах, выступления по радио и телевидению, кино, плакаты, стенды и т. п.»[20]. Учитывая современную структуру медиапространства, в данный перечень следует добавить сетевые ресурсы. Заметим также, что последние сейчас активно используют представители несистемной оппозиции. Так, печально известный Алексей Навальный призывал выйти на несанкционированные митинги 26 марта 2017 года именно через социальные сети. Их целевая аудитория — школьники старших классов и студенты. Понятно, что такой агитационный призыв носил провокационный характер: следуя ему, многие не имели представления о возможных правовых последствиях подобного гражданского шага и просто испугались, когда начались задержания.

Стоит обратить внимание и на то обстоятельство, что в расшифровке термина «агитация» упоминаются не только носители информации (плакаты, стенды), но и классические каналы массовой коммуникации в лице СМИ. Анализ опыта политической журналистики в России за последнюю четверть века приводит к выводу, что именно журналисты как профессионалы информационной деятельности активно включаются в процесс агитации. Причем данный процесс носит четко структурированный и цикличный характер, определяемый календарем электоральных событий. То есть периодичностью выборов президента РФ, депутатов Государственной думы, а также руководителей регионов и чиновников в органы представительной власти субъектов Федерации. Последним наглядным примером может быть кампания по выборам главы государства 18 марта 2018 года[21].

Отметим, что в агитационном процессе информация используется специфическим образом. Во-первых, в совокупности сведений о кандидате (если речь идет о персональных выборах) доминируют приятные факты и достижения, карьерный рост упоминается в позитивной коннотации, приводятся истории из жизни, которые могут вызвать положительный отклик и узнаваемость соискателя у целевого электората. Во-вторых, побудительная часть агитации связана чаще всего с четко и кратко сформулированными лозунгами. Например, в конце 1980-х в Ленинграде происходили первые демократические выборы в орган представительной власти (позже его стали именовать Ленсовет). Одним из кандидатов по Куйбышевскому району города стал секретарь соответствующего райкома КПСС. Естественно, все центральные улицы и проспекты, а также площади и переулки города украшали мини-плакаты с портретом, под которым красовался стихотворный девиз: «С этим парнем в депутатах будем лучше жить, чем в Штатах!» Однако столь мотивирующая агитация не помогла соискателю стать депутатом местного парламента.

Впрочем, стоит приглядеться к тому, что сегодня принято именовать «пропагандой». Вновь обратимся к политологической литературе, где сказано, что пропаганда[22] — это «распространение политических, философских, научных, технических знаний, художественных и др[угих] идей с целью их внедрения в общественное сознание и активизации людей к практической деятельности; в более узком смысле — политическая или идеологическая п[ропаганда] с целью формирования у широких масс определенного мировоззрения»[23]. Понятно, что пропаганда и агитация идут, образно выражаясь, рука об руку в любом политическом процессе. Более того, без этого вряд ли можно достичь каких-либо целей. Что связывает два этих понятия? Ответ находим в одной из работ В. И. Ленина, где он рассуждал о необходимости создания партийной газеты в начале XX века. Классик политической теории и практики указывал, что «газета не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор»[24]. Вождь мирового пролетариата отчетливо видел теснейшую взаимосвязь агитации и пропаганды с их организующим воздействием на массовую аудиторию. Причем не только видел и сознавал, но и реализовывал в российской дореволюционной действительности, настойчиво и изобретательно. Тем самым фактически формируя сеть горизонтальных коммуникаций, по которым распространялась нужная для агитации и пропаганды информация. Политико-социальные итоги данной информационной деятельности известны — это Великая русская революция 1917 года.

Стоит, однако, вернуться из прошлого в настоящее, чтобы узнать, как сегодня реализуется пропаганда путем применения манипулятивных технологий с использованием информации. Не будет лишним охарактеризовать особенности современной пропаганды, в которой западные медиа обвиняют Россию, ее СМИ и журналистов[25]: замечая в чужом глазу соломинку, они не видят бревна в собственных информационных «очах». Это значит одно: говорить об объективности информации в такой ситуации — все равно что утверждать, будто все западные СМИ свободны, имеют ни от кого и ни от чего не зависящую редакционную политику.

Критический взгляд на данный тезис был всегда характерен для западных специалистов по агитации и пропаганде. Особенно если речь шла об идеологическом и информационном противостоянии, получившем название холодная война. Генезис такого отношения восходит к политическим реалиям рубежа 1940-х — 1950-х годов, когда в США была развернута настоящая «охота на ведьм», то есть преследование людей левых взглядов. Именно тогда началось теоретическое закрепление принципов манипулирования и воздействия на массовое сознание. Одним из главных действующих лиц в этом процессе оказался Пол Лайнбарджер, чью книгу «Психологическая война: Теория и практика обработки массового сознания» перевели на русский язык и издали в СССР более полувека назад.

Американский теоретик психологической войны не строил иллюзий относительно возможной объективности и правдивости используемой в агитации и пропаганде информации. Он справедливо указывал, что в условиях войны действуют (или должны действовать) иные механизмы трансляции информации аудитории. Проще говоря, в подобных эксцессных условиях действуют правила пропаганды. «Почти вся эффективная пропаганда — неважно какая — правдива. Просто она использует правду выборочно»[26].

Здесь уместно вспомнить и о концепции Джозефа Овертона, которая сейчас называется теорией Окна возможностей и носит имя заокеанского исследователя. Согласно ей, для каждой проблемы в обществе существует так называемое «окно возможностей», некая умозрительная рамка, в пределах которой в общественном сознании легализуется идея, которая до вывода ее в публичный дискурс считалась немыслимой. Но, помещенная в Окно возможностей, она как бы получает «право гражданства» в публичной и — главное — информационной сфере. История с укрофейками в исполнении сотрудников Lenizdat. ru — яркий пример того, как этические нормы журналистской деятельности игнорируются, исходя из якобы профессиональных посылов и установок на определение степени правдивости информации.

Сам Овертон выражал резко критическое отношение к подобным глобальным информационным технологиям, негативно действующим на массовое сознание, тогда как его соотечественники спешили не только разработать, но и реализовать на практике куда более опасную и вредоносную концепцию ведения нового типа войны, получившей название «сетецентричная война» (Network Centric Warfare), хотя правильнее было бы говорить «сетецентричный способ ведения войны». Идеологами новой концепции выступили вице-адмирал ВМФ США Артур Цебровски и эксперт Министерства обороны США Джон Гарстка. Они не скрывали направление главного удара, который после внедрения подобного концепта в структуру вооруженных сил Америки планировался к нанесению. Сегодня результат этого «удара» в рамках теории «сетецентричной войны» очевиден.

Система российских СМИ вынуждена противостоять хорошо продуманным, систематическим и массированным атакам превосходящих «информационных сил противника». Они осуществляются там, где происходит обмен информацией, передача решений командира, ведется контроль за сферой реальных событий и за тем, как она отражается в виртуальной реальности. В борьбе за информационное превосходство это «основополагающий плацдарм». Более того, разработчики данной теории считают, что информационное превосходство характеризует состояние информационной сферы, когда одна из сторон получает «превосходящие информационные позиции».

Если вспомнить «Азбуку медиа» Норберта Больца, его утверждение о том, что «постоянно ведется борьба за дефицитнейший ресурс — внимание»[27], звучит очень актуально и справедливо в нынешнем контексте. Более того, став невольным участником и свидетелем абсолютно новой для себя геоинформационной ситуации, в медийном противостоянии 2014–2017 годов российское общество успешно вырабатывает собственные защитные механизмы.

В парадигме конфронтации современного медийного пространства одним из существенных вопросов, дебатируемых в профессиональной журналистской среде и шире — в обществе, стал вопрос о достоверности информации. Он был и остается сегодня диалектически и неразрывно связан с воздействием этой самой информации на аудиторию. Фейки, ранее существовавшие как экзотические, на грани анекдота, в виде примеров недобросовестной и непрофессиональной работы журналистов и медиа, не только стали множиться в геометрической прогрессии по экспоненциальной модели роста, но и приобрели качественно иной статус. Они трансформировались едва ли не в доминирующий формат пропаганды и контрпропаганды. А в политической сфере фейк как способ презентации оказался максимально востребован и внедрен в практику СМИ всех типов и видов, не говоря об их национальной принадлежности, форме собственности, политической ориентации и характере отношений с властью. Возникли даже интернет-ресурсы в России и на Украине, целью деятельности которых стало обнаружение и разоблачение фейков. Но нужно констатировать, что таких проукраинских и прозападных сетевых структур больше, чем пророссийских. Выход из положения был оперативно найден: к разоблачению фейков «с той стороны» подключились журналисты, обозреватели и ведущие федеральных телеканалов России.

В настоящий момент, после того как произошли ключевые события мировой истории на стыке 2013–2014 годов, можно констатировать понижение частоты использования фейков в новостных материалах на темы политики и международной жизни, отношений России с Украиной и Западом. Парадоксальность современного состояния шоу-цивилизации, которая стала фундаментальной базой для формирования и развития «журналистики фейков», заключается в горизонтальном распространении подобного метода отображения действительности на иные сферы и направления журналистики. В первую очередь от применения фейков страдает деятельность журналистов, которые занимаются историей, экономикой, культурой, иными сферами человеческой активности. Подобную негативную тенденцию надо описывать, изучать, анализировать, чтобы вырабатывать (первоначально хотя бы на теоретическом уровне) механизмы противодействия фейкам в журналистике.

В разгар украинского кризиса количество фейков, обнаруженных и разоблаченных всеми заинтересованными сторонами — участниками информационного противостояния, — было несопоставимо велико. Мы уже знакомили читателей с работой петербургского интернет-ресурса Lenizdat.ru, сотрудники которого выявили и критически проанализировали около семидесяти так называемых укрофейков за период с мая 2014 года по апрель 2015 года. Далее проект явочным порядком был «забыт». На наш взгляд, одной из причин его фактического прекращения явилось резкое снижение количества фей-ков в журналистской практике. Но и выявлено уже столько, что понятие «фейковая журналистика» обрело институциональные черты. Среди самых ярких примеров такого подхода к использованию информации в очевидно пропагандистских целях можно назвать инцидент с якобы «распятым на Донбассе мальчиком», который вполне может быть номинирован как «фейк 2014 года», получивший широкое распространение в российских СМИ.

С противоположной стороны за время украинского кризиса было организовано и запущено в информационное пространство немало фейков, якобы дискредитирующих Россию, ее граждан и власти. Освещение некоторых событий, в том числе трагического характера, иначе как образцами фейковой журналистики не назовешь. Например, освещение событий в одесском Доме профсоюзов 2 мая 2014 года или крушения малазийского «Боинга» 17 июля того же года.

Заметим, что в подобных случаях аудитория имела дело с фейками, носившими комплексный характер: даже адекватную действительности «картинку» журналисты вербально интерпретировали исходя из редакционной политики своего СМИ, ориентации его руководства на конкретные политические силы. За последние несколько лет фейк не только стал носителем визуальной неправды по отношению к событию, факту, персоне, о которых рассказывает журналист, но и за счет скорости внедрения текстового сообщения превратился в эффективный и оперативный формат манипулятивного воздействия на потенциальную аудиторию.

После критического разбора соотношения понятий «манипуляция», «агитация», «пропаганда» анализ манипулятивной сущности рекламы, на наш взгляд, представляется не слишком трудной задачей. Канадский писатель Стивен Ликок утверждал, что «рекламу можно определить как искусство отключать сознание человека на время, достаточное для того, чтобы вытянуть из него деньги». Учитывая, что данный тезис был обнародован в первой половине XX века, полезно сопоставить его с мнением журналиста об интересующем нас предмете, которое относится ко второй половине того же столетия. Сошлемся на американского публициста Ванса Пакарда, заметившего, что «реклама есть искусство целиться в голову, чтобы попасть в карман». Образность этого афоризма настолько сильна, что с ним трудно не согласиться и в XXI столетии. Тем не менее подведем черту под оценкой рекламы как манипулятивной сферы информационной деятельности. Сошлемся на мнение такого авторитета, как английский писатель Джордж Герберт Уэллс, однажды заявивший, что «реклама — это ложь, дозволенная законом».

Скорее всего, с нашим блиц-анализом рекламы не согласятся профессионалы, для которых данная сфера суть область приложения собственных знаний, навыков и компетенций, а еще — способ зарабатывания денег. Чтобы не быть ханжами, сошлемся на дилогию модного писателя и журналиста Сергея Минаева «Духless» и «Духless-2», а также на роман Виктора Пелевина «Generation П» и на популярный среди рекламщиков текст их французского коллеги Фредерика Бегбедера «99 франков». В совокупности эти произведения психологически точно отражают как внутренний мир человека рекламы, так и приемы, методы его работы. Их точно сформулировал еще один представитель США — рекламист Эдгар Шоафф: «Реклама — это искусство делать из полуправды целую ложь». На этом, пожалуй, остановимся и перейдем к рассказу о том, какие возможности для манипуляции с информацией открываются в работе печатных СМИ.

В современном медиапространстве печатные СМИ по-прежнему занимают конкретный сегмент информационного пространства, несмотря на жесткое давление электронных медиа и сетевых источников, хотя многие зарубежные эксперты (российские тоже) уже который год предрекают гибель газет и журналов, а некоторые всерьез рассуждают о сетевой реинкарнации системы печати[28]. Тем не менее сегодня печатные СМИ — самые «пожилые» и уважаемые поставщики информации аудитории. На их полосах отражается многое из того, о чем люди не знают, но о чем хотели бы узнать. Газеты и журналы вполне могут оказаться инструментами влияния, определяющими настроения, мысли и чувства тысяч, а то и миллионов человек.

Как не вспомнить историю о французской прессе, которая буквально за несколько дней изменила доминанту оценки личности Наполеона Бонапарта. В марте 1815 года он с небольшим отрядом высадился на Лазурном Берегу, бежав из места ссылки на острове Эльба. Динамика заголовков была такой. Первое сообщение: «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан». Далее последовало: «Людоед идет к Грассу». Третье известие гласило: «Узурпатор вошел в Гренобль». В четвертом говорилось: «Бонапарт занял Лион». Пятое объявляло: «Наполеон приближается к Фонтебло». И наконец, эволюция номинаций героя завершилась панегирическим пассажем: «Его императорское величество ожидается сегодня вечером в своем верном Париже». Понятно, что после Ста дней характеристики Наполеона вернулись на круги своя, но сам факт изменений показателен. И все же власть имущим не стоит сильно оглядываться на печатную прессу. Например, первый и единственный мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак на рекомендацию коллег быть осторожнее с прессой ответил: «Да бросьте вы! Газеты желтеют на следующий день». Такое отношение с высоты должности градоначальника дорого обошлось А. Собчаку на выборах губернатора в 1996 году: он их проиграл своему заместителю В. Яковлеву. Роль прессы в этом была далеко не последней.

Стоит еще пристальнее взглянуть на отношения периодической печати и аудитории. Ведь печатные СМИ — едва ли не самый «традиционный» тип медиакоммуникации, насчитывающий не одну сотню лет. Поэтому можно говорить, что каноны и теоретические схемы, описывающие и регламентирующие интересную нам профессиональную деятельность, сложились давно и именно в периодической печати. Позднее, с развитием техники и появлением новых технологий, обеспечивающих коммуникации, они были экстраполированы на сферу радиовещания, в практику телевидения и в сетевое пространство. Можно утверждать, что научно-технический прогресс не только способствовал усовершенствованию подготовки и изготовления печатных СМИ, но и «спровоцировал» позитивные (как и негативные) трансформации, которым подверглась их деятельность и непосредственно труд журналистов.

Чтобы выявить и определить сами изменения и их специфику, нужно вкратце охарактеризовать типологию печатных СМИ с учетом особенностей и нынешнего состояния информационного пространства. По данным Роскомнадзора, на конец 2013 года в Российской Федерации было официально зарегистрировано более 3000 новых печатных СМИ, из них газет — 1402, журналов — 1657. Общее количество соответствующих зарегистрированных печатных изданий на аналогичный отчетный период составляло: газет — 26 932, журналов — 31 979. Так что постоянно идущие разговоры о скорой смерти газет и журналов, на наш взгляд, являются недобросовестной уловкой конкурирующих медиасфер (прежде всего сетевой и электронной).

Однако ситуация не может считаться стабильной, так как проблемы создают не только объективные экономические факторы (инфляция, курсовые колебания валют, игра с ценами на нефть и т. п.), но и реальность информационной среды, в которой функционируют печатные СМИ. Ведь их особенность заключается прежде всего в том, что непосредственно процесс создания — подготовки и печати — не означает, что газеты и журналы дойдут до читателей. Здесь мы сталкиваемся с ключевой проблемой в жизни современной периодики — проблемой ее распространения.

Исторический опыт формирования рынка печатных СМИ породил и закрепил в практической деятельности три варианта доставки печатного кон-тента до потребителя. Первый — подписка потенциальных читателей на выбранные ими печатные издания, которые доставляют при посредничестве «Почты России». Второй (самый распространенный в нынешних условиях) — продажа газет и журналов в розницу. Сегодня данный вариант является одним из экономически- и системообразующих факторов успешного существования любой газеты и журнала. Третий вариант доставки печатного СМИ до читателя — целевая бесплатная транспортировка каждого номера или выпуска туда, где живет или работает тот, кому он может пригодиться. Например, в больших городах распространяют муниципальные издания. Что касается общей ситуации с распространением печатных медиа в нашей стране, сошлемся на статистические данные (табл. 1).

Среди причин, вызвавших сокращение розничных продаж периодики, не последнее место занимает уменьшение количества специализированных киосков и павильонов прессы по мотивам экономического и административного свойства. Киоски отодвигаются из зон высокого трафика во дворы, что приводит к снижению продаж импульсного товара — прессы. За 2015 год количество киосков в России сократилось на 3 % и приблизилось к отметке в 27,9 тысячи (с учетом Республики Крым). Таким образом, на конец 2015 года один специализированный объект с прессой приходился на 5241 жителя страны, что ограничивает возможности доступа населения к каналам приобретения информации[29].

Таблица 1. Итоги работы в сфере печатных СМИ в 2015 году[30]

Мы намеренно изложили в начале этой главы условия и количественные показатели, характеризующие деятельность современных отечественных печатных СМИ: понимание контекста поможет разобраться в том, что способствует активному использованию в данном медиасегменте приемов и методов манипулирования информацией. В некоторой степени обстоятельством, провоцирующим появление фейковых новостей, является наличие у подавляющего большинства печатных изданий интернет-версий. Именно на сайты газет и журналов их сотрудники спешат выложить «горячие» новости, часто не утруждаясь их проверкой. А классическое правило журналистики гласит: чтобы признать новость правдивой, ее должны подтвердить два независимых друг от друга источника. Так работали журналисты американской газеты «Вашингтон Пост» Карл Бернстайн и Боб Вудворд во время расследования Уотергейтского скандала. В конечном итоге жесткое соблюдение этой установки, как известно, дало свои плоды: президент США Ричард Никсон был вынужден добровольно уйти в отставку в августе 1974 года.

Ошибки и неточности в работе журналиста печатных СМИ были и будут всегда, от них никто не застрахован. Но одно дело, когда такие промахи не носят глобального характера и не влияют на репутацию конкретных людей, организаций и учреждений, и совсем другое — когда они случаются в пиковых ситуациях, создавая негативный резонанс, формирующий информационный след. Можно бесконечно долго перечислять виды и типы ошибок, связанных с информацией. Оставим за пределами нашего разговора случаи, когда сотрудники газет и журналов намеренно допускают искажения и ложь. Понятно, что в советский период случаев «лжи по умолчанию» в отечественных медиа было предостаточно, что порождало не только систему распространения слухов и сплетен, но порой и анекдотические ситуации. Так, в США при ЦРУ создали специальное подразделение, главной задачей которого был тотальный мониторинг официальной советской печатной прессы с целью сбора данных, которые могли просочиться в открытые публикации, минуя цензуру.

Значимость ошибки на страницах печатных СМИ высока, так как, в отличие от радио и телевидения, допущенный промах нельзя исправить. Он буквально (если замечен) мозолит глаза читателю, который может снова и снова перечитывать сомнительный пассаж и вглядываться в ошибочные цифры, цитаты, сведения. Известная русская пословица «Что написано пером, того не вырубишь топором» тотально справедлива по отношению к деятельности всех медиа, особенно в аспекте работы с информацией. Вот почему ошибки и промахи в печатных СМИ так заметны для аудитории.

Бороться с данным явлением можно лишь правовыми методами, предъявляя иски как к печатному изданию, так и лично к журналисту, допустившему ошибку и диффамацию. К счастью для многих читателей, в настоящее время действующий Закон о СМИ позволяет защищать права жертв манипуляций и наветов со стороны печатных медиа. В случае признания судом неправоты СМИ оно обязано разместить опровержение ранее опубликованных лживых сведений. Причем на том месте полосы, где был опубликован материал с недостоверной информацией. В советские годы публиковать опровержение было не принято[31].

Иная ситуация наблюдается у современных печатных медиа в плане признания ими собственных недочетов и некорректных (мягко говоря) публикаций. Широкую огласку получила история противостояния «Альфа-банка» и деловой газеты «Коммерсантъ». Суть конфликта такова. 7 июля 2004 года в газете был опубликован материал «Банковский кризис вышел на улицу», где со свойственными данному изданию хладнокровием, иронией и циничностью описывалась ситуация вокруг отделений «Альфа-банка» в Москве: на момент газетной публикации имелись перебои с наличностью в банкоматах, а в ряде отделений к открытию выстраивались очереди.

Пикантность ситуации заключалась в том, что кризис спровоцировал не «Коммерсантъ», а слухи, которые поползли летом 2004 года по Москве и были связаны с пресловутым списком 100 ненадежных банков, якобы подготовленным Центробанком, где вроде бы фигурировал «Альфа-банк». Естественно, публикация такого материала в солидной газете «подогрела» ситуацию, и очереди в отделениях стали еще длиннее. Банк не нашел ничего лучше, как ввести услугу обналичивания финансовых средств со счета за определенный фиксированный процент. «Коммерсант» предоставил руководителям «Альфа-банка» возможность высказаться на страницах газеты, которой те не преминули воспользоваться. Однако это не снизило накала страстей. Лишь после того, как «Альфа-банк» в срочном порядке запустил серийный показ промороликов с участием медийных персон, волна повышенного спроса на наличную валюту среди клиентов спала, что неудивительно: в этих роликах очень важные персоны, глядя в камеру, твердили о надежности «Альфа-банка». Но на этом история не закончилась.

Руководство банка подало в суд иск на солидную сумму, которую предполагалось истребовать с ответчика — редакции газеты «Коммерсантъ». После череды заседаний суд принял решение удовлетворить иск на рекордную на тот момент сумму в 320 миллионов рублей. Кроме того, газету обязали опубликовать опровержение, что и было сделано в изощренно-издевательской форме 31 января 2005 года. В этот день вышел очередной номер «Коммерсанта», где был публикован один материал — статья на первой полосе, в которой излагалась суть конфликта с «Альфа-банком» и рассказывалось о постановлении суда. Остальные полосы были пустыми, только на одной красовался текст с официальным опровержением, напечатанный… вверх ногами. То есть формально газета выполнила решение суда, но выразила свое к нему отношение таким медийным способом.

Заметим, что именно «Коммерсантъ» чаще других серьезных печатных изданий становится субъектом правовых коллизий, так как часто торопится стать первым публикатором новостей. Здесь срабатывает принцип «скорость важнее точности». Вторая очевидная причина споров и исков в адрес редакции — сбор информации неофициальным путем, откровенное следование принципам инсайдерства, когда внутри некоей структуры журналист находит персону, предоставляющую изданию сведения под грифом «Не для печати» или «Для служебного пользования». Понятно, что такие источники не слишком надежны, так как внутри любой организации могут существовать альтернативные проекты документов, интересующих прессу. И совсем не обязательно, что в ход будет пущен тот вариант документа или решения, о котором инсайдер осведомил своих контрагентов.

Во второй половине 1990-х годов газета «Московский комсомолец в Питере» регулярно публиковала на страницах, посвященных политической жизни Северной столицы, своеобразные прогнозы, которые касались кадровых перестановок внутри городской администрации. Для автора этих строк, на тот момент работавшего в одном из комитетов правительства Санкт-Петербурга, до поры до времени «прозорливость» печатного издания, явно тяготеющего к таблоидному типу, была загадкой. Понаблюдав за кадровыми прогнозами «МК в Питере», автор пришел к выводу, что, во-первых, прогнозы сбывались на 90 %, и газета радостно об этом сообщала. А во-вторых, стало очевидно, что без инсайдера не обошлось. Для доказательства этого нужно знать механизм принятия кадровых решений и путь, который проходят соответствующие документы, с учетом множества согласований. Наверняка на одном из этапов имелся инсайдер, оповещавший любимое печатное издание о грядущих кадровых переменах.

Рассуждать о мотивах поведения инсайдеров можно с известной долей осторожности, допуская в том числе меркантильную составляющую. У автора этих строк на сей счет есть свои соображения, которые он предпочитает не раскрывать. Однако очевидно, что инсайдерство хоть и кажется мощным инструментом для повышения эффективности информационной работы СМИ, на самом деле наносит им ни с чем не сравнимый вред. Часто оно является одним из факторов, подталкивающих прессу к манипулированию информацией, а также выстраиванию схемы зарабатывания денег на том, что то или иное медиа за соответствующее вознаграждение обязуется… не публиковать те или иные сведения, добытые неофициальным путем.

Зачастую инсайдерство в практике бульварной прессы носит однократный, спонтанный характер: журналист, работающий в конкретном таблоиде, предлагает заплатить за опережающую информацию о состоянии здоровья какой-либо известной личности; о том, какие споры о собственности или наследстве решает vip-персона в данный момент; или о том, кто с кем и куда отправился на зимние (летние) каникулы. К сожалению, такие печатные издания пользуются спросом и охотно раскупаются в рознице. К изданию такого типа, кроме упомянутого «Московского комсомольца», можно отнести газеты «Жизнь» и «Комсомольскую правду».

Как последняя устраивает сенсационные кампании в паре с телевидением, мы расскажем далее, в одной из следующих глав. А пока заметим, что дополнительным фактором, провоцирующим газеты и журналы на скоропалительность в публикациях непроверенной информации, а следовательно, на прямое или косвенное введение читательской аудитории в заблуждение, является использование в качестве источника других СМИ (ленты информагентств, сюжеты на радио или телевидении, новостные интернет-порталы). Скорость получения информации в таких источниках, если речь идет об экстраординарной ситуации или чрезвычайном происшествии, также повышается. Все торопятся сообщить о случившемся. В результате скоростной марафон новостей теряет в качестве и достоверности информации, вероятно давая преимущество в виде приоритета сообщить первым «горячую» новость об очередном ДТП или пожаре.

О том, как подобные установки на оперативность могут срабатывать против самих СМИ и их потенциальной аудитории, можно говорить долго. Приведем один весьма характерный пример того, как сразу несколько изданий, в том числе газет, претендующих на популярность, могут попасть в ловушку, называемую «информационной жаждой». В апреле 2009 года в Петербурге буквально за один день интернет-ресурсы, а вслед за ними — печатные СМИ взорвались сенсационным известием: на ректора Полярной академии Кермен Басангову совершено покушение, в результате пострадавшая скончалась в одной из больниц города от полученных ран. Печальную остроту сообщению придавало то обстоятельство, что руководитель вуза была на последнем месяце беременности.

«Комсомольская правда», естественно, опубликовала репортаж об этом событии на первой полосе петербургского выпуска. Каково же было удивление журналистов, а вслед за ними читателей, когда «сенсация дня» оказалась ловко разыгранным фейком, подстроенным спецслужбами для выявления настоящих заказчиков покушения, которое готовилось, но было предотвращено именно потому, что сотрудники Следственного комитета по Санкт-Петербургу придумали мнимое покушение. Понятно, что на следующий день чемпионы по распространению «сенсации» были вынуждены публиковать материалы о том, как все было на самом деле, что Кермен Басангова здорова и чувствует себя хорошо, несмотря на пережитое и свое положение.

Здесь следует предоставить слово руководителю Следственного комитета по Санкт-Петербургу Александру Клаусу. Вот его версия спецоперации в «Российской газете»: «После разыгранной сцены покушения хороший знакомый Кермен Басанговой отвез ее в 26-ю больницу, — продолжает Александр Клаус. — Кстати, о том, что убийство постановочное, не знали даже оперативники ГУВД Фрунзенского района, работавшие на месте “преступления”».

Информацию об убийстве Басанговой, разошедшуюся в СМИ в день трагедии, оперативники списывают на индивидуальные источники петербургских журналистов. Сотрудники Следственного комитета при прокуратуре Петербурга уверяют, что старались минимизировать «утечку» информации. О проведении уникальной операции знал узкий круг лиц, — только первые лица ГУВД и Следственного управления. «Даже в больнице находился сотрудник уголовного розыска, который предотвращал доступ к так называемому “трупу”», — говорит Александр Клаус[32].

Однако таблоидные печатные СМИ не спешат учиться на своих промахах и ошибках. Наоборот, порой бравируют тем, что им удается разыгрывать или вводить в заблуждение своих читателей. Однажды газета «Жизнь»[33] в полном соответствии с редакционной политикой поведала о том, что в темном осеннем небе над Москвой были замечены светящиеся летающие объекты, которые многие москвичи приняли за НЛО. В качестве доказательства правдивости опубликованной информации к статье прилагались черно-белые фотографии, где при особом желании можно было различить размытые силуэты светящихся объектов, парящих над Москвой-рекой. На публикацию из серии «псевдосенсаций» можно было бы не обращать внимания при разговоре о манипуляции в СМИ, если бы сами журналисты, работающие в данном таблоиде, не провели на страницах издания сеанс публичного саморазоблачения. Выяснилось, что редакция не знала, чем заполнить полосы очередного выпуска «Жизни», и кому-то из сотрудников пришла в голову мысль отправиться на Воробьевы горы, чтобы запустить оттуда в темное московское небо несколько светящихся летучих фонариков. Когда они отлетели на некоторое расстояние от точки запуска, в дело вступил фотограф, сделавший несколько «сенсационных» снимков, которые и были опубликованы на страницах газеты. Как говорится в замечательной и ироничной повести братьев Стругацких «Сказка о Тройке», «народу не нужны нездоровые сенсации, народу нужны здоровые сенсации».

Для тех, кто желает подробнее ознакомиться с ошибками и промахами, характерными для печатной прессы, можно рекомендовать дельную и доходчивую книгу британского журналиста Иана Мэйса «Работа над ошибками», где он обобщил собственный опыт работы омбудсменом[34] солидной и влиятельной лондонской газеты «Гардиан»[35]. Примеров в этой книге более чем достаточно. Приведем один из них. Он не связан с конкретной информацией, а скорее свидетельствует о том, как порой сложно в текучке редакционных дел сохранять концентрацию и внимание.

В 2001 году вашингтонский корреспондент «Гардиан» прислал в редакцию материал о том, что в США готовится к пересмотру дело известного грабителя XIX века Билли Кида. Текст был опубликован, его сопровождал известный многим фотоснимок того самого Билли, из которого было ясно, что гангстер Дикого Запада был левшой. Этот миф гулял по просторам СМИ более века. В 1958 году режиссер Артур Пенн снял даже вестерн с Полом Ньюменом в главной роли. Фильм так и назывался — «Оружие для левши». Вскоре в редакцию по электронной почте пришло письмо от бывшего хранителя Национального архива кино- и телематериалов Британского института кинематографии Клайда Дживонса. В нем, основываясь на тщательно проведенном анализе деталей опубликованного снимка, делался вывод, что Билл Кид был правшой, а сделанная давным-давно фотографии была зеркально перевернута при первоначальной публикации. Как рассказывает в своей книге Иан Мэйс, он провел собственное расследование и выяснил, что приславший письмо эксперт прав: Билли Кид действительно был правшой, а миф о его леворукости породила неправильная первая публикация той самой знаменитой фотографии.

Подобные истории случаются в медийном пространстве сплошь и рядом. На примере кинохроники начала XX века, которая часто используется при создании телевизионных и документальных фильмов, мы еще раз в этом убедимся. А пока, подводя итоги анализа манипулятивных возможностей современных печатных СМИ, отметим, что они велики и достаточны для того, чтобы ввести в заблуждение аудиторию. Другой вопрос, происходит это вольно или нет. И существуют ли медиа, в работе которых вероятность манипуляции или диффамации стремится к нулю. Попытаемся ответить на этот важный вопрос в следующей главе книги, где речь пойдет о радио.

Глава, которую предстоит прочесть читателю, скорее всего, будет одной из самых коротких. И вовсе не потому, что радио в современной медиасистеме не занимает позицию коммуникационного лидера. А потому, что универсальный характер его воздействия не позволяет ему так откровенно, как другим СМИ, пользоваться возможностями по манипулированию аудиторией. О демократичности и доступности радио любой аудитории по сей день посвящают статьи и книги. Еще на заре отечественного регулярного радиовещания В. И. Ленин называл его «газетой без бумаги и без расстояний».

Чтобы понять, способно ли радио как современное СМИ манипулировать информацией и обладает ли оно потенциалом для обмана аудитории слушателей, стоит вспомнить историю этого вида технической коммуникации. Появление радио на свет было вызвано потребностями морского флота всего мира: связь между судами и судов с сушей оставалась проблемой до конца XIX века. Вспомните роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта», в котором информацию о кораблекрушении тот самый капитан Грант был вынужден отправить в бутылке. Лишь чудо (точнее, фантазия автора) привело к тому, что послание оказалось в руках лорда Гленарвана, и он на «Дункане» отправился искать пропавшую экспедицию, обогнув земной шар по 37-й южной параллели, ибо уточнить по радио координаты потерпевших крушения он не мог — радио еще не изобрели.

Рубеж XIX–XX веков оказался решающим для появления радио и его внедрения в систему мореплавания как необходимого элемента управления любым судном. Только в 1920-е годы оно стало истинным средством массовой коммуникации, обретя статус доминирующего медиа до появления и массового распространения телевидения. Именно потому, что радио было самым авторитетным и уважаемым средством массовой коммуникации, оно не могло являться средством манипуляции. Хотя функции агитации и пропаганды у радиовещания никто не отнимал — такой была ситуация в эпоху его массового распространения. С появлением телевидения, а затем интернета распределение мест в табели о рангах СМИ изменилось, и радио замкнуло «тройку лидеров».

Для лучшего понимания сути коммуникативных возможностей радио и особенностей его воздействия на слушателей следует помнить, что они основаны на звуке, являющемся альфой и омегой комплексного информационного воздействия на население. Радио слушают и слышат, газеты и журналы смотрят и читают, телевизор смотрят и иногда слушают, а восприятие сетевых источников еще сложнее: их и смотрят, и читают, и слушают, и даже выбирают.

Моноканал коммуникации, которым для радио является акустическая среда, повышает доверие к данному СМИ как источнику информации. Текст можно насытить ложными сведениями и опубликовать в газете, на телевидении можно вставить в репортаж фейковую видеоиллюстрацию, а в случае с радио лживым может быть лишь текст, который читает диктор или излагает сам журналист. Малейшая неточность или сомнение оборачиваются голосовым сбоем. Проще говоря, голос, интонация, пауза, ритм — все эти характеристики и элементы речевой выразительности человека сразу подадут сигнал слушателям у радиоприемников: что-то здесь не так. Тем самым доверие к журналисту (диктору) у микрофона и читаемому тексту будет подорвано. Английский драматург и писатель, остроумец Б. Шоу как-то заметил: «Микрофон — величайший сплетник и беспощадный сыщик… Интонации вашего голоса выдают мысли и чувства, которые вы рассчитывали скрыть от всех слушателей до единого».

Однажды в Великобритании провели эксперимент о степени доверия аудитории к тому или иному виду СМИ. (Интернет в ту пору существовал как технология, обеспечивающая связь в военной сфере.) Суть эксперимента заключалась в следующем. Один уважаемый политический комментатор последовательно выступил с анализом конкретной ситуации в международной жизни на радио и на телевидении (BBC), а затем и со статьей на ту же тему в уважаемой газете «Геральд Трибьюн». Во всех трех случаях он специально допустил вопиющую неточность на уровне фактической ошибки. Через несколько дней провели массовый опрос среди представителей трех категорий реципиентов задействованных в эксперименте медиа. Самыми «доверчивыми» оказались телезрители, далее шли читатели газеты, а самыми «недоверчивыми» были радиослушатели. Результаты эксперимента в очередной раз подтвердили очевидное: радиоаудитория очень внимательно настраивается на прослушивание информации. Психологически это вполне объяснимо: индивидуум начинает воспринимать информацию, даже если «включается» в процесс слушания в фоновом режиме.

В немалой степени доверие и внимание — взаимосвязанные компоненты восприятия радиоинформации. Также они зависят от того, где и в каких условиях человек слушает радио. Приведем еще одну небольшую справку. Итак, радио слушают:

• дома — 36,5 % слушателей;

• на работе — 27,2 % слушателей;

• в автомобиле — 24,9 % слушателей;

• в другом месте — 11,4 % слушателей[36].

Теперь познакомимся с выразительными возможностями радиовещания, не забывая, что основной носитель информации в данном виде СМИ — человеческая речь. Что речь является главным структурообразующим элементом радиовещания, стало ясно почти сразу, как только столетие назад в разных странах началось регулярное вещание. Слово — то, в чем заключается информация, которую получает слушатель у радиоприемника. Преимущество радио как канала коммуникации заключается в том, что оно воздействует на человеческую личность исключительно через один канал восприятия — слух. Поэтому и обмануть слушателей, и манипулировать их восприятием, а следовательно образом мыслей, весьма затруднительно. Известный отечественный литературовед и телеведущий Ираклий Андроников справедливо заметил: «В устной речи то, как человек сказал, превращается в то, что он сказал». А канадский социолог и медиатеоретик Маршалл Маклюэн абсолютизировал данную точку зрения, назвав одну из своих книг The Medium Is The Message, что на русский язык принято переводить как «средство есть сообщение».

То, что человеческая речь воздействует на аудиторию не только транслируемыми смыслами, но и собственно аудиальной образностью, заметили многие русские поэты-символисты в начале XX века. Был даже изобретен специальный термин для изучения такого явления — эвфония (звукопись). Конечно, при современной скорости распространения информации слух не всегда может адекватно транслировать нам слова журналистов, радиокорреспондентов, ведущих выпусков новостей или отдельных программ в эфире. Да и сами они (особенно в новостных блоках) предпочитают плавной ритмичности изложения текста стаккатную стилистику, создавая у аудитории вполне закономерное ощущение, что за человеком у микрофона в эфире кто-то гонится. В этом видится негативное влияние стиля общения с публикой, практикуемого в эфире FM-станций, когда ведущий заменяется на диджея, чья задача не донести или изложить информацию (не всегда новостного характера), а имитировать воображаемый диалог со слушателями. В данном контексте речь в радиоэфире фактически становится элементом аудиодизайна, а фактическая функция (установление контакта) — определяющей.

С другой стороны, коммуникативные плюсы радиовещания связаны именно с речью. Прежде всего, заметим, что звуки радио часто воспринимаются как привычный элемент шума быстро меняющейся действительности. Для этого явления даже придумали название — «фоновое восприятие радио». Проще говоря, находясь вне стен дома — в транспорте, офисе, общественном месте, на улице, человек слышит, что рядом или поодаль кто-то что-то говорит по радио. Он воспринимает это как естественный звуковой элемент эмпирической действительности, особенно не вслушиваясь и не вдумываясь в смысл звучащих слов и фраз. Но стоит слушателю осознать факт, что он СЛЫШИТ радио, как сознание, независимо от его воли, начинает «подстраиваться» под звуки речи. То есть он ВСЛУШИВАЕТСЯ в то, что идет из радиоприемника, СЛУШАЕТ радио — концентрируется на восприятии. Так осуществляется акт аудиального получения информации реципиентом.

Работа радиостанции в режиме «живого» вещания для слушателей усиливает эффект присутствия. В большинстве случаев, позвонив в студию, из которой транслируется эфир, человек может стать участником передачи. Принцип интерактивности тоже является конкурентным преимуществом радио перед печатными СМИ, которые данной технологической возможности лишены. Этот принцип роднит радио с телевидением, но лишь в том случае, если программы на ТВ идут в прямом эфире, а не имитируют его, как происходит в программе Владимира Соловьева «Поединок».

Однако прямой эфир на радио требует от ведущего или журналиста значительной степени ответственности: неосторожно сказанное в публичном пространстве слово назад, как джинна в бутылку, не вернешь. Здесь стоит вспомнить еще одну русскую народную пословицу об опасности публичного дискурса в контексте вербальной журналистской коммуникации с аудиторией: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь!» Вывод из сказанного один — на радио, как и на телевидении, прямой эфир не случается сам по себе.

Заметим, что современный радиоконтент можно разделить на две равнозначимые части — программы и передачи, идущие в записи, и те, которые реализуются в режиме прямого эфира. Если рассматривать их количественное соотношение, все зависит от вещательной политики радиостанции, ее технических и технологических возможностей, а также, в значительной степени, от традиций, которых придерживается коллектив и руководство. Понятно, что прямой эфир всегда чреват ошибками, оговорками, речевыми несоответствиями, а записанные программы более контролируемы по части проверки используемой в них информации. До выхода программы в эфир журналист может не только проверить ударения в сомнительных случаях, но и выверить эмпирическую статистику, уточнить факты, проверить ту или иную цитату.

Также следует помнить, что большинство современных радиостанций, вешающих на территории Российской Федерации, — информационно-музыкальные (или музыкально-информационные), что в реальности значит одно: вербальная информация в виде новостей в их эфире минимизирована («Русское радио»), либо отсутствует (радио «Эрмитаж»). При этом возможности для игры воображения слушателей сохраняются. Например, одна из петербургских радиостанций придумала то, что на журналистском жаргоне называется «фишкой»: якобы в распоряжении станции имеется собственный вертолет, с борта которого можно наблюдать за пробками на трассах и дорогах Петербурга. Выдумка легко разоблачается зимой, когда утром и вечером на улицах царит темнота и с борта вертолета вряд ли удастся разглядеть ситуацию на дорогах. Выдумка тем более очевидна, когда вспоминаешь, что малой авиации полеты над городом запрещены (за исключением вертолетов специальных ведомств и служб). Роль вертолета-наблюдателя исполняет обыкновенный интернет-ресурс, ориентированный на анализ пробок в городе. Пожалуй, данный случай — едва ли не единственный случай, когда сотрудники радиостанции реально мистифицируют свою аудиторию. Можно утверждать, что если впредь кто-то из деятелей радиовещания пожелает манипулировать слушательской аудиторией, как, например, происходило в фашистской Германии в 1930-е годы, ему придется очень постараться ради успеха, так как в современной медиасреде любой фейк, особенно новостной, вряд ли выдержит проверку альтернативным источником информации, используемым СМИ другого вида и типа. К таковым прежде всего относится телевидение. Какие гигантские возможности скрывает сей аудиовизуальный электронный монстр, мы расскажем в следующей главе книги.

Если предыдущая глава книги, посвященная манипулятивным возможностям радио как СМИ, была одной из самых компактных, этот раздел, рассказывающий об аналогичных возможностях телевидения, наверное, будет самым большим. И связано данное обстоятельство прежде всего с коммуникативными особенностями телевидения, которое как канал распространения является аудиовизуальным средством массовой информации. Компоненты его воздействия на аудиторию — «картинка» и звук. Если вывести более точную формулу, получим:

ТВ = Изображение + Звук.

При этом у каждой составляющей имеются свои выразительные особенности и коммуникационные преимущества.

По меткому замечанию американского психолога А. Мерабяна, «если слова говорят одно, а голос — другое, зритель поверит голосу. Если лицо говорит еще что-то — поверят лицу». Визуальное воздействие в тележурналистике всегда сильнее и результативнее, чем долгие разговоры и продолжительное чтение текстов. Оно эффективнее любого другого способа доставки информации человеку. Вспомним знаменитую русскую пословицу: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». На этом тезисе практически и строится множественными усилиями аудиовизуальных СМИ здание шоу-цивилизации, которая подменяет информирование показом чего-либо и кого-либо, демонстрацией броских и коротких видеозаписей, зачастую не лучшего качества. Зрители увидели нечто страшное или странное, но не поняли — ЧТО. Зато комментаторы, ведущие и корреспонденты сразу все им разъяснили. Такая схема воздействия на аудиторию есть демонстрация возможностей манипуляции информацией.

Описанная выше ситуация — не фантастика, а реальность медийной практики нашего времени и жизни в информационном обществе. Классические представления о журналистике как об ответственной и стремящейся к объективности сфере человеческой деятельности сегодня не пользуются спросом у медиапрофессионалов. Может быть, мы утрируем ситуацию, но, видя, как работают некоторые субъекты электронного вещания в новостном сегменте и как подаются новости в сетевых ресурсах, неподготовленный потребитель может получить весьма искаженную картину мира.

Усиление данных возможностей происходит, потому что телевидение обладает солидным набором качественных характеристик: цветность, яркость, четкость, глубина, определенные размеры, а в случае с движущимся изображение — еще и продолжительность. В этом пункте эстетики телевидение позаимствовало большинство терминов у кинематографической практики. Из кино в технологию создания тележурналистского произведения пришли такие понятия, как «кадр», «план», «ракурс», «режим съемки», «монтаж», «контрапункт», «панорамирование», «траекторная съемка», «трэвелинг», «наплыв», «затемнение» и т. д. Каждый тележурналист знаком с ними не понаслышке, реально представляет ситуации, в которых их можно использовать. Понятно, что в корреспондентской спешке и при оперативном знакомстве с ситуацией ни журналисту, ни его оператору не понадобятся такие визуальные изыски, как расфокус изображения при съемке задержания нарушителя ПДД. Видеоиллюстрация должна быть четкой или, как говорят телевизионщики, «читаемой», чтобы зритель понял, кто, как и почему неправильно миновал перекресток на красный сигнал светофора.

Если внимательно рассмотреть преимущества работы журналиста на телевидении, можно констатировать, что, будучи зависим от объективных и субъективных факторов профессиональной деятельности и пройдя проверку на прочность в коллективе телеканала и ТВ-компании, он способен менее болезненно адаптироваться к деятельности в печатных СМИ, на радио или в рамках новостного интернет-портала. С другой стороны, ритм журналистской деятельности в телевещании увеличивает риск ошибок, промахов, «ляпов». Вспомним еще раз предостерегающий девиз работников BBC: «Точность важнее скорости».

В условиях современного роста влияния телевидения на массовое сознание становится очевидным, что именно электронное СМИ фактически отменяет вероятные коммуникационные преграды (если, конечно, потенциальные потребители получают к нему доступ). Виртуальная реальность, возникающая на экране телемонитора или приемника, как кажется зрителю, преодолевает все возможные препятствия. Недаром Даниил Дондурей с пафосом утверждал, что «телевидение всесословно, всеобразовательно, всевозрастно, всеконфессионально. Благодаря такому доступу порой телеканал смотрят до 80 миллионов человек одновременно. Это подобие греческой агоры, собиравшей всех вместе»[37]. Тот же специалист озвучивал и вполне реальную проблему, которая отличает нынешнюю медийную ситуацию и в мире, и в нашей стране. Из-за (или благодаря) невероятной доступности телевидения через него осуществляется программирование населения. «Нет никакого другого социального субинститута, включая школу, — считает исследователь, — который мог бы соревноваться с телевидением по программированию сознания, а следовательно, и поведения. При этом возникает еще один важнейший фактор, по поводу которого ученые не высказывают сомнений: если твое представление о поведении противоречит самому реальному поведению, то человек больше верит своим представлениям, то есть не в жизнь, а в то, что он о ней думает. Пример: в России люди живут много лучше, чем думают о том, как они живут. Но телевидение создает у них впечатление, что они едва ли не при смерти…»[38]

Современная практика телевидения выстраивается таким образом, что не только новейшие технологии, но и новообразующиеся виды и формы вещания, возможные за счет использования последних (интерактив, игровые программы, reality show и т. д.), активно формируют у публики восприятие телевидения как некоей ситуационной игры в реальной жизни. Когда ведущими таких программ становятся опытные журналисты, осознающие возможности манипуляций для создания у аудитории доверия к тому, что ей показывают и о чем ей рассказывают с экрана, иллюзия достоверности сконструированной реальности оказывается подавляющей.

Самый яркий тому пример — программа В. Познера «Времена», которая вызывала доверительное отношение у большинства зрителей. Особенно ценят и уважают Познера молодые журналисты. В качестве наиболее привлекательного профессионального качества у известного телеведущего они называют… объективность. В данной книге нет возможности проанализировать приемы автора программы «Времена», дезавуируя видимость объективности[39]. Но один пример все же приведем. В марте 2003 года, когда началось вторжение войск коалиции в Ирак, на «Первом канале» организовали специальный выпуск программы, где действия США и их союзников подверглись жесткой и аргументированной критике. Прошло чуть более месяца, пал Багдад. И в очередном выпуске программы «Времена» ведущий вполне отчетливо стал проводить мысль о необходимости и закономерности вторжения США и их союзников в Ирак. Для большей убедительности в студию был приглашен М. Ходорковский, который призывал зрителей не думать об Америке плохо и ориентироваться на ценности американской демократии. Налицо откровенная, нескрываемая манипуляция зрительским сознанием, что можно определить как попытку изменить массовое сознание с точки зрения восприятия сложной международной ситуации.

Такая эволюция в поведении ведущего вряд ли объяснима соображениями конъюнктуры. Проблема глубже. Телевидение новейшего времени столкнулось с очевидной дилеммой: маскируется виртуальная экранная действительность под реалии окружающей аудиторию жизни или само телевидение откровенно ее фальсифицирует, приглашая аудиторию к игре и, следовательно, формируя условия для манипуляции?

Там, где в кадре появляется менее опытный или соответствующий идеологическим задачам канала либо программы ведущий, надуманность маскируется игровыми элементами, лжеполемикой, вставными репортажами, графическими элементами, искусственными мизансценами в кадре. Происходящая конвергенция привычных жанров тележурналистики стала общим местом. Характерно, что среди молодых ведущих разных новостных передач, в том числе тех, кого согласно классической системе жанров мы называем «информационными» или «информационно-аналитическими», особой популярностью пользуется термин «инфотейнмент». Его использование фактически легализовано на некоторых телеканалах. Так, перед запуском ежедневной информационной программы «Страна и мир» на канале НТВ ее ведущий А. Пивоваров прямо заявлял, что ему предстоит трудиться в стиле инфотейнмента.

При подобном дискурсе современных электронных СМИ встает вопрос о доверии зрителей и слушателей. Ведь аудитория охотно откликается на вызов популярных электронных масс-медиа. Недаром в разных вариантах социологических опросов на вопрос о доверии электронным СМИ в среднем около 50 % опрошенных отвечают положительно. При этом незаметно происходит виртуализация действительности, когда телевидение формирует собственную сетку вещания, структуру и соотношение в эфире программ разных типов и видов. Достаточно сравнить картину событий дня, которую мы видим на разных федеральных каналах. Отличия видны невооруженным глазом, когда одни и те же события располагаются в эфирной верстке информационных программ на разных сценарных позициях.

Еще одно негативное последствие виртуализации действительности — откровенная трансформация доминировавшей ранее информационной функции электронных СМИ в сервильно-комментирующую, когда факт, событие, статистические данные становятся поводом для выражения чьего-то мнения. Знаменитый постулат западных журналистов «факт священен, комментарий свободен» преобразовался в полную противоположность: интерпретация факта свободна, зато комментарий священен и обязателен. Там же, где общественно-политические реалии обретают черты эксцесса, чрезвычайности, приемы виртуализации не срабатывают, а профессиональная объективность стремительно преобразуется в растерянность, субъективизм, надрывность стиля вещания. Далее мы рассмотрим, как информация становится интерпретацией, дезориентируя публику в сложном и противоречивом мире современной эмпирической действительности.

Постоянное присутствие какого-либо события или персоны в телеэфире создает для объекта информационного внимания электронного СМИ дополнительную виртуальную ауру, придавая демонстрируемому на экране комплексу фактов, сведений и свидетельств, а также высказываний большую значимость, нежели если бы зритель все это услышал в обыденной жизни. Приведем пример из медиареальности, связанной с агрессией Грузии против Южной Осетии в августе 2008 года. Многократное появление президента страны-агрессора М. Саакашвили в эфире важнейших мировых телеканалов (ВВС, CNN и т. д.), его многочисленные, хоть и противоречивые по содержанию интервью, выступления и заявления создали образ важной медийной персоны, который не без умысла был использован в развернувшемся информационном противостоянии Грузии и России. В этом методе нет ничего нового: частота присутствия в эфире не означает реальной важности личности. «Телевидение — это мир, создающий впечатление, — указывал П. Бурдье, — что социальные агенты, обладающие всеми видимыми признаками значимости, свободы, независимости, иногда даже невероятной ауры (достаточно обратиться к газетам о телевидении), на деле являются марионетками необходимости, которую нужно описать, структуры, которую необходимо выявить и выставить на всеобщее обозрение»[40].

Новейшая история России знает и обратный пример, подтверждающий истину о том, что реальный масштаб личности для отечественной или мировой цивилизации определяется отнюдь не частотой появления в кадре[41]. Достаточно вспомнить феномен А. Солженицына. Первоначально, после возвращения на родину, ему была предоставлена возможность публично выступать на канале РТР. Но взгляды писателя на российскую реальность оказались весьма критичными, в том числе касательно некоторых вопросов внутренней и внешней политики президента России Б. Ельцина. Результат известен: выступления нобелевского лауреата перед россиянами в эфире государственного телеканала были прекращены. Кончина писателя в августе 2008 года стала одним из важнейших медийных событий, вновь обратившим информационный интерес аудитории как к личности Солженицына, так и к его творческому, философскому наследию. К сожалению, последовавший вслед за этим военный конфликт на Кавказе кардинально изменил повестку дня не только мировых, но и российских СМИ, прежде всего электронных. Однако даже в этой, до предела насыщенной военно-политическими новостями информационной среде нашлось место репортажам и сюжетам о том, что Большую Коммунистическую улицу в Москве переименуют в улицу Александра Солженицына.

Американский философ Д. Нейсбит в своей монографии «Старт, или Настраиваем ум!» констатирует: «Один из самых активных процессов в мире информации — визуализация сообщений. Захваченные океаном информации компании используют системы визуализации, представляя свои сообщения в изобразительной форме»[42]. Неслучайно в качестве примера исследователь приводит события 7 июля 2005 года в Лондоне, когда была совершена серия терактов в столичном метро и наземном транспорте[43]. Характерно, что корпорация ВВС фактически дезавуировала размещение в своем телеэфире фотокадров и видеосъемок с мест событий. Тогда как Sky News, принадлежащая магнату Р. Мердоку, наоборот, подчеркивала масштабность трагедии, демонстрируя то, что не прошло в эфир ВВС. Воздействие усиливалось акцентированием вербальной информации о возможном числе жертв совершенных взрывов.

В подобных ситуациях видеоряд «ведет» за собой вербальную информацию, которая выполняет вспомогательную, комментирующую роль. Она должна усиливать и усиливает действие увиденного, легитимизирует статус «картинки» как основного источника информации. Это означает следующую цепочку видеознаков-символов: произошло несколько терактов — это случилось в центре Лондона — это случилось в транспорте — теракты привели к многочисленным жертвам. Транслируется, можно сказать, эмоционально-качественное содержание факта. Его количественные характеристики: число и характер взрывов, количество жертв и пострадавших — суть свидетельства достоверности первичной видеоинформации, воспринятой зрительской аудиторией. После воссоединения в сознании аудитории визуальной и вербальной информации о событии можно говорить как о приобретающем собственный виртуальный образ. То есть шоу-цивилизация окончательно вступает в свои права, определяя, каким образом и в каком жанре СМИ предстоит в дальнейшем рассказывать об уже произошедшем и известном.

Как любую теорию, данную точку зрения не стоит абсолютизировать. Тем более что процесс далеко не очевиден и развивается неоднородно, несинхронно в разных регионах планеты. Тот же Д. Нейсбит диалектически рассматривает эту проблему, замечая: «Наш мир — не мир “или — или”. И слово, и образ сохранятся. Но во многих случаях визуальные образы заменят письменное слово, а иллюстрации заменят вербальное повествование. В рамках меняющегося взаимодействия слова и образа преобладать будет визуальный образ. Задача в том, чтобы в каждом роде деятельности найти оптимальное соотношение слова и образа»[44]. Понятно, что эта парадигма и сейчас сохраняет важность как для практикующих профессионалов, так и для тех, кто постигает азы радио- и тележурналистики.

Не стоит игнорировать и аудиторный фактор. Нынешний массовый телезритель в основном предпочитает визуальный канал восприятия информации. Об этом есть немало достоверных и качественных исследований[45]. Данное обстоятельство не могут не учитывать те, кто планирует создание контента в строго очерченных форматных и жанровых рамках в виде единицы эфирного контента определенной продолжительности. Как указывает Е. Сальникова, «для нынешнего телевидения важно, чтобы телевизор был включен, а не чтобы зритель его внимательно смотрел. Ставка делается на информацию, которая проникает в сознание воспринимающего субъекта независимо от его целенаправленного стремления эту информацию получить. Для всех этих целей идеально подходит именно жанровое телевидение»[46].

Как не вспомнить замечание А. C. Пушкина, высказанное им в статье «О народной драме и драме “Марфа Посадница”» (1830): «Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые драматическим волшебством»[47]. Прошло время, и теперь нет нужды отделять страхи, порождаемые реальностью, от фобий, которые буквально «вгрызаются» в жизнь, сознание аудитории через восприятие соответствующего аудиовизуального контента. Они слились в едином хронотопе нового информационного пространства. Такая атмосфера, порождаемая отчасти манипулятивным воздействием СМИ, и формирует в обществе ауру, которую можно описать названием фильма немецкого режиссера Райнера-Вернера Фассбиндера 1973 года — «Страх съедает душу».

Свою лепту в создание атмосферы неуверенности, разного рода негативных ожиданий читателей, слушателей и зрителей внесли не только СМИ, но и отдельно взятые журналисты. Неслучайно или случайно, но дестабилизация психического здоровья аудитории (а следовательно, и всей нации), находящейся у радиоприемников и телевизоров, происходит в режиме обвального увлечения мистикой, апокалиптическими прогнозами и страха как доминирующей темы многих журналистских материалов.

Радио в силу своих природных коммуникативных особенностей еще как-то противостоит этим тенденциям. Из психологии восприятия известно: эмоцию страха, боязнь, у индивидуума вызывает то, что выглядит странным и непонятным. Во всяком случае, то необъяснимое на первый взгляд, что не может быть определено в категориях разума и интеллектуального восприятия действительности. Как пишет норвежский исследователь Л. Свендсен, «страх всегда имеет интенциональный объект. Он всегда на что-то направлен»[48]. То есть человек не может бояться чего-то абстрактного. Эта эмоция определяется конкретными обстоятельствами, явлением, ситуацией, персоной. Вариативность фобий в современном информационном пространстве значительна. Отсюда тяга СМИ к новостям отрицательного свойства. При этом стоит заметить, что «ценность новости заключается не в актуальной опасности — гораздо важнее, чтобы опасность была “увлекательной”. Эта опасность обсуждается какое-то время, пока из нее не выжмут все до капли, а затем заменяется новой»[49]. В справедливости данного суждения нам еще предстоит убедиться.

Подобное обстоятельство предопределило наличие иррационального тренда как одной из экранных доминант нынешнего отечественного телевещания[50]. Это объясняет чрезмерный разгул «струны ужаса» в современном телеэфире. Очевидно, что наиболее продуктивной социальной сферой, отражающей такие аудиторные ожидания, является криминальная деятельность. Она стала одним из главных источников эфирной информации, привычным содержанием многих телепередач. В данном тематическом эфирном сегменте лидирует НТВ. Его «тематическим партнером» выступает сетевой канал ТНТ. Проблема, однако, не только в том, что подобные вещатели задают определенную эфирную моду на «отрицательное телевидение» другим субъектам электронной медиадеятельности. Они формируют соответствующие эмоциональные и интеллектуальные зрелищные ожидания аудитории. Можно сказать, что процессу форматизации подвержены практически все возможные на сегодняшний день методы и формы работы журналиста с первичным информационным материалом. Тренд «ментовских войн» настолько укоренился в контенте НТВ, что даже экранизация классического сочинения А. Н. Толстого «Хождение по мукам», осуществленная авторитетным режиссером К. Худяковым в 2017 году, подверглась соответствующей жанровой трансформации.

Очевидно, что количество негативных событий в отечественном эфирном контенте превышает допустимые нормы восприятия подобной реальности человеческой психикой. В свое время зарубежные исследователи Б. Дженингз и С. Томпсон утверждали (а затем доказали), что «потребление телепродукции в больших объемах может привести зрителя к убеждению, что в мире гораздо больше насилия, чем есть на самом деле»[51]. Здесь уместно сказать о создании культа насилия и провокации отрицательных эмоций, неявно существующих в практике творцов российского телевидения. А оно, в свою очередь, является зеркалом процессов, которые происходят в мировом электронном экранном вещании.

Более сорока лет назад американский социолог Дж. Гербнер начал исследовать эффект культивации, вызываемый в сознании аудитории сформированными телевидением образами семьи, гендерными и возрастными стереотипами. Анализ экранной продукции, предлагавшейся американскому зрителю, привел к появлению гипотезы культивации. Ее суть заключается в следующем: чем больше времени зритель проводит перед телевизором, тем сильнее его восприятие мира приближается к образу реальности, который он видит на экране[52].

Данный научный вывод можно сформулировать в виде парадокса: каково телевидение, такова и жизнь. Хотя логика опирается на зеркальное отражение приведенного постулата, выраженное во фразе: какова жизнь, таково и телевидение. Многое в проблеме адекватности восприятия эфирного продукта зависит от первоначальной установки деятелей СМИ. И коль скоро она ориентирована на соответствующее воздействие на массовую аудиторию, легко предположить, что на практике к реализации такой модели будут приложены необходимые творческие и организационные усилия.

Здесь можно говорить не только об аудиторных ожиданиях, но и о профессиональном восприятии реальных событий журналистом, интуитивно откликающимся на то, чего от него ждет публика. Последняя явно надеется получить яркие, острые и незабываемые ощущения по принципу «Правду! Ничего, кроме правды!» Журналист откликается на аудиторную установку, выбирая роль из предсказуемого набора медийных масок: «ниспровергатель основ», «разоблачитель», «честный и неподкупный борец за справедливость» и т. п. Классический пример такого ролевого вживания в профессию — судьба А. Г. Невзорова, не имеющего не только журналистского образования, но и высшего образования как такового.

Фильтром для некритической трансляции негативной информации через СМИ с включением «человеческого фактора» в лице журналистов может и должен стать разум, интеллект. В упомянутых исследованиях Гербнера было доказано, что интенсивность эффекта культивации определяется образованностью зрителей: чем выше уровень образования зрителя-индивидуума, тем меньше его сознание подвержено воздействию негативного образа реальности, который формируется телевидением. В американских исследованиях данной проблематики был даже изобретен и введен в научный обиход «коэффициент враждебности мира».

Там, где знания и анализ оказываются не востребованы ни журналистами, ни аудиторией, возникает тяга к наглядной демонстрации всего набора криминальных деяний и их последствий: убийства, трупы, изнасилования, ДТП и их жертвы, попытки суицида и прочие явления ненормальной, «черной» стороны жизни. Она достаточно легко поддается форматированию[53]. Создается устойчивое впечатление, что журналисты только и ждут, чтобы где-нибудь «объявился» насильник, маньяк или педофил. Достаточно вспомнить, как в последние годы одним из доминирующих информационных трендов в практике отечественных СМИ стали репортажи и сюжеты о пропадающих детях. Естественно, вслед за бульварными изданиями тему подхватили телевизионные программы. Но тренд достаточно быстро сошел на нет, поскольку экстраполировать и интегрировать каждую из череды непохожих друг на друга историй в общую историю про маньяков не удалось. Манипуляция сознанием публики, находящейся у телеэкранов, растворилась в медиапространстве.

Однако деятели нашего родного телевидения не сдаются, они не сидят в своих уютных офисах сложа руки. Идет активный поиск новых приемов и форматов для усиления визуальной и информационной привлекательности телеконтента. Особенно часто взоры тех, кто ответствен за креатив, направлены в сторону Сети — пространства новых способов и методов организации видеоконтента. Данное обстоятельство объясняет, почему home video стало востребованным источником видеоинформации для тележурналистов.

Большинство людей, продолжающих смотреть телевизор, внимая информации, которую доставляет сие «окно в мир» на дом, наверное, уже не могут не замечать, что в выпусках новостей, аналитических программах и даже ток-шоу все чаще появляются туманные и размытые видеокадры. Кроме собственно размытости, их отличает непродолжительность и особое вертикальное каше (блок), затемняющее левое и правое поля презентуемого изображения. Обычно такие «иллюстрации» сопровождает соответствующая надпись, указывающая на сетевой источник или ресурс, либо закадровый текст, что «картинка» предоставлена тем-то и тем-то из личных архивов.

Так в практику современной тележурналистики явочным порядком вошел удивительный феномен под названием home video (HV), что дословно переводится на русский язык как «домашнее видео». Любительский статус таких иллюстраций в комментариях не нуждается. Однако стоит заметить, что если на рубеже веков явление HV народу на телеэкране было редкостью и его использование оправдывали отсутствием нужных видеокадров, словно извиняясь за непрофессионализм авторов, то в нынешних темпах ускоренной подготовки телепрограмм и резкого сокращения временной дистанции между событием и телерассказом о нем HV превратилось для тележурналистов в постоянный и привычный источник видеоиллюстраций. То, что недавно считалось из ряда вон выходящим случаем, трансформировалось в систему.

Полезно разобраться в причинах этого явления. Первая и очевидная — желание обойти эфирных соперников в скорости доставки оригинального и сенсационного видеоконтента потребителю в паре с жаждой эксклюзива как конкурентного преимущества. Одна русская поговорка гласит: «Ради красного словца не пожалеет и отца». Правда, глагол «жалеть» стоит использовать в данном контексте исключительно во множественном числе, ибо мода на HV докатилась и до федеральных телевещателей.

Еще одна причина тотального распространения кадров-«частников» — углубляющаяся депрофессионализация участников подготовки и выпуска телеконтента, многие из которых не готовы трудиться на большой скорости, в условиях лимита времени, видимого отсутствия источников и поставщиков видеоинформации. Данное обстоятельство, в свою очередь, провоцирует журналистов не использовать оригинальные видеоматериалы и кадры из архивов телеканала, а привлекать нечто принципиально иное — по смыслу, формату и по тому, насколько «взаправду» на IT-гаджет зафиксировано некое происшествие. Тем самым усиливается то, что в дипломатии принято называть мерами доверия. В данном случае — для телезрителей.

Подобное видеоиждивенчество со стороны деятелей телевидения чревато, с одной стороны, усилением манипулятивных способов воздействия на потенциальную аудиторию, так как зритель, видя HV-иллюстрацию, склонен испытывать к ней доверие (все снято по-настоящему, как не поверить своим глазам!?). С другой стороны, такая практика расхолаживает репортеров и ведущих обозревателей, которые с пониженным градусом стремления к истине ищут возможность снять собственные видеоматериалы для оперативного репортажа. Аргумент, что съемочная группа телеканала может не успеть вовремя прибыть на место событий, сродни оправданию школьника, который на вопрос учителя, почему он опоздал на урок, отвечает: «Потому что проспал».

Не меньшую угрозу профессиональной тележурналистике и ее отношениям с аудиторией в контексте наблюдений за практикой использования HV представляют ставшие популярными (особенно в утреннем поясе вещания) так называемые «видеоподборки из интернета», которые показывают самые невероятные и причудливые варианты поведения людей и представителей фауны. Котики, собачки, хомячки, белки и другие лохматые, хвостатые герои эфира помогают, во-первых, умиляться, а во-вторых, в буквальном смысле «затыкать» образующиеся по неумению сотрудников телеканала контентные пустоты. Почему кто-то должен умиляться домашним теле-«мимишкам» вместо того, чтобы получать необходимую информацию и видеоиллюстрации?

Что делать с тотальным присутствием HV в теле-эфире? Ответ должен быть конкретным, так как вероятные издержки в практической тележурналистике, связанные с данным явлением, еще не до конца ясны. Однако их можно предвидеть, если обратиться к практике одного из петербургских телеканалов, воплощающих теоретический тезис о том, что современная шоу-цивилизация вывела на повестку дня вопрос о доминировании визуальной информации в системе воздействия электронных СМИ на аудиторию.

Старт нового регионального телеканала Life78 в Санкт-Петербурге в октябре 2015 года со всей очевидностью обозначил проблему получения редакцией новостей и адекватного визуального кон-тента, иллюстрирующего информационные потоки. Концепция круглосуточного аудиовизуального новостного канала, которую исповедовал владелец данного ТВ-ресурса А. А. Габрелянов, оригинальной не является. Приметы ее функционирования можно найти в структуре вещания таких известных субъектов мирового телепространства, как CNN и Sky News. При организации наглядного видеопотока в современной тележурналистике стало обычным делом использование записей, получаемых из разных сетевых источников и видеорегистраторов, а также технологических записей с контролирующих камер видеонаблюдения. Однако и эти источники не всегда могут «поставлять» необходимые кадры. Особенно если событийный ряд, интересующий информационную службу того или иного канала, ориентирован на скандалы, криминальные проявления, катастрофы, происшествия.

Давно замечено, что появление селфи и home video в значительной степени облегчило поиск вариантов требуемой визуальной информации, так как социальные психологи констатируют появление зависимости, когда индивидуум стремится запечатлеть и себя, и то, что случается рядом. Как правило, нечто из ряда вон выходящее. Затем этот видеоматериал выкладывается в Сеть либо с помощью сетевых технологий отправляется в редакции, которые строят свою вещательную политику на активном использовании подобных «свидетельств очевидцев».

В практике канала Life78 данный принцип получения визуального контента возведен в абсолют: ведущие прямого эфира постоянно обращаются к аудитории с призывом присылать интересные видео. При этом авторам самых оригинальных и ярких сюжетов обещаны нешуточные гонорары в валюте. Однако анализ реального информационного видеоконтента в течение первых недель стартового вещания телеканала позволил сделать вывод о том, что зрители не спешили откликнуться на призыв о видеоподдержке. В основном в качестве иллюстраций использовались съемки собственных корреспондентов; видео, заимствованные у других каналов; скачанные из Сети иллюстрации. HV встречались гораздо реже, что не означало отказа от его использования[54].

Понятно, что за HV можно выдать любой видеоматериал, а с учетом низкого качества презентуемой «картинки» — использовать для монтажа а-ля HV любой некондиционный исходный материал. Стоит ли указывать на громадные возможности, открывающиеся в такой ситуации для тех, кто хочет выдать желаемое за действительное? Рецепты противостояния манипулятивному использованию HV в данном контексте таковы:

a) постоянный мониторинг эфирного телеконтента;

б) поиск альтернативных источников видеоинформации;

в) инструментарий для проверки аутентичности используемого профессиональными журналистами HV.

Еще один ресурс для креативно-манипулятивных технологий при формировании эфирного телеконтента, который за несколько последних лет стал особенно популярен в медийной практике электронных СМИ, — использование кино- и видеохроники. Чтобы убедиться в этом, давайте проанализируем материалы, посвященные разным периодам и событиям в российской истории.

Вывод будет неутешительным: в большинстве случаев кадры являются экранными фейками. Это отражение шоу-цивилизации, когда доминирующим для массового зрителя является визуальный канал распространения любых сведений. Тем более тех, которые связаны с конкретными историческими эпохами. Развитие технических средств массовой коммуникации в XX веке привело к явному приоритету видеоинформации над всем прочим.

Причина столь невыгодной для телевидения ситуации заключается в априорном доверии аудитории к кинодокументам. Хотя используемая кино- и видеохроника ни хронологически, ни содержательно не соответствует тем событиям прошлого, которые должна иллюстрировать. В чем причина такого положения? Попробуем разобраться.

С точки зрения функционирования информационных потоков наш мир давно находится под влиянием того, что принято называть шоу-цивилизацией, — определенной системы воздействия на аудиторию, в которой доминирует визуальная составляющая. При этом ввиду многих влияющих на коммуникацию факторов чем шире распространяется шоу-цивилизация, тем чаще подвергается сомнению достоверность видеоряда как со стороны экспертного сообщества, так и с позиции аудитории. Среди факторов, имеющих отношение к историческим видеоиллюстрациям, выделим как минимум два.

Первый — самый очевидный — хронологическая отдаленность большинства событий, описываемых или исследуемых в исторической журналистике, от момента создания материала. Понятно, что в данном случае имеются в виду единицы телевизионного кон-тента — от репортажей до документальных сериалов. В меньшей степени анализируемая проблематика — соотношение визуального и текстово-смыслового начал — относится к печатным СМИ и интернет-среде, где используются так называемые креолизованные тексты.

Второй фактор, оказывающий существенное влияние на использование визуальных документальных материалов в структуре журналистских произведений на историческую тему, — минимальное дошедшее до нашего времени количество кинохроники, на которой зафиксированы те или иные события, периоды, эпохи, исторические персонажи.

Очевидно, что в рассказе о большинстве событий XIX века можно рассчитывать преимущественно на фотографии, так как кинематограф родился лишь в 1895 году[55]. Да и период, связанный с возможностями фотографии фиксировать мгновения истории, ограничен: технологический процесс фотофиксации реальности был открыт и опробован в 1839 году. Отталкиваясь от этой реперной точки, исследователи могут надеяться исключительно на живописное отражение исторических событий (например, восстания декабристов на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года). А журналисты, в свою очередь, пытались и пытаются реконструировать с помощью разных приемов то, что тогда происходило, как очевидцы могли описывать увиденное собственными глазами — в целом. Примеры экранных реконструкций телезрители могли наблюдать в 2012 году, когда самое могущественное медиа отмечало в российском эфире 200-летие Отечественной войны 1812 года. Традиция продолжилась — на «Первом канале» в декабре 2017 года показали специально созданный документальный фильм «Дело декабристов».

Развитие технических средств сбора, фиксации и распространения информации всех видов и типов, как и рождение новых технологий, привело к парадоксу, о котором в свое время высказался Ролан Барт. По его мнению, «здесь, несомненно, проявляется важнейший исторический парадокс: развитие техники, приводящее ко все более широкому распространению информации (в частности, изобразительной), создает все новые и новые средства, которые позволяют смыслам, созданным человеком, принимать личину смыслов, созданных самой природой»[56]. Проще говоря, чем совершеннее и изощреннее технические изобретения в информационной сфере, тем больше возможностей интерпретировать информацию об окружающей действительности. По сути, в ряде случаев кадры кинохроники, по большей части воспринимаемые зрителями как аутентичные и соответствующие реальности, на самом деле являются модификацией исторических визуальных фейков.

Хрестоматийный пример — известные документальные кадры штурма Красной армией восставшего Кронштадта в марте 1921 года. На них мы видим цепи красноармейцев, двигающихся по весеннему льду Финского залива. Как известно, эти кадры постановочные, то есть сняты специально. Принцип «жизни врасплох» в трагичной ситуации кронштадтского мятежа вряд ли мог быть использован, так как никто не был уверен, что большевики возьмут верх. Поэтому фильм снимали ПОСЛЕ того, когда стало известно о подавлении мятежа. Как писал поэт, «мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе».

Вопрос достоверности сведений, фактов, видеоиллюстраций в современных журналистских материалах на историческую тему сегодня актуален и важен в контексте интерпретационных процессов прошлого, которые все чаще появляются в медийной и общественной повестке дня. Своеобразной отправной точкой явилась юбилейная дата — 100-летие начала Первой мировой войны, породившая каскад документальных телесериалов. Их отличительной чертой стало активное использование кинохроники. Анализ этих видеоматериалов позволил сделать вывод о несоответствии визуального ряда закадровому тексту, в котором излагается событийная канва военных действий, а также о применении анахронического подхода к отбору иллюстрирующих фрагментов: авторы документальных телесериалов использовали в монтаже фрагменты, относящиеся к другим историческим периодам XX века.

В эфире «Первого канала» можно было наблюдать вопиющую спекуляцию доверием зрителей к кинохроникальному материалу. Так, в одной из серий документального цикла, посвященного Первой мировой войне, когда шел рассказ о Февральской революции 1917 года, развернувшейся в Петрограде, шла речь о ее причинах. Диктор за кадром совершенно справедливо повествовал о сильных перебоях со снабжением столицы хлебом, и в это время показывали известные документальные кадры очередей в хлебных магазинах… блокадного Ленинграда и не менее известное изображение ученого в пальто, который, сидя в холодном зале Публичной библиотеки и читая редкую книгу, отламывал крошки хлеба от суточной пайки в 125 граммов.

Там, где требовались иллюстрации к рассказу о ключевых сражениях на фронтах Первой мировой и первичного киноматериала не хватало, авторы документальных киноциклов поступали изобретательно и прагматично, но антиисторично. Прием заключался в следующем: однажды использованные при рассказе об одном сражении кадры кинохроники той эпохи использовали в качестве иллюстрации к рассказу о совершенно другом сражении, имевшем место на другом участке Восточного фронта и в другое время. Чтобы зрители не смогли опознать кадры, «бывшие в употреблении», их просто «переворачивали». В результате в первом случае атака конницы на экране шла справа налево, во втором — слева направо. Как здесь не вспомнить историю с зеркально перевернутой фотографией гангстера Билли Кида!

Фактически можно утверждать, что мы имеем дело с фейкизацией документального телекинематографа, когда «на словах» излагаются факты, имена и события войны, а в кадре телезрителям показывают совсем иную «картинку». Налицо манипулятивное, некорректное использование хроникального визуального материала.

Строго говоря, массовой аудитории дотошность исследователей относительно адекватности и достоверности может показаться чрезмерной. Но в журналистской профессии вольное обращение с исходным видеоиллюстративным материалом так или иначе приводит к искажению критериев фактологической правды. А это неминуемо приводит к снижению требовательности при подготовке не только материалов на историческую тему, но и материалов о современности. Процесс фейкизации новостной журналистики стал реальностью медийного пространства.

Проблемное поле журналистики на ниве истории постоянно расширяется, особенно если учесть прошедший 100-летний юбилей двух российских революций 1917 года, получивших общее «зонтичное» название — «Великая русская революция».

Первой «фейковой ласточкой» стал документальный телефильм «Кронштадт. 1921», в котором дана спорная и недостоверная версия трагических событий, приведших к смене политического курса в советской России: от «военного коммунизма» к НЭПу. Однако вместо объективного изложения фактуры исторической драмы аудитория получила зрелище, основанное практически на одном источнике — мемуарах участника тех событий. А пренебрежение исторической правдой привело к тому, что визуальный строй фильма периодически вступает в острое противоречие с содержанием. Так, за кадром диктор постоянно вспоминает Михаила Тухачевского, который командовал отрядами, брошенными на подавление мятежа. При этом на экране то и дело мелькают известные хроникальные кадры, где председатель Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкий принимает парад войск Всевобуча.

Аналогичные эфирные продукты фейковой журналистики на тему 1917 года последовали и далее. Например, хрестоматийные кадры штурма Зимнего дворца 25 октября 1917 года из фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь» не раз и не два использовались в качестве наглядной и «достоверной» иллюстрации того, как все происходило «на самом деле». Визуальный зрительский опыт автора книги свидетельствует: на протяжении многих лет, а то и десятилетий, они воспринимались исключительно как хроникально-документальные в материалах, посвященных очередной юбилейной дате Великой Октябрьской социалистической революции. Сформировавшийся благодаря самому массовому из искусств образ важнейшего исторического события, по сути, стал фейком.

Проблема неадекватного использования достоверной кинохроники сегодня находится в острейшей фазе нарастания спекуляций, что наверняка приведет к смысловым историческим диссонансам. Исследование данной проблемы поможет выработать методы и приемы выявления «удобных» в журналистской практике исторических фейков.

Отдельного разговора заслуживают приемы манипулятивного воздействия, которые используют западные СМИ, и прежде всего телевидение, для формирования негативного образа нашей страны, ее руководства с целью насаждения в общественном сознании синдрома страха и боязни «непредсказуемых русских». В ход идут все мыслимые и немыслимые приемы, в том числе фейковой журналистики. Есть смысл посмотреть на них внимательнее.

Фейк импортный по своей природе почти ничем не отличается от фейка отечественного. Разница лишь в том, что он «заточен» своим информационным острием в направлении нашей страны и ее граждан. Сегодня противостояние России и части Запада именуется по-разному: «новая холодная война», «гибридная война», «пропагандистская битва». Варианты антироссийского давления на массовое сознание отечественной аудитории становятся все изощреннее, в том числе с помощью откровенных фейков.

Первым и главным инструментом-проводником подобных методов, на наш взгляд, является телевидение. Именно благодаря ему появился такой феномен современного информационного пространства, как шоу-цивилизация и ее радикальная составляющая — фейковая журналистика. Как только привычная и казавшаяся сбалансированной система геополитических отношений была нарушена из-за выхода на поверхность скрываемых и скрытых противоречий (в результате кризиса на Украине), на первый план вышла шоу-цивилизация с ее механизмами и элементами влияния и манипуляции.

Информационное напряжение, которое несколько десятков лет соединяет Россию и Запад в противостоянии, можно сравнить с вольтовой дугой, соединяющей две стороны. Здесь стоит вспомнить весьма поучительную монографию швейцарского политолога Ги Метана «Запад — Россия: тысячелетняя война»[57], в которой подробно и объективно вскрыты и проанализированы информационные противоречия, столетиями характеризующие отношения двух могущественных субъектов международной политики. На этом фоне последнее по времени обострение, связанное с событиями вокруг Украины, выглядит как логичное продолжение традиционного информационного противостояния.

К ежедневной конфронтации из-за противоположных оценок одного и того же события, высказывания или поступка аудитория за последние годы привыкла. Это ежедневная новостная «текучка», привычный медийный «шум». Шоу-цивилизация не гарантирует адекватного восприятия аудиторией эфирного телепродукта. Более того, все ее приемы и методы, включая фейки, направлены на смещение восприятия «картинки» в заданном ее творцом направлении. Система неопровержимых доказательств, фактов, свидетельств с опорой на документы, чья аутентичность не вызывает сомнений, противопоказана креативной моде, каковая находит воплощение в фейковой журналистике. Как справедливо указывает Норберт Больц в книге «Азбука медиа», «масс-медиа сообщают не о том, что происходит, а о том, что другие считают важным. Они соотносятся в первую очередь не с миром, а с самими собой»[58].

Телевидение в его нынешнем состоянии как нельзя лучше соответствует такой модели интерпретации окружающей действительности. Значимое и важное вообще может оказаться за пределами информационного поля телеканала. А факт, который сам по себе не определяет отношения большинства зрителей с социумом, благодаря усиленной и повторяющейся демонстрации в эфире обретает ведущее (с точки зрения интерпретаторов, разумеется) значение. Например, западные телеканалы фактически проигнорировали массовую кампанию по демонтажу памятников советским солдатам, павшим во время Великой Отечественной войны за освобождение Польши. Очевидно, что даже чисто информационное сообщение о неоднократных инцидентах подобного рода на территории этой восточнославянской страны могло вызвать негативную реакцию части западной телеаудитории. Этого риска предпочли избежать, отказавшись от информации о неприглядных с точки зрения моральной памяти фактах.

Здесь стоит вспомнить и настоящий «девятый вал» информации о террористических актах в Брюсселе 22 марта 2016 года, чьими жертвами стали 32 человека. Трагическое событие на несколько суток стало «фактом номер один» в информационной повестке дня. Что объяснимо, если исходить из понятия символичности произошедшего преступления: оно случилось в центре столицы Бельгии, где находятся штаб-квартиры основных структур Евросоюза и НАТО. Можно не сомневаться, что это было главной причиной совершения терактов именно в это время и в этом месте. О причинах столь циничной расчетливости и символизации действий еще в начале нашего столетия рассуждал Жан Бодрийяр[59].

Буквально через несколько дней (27 марта) после брюссельских взрывов произошла трагедия в пакистанском городе Лахоре, где тоже был совершен террористический акт, унесший жизни более 70 человек. Однако мировые СМИ, и прежде всего телевидение, отреагировали на нее сдержанно, хотя число жертв в два раза превосходило цифры в Брюсселе.

Проведя поверхностный контент-анализ мирового телеэфира в эти дни, когда на повестке дня оказались два теракта в разных географических точках, легко обнаружить очевидное превосходство по количеству и качеству оценок «теракта в Брюсселе» над «терактом в Лахоре». Преимущество первого информационного концепта над вторым объясняется тем, что он связан с Европой и географически, и политически. А взрыв в Лахоре хоть и воспринимался как трагическое событие, но свершившееся «вдали от сердца цивилизации», на периферии информационной картины мира. Можно даже утверждать, что решение о ТАКОЙ интерпретации двух синонимичных событий носило информационно-политический характер: вероятная новостная резонансность того или иного факта, явления, события просчитывается. Достаточно сослаться на то, как освещались оба теракта в эфире телеканала Euronews.

Концепт «картина мира» в исполнении современных медиа вариативен. Многофакторность их функционирования предопределяет «меню» новостей и сведений, которые посредством СМИ доносятся до аудитории. Можно сравнить принципы формирования этой повестки дня с принципами создания любой программы шоу-бизнеса, когда ее собирают из элементов доминирующих трендов и брендов. Проще говоря, из того, что, по мнению продюсеров, пользуется спросом у публики. Аналогии с телевидением и политическим шоу-бизнесом в данном случае допустимы. Как проницательно отмечает Норберт Больц, «…нельзя говорить: я увидел это по телевизору, а надо говорить: я увидел это с помощью телевизора. Масс-медиа осуществляют для нас предварительный отбор того, что есть. Они делают то, что социологи называют абсорбцией неуверенности, производя тем самым факты, факты, факты. Можно заключить, что масс-медиа — это индустрия реальности современных обществ, и нередко изображение в масс-медиа само и есть то событие, о котором сообщают масс-медиа»[60].

Проще говоря, характер подачи новостей и фактов несет в себе ту самую фейковую основу, которая в результате деятельности журналистов приводит к искажению реальности и последующему недоверию аудитории, воспринимающей преподнесенную информацию как лживую. Поневоле вспоминаешь Фридриха Ницше: «Факты не существуют, есть только интерпретации». А это уже не что иное, как манипуляция с информацией.

В нынешней практике западных СМИ антироссийские фейки творятся на уровне игрового сериального кинематографа. Чего стоит пример с норвежским телесериалом «Оккупированные», который демонстрировался по главному телеканалу Норвегии в сентябре-октябре 2015 года. В нем излагается история оккупации (!) северных районов Норвегии российским спецназом. Причина столь дерзких действий — необходимость найти новые месторождения нефти, которой, как известно, богата эта скандинавская страна. Основные сюжетные линии данного телепродукта — судьбы норвежцев, которые пытаются организовать сопротивление «оккупантам». Понятно, что создатели сериала приложили максимум творческих усилий, чтобы убедить зрителей в правдоподобии разыгрываемой фабулы. Эксплуатация страха вторжения — психологическая основа для манипуляции массовым сознанием аудитории с целью внушить соответствующие фобии. Экранная реальность «Оккупированных» такова, что о фантастичности не может быть и речи. События в телесериале выглядят вполне «реальными». Но это не отменяет фейковой природы его содержания.

Прием имитации правдоподобных элементов действительности становится доминирующим методом в подготовке для эфира соответствующего «продукта». Правда или нет то, о чем рассказывается с телеэкрана, — не критерий. Критерием является степень правдоподобия контента, которую должен принимать (не отторгать) зритель. Экранная реальность не «обязана» быть на сто процентов правдивой. Достаточно, чтобы правде соответствовали ее отдельные элементы, фрагменты конструкции.

В этом смысле показателен телепроект BBC «Третья мировая война: взгляд из штаба». Он решен в формате документированной драмы (докудрама), располагающей аудиторию к адаптированному восприятию непростых исторических ситуаций, а также актуальных политических и социальных конфликтов, которых в современной шоу-цивилизации великое множество. Подобный контекст — благодатная почва для произрастания на медиаполе масштабных и наглядных фейков.

Авторы британского телепроекта стараются предугадать страхи своей аудитории и предупреждают, что все события, которые происходят за пределами подземного бункера, выдуманы. Реальными же являются экс-политики и военные Великобритании, которых прихотливая воля создателей собрала вместе в замкнутом пространстве, чтобы они всерьез обсудили рост напряженности на границе между Россией и Латвией. Конструктами правдоподобия в такой фабульной ситуации выступают реальные персоны британского политического и военного истеблишмента.

Эффект правдоподобия в фильме усиливают снятые «под документ» эпизоды восстания русскоязычного населения Латгалии (одного из районов суверенной независимой балтийской республики). Они создают ощущение, что такой конфликт возможен. А Латвия, как известно, — член НАТО. Что из этого следует, догадаться нетрудно. Эскалация напряженности происходит на глазах у зрителей. И вот уже сбит вертолет ВВС Латвии и обстреляны корабли НАТО. Мир на грани глобального военного столкновения. А седовласые политики и военные в отставке все рассуждают, как вести себя властям Великобритании, если Россия нанесет ядерный удар по Лондону. Однако справедливости ради заметим, что у творцов этого сериала хватило прагматичности не доводить конфликт до трагической ядерной развязки. Видимо, фейковость ситуации слишком бросалась всем в глаза.

Однако манипулятивный след английский псевдодокументальный фильм способен оставить, ибо тезис о российской ядерной угрозе в нем принимается как данность, без доказательств и иллюстраций. Во времена холодный войны обе стороны противостояния не особо утруждали себя поиском, фиксацией и предоставлением доказательств. Кто первый что-то где-то сказал, тот и прав в глазах мирового общественного мнения. Заветы пропаганды, царившей в одной европейской державе в 1930-е годы прошлого столетия, ныне расцветают в западном медийном дискурсе пышным цветом. Самое печальное, что они дают свои вредные всходы, из которых произрастают вражда и страх.

Для обработки массового сознания это самое оно. Потому что большинство западных СМИ не утруждаются поисками истины и правды, трактуют событийную фактуру информационной повестки дня так, как им выгодно, а невыгоду просто игнорируют. Что особенно заметно при освещении событий на Украине. И поскольку об украинских властях много позитивной информации не найти, в ход идет иное правило пропаганды — вброс негатива о противнике на информационное поле. Противник начнет болезненно и остро реагировать на очевидно лживые утверждения, и это послужит косвенным признанием его вины.

Явные следы подобных манипуляций легко обнаружить еще в одном псевдодокументальном телерасследовании компании BBC под названием «Тайные богатства Путина», где реально не был продемонстрирован ни один документ, подписанный лично президентом России и тем более связанный якобы с его сумасшедшими богатствами. Обнаруженные за пределами России несколько беглых олигархов и чиновников, вымещая обиду на Путина, стараются внушить зрителям (естественно, английским), что их «обидчик» нажил мифические богатства неправедным путем. Но в кадре нет задокументированных свидетельств по части идентификации сделок, финансовых операций и т. п. Все — на словах, даже без подробностей. Складывается впечатление, что фильм снимали, опираясь на слухи. Надо ли пояснять, что налицо очередное детище фейковой журналистики, не ведающей ни правды фактов, ни профессионального стыда.

Прием не срабатывает, потому что вербальному выражению сомнительных свидетельств нет визуального подтверждения, манипулятивный эффект от таких экранных рассказов сводится к нулю. Фейк здесь является во всей красе. Впрочем, после скандала с панамскими офшорами трудно чему-либо удивляться и ужасаться: никто и никогда этот вид финансовой деятельности не запрещал и соответствующих документов не видел. Де-факто в подобных ситуациях мир имеет дело с типичными примерами журналистских фейков, когда поиски фактов и документов, как в задачнике по алгебре, «подгоняются» под известный ответ.

Предвзятость фейковых «расследований» видна невооруженным глазом. Что особенно ярко проявляется в момент, когда журналист прибегает к свидетельствам участников исследуемых событий. Что мы смогли наблюдать в телефильмах канала ARD, посвященных расследованию злополучного допинга, употребляемого российскими спортсменами. Их автор, Хайо Зеппельт, с их помощью создал образ честного борца с коррупцией в спорте. Хотя он не гнушается свидетельствами тех, кого в прежние времена идентифицировали как изменников Родины. В качестве основных свидетелей в его фильме выступили супруги Степановы: муж работал в антидопинговом агентстве, супруга занималась легкой атлетикой и была поймана на допинге. Понятно, что эти факты биографии придают бо́льшую достоверность показаниям, на которых строится расследовательская фабула цикла Зеппельта.

Результат его манипулятивной креативной деятельности оказался вполне реален — было принято официальное решение отстранить Федерацию легкой атлетики России от участия в летних Олимпийских играх 2016 года. Так фейковая журналистика принесла свои ощутимые плоды. Телевидение в их подготовке сыграло не последнюю роль.

Сегодня в профессиональной журналистике вряд ли найдется человек, не имеющий современных технических средств коммуникации — от мобильного телефона и планшета до портативной телекамеры. Естественно, для повышения эффективности деятельности большинство их обладателей подключены к соответствующим технологическим ресурсам и приложениям, которые обеспечивают выход в сетевое пространство. При этом никто не думает отменять прежние, традиционные технические устройства (например, камеры и микрофоны), а также игнорировать устоявшиеся и годами апробированные технологии, приемы работы с информацией на всех стадиях работы — от поиска и сбора информации до выпуска в свет журналистского материала. Стоит учитывать и то обстоятельство, что Сеть сама по себе превратилась в технологическое пространство, главным контентом которого является информация — во всех формах, всех видов и типов. Одним словом, интернет на данный момент времени не только место сосредоточения и размещения информации, но в некотором смысле и средство ее распространения. Это обстоятельство дуалистической природы мы будем учитывать при разговоре о том, какие опасности манипулирования оно таит.

Прежде всего надо решить вопрос, как писать слово «интернет» — с прописной или со строчной буквы? Ответ на него во многом зависит от того, КАК вы намерены отвечать на не менее важный вопрос: интернет — это коммуникационная среда или канал распространения информации? Современные словари отвечают по-разному[61].

Ответив на вопрос о чисто орфографическом аспекте интернета, можно перейти к более фундаментальному — анализу плюсов и минусов функционирования Всемирной сети. Сегодня, когда растет напряженность дискуссий вокруг интернета, это особенно важно. Обеспокоенность общества вызвана негативными последствиями, которые возникают в информационной сфере из-за использования новых коммуникационных технологий. В то же время очевидны положительные моменты, привнесенные в современную медиапрактику www. На наш взгляд, для теории и практики журналистики следует определить, чем на самом деле является интернет.

Правильная постановка вопроса не гарантирует достоверного и однозначного ответа. Чтобы найти решение, также необходимо знать, насколько нова технология коммуникации, именуемая интернетом. Принято считать, что Всемирная сеть компьютеров, получившая повсеместное распространение на основе разработок американских военных, является новой по отношению к ранее существовавшим средствам коммуникации.

С точки зрения характера информации, которую ищут и находят в Сети миллионы пользователей, она и в «новом» варианте сохраняет аудиовизуальный генезис. Здесь «картинка», звук и текст являются триадой, которая образует информационное поле www. Если обратиться к технической базе, с физико-технической точки зрения способы распространения сведений в и-нете адекватны тому, на основе чего функционируют радио и телевидение. Поэтому относить интернет к сфере новых технологий современности можно лишь условно, как вряд ли стоит считать виды и типы социальных сетей стопроцентно средством массовой коммуникации и новой технологией передачи информации.

Если в классическом понимании СМИ — это инструменты и каналы направленного распространения информации между субъектами информационной деятельности, в «новых» каналах коммуникации разнонаправленность потоков разрушает однозначно линейное восприятие транслируемых в данной коммуникационной среде сведений, цифр, имен, дат и т. д. Интернет как сеть становится источником информации, прежде всего визуальной. Достаточно вспомнить интернет-видео, презентовавшее «картинки» с Евромайдана в эфире подавляющего большинства мировых телевещателей. Так, из нескольких вариантов получения информации был определен один, ставший доминирующим каналом. В данном случае можно говорить, что интернет превратился именно в СРЕДСТВО распространения информации, с помощью которого эффективно осуществляется манипулятивное воздействие на соответствующую целевую аудиторию.

В то же время события на Украине и их постоянное обсуждение на просторах Всемирной сети с разными сюжетными и информационными поворотами на грани сенсации позволяют считать интернет коммуникационной СРЕДОЙ, которая является и объектом, и субъектом информационного воздействия на предполагаемую аудиторию.

Дуалистичность Сети порождает разнополярные суждения относительно влияния данного коммуникационного феномена на функционирование классических медиа. Среди них одно из самых ярких и критичных — заявление президента РФ Владимира Путина о том, что интернет является проектом, созданным ЦРУ.

В этих словах главы государства для специалистов сенсации нет. Мастера новейших информационных технологий давно знают, что Сеть не только Благо, но и Зло современной цивилизации. Достаточно вспомнить историю ее возникновения и проникновения в нашу страну, чтобы убедиться: три знаменитые буквы www — не только символ доступа к общению и знаниям, но и знак тех, кто и-нет придумал, внедрил, а затем использовал.

Как известно, Всемирная компьютерная сеть, коей по сути и является интернет, была создана на основе локальной сети APPANET. Созданием последней занимались четыре ведущих университета США по заказу Министерства обороны. Впервые ее апробировали в 1969 году. Далее последовало применение в научных целях, а потом возникло то, что сейчас мы привычно называем Всемирной сетью. В 1990-е годы данное научно-техническое достижение проникло в медиапространство России. Сейчас его отечественный коммуникационный потенциал оценивается в 61 миллион пользователей, а всего в мире насчитывается 2,5 миллиарда пользователей.

На первом этапе казалось, что конкурентными преимущества и-нета являются возможности быстрой и оперативной связи, а также получения, отправки и хранения информации. При этом вопрос о принадлежности Сети по умолчанию не принимался во внимание. Однако начало нового века вернуло проблему в повестку дня: в 2005 году в Тунисе состоялась всемирная конференция, посвященная вопросам использования интернета и его будущему. Подавляющее большинство выступивших предложили передать контроль за www под эгиду ООН.

Мировое сообщество не устраивал тот факт, что все «ниточки» находятся в руках США. Официально ICANN — интернет-корпорация по присвоению номеров и адресов — организация независимая, но фактически она подчиняется Министерству торговли США. В ведении ICANN находится присвоение доменных имен и управление центральными серверами Сети — раут-серверами. Сегодня очевидно, что тот, кто контролирует раут-серверы, может заблокировать или отфильтровать любую информацию. Уже не говоря о том, что под контроль попадают все направления интернет-трафика. А возможность контроля за технологической цепочкой фактически означает бесконтрольность в части умелого креативного и организационного манипулирования ею.

Американцы не только контролируют Сеть, но и организуют попадание в зависимость от нее пользователей, которым она нравится. Отсюда — феномен социальных сетей, широко распространенных с помощью и-нета. Как изобретатели придумывают способы привлечения в Сеть новых пользователей, в фильме «Социальная сеть» наглядно показал режиссер Дэвид Финчер, давший реалистичный и критичный портрет одного из основателей подобного комьюнити Марка Цукерберга. К сожалению, и в нашем отечестве нашлись его последователи в лице Павла Дурова — владельца (теперь бывшего) одной из социальных сетей.

Дело, однако, не только в морально-нравственных качествах тех, кто владеет сетями, но и в том, как и для чего они используются. Здесь публично высказанное мнение нашего лидера оказалось весьма кстати. Ведь общение в социальных сетях не так безобидно, как может показаться на первый взгляд. Во-первых, при наличии определенных и нехитрых технологических приемов информация, которая размещается в Сети, может стать доступна злоумышленникам. Во-вторых, с помощью интернета уже совершаются преступления против личности и собственности. В-третьих, в случае вступления на информационное поле интернета пользователь должен быть готов к тому, что его частная жизнь станет общенародным достоянием. В-четвертых, «подсаживание» на компьютерное общение носит ярко выраженный асоциальный характер. Психиатры всего мира бьют тревогу по поводу возникающей пандемии компьютерной и игровой зависимости. В-пятых, что почти доказано опытным путем, постоянное использование гаджетов, замкнутых на выход в Сеть, и поиск в ней требуемой информации оглупляет людей, превращая их в биологическую приставку к электронным игрушкам. Пожалуй, это один из самых опасных видов манипулирования массовым сознанием с технологической подоплекой, который существует в современной шоу-цивилизации.

По авторитетному мнению исследователя данной проблемы А. Е. Войскунского, понятие «интернет-зависимость» объединяет следующие феномены:

• зависимость от компьютера, то есть пристрастие к работе с ним;

• информационная перегрузка, «электронное бродяжничество», то есть длительная (многочасовая) навигация по www без конкретной цели;

• патологическая привязанность к опосредованным интернетом азартным играм, онлайн-аукционам и биржам или электронным покупкам;

• зависимость от социальных контактов: общения (в чатах, групповых играх и телеконференциях) и установления в ходе него дружеских отношений[62].

Термин «интернет-зависимость» еще в 1996 году предложил доктор Айвен Голдберг[63]. С его помощью ученый хотел описать процесс неоправданно долгого, возможно, патологического, пребывания в Сети. Он же в 1995 году предложил набор критериев, используя которые можно диагностировать данный вид психологической зависимости.

Что, по мнению А. Голдберга, может являться признаком попадания индивидуума в интернет-зависимость? С его точки зрения, можно констатировать интересующую нас зависимость при одновременном наличии в жизни человека трех и более пунктов из нижеперечисленных:

• толерантность (количество времени, которое нужно провести в интернете, чтобы достичь удовлетворения, заметно возрастает);

• синдром отказа (если интернет не используется какое-то время, появляются следующие признаки: тревога, навязчивые размышления о том, что сейчас происходит в Сети, фантазии или мечты о ней, произвольные или непроизвольные движения пальцами, напоминающие печатание на клавиатуре);

• интернет часто используется на протяжении большего количества времени или чаще, чем было задумано;

• существуют постоянное желание или безуспешные попытки прекратить или начать контролировать использование интернета;

• значительное количество времени тратится на деятельность, связанную с использованием Сети;

• важная социальная и профессиональная деятельность, а также отдых прекращаются или редуцируются в связи с использованием интернета;

• использование интернета продолжается, несмотря на знание об имеющихся периодических или постоянных физических, социальных, профессиональных либо психологических проблемах, которые вызываются его использованием.

Коллега А. Голдберга, клинический психолог Кимберли Янг сводит признаки IAD к более компактному, но не менее выразительному набору признаков данной зависимости. К ним американская исследовательница относит симптомы:

• устойчивое желание постоянно проверять свою электронную почту;

• постоянное ожидание нового выхода в сетевое пространство;

• наличие жалоб от окружающих «подозреваемого в зависимости» индивидуума на то, что он слишком много времени проводит в интернете;

• увеличение количества денег, расходуемых на оплату услуг провайдера;

• наличие жалоб, что человек тратит слишком много денег для обеспечения выхода в Сеть[64].

Симптоматика, описанная К. Янг, относится скорее к предвестникам окончательного погружения в пучину интернет-зависимости, тогда как типология А. Голдберга — метод выявления характера уже приобретенной зависимости.

В современной психологической науке есть разные подходы к типологии видов интернет-зависимостей. Мы будем придерживаться мнения исследователя психолога М. И. Дрепы[65]. По его классификации, в нынешней компьютеризированной цивилизации можно выделить следующие основные типы IAD:

• навязчивый и перманентный веб-серфинг (информационная перегрузка), что на практике означает бесконечные «путешествия» по Сети в поисках информации;

• пристрастие к виртуальному общению и виртуальным знакомствам — значительные объемы переписки, постоянное участие в чатах и на веб-форумах, избыточность знакомых и друзей в Сети;

• тяга к реализации финансовой потребности в виде сетевых азартных игр, навязчивый интернет-шопинг в виде ненужных покупок в интернет-магазинах, участие в интернет-аукционах;

• игровая зависимость, то есть увлечение компьютерными играми (видеоиграми);

• киберсексуальная зависимость[66], что означает наличие желания посещать порносайты и заниматься киберсексом в виртуальном варианте;

• привычка смотреть фильмы, сериалы, телепрограммы в Сети.

Понятно, что, как любая классификация, данная типология вряд ли применима в каждом случае, когда врачи будут пытаться определить наличие у человека интернет-зависимости или ее отсутствие. Тем не менее названные признаки достаточно очевидны при непродолжительном по времени наблюдении за человеком, который подозревается в IAD. Печально, но факт: как многие заболевания иного характера, интернет-зависимость выявляется путем обследования и наблюдения, когда ее влияние на личность почти перешло в пограничную зону вероятной потери рационального контроля за мыслями, чувствами и поступками индивидуума. А это, в свою очередь, повышает риск, что ситуация приобретет необратимый для психики характер. «В настоящее время, — замечает Элвин Бродерик, — считается, что интернет-зависимы около 10 % пользователей во всем мире. Интернет-зависимостью страдают как мужчины, так и женщины, как молодые (в большей степени), так и взрослые, и число этих людей с каждым годом растет»[67].

Сладостное искушение уйти от реальности с ее постоянными проблемами и заботами — один из мощных факторов, определяющих тягу многих миллионов потребителей продуктов геймерской индустрии окунуться в игру типа «Цивилизация» и забыться в выдуманном сюжете и обстоятельствах. Можно вспомнить, например, героя американского сериала «Карточный домик» Фрэнсиса Андервуда (Кевин Спейси), который снимает напряжение от сложнейших интриг на олимпе власти игрой в примитивную компьютерную «стрелялку». Правда, став президентом США (по сюжету сериала), он не может позволить себе такие развлечения в Белом доме.

Несколько лет назад немецкие ученые провели эксперимент. Его суть заключалась в том, что участникам специально отобранной контрольной группы (в нее были включены добровольцы, которые, как анонимные алкоголики, признались в игровой зависимости) демонстрировали скриншоты их любимых игр. В ходе эксперимента при показе фиксировались физиологические реакции испытуемых. Поголовно у всех участников группы они оказались сходными с теми, какие проявляются у наркоманов и алкоголиков при виде любимого наркотика или напитка. Поневоле согласишься с мнением Уильяма Гибсона, сказавшего однажды: «Киберпространство — это согласованная галлюцинация, которую каждый день испытывают миллиарды».

Проблема «патологического использования компьютера» имеет и серьезную экономическую подоплеку. В США были проведены исследования, сфокусированные на потерях времени, которые наемные работники производят, перманентно контролируя работу компьютеров и Сети. К 2010 году суммарное количество времени, потраченное на общение с миром виртуальных технологий, достигло триллиона часов в год. Казалось бы, на помощь должны прийти новые модели электронных гаджетов, призванные оптимизировать общение человека с цифровым миром интенсивного информационного обмена. Но происходит, как принято говорить, «с точностью до наоборот». О причинах этого точно высказался Алекс Сучжон-Ким Пан в интересной и поучительной книге «Укрощение цифровой обезьяны. Как избавиться от интернет-зависимости»[68]. Исследователь пишет: «Увеличение численности электронных гаджетов, которыми мы обладаем, и время, проводимое с ними, — не просто количественный сдвиг. Это еще и сдвиг качественный. Цифровые технологии и услуги вплетены в нашу повседневную жизнь, хотим мы того или нет. Как верно подметил один из программистов Кремниевой долины, раньше компьютеры были частью нашей повседневной жизни, теперь они с нами каждую минуту»[69].

Очевидно, что такое положение вещей значительно увеличивает риск развития у пользователей интернет-зависимости. К доминирующему фактору этого риска стоит прибавить привычку к электронному досугу с помощью компьютерных игр. Какими последствиями чревато чрезмерное увлечение видеоразвлечениями, не однажды писали и рассказывали СМИ разных стран. Вспомним трагическую судьбу юного интернет-зависимого из Башкирии Рустама Абдузалилова, который скончался, сидя у экрана компьютера, на экране которого в это время развертывались перипетии компьютерной онлайн-игры DotA (Defend of the Ancient)[70]. Следствие выяснило, что Рустам играл без перерыва 20 дней, проведя за компьютером за этот период в общей сложности около 2000 часов[71]. К сожалению, данная трагическая иллюстрация последствий IAD образца 2015 года не единственная в современной компьютерной и сетевой истории России. Достаточно вспомнить историю гибели в ноябре 2016 года двух псковских школьников, покончивших с собой в городке Струги Красные. Изощренный драматизм ситуации состоял в том, что они вели онлайн-трансляцию в Сети своих похождений после побега из дома. Отстраняясь от эмоциональной и моральной оценки случившегося инцидента, заметим, что модель поведения беглецов напоминала алгоритм компьютерной игры, а возможность информировать пользователей Сети о своих словах и делах в режиме прямого эфира создавала ложный эффект популярности и сиюминутной славы, за который «героям» данного сюжета пришлось заплатить собственными жизнями.

Грехи www можно перечислять долго. Один из главных — зависимость не только отдельных персон от Сети, но и очевидная возможность взять под контроль все виды интернет-коммуникаций. Но заметим, что озабоченность президента России подчиненным и зависимым характером основных доменов и серверов, действующих в стране, небезосновательна. Учитывая нынешние возможности мастеров хакерских атак, опасности несанкционированного проникновения в сектора сети, имеющие отношение к безопасности государства и его обороне, не выглядят фантастикой. Достаточно вспомнить о существовании таинственного самопровозглашенного подразделения «Киберберкут», способного «вынуть» любой документ и любую запись из недр Сети. Показательны примеры Эдварда Сноудена и Джулиана Ассанжа, которые продемонстрировали человечеству то, о чем все и так догадывались: мы находимся «под колпаком Всемирной сети». Выход из ситуации подсказал Владимир Путин: размещать на территории нашей страны серверы крупнейших российских интернет-ресурсов и так решать вопрос отечественной кибербезопасности[72].

Попытки навести в интернет-сфере хотя бы относительный порядок многие либералы воспринимают как атаки на свободу слова и информации. Особенно болезненна реакция блогерского сообщества, которое чувствует себя в коммуникационном пространстве Сети достаточно свободно и в то же время безответственно. Это одна из морально-психологических издержек присутствия и-нета в отечественном коммуникационном пространстве.

В 1948 году Джордж Оруэлл предсказал, что в 1984-м большинство людей на Земле будут жить под неусыпным оком Большого Брата. Писатель дважды ошибся: в реальности все случилось позже, и к всевидящему оку (телевизионным камерам) добавилась электронная слежка за всеми способами и каналами человеческого общения. Показателен рекламный лозунг, недавно появившийся в интернете: «Социальные сети: узнать все про всех!».

Сейчас, в ситуации тотальных информационных потоков, вопрос заключается не только в качестве распространяемых сведений, аутентичности суждений, высказываний или достоверности приводимых фактов, но еще и в идентификации источников. Здесь появляется одна из главных коллизий в функционировании и-нета как коммуникационной среды, и связана она с проблемой авторства. Точнее, невозможности его стопроцентного установления. Для журналистского сообщества это ключевой вопрос в профессиональном самоощущении. Любой корреспондент газеты или радио, уже не говоря о телевидении, желает видеть свой материал на полосе или в эфире с указанием автора, то есть себя. Лишь когда в одном выпуске публикуются два-три текста одного и того же автора, журналисты, как правило, подписываются псевдонимами. В электронных СМИ журналисту не скрыться за придуманным именем: то выдаст речь и голос (радио), то внешность (телевидение). В сетевых ресурсах все наоборот: вместо имени и фамилии тексты подписываются «никами». Но даже если читатель видит в конце статьи «Саша Иванов», это не значит, что ее действительно написал реальный Саша Иванов. Поэтому в уважающих себя интернет-ресурсах статьи сопровождаются мини-фото авторов. Но и это не есть гарантия достоверности авторства, так как фото вполне может оказаться фейком.

Заметим, что в немалой степени повышению авторитета блогерства как вида коммуникационной деятельности и своеобразной протоформы журналистики способствовал ряд законодательных инициатив от разных субъектов правовой деятельности, направленных на более четкое структурирование информации в сетевом пространстве и повышение ответственности тех, кто ее циркуляцию обеспечивает и осуществляет.

Так, в августе 2014 года вступил в силу закон, обязывающий блогеров, имеющих определенный статус, регистрироваться в соответствующих государственных структурах. Блогером согласно принятому юридическому акту считается любой интернет-пользователь, который действует в сетевом пространстве в статусе владельца сайта или страницы сайта в интернете, на которых размещается общедоступная информация и посещаемость которых в течение суток составляет более 3000 пользователей сети интернет. На практике это означает следующее. Теперь не важно, с помощью какого сетевого инструмента он творчески самореализуется. Это может быть визитная карточка, блог, страница в ВКонтакте, Твиттер, канал на YouTube или что-то еще. В принципе любой сайт с аудиторией более 3000 посетителей в день, и который можно назвать «персональным», подпадает под действие данного закона. Если блог попадает под указанную количественную характеристику, для блогера наступает ответственность, которая предполагает соответствующие действия, начиная с официальной регистрации и заканчивая выполнением ряда обязанностей, таких как проверка достоверности размещаемой информации, выполнение правил предвыборной агитации, нераспространение сведений о частной жизни граждан и экстремистских материалов, указание возрастных ограничений для пользователей. Словом, ему приходится делать то, что обычно делают зарегистрированные медиа, так как зарегистрированный блогер в соответствии с внесенными поправками в российское законодательство становится СМИ, от которого можно требовать соблюдения юридических норм, а не только увещевать, апеллируя к морально-этическим установкам на порядочность и деликатность. На наш взгляд, такая ответственность и является для большинства блогеров, понимающих свободу слова как безответственность, раздражающим фактором. Понятно, что им нужно менять модель поведения в Сети и проявлять бо́льшую осторожность и осмотрительность в высказываниях. Вряд ли при таком законе возможны хамские высказывания блогера-выскочки Олега Кашина в адрес одного из руководителей Северо-Западного федерального округа.

Что касается авторства блогера, оно становится обязательным элементом его творческой деятельности на просторах Сети с необходимым публичным объявлением имени и фамилии, а также электронного адреса. Блогерская анонимность, конечно, сразу не сдаст своих позиций, и пока в информационной сетевой среде не наблюдался массовый сеанс электронного именного «стриптиза» с раскрытием всех ников и псевдонимов. Это, несомненно, указывает на необязательность большинства тех, кто практикует блогерство как публичную творческую деятельность.

Сегодня никто точно не может сказать: ЧТО есть интернет в нашей жизни. На наш взгляд, его излишняя демонизация, как и безграничная вера в его коммуникационные и креативные возможности, с одной стороны, приводит к очевидной деградации прежних форм восприятия культуры и искусства. С другой стороны, интернет оказывает деструктивное влияние на восприятие человеком окружающей реальности, предлагая собственную, виртуальную реальность взамен эмпирической действительности. Параллельно открываются новые возможности для манипуляции обществом, группами людей, отдельными индивидуумами. А это, в свою очередь, лишает пользователей Сети возможности взвешенного, спокойного, аналитического отношения к проблемам, возникающим в цивилизации и обществе. В конце концов, интернет воспитывает в людях, особенно у молодежи, информационное иждивенчество, приучает не думать, а «гуглить». Отсюда один шаг до момента, когда нынешнее поколение активных пользователей гаджетов станет называться «поколением большого пальца».

Абсолютизация возможностей интернета как информационной среды в настоящее время является массовой тенденцией, порождающей миф о тотальном присутствии www в социуме. Применительно к России данное суждение требует коррекции с позиции статистических данных о числе имеющихся в обиходе компьютеров и количестве пользователей Сети. Последний показатель, по разным методикам оценки, колеблется в пределах 30–50 миллионов человек. А уже в 2015 году наиболее оптимистически настроенные поклонники Рунета приводили цифру в 90 миллионов. Что, на наш взгляд, не совсем правильно, так как в ряде случаев под понятие «пользователь» попадает индивидуум, который хотя бы раз сидел у монитора компьютера и дотрагивался до клавиатуры.

В ситуации чрезмерной веры в возможности Сети необходим трезвый и взвешенный анализ данного средства коммуникации в разных аспектах. Прежде всего в историческом. Дав четкие ответы на вопросы, как, кто и когда изобрел Сеть, какие информационные технологии стали возможны с ее появлением, мы получим солидный базис для взвешенной оценки состояния Всемирной сети. Например, представляет интерес тот факт, что главные мировые домены зарегистрированы на территории США, а трансатлантический трафик из России контролирует ряд европейских стран, прежде всего Швеция.

Влияние интернета на современную культуру во всех ее проявлениях — от блогерско-литературного до музыкального — требует специального исследования. Но уже сейчас на уровне беглого обзора мирового культурного контекста очевидно, что мы имеем дело с дискретно-произвольной моделью присутствия интернета в структуре цивилизации. К нему чаще всего обращаются, когда появляется прагматическая необходимость получить определенные сведения, факты, цифры, данные и т. д., и гораздо реже — когда речь идет о новых эмоциях и впечатлениях, связанных с художественным отражением реальности в культуре и искусстве. В лучшем случае интернет выступает в роли ретранслятора. В его недрах не создается новое, а хранится старое. Сеть не может стать источником смыслов и идей в силу ее онтологической анонимности и имитирующей идентификации авторства. Это одна из реальных угроз, исходящих из Сети, деформирующей культурное пространство в направлении размывания индивидуальности и информационного беспорядка, хаоса. Создаваемые программы и системы навигации, конечно, становятся временным путеводителем в лабиринтах Рунета, но в корне проблему не решают. Для журналистов в этом контексте интернет усложняет задачу создания в материалах адекватной картины реальности. Пожалуй, единственным преимуществом Сети перед остальными техническими коммуникациями и источниками сведений является скорость, с какой журналист может передавать материалы в редакцию по сетевым маршрутизаторам. С не меньшей скоростью и оперативностью он может обратиться к базам данных в Сети, чтобы получить срочную справку или проверить факты, сведения, биографические данные. Однако слишком доверять этим источникам не стоит.

Так, в январе 2016 года автору этой книги предстояло написать статью к 80-летию со дня рождения известного ленинградского театрального режиссера Г. М. Опоркова. Статья должна была выйти в день юбилея — 18 января. Однако, заглянув в ряд сетевых энциклопедий, автор обнаружил одну и ту же дату — 18 мая. Пришлось срочно обращаться к сотрудникам театра «Балтийский дом», которым когда-то руководил Г. М. Опорков. Лишь тогда выяснилась истина: день рождения режиссера — 18 января. Это всего один пример общения с сетевыми информационными ресурсами, которые можно использовать для журналистской работы, если быть абсолютно уверенным в достоверности размещаемой в них информации.

В сложившейся информационной ситуации возникновение фейков как инструмента журналистской деятельности не удивительно: идет перманентная борьба не только за скорость доставки сведений, но и за скорость внедрения с помощью явных или неявных манипуляций той версии события или свершившегося факта, которая наиболее выгодна и приемлема для конкретной противоборствующей в медиапространстве стороны. Украинский конфликт, к нашему сожалению, дает немало примеров возникновения подобных фейков, которые вполне уместно именовать «макрофейками». Самый очевидный пример — появление различных версий трагедии — гибели малазийского «Боинга» в небе над Украиной 17 июля 2014 года. Мы не ставим целью дать оценку достоверности тех или иных версий крушения авиалайнера — нам важно отметить скорость их появления в информационном пространстве, которая может служить косвенным доказательством их фейковой природы.

Если вспомнить «Азбуку медиа» Норберта Больца, его утверждение, что в современных СМИ «постоянно ведется борьба за дефицитнейший ресурс — внимание»[73], кажется более чем актуальным и справедливым в подобном контексте. Борьба за внимание аудитории означает борьбу за рейтинги. Здесь уместны любые приемы — от фейков до движения пранкеров. Последнее набирает силу и становится заметным сегментом на поле развернувшегося информационного противостояния вокруг украинских событий.

В переводе с английского слово prunk означает шалость, шутку, выходку, проделку. Но в реальности этот термин чаще всего используется применительно к телефонным розыгрышам. В практике современных СМИ пранк характерен в основном для радио и телевидения. Это прием введения в заблуждение аудитории и того индивидуума, который становится объектом публичной шутки. Можно сказать, что сегодня пранк — вариант фейка в аудиовизуальных СМИ. Их объединяет принципиально манипулятивная природа журналистского действия, направленная на создание и у аудитории, и у контрагента иллюзии достоверности того, что происходит во время телефонного разговора и после публикации фейка в печати или в сетевом ресурсе.

Один из самых громких примеров пранкерской журналистской практики — история с телевизионной программой «Шустер. Live», выходящей в эфир на украинском телеканале «112». 29 мая 2015 года в прямой эфир позвонил мужчина, который представился российским офицером, якобы имевшим опыт в конфликте на Донбассе на стороне ополченцев. В течение двадцати минут ведущий Савик Шустер и гости студии задавали свои вопросы, в основном ориентированные на подтверждение версии об участии российской армии в конфликте на Юго-Востоке. Звонивший отвечал подробно, не скрывая данных, вплоть до званий и фамилий своего командования. Финал розыгрыша носил фантасмагорический характер: звонивший неожиданно для украинской аудитории назвался своим настоящим именем и объяснил, что все его рассказы — фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью.

Звонившим был известный пранкер под псевдонимом Lexus, которого в реальности зовут Алексей Столяров. Его деятельность по части пранкерства хорошо известна в украинском медиапространстве, так как случай с программой Савика Шустера — далеко не первый. Более того, стилистика общения пранкера с украинскими журналистами на первом этапе установления контакта явно указывала на вероятные осложнения в связи с недостоверностью его сведений. У авторов программы была целая неделя на то, чтобы проверить правдивость предлагаемой информации и подтвердить факт существования человека, который назвался вымышленным именем и фамилией. Но стереотип профессионального журналистского сознания, ориентированного на формат фейка, обернулся громким публичным конфузом в прямом эфире.

Фейк как формат информационной деятельности в условиях обострившегося конфликта в медиасфере превратился в реальность журналистской практики. Став невольным участником и свидетелем абсолютно новой геоинформационной ситуации, журналистское профессиональное общество пыталось выработать собственные защитные механизмы в медийном противостоянии в течение 2014–2017 годов. Об этом свидетельствуют приведенные нами примеры. Поэтому сегодня самым актуальным вопросом профессионализации журналистов, трудящихся на ниве сетевых ресурсов или использующих их в информационной деятельности, является вопрос оперативной проверки получаемой из Сети информации на достоверность и аутентичность.

Реальные выводы относительно вариантов противостояния «фейкизации» медийной деятельности связаны главным образом с функционированием СМИ, принципами их редакционной политики и информационными стандартами. В этом аспекте можно еще раз вспомнить опыт руководства газеты «Вашингтон Пост», которое во время проводимого журналистами Карлом Бернстайном и Бобом Вудвордом расследования Уотергейтского скандала требовало от них неизменного подтверждения полученной информации из второго, независимого источника.

Аутентичность полученных журналистом фактов, сведений, мнений должна стать желанной целью его профессиональной деятельности. В противном случае придется согласиться с мнением Никласа Лумана: «Кажется, что масс-медиа пестуют и одновременно подрывают веру в их собственную достоверность».[74]

В значительной степени манипуляционные возможности Сети сегодня провоцируют активность пользователей в части размещения на ее просторах собственных фото- и видеоизображений, что лишний раз подтверждает визуальную доминанту в мировом информационном пространстве. Об этом свидетельствует и такой вид любительского творчества, как селфи. Современные гаджеты позволяют снимать всё, всех и вся. Это поневоле заставляет задуматься о границах профессионального журнализма. Если у тебя есть мобильник с камерой, если повезет и ты станешь свидетелем какого-либо происшествия (да еще с летальными последствиями), нет ничего проще, чем его зафиксировать. Дальнейшая технологическая цепочка известна и предсказуема: собственный блог, влог, сетевые ресурсы (вроде YouTube), своя страничка в соцсетях. И вот уже у твоего видео на полторы минуты — десятки, сотни, тысячи просмотров и соответственное количество лайков. Голова кружится от такой популярности.

Примеров ей в нынешнем медиапространстве не счесть. Помню, как однажды загорелся Троицкий собор в Санкт-Петербурге. Дело было летом, и гуляющие прохожие радостно выстроились вдоль набережной Фонтанки, фиксируя процесс уничтожения огнем памятника культуры и истории. Некоторые из этих доморощенных записей потом оказались в эфире телеканалов и выпусках новостей. Наверняка каждый читатель может припомнить аналогичные примеры из практики современного телевидения, в том числе отечественного. Привычными стали видеозаписи, сделанные с камер наружного наблюдения, видеорегистраторов и на личные мобильные телефоны. Можно вспомнить, как на российских федеральных телеканалах освещался первый этап так называемого майдана в 2013 году. Или совсем недавнюю историю с попыткой побега бандитов из здания Московского областного ссуда.

С появлениями подобных видео в телеэфире еще можно смириться — ввиду журналистской необходимости иллюстрировать сообщения хоть какой-то «картинкой». Но очень трудно понять, когда на экране возникают видео и селфи, снятые представителями так называемого экстрим-досуга. В данном секторе развлечений современной молодежи есть свои, отдельные направления — от руферов (те, кто лазит по крышам и высотным сооружениям) и зацеперов (те, кто использует для развлечений все виды транспорта) до диггеров (те, кто проникает под землю, используя технологические коммуникации). В конце концов, это личное дело экстремала, его степень риска собственным здоровьем и жизнью.

Другое дело — позиция журналистов и СМИ, которые используют частный видеоматериал для создания псевдосенсационных сюжетов. Понятно, что трудно обнаружить в потоке новостей что-то яркое да еще позитивное. А так сенсация рядом, вот она — в Сети! Скачивай и выдавай в эфир. Что журналисты и делают, не слишком заботясь о коммуникационных последствиях подобного материала. Зачем, например, на федеральном телеканале было демонстрировать запись того, как анонимный любитель славы перебирался по проводам через Невский проспект? Или брать интервью у ошалевших от славы недорослей, тайком проникших на охраняемую территорию Ленинградской АЭС и взобравшихся там на высотное сооружение? Свои пятнадцать минут славы (даже чуть больше) они, конечно, получили. Но СМИ, демонстрируя такие псевдодостижения «смелых и отважных», вполне могли спровоцировать новую волну аналогичных селфи-проектов.

Риск — благородное дело, но в определенных ситуациях и кризисных условиях. Формировать в массовом сознании безответственное отношение к жизни и здоровью — это психологический экстремизм, когда жажда острых ощущений подталкивает не только к тому, чтобы от нечего делать взобраться на арку Главного штаба на Дворцовой площади, но и к тому, чтобы отправиться в «горячую точку» пострелять, побегать с автоматом Калашникова и заработать впечатлений и денег. Здесь можно открыто констатировать: селфи и видео, которые возникают в нынешнем видеопространстве и живописуют сомнительные «достижения» псевдорыцарей удачи, есть результат вполне понятной психологической установки на получение славы любой ценой.

Мы не утверждаем, что жажда поклонников селфи зафиксировать собственные «подвиги» — прямой путь в объятия запрещенной в России ИГИЛ. Но стоит обратить внимание, что эксперименты с «картинкой» террористы откровенно используют для формирования у отдельных сегментов потенциальной аудитории, во-первых, зрительского интереса, а во-вторых, для провокативной игры на самолюбии тех, кого недооценили, не замечают и кто хочет чего-то добиться, но не может (по объективным и субъективным причинам), а то и просто амбициозных людей, чье эго не дает покоя в условиях существующей реальности. Это очередная манипулятивная игра, преследующая вполне определенные цели.

Устоять против соблазна визуальной славы неимоверно трудно, особенно когда кажется, что вся жизнь впереди, а слава рядом, стоит лишь сделать умопомрачительное селфи. Например, на вершине Спасской башни Кремля. Но после такого решительного шага не стоит удивляться, если на почту или в «личку» экстремалу придут предложения еще более острых ощущений.

О манипулятивных возможностях и соответственно опасностях Сети можно написать целую книгу. Такую задачу мы себе не ставили. Нашей целью было предостеречь читателей от ловушек, которые иногда специально, а порой случайно размещаются по всему виртуальному пространству интернета. В том числе тех, где искажению, трансформации, дезавуированию подвергается главное содержание деятельности журналиста — информация. Теперь самое время продолжить разговор о ее главном качестве, которого жаждут все участники медийной деятельности и к которому стремятся. Имя ему — достоверность. Поэтому в следующей главе книги мы предлагаем рассмотреть эту проблему.

Что сегодня является главным содержанием работы журналистов и СМИ — информация или интерпретация? Если хотите узнать ответ, переворачивайте страницу.

Меняющаяся на глазах одного поколения картина мира, казалось бы, по всем канонам журналистской деятельности требует полной и разносторонней информации, что происходило и происходит в современном политическом дискурсе с точки зрения фактов, статистики, сведений, мнений, решений. Однако идеальное представление о том, как должны функционировать в подобной ситуации любые медиа и их сотрудники, разбиваются вдребезги действительностью, где с помощью определенным образом направленной информации, а то и целых информационных потоков формируется наглядная повестка дня. Парадигма набирающей силу и расползающейся по всему информпространству планеты шоу-цивилизации сегодня не обозначена вектором стремления к полноценной и достоверно насыщенной повестки дня.

Пророчество М. Маклюэна о мире как «глобальной деревне» не только сбылось, но и превратилось в реализуемый фантом повсеместного присутствия коммуникаций, технологическое совершенствование которых радикальным образом изменило картину мира, а вместе с ней и основополагающие принципы информирования аудитории — от правовых до этических, которые профессионалы журналистского цеха формулировали в канун старта научно-технического прогресса в области связи и распространения сведений.

Принято считать, что первым корпоративным документом в истории журналистики была «Хартия поведения», принятая в 1918 году во Франции Национальным синдикатом журналистов. Отметим символичность даты — год окончания Первой мировой войны. Среди работников СМИ она получила эпитет «деонтологической», что явно указывало на философский характер понятия, более ориентированного на сферу идеального, нежели реального. В сущности, уже сто лет назад в почву, на которой взошли бурные ростки разных информационных традиций, было брошено зерно диалектического противоречия между тем, как ДО́ЛЖНО и как МОЖНО преподносить обществу информацию.

В условиях развития единой общественно-экономической формации данная позиция, относящаяся к сегменту профессиональной этики, еще не выявила того, что в логике принято называть «противоречием по определению»[75]. Когда же в цивилизации обозначилось противостояние двух политико-экономических систем, сопровождавшее ход истории на протяжении всего XX века, стал ясен противоречивый характер профессиональных «деонтологических» сумм взглядов на ремесло и медиасферу.

В этом смысле показательны дискуссии, которые сегодня разворачиваются в контексте информационного противостояния вокруг кризисных геополитических зон, образовавшихся в мировой политике за последние несколько лет. Их «экранизация» в политических ток-шоу, практикуемых на отечественных телеканалах разной формы собственности и общественно-политической ориентации, позволяет обнаружить ряд незыблемых позиций спорящих относительно того, что́ есть правдивая информация и какой должна быть степень ее надежности и достоверности. Обратимся к фрагменту ток-шоу «Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым» («Россия-1»), вышедшего в эфир 1 ноября 2015 года.

Для понимания контекста спора напомним, что программа вышла на следующий день после того, как в небе над Синайским полуостровом 31 октября взорвался российский пассажирский авиалайнер. Программа шла долго (3 часа 15 минут). Как всегда, в ее драматургии ведущий использовал структуру, которую можно условно назвать «политическим теледивертисментом». Суть данного принципа заключается в обсуждении при разном составе участников нескольких актуальных и животрепещущих тем текущего информационного поля в мировом медиапространстве. Принцип отбора тем так или иначе основан на степени их важности для России и ее граждан. Компоновка группы выступающих носит отработанный характер. Прежде всего, участники должны более-менее сносно говорить по-русски — это усиливает динамику спора и придает ему дополнительный колорит. Второй строго выдерживаемый принцип — наличие в студии двух групп гостей с потенциально разными взглядами на заявленную тему.

В упомянутой программе нас интересует заключительная часть воскресного выпуска, посвященная проблеме свободе слова и ответственности журналистов за информацию, которую они собирают, обрабатывают и доносят до аудитории посредством разных каналов коммуникации. Присутствие в студии известного российского журналиста Александра Сладкова, специализирующегося на работе в «горячих» точках, придавало весомость развернувшейся битве мнений. Показательно, что его вынужденным оппонентом в споре о достоверности информации из кризисных зон мирового медиапространства выступил либеральный политик Владимир Рыжков. Последний утверждал, что лично знаком с человеком с Алтая, сын которого якобы воевал на стороне ополченцев в Восточной Украине. Любые попытки получить конкретику — имя, фамилию и воинское звание участника, район Донбасса, где он якобы воевал, сроки пребывания в подобном статусе на Украине, — наталкивались на демагогический ответ наподобие «не могу подставлять этого человека и больше вам ничего не скажу». Когда присутствующие в студии попытались сами разобраться, насколько правдива изложенная история, оказывалось, что в версии Рыжкова концы с концами не сходятся.

Если назвать такой принцип своим именем, в просторечии на русском языке его именуют ОБС (расшифровка довольно вульгарная, но точная по смыслу — «одна бабушка сказала»). Сегодня подобные сообщения, основанные на слухах и непроверенных данных, заполонили информационное пространство. Они распространяются по всем возможным и невозможным каналам коммуникации. Мы видим в этом очевидное доказательство нашей теории шоу-цивилизации, где в информационной деятельности точность в работе журналиста уступает место скорости. Главным профессиональным принципом становится не соблюдение этических и правовых норм, а желание произвести впечатление на аудиторию, сообщив ей «горячий», «острый» факт, не заботясь о достоверности и надежности источника.

Актуальность сообщения в условиях шоу-цивилизации имитируется не только за счет непроверенных и невыверенных сведений, имен, фактов, но и за счет фактора наглядности. Здесь аудитория оказывается во власти визуальных впечатлений, организуемых с использованием неаутентичных, постановочных кадров, а то и просто подобранных по принципу визуального соответствия фрагментов частных записей, записей с камер наружного наблюдения, видеорегистраторов или видеоархивов. Совокупность таких условий и обстоятельств, в которых сегодня трудятся журналисты, порождает явление, которое мы уже определили как «журналистика фейков» (или «фейковая журналистика»).

На наш взгляд, ее отличительный чертой является имитационный характер подхода к информации. Упрощая сложную схему и методы манипулирования вниманием и эмоциями аудитории, можно сказать, что для журналистов — создателей фейков важнее нанести эмоционально-интеллектуальный удар, чем сообщить ТОЧНУЮ информацию. Грех приблизительности чреват существенными последствиями, а недостаток информации, в том числе визуальной, — ростом панических настроений. Особенно после трагических эксцессов, приведших к многочисленным человеческим жертвам. Что весь мир и наблюдал через несколько дней после террористической атаки в Париже 13 ноября 2015 года: людей, вышедших на улицы французской столицы, охватила тотальная паника из-за петарды, и они толпой кинулись бежать куда глаза глядят.

Показательно, что в интересующей нас программе Владимира Соловьева участвовал представитель французского журналистского сообщества, экс-сотрудник агентства «Франс-Пресс» Дмитрий де Кошко. За его плечами — 33-летний опыт работы в солидном медиагиганте с высокой репутацией поставщика достоверных и проверенных новостей по всему миру. Когда спор зашел об объективности журналистов в освещении событий, месье де Кошко произнес весьма показательную фразу: «Объективность — другое слово для нас, журналистов. Нам в нашей работе нужны только две вещи: источники и сбалансированная информация».

На первый взгляд в подобном определении нет существенного противоречия. Однако термин «объективность» относительно какого-либо процесса или явления подразумевает отказ от субъективности и стремление к адекватному соотношению показанного или рассказанного с реальным положением дел. Об этом мы уже писали в одной из предыдущих глав.

«Сбалансированность» как термин несет оценочный момент в том, что баланс должен кто-то определить, обозначить и реализовать в действительных обстоятельствах сбора первичной информации. Дальше в изложении Дмитрия де Кошко довелось услышать ключевую для обозначенной проблемы фразу: «Чтобы гражданское общество нормально функционировало, нам нужна полная, правдоподобная информация. С экономической точки зрения надежная информация важнее».

Неловкость и неточность формулировок французского журналиста могла происходить от недостаточной свободы владения русским языком. Но даже если это были понятные трудности перевода, все равно показательно словосочетание «правдоподобная информация». Обращает на себя внимание и откровенное доминирование в сознании журналиста-практика прагматичного подхода при оценке важности информации. Как подобные принципы реализуются в работе российских СМИ, можно было наблюдать в эфире петербургского канала Life78, заменившего своего предшественника — 100ТВ на его частоте вещания.

Диалектический разрыв между теорией и практикой в информационной сфере в условиях шоу-цивилизации предопределяет для профессионалов противоречие между долженствованием, связанным с соблюдением этических стандартов, правил и законов, и вариативностью использования имитационных и интерпретационных коммуникативных возможностей конкретного канала распространения информации. Если в классической теории журналистики, когда бы она ни возникла, базисным, структурообразующим являлся термин «информация» и его производные, то в нынешней многовекторной информационной деятельности прибавились два «И» — имитация и интерпретация.

О причинах трансформации системы профессиональных стандартов мы уже размышляли. При этом согласимся с мнением коллеги, исследующего данную проблему. В книге «Абсолютное оружие» Валерий Соловей отмечает: «Пропускная способность нашей психики ограничена, человек способен сосредоточить свое внимание не более чем на пяти-семи темах. И это, что называется, maximum maximorum. Чаще всего четыре-пять тем, а порой и меньше. Другими словами, человеческое внимание — дефицитный ресурс, и, как за всякий ресурс, за него идет постоянная борьба, которую мы, правда, не замечаем»[76].

Другой исследователь — Норберт Больц — данную особенность функционирования СМИ выделял в качестве доминирующей в наборе факторов, которые определяют не только всю деятельность современной медиасистемы, но и каждого издания, телеканала, радиостанции, сетевого ресурса отдельно[77]. Наша задача как теоретиков, рефлексирующих в контексте шоу-цивилизации, попытаться выработать защитные механизмы от двух наползающих на профессиональную среду «И» — имитации и интерпретации. Опыт последних лет показывает, что в условиях развернувшегося информационного противостояния на всех уровнях решение обозначенной проблемы затруднительно. Однако искать варианты необходимо. Прежде всего чтобы закладывать на уровне обучения азам журналистики те стандарты работы с информацией, которые в будущем позволят сохранить у потенциальной аудитории доверие к данной сфере человеческой деятельности. Это вопрос выживания журналистики в век бурного развития коммуникационных технологий.

В то же время не стоит забывать, что проблема манипулирования сознанием аудитории со стороны современных медиа зачастую порождается самим характером новостей. Наиболее часто в современной медиапрактике такие ситуации случаются, когда на первые позиции повестки дня выходят новости о трагических событиях. Их отличительная особенность — наличие человеческих жертв. Очевидно, что ситуации эксцессного характера преимущественно могут быть классифицированы как террористические акты.

Печально, но факт: в теории и практике современной журналистики давно утвердилось мнение, что наиболее эффектными эпизодами, подлежащими описанию в СМИ всех видов и типов, являются события, так или иначе связанные с гибелью людей. Понятно, что подобное суждение следует оценивать как морально ущербное и сомнительное с точки зрения обычной человеческой этики. Однако в сегодняшней медиапрактике профессиональный прагматизм на грани цинизма одерживает верх над нормами межличностных коммуникаций, не имеющих отношения к информационной деятельности. В данной главе мы рассмотрим случаи из недавнего опыта СМИ, которые продемонстрировали откровенно манипулятивный характер использования летальных эксцессов, ставших информационными трендами. Они доминировали в разных ситуациях и в разных медийных пространствах, с разной степенью интенсивности воздействия на аудиторию. Под летальными эксцессами мы понимаем событие, носящее чрезвычайный и радикальный характер и чреватое человеческими жертвами, которые, к сожалению, являются не только качественной, но и количественной характеристикой происшествия.

О новом виде манипулятивного воздействия на массовую аудиторию в формате «теракт в прямом эфире» автору этой статьи доводилось писать неоднократно[78]. Тогда в поле внимания оказались трагически известные события: 11 сентября 2001 года в США, «Норд-Ост», Беслан, теракты в Лондоне в июле 2005 года. К сожалению, опыт развития современной шоу-цивилизации привел к тому, что подобный формат не только не исчез из медийного поля, но эффективно мимикрировал в разновидности, которые трудно определять как проанализированный нами формат теракта в прямом эфире. Роль достоверной и проверяемой информации в структуре описания и анализа таких происшествий, именуемых нами как «летальные эксцессы», трудно переоценить.

Тем не менее стоит обратить внимание на то, какими подчас изуверскими способами пытаются воздействовать на массовое сознание организаторы кровавых акций, приводящих к многочисленным человеческим жертвам. Здесь речь не идет об информировании. Мы имеем дело с откровенной имитацией подобия якобы объективного и оперативного освещения летального эксцесса. Даже на фоне событий, которые происходили во время гражданской войны в Сирии, а также непрекращающихся атак террористов-смертников по всему Востоку, теракты, коснувшиеся России и Франции, стали исключительными событиями, породившими мощную информационную волну во всем мире. Хотя и у этой волны были периоды очевидного угасания, а также существенные оттенки и нюансы. Попробуем вглядеться в них и проанализировать роль медиа в том, как воспринимала аудитория столь печальные события. Это неминуемо приведет нас к доказательству того, что теракт (он же — летальный эксцесс) стал не только неправомерным оружием в достижении циничных политических целей, но и желанным, как ни кощунственно это звучит, информационным поводом для большинства мировых медиа. Саркастичный афоризм известного канадского культуролога Маршалла Маклюэна — «Настоящие новости — это плохие новости» — стал доминирующим информационным правилом работы большинства СМИ в условиях давящей шоу-цивилизации.

Доказательство жизнестойкости таких профессиональных установок в деятельности журналистов можно найти и в практике отечественных медиа. В этой связи стоит развернуто проанализировать то, как освещалась катастрофа лайнера А321 над Синайским полуостровом, произошедшая 31 октября 2015 года. Она стала самой массовой гибелью граждан нашей страны в авиакатастрофе в истории мировой авиации[79]. Понятно, что в день, когда весь мир узнал о трагедии, она стала новостью номер один в мировом медиапространстве. Многие западные СМИ поспешили объявить трагическое происшествие террористическим актом и указать на то, что он является кровавой местью игиловцев за то, что Россия активно вступила в операцию по уничтожению исламских бандитов в Сирии, нанося эффективные и точные авиаудары.

Ранее мы объясняли причины иного подхода к информации о свершившейся трагедии: в такой модели поведения были свои резоны. Но не все отечественные СМИ вняли голосу разума и с помощью новейших технологий устроили настоящую истерику в медиапространстве. С этой точки зрения стоит проанализировать информационную политику телеканала Life78, вещавшего исключительно на Петербург. Именно в его эфире в течение нескольких дней было организовано новостное шоу, которое можно жестко охарактеризовать как «с телекамерой в душу человека».

Мотивы тех, кто решился на беспрецедентное действо, носящее откровенно травматический психологический эффект, понятны. Канал только начал работать на частоте, где раньше вещал 100ТВ, входивший в Балтийскую медиагруппу. Новичку жизненно необходимо проявить себя в условиях жесткой информационной конкуренции. А в борьбе за место под рейтинговым солнцем, как известно, все средства хороши. Здесь стоит сделать не лирическое отступление о принципах новостной политики, которую исповедовала вся Балтийская медиагруппа и ее непосредственный хозяин А. А. Габрелянов, вполне очевидно усвоивший давнюю заповедь канадца М. Маклюэна и реализующий ее в деятельности телеканала Life78.

Жажда эксклюзива и оперативности сыграла с каналом не менее злую шутку, чем некомпетентность кадров, набранных буквально с улицы. Все сообщения, вынесенные на бегущую в нижней части экрана новостную ленту, сопровождаются пометкой «срочно!». Я был бы готов поверить в чрезвычайную оперативность и эксклюзивность подобных антивестей, если бы эти «срочные» новости не висели на ленте целые сутки. А когда в ход идут неумело разыгрываемые провокации и съемки якобы скрытой камерой, вспоминаешь, как подобными шалостями балуются дети в старших группах детского сада или в начальных классах школы.

Можно догадаться, что вышеперечисленные «особенности» и «достижения» в сфере тележурналистики происходят не только из-за того, что сотрудники нового канала непрофессиональны, а еще и потому, что критерии профессионализма, вкуса и этики задает им сам А. А. Габрелянов, считающий себя удачным медиаменеджером и классным журналистом. Но то, что хорошо для господина Габрелянова и его сотрудников, вряд ли соответствовало тому, что мы думаем и чего мы ждем от петербургского телевидения.

Трое суток (!) подряд в эфире Life78 были новости и сюжеты ТОЛЬКО об авиакатастрофе. Будто городская жизнь застыла в скорби и горе. Все самое худшее, что можно предполагать в эфирной политике неофитов, было наглядно явлено изумленным зрителям. То косноязычный юноша рассказывал из Египта, как возят останки погибших из морга в аэропорт, а потом другой юноша занимался тем же в Петербурге. То ведущая в эфире расспрашивала приглашенного психолога о том, что чувствовали пассажиры трагического рейса в момент, когда самолет начал падать… Даже в пересказе сей сюжет выглядит чуть ли не кощунством. А затем корреспонденты канала рванули в буквальном смысле допрашивать родственников погибших. Такому поведению нет никаких оправданий, это уже не журналистика и не телевидение, а бизнес на крови. Или, говоря научным языком, — имитация оперативного новостного телевещания.

Однако новое — хорошо забытое старое. Презентации «убийственных» новостей в телеэфире имеют давние традиции в мировом медиапространстве — с начала 1960-х годов (эфирный контент, связанный с убийством президента США Дж. Ф. Кеннеди). В отечественном телеэфире одним из первых такой интерпретирующий стиль подачи негативных новостей продемонстрировал не кто иной, как А. Г. Невзоров. Призрак легендарных «600 секунд» вырастал на петербургском телегоризонте. Однако его последователи с канала Life78 не преуспели в формировании псевдосенсационного телевидения. Они явно проиграли конкурентную борьбу и самому Невзорову, и современным адептам по части профессионализма и умения вести себя в кадре и в эфире. К тому же им не хватало невзоровской решительности и дерзости творить в эфире экранные фейки, которые раз от раза приобретали все более политизированный характер. Когда-нибудь об А. Г. Невзорове напишут диссертацию как о родоначальнике фейковой журналистики в нашем отечестве. А пока возвращаемся к медийной интерпретации других летальных эксцессов образца осени 2015 года.

Ровно через две недели после взрыва российского Airbus А321 над Синаем, 13 ноября 2015 года серия террористических актов произошла в Париже. Это была пятница, канун уик-энда, поэтому на улицах французской столицы было много народа. Люди отдыхали в кафе и ресторанах. Несколько десятков тысяч парижан отправились на «Стад де Франс», где шел товарищеский матч по футболу между сборными Франции и Германии. Он находится в пригороде Сен-Дени. Именно здесь была предпринята первая попытка взорвать бомбу. Благодаря бдительности спецслужб террорист-смертник не смог проникнуть на стадион и, преследуемый полицейскими, осуществил самоподрыв неподалеку от стадиона. Известно точное время акции — 21:16 по французскому времени. Почти одновременно еще два террориста подорвали себя в пустынных холлах стадиона. Проходивший матч, однако, не прервали, чтобы не вызвать панику. Некоторые ее приметы возникли уже после окончания матча, когда зрители отправлялись к выходу со стадиона. Видимо, чтобы подбодрить себя, многие запели «Марсельезу». Видео этого события почти моментально появилось на разных сетевых ресурсах. Там же оказались и кадры самоподрыва первого смертника у стадиона.

Тем временем в разных районах Парижа террористы начали стрелять по посетителям кафе, в одном из них даже прогремел взрыв. Все произошло за какие-то двадцать — двадцать пять минут с момента попытки первого взрыва у стадиона[80]. Завершилась череда разрозненных террористических атак захватом концертного зала «Батаклан» (XI округ Парижа). Это произошло в 21:50 по местному времени. До сих пор остается туманной реальная картина того, как происходило центральное событие в череде убийственных атак на Париж. В это время в зале шел концерт американской рок-группы Eagles of Death Metal. Террористы принялись расстреливать зрителей, потом заперлись на втором этаже и пытали заложников, убивая их садистскими способами. Однако в прессе достоверные факты или видеодоказательства жестоких расправ обнародованы не были. Многие очевидцы последовавшего штурма захваченного здания утверждают, что видели кровавые последствия пыток и тела замученных террористами жертв. Всего в заложники попали около 100 человек из числа тех, кто пришел на концерт. Многим удалось спастись бегством. В Сети оказались кадры, как выбравшиеся на парижские улицы заложники убегают прочь от концертного зала, где слышны выстрелы. Причина трагически ясна: террористы расстреливали заложников. Штурм здания силами правопорядка и безопасности закончился в 0:25. Количество убитых в «Батаклане» заложников вскоре было обнародовано — около 90 человек.

Общую цифру жертв террористических актов 13 ноября 2015 года французские власти огласили через неделю: примерно 130 погибших и более 350 раненых. В истории Франции это крупнейший террористический акт, ставший рекордным по числу пострадавших. Показательно, что свидетели утверждали, будто террористы в «Батаклане» выкрикивали традиционные лозунги и угрозы, кричали, что захват — месть за атаки на Сирию. Запрещенная в России группировка ИГИЛ взяла на себя ответственность за содеянное и назвала их «11 сентября по-французски». Что по сути верно, но требует анализа и комментария — с позиций того, как изменился характер террористических нападений и какую роль они сыграли в общей информационной картине мира в связи с происходящими в нем глобальными переменами, и прежде всего на Ближнем и Среднем Востоке.

Вспомним 11 сентября 2001 года, когда исламские террористы устроили показательную атаку на башни ВТЦ в прямом эфире. Шокирующий травматический эффект был достигнут, обозначив глубокие социально-психологические проблемы в современной шоу-цивилизации. По такой же схеме действовали террористы в Мадриде, организовав серию одномоментных взрывов на железнодорожном вокзале в марте 2004-го. Аналогичная картина просматривается в серии лондонских взрывов в июле 2005 года. Во всех трех случаях в крупнейших городах мира для травмирующего воздействия на аудиторию террористам, на наш взгляд, был важен эффект присутствия, который формирует в сознании телезрителей соответствующую экранную «картинку». Права русская пословица, гласящая, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Собственно, упомянутые нами трагические события аранжировались злодеями, которые их задумали, вполне согласуясь с логикой поведения СМИ в рамках шоу-цивилизации, когда в медийном пространстве в случае информационных эксцессов возникает гонка за характерным, иллюстрирующим произошедшее видеоматериалом. Логика циничного поведения журналистов и владельцев СМИ ясна: кто первым показал, тот и молодец.

Парижская террористическая атака была иной и по содержанию, и по смыслу. Последовательность взрывов и стрельбы на поражение, локация террористических атак в разных районах Парижа, а также отсутствие внятной и четкой информации о происходящем привели к атмосфере паники, страха и мистического ощущения беды, которая может возникнуть буквально из-за угла и в любой момент. В отличие от упомянутых терактов в крупных городах мира парижская атака 2015 года характеризовалась отсутствием видеоматериалов, на которых были бы запечатлены моменты взрывов или расстрелов. В медийном пространстве появились лишь краткие записи после взрывов в районе «Стад де Франс» и несколько записей в районе «Батаклана». Проще говоря, обычный парижанин оказалась в ситуации вынужденной информационной энтропии, когда угроза смертельной атаки может последовать в любой момент и в любом месте столицы. Доказательством таких настроений стали кадры паники французов во время взрыва петарды 15 ноября 2015 года. Их практически в прямом эфире показала корреспондент «Первого канала» Яна Подзюбан. Зрители видели, как, услышав звуки взрыва, парижане бросились врассыпную, сметая все на своем пути. Что и требовалось доказать. Страх и паника за несколько дней пустили крепкие корни в поведении французских граждан. До сих пор социальные психологи и политологи не могут дать аргументированный ответ на вопрос о степени вредоносности такого типа террористических воздействий на общественное сознание.

Если анализировать парижскую ситуацию с точки зрения манипулятивного воздействия СМИ на массовую аудиторию, стоит признать: вольно или невольно медиа «подыграли» террористам, не сумев четко, оперативно и объективно рассказать о парижских летальных эксцессах. В этом плане драматичный опыт презентации череды террористических актов в России (от Буденновска до «Норд-Оста» и Беслана) все же имел достаточно обширную информационную историю. Во всяком случае, российская аудитория получила об эксцессах более-менее объективное представление. К сожалению, во Франции наблюдалась тенденция интерпретационного толкования информации о событиях такого рода.

Более полугода спустя, 14 июля 2016 года, в Ницце произошел еще один террористический акт: в толпу гулявших по Английской набережной на полном ходу врезался грузовик и буквально протаранил людей, давя тех, кто вышел отметить национальный праздник Франции — День взятия Бастилии. После минутной растерянности полицейским удалось застрелить водителя-террориста, но свою кровавую задачу он выполнил: 84 человека погибли, около 200 получили ранения разной степени тяжести.

Во Франции и в мире случившееся в Ницце вызвало не меньшую растерянность, чем события 13 ноября. И вновь стоит отметить, что характер преступления иной, чем в Париже. Во-первых, летнее коллективное убийство непосредственно в день праздника. Во-вторых, способ атаки на мирно гуляющих людей выбран с особым цинизмом и стал «новшеством» в тактике террористов. Эффект неожиданности способствовал мгновенному распространению паники, совладать с которой было трудно — и тем, кто стал объектом атаки, и тем, кто по долгу службу обязан ее пресечь. Проще говоря, соответствующие службы Франции оказались не готовы к отражению такого варианта террористической атаки.

Все вышеперечисленное повлияло и на манеру освещения данного трагического события в СМИ. Как и в случае с Парижем, реальных видеокадров с места события оказалось не много, что создало почву для разных толкований сути произошедшего. Версии были весьма разнообразные, вплоть до убийцы-мстителя. Разброс свидетельств, мнений и экспертных суждений оказался велик и обширен. После теракта в Ницце казалось, что мир уже ничем не удивить с точки зрения способов расправы террористов над мирными гражданами. Но по трагической иронии за событиями на Лазурном побережье Франции последовала серия индивидуальных криминальных эксцессов в разных районах Германии[81].

Внешне произошедшее (четыре случая за неделю) кажется совпадением. Но обращает на себя внимание индивидуальный характер преступлений, их полная непредсказуемость и разная локация. Понятно, что каждый инцидент усиливал панические настроения немецкой, европейской и мировой аудитории. «Стимулом» для усиления послужили, с одной стороны, соответствующая интонация в освещении нелепо-трагических актов, с другой — их откровенно дикий, непривычный для медиа и западного общества характер. Незнание рождает беспокойство и тревогу, об этом скажет любой дипломированный психолог. Как здесь не вспомнить Р. В. Фассбиндера — страх действительно съедает души, не только во Франции и Германии, но и по всей Европе.

Вариативность совершенных террористических актов 2015–2016 годов, о которых мы рассказали в данной главе, не имеет почти ничего общего с форматом прямого эфира, на который ранее их организаторы делали ставку в расчете манипулировать общественным сознанием. Можно сказать, что вектор медийного воздействия с начала XXI века смещается с фактора наглядности в направлении неопределенности, что порождает в массовом сознании еще более панические настроения, сопровождаемые страхом, отчаянием и ожиданием новых террористических эксцессов.

Какие настроения массового психоза могут породить такие акции устрашения, в январе 2015 года наглядно продемонстрировал расстрел редакции французского еженедельника «Шарли Эбдо», о которой автору этих строк уже приходилось писать[82]. Отметим, что некоторая информационная сумятица и недостаток четко атрибутированной видеоинформации привели к процессам терроробоязни и страха, которые проявились позднее в Париже и Ницце.

Летальный эксцесс может характеризовать не только террористический акт с большим количеством жертв. К этой же категории медийного события можно отнести индивидуальный случай террора, направленный против конкретного политика, государственного или общественного деятеля, звезды шоу-бизнеса и т. п. Роль личности в современном медиапространстве достаточна велика, если учитывать тенденцию персонификации информации, посредством которой СМИ могут производить конкретные манипуляции с массовым сознанием. Медиаинтерпретация гибели российского политика Бориса Немцова показывает, как криминальный акт в условиях шоу-цивилизации может обрести черты доминирующего медиасобытия в текущей информационной повестке.

Факты известны и печальны: в ночь с 27 на 28 февраля 2014 года на Большом Замоскворецком мосту в Москве несколькими выстрелами в упор был смертельно ранен оппозиционный политик Борис Немцов; от полученных ран он скончался на месте. Уже по горячим следам был замечен ряд необычных особенностей летального эксцесса, который привел к последствиям, значительно повлиявшим и на массовое сознание, и на тех, кто его определяет — журналистов и СМИ.

Скажем сразу: мы не ставим цель найти причинно-следственные связи в цепочке предшествовавших и последовавших после гибели Б. Е. Немцова событий. Более того, принципиально отказываемся анализировать версии и мотивы данного преступления. Нам важно разобраться, как оно «аукнулось» в современном медиапространстве. Событие, оборвавшее жизнь Немцова, случилось в то время, в том месте и таким образом, как могло произойти только организованное циничное шоу, будто специальное предназначенное стать (как ни дико это звучит) и взрывным информационным поводом, и долгоиграющим «зрелищем». При том что «картинка» момента преступления в публичном дискурсе практически отсутствовала, за исключением сомнительной по четкости и смыслу записи погодного видеорегистратора.

Об этом обстоятельстве стоит поговорить отдельно. Пока зафиксируем очевидное: волна домыслов, слухов и непроверенной информации, моментально поднявшаяся после смерти политика на мосту, в качестве «неоспоримого» визуального доказательства имела лишь кадры тела, лежащего на пешеходной части. Здесь обнаруживается первая особенность события: все кадры сняты в таком ракурсе, чтобы на заднем плане были видны стены и башни Кремля. Редкие репортажи российских и зарубежных СМИ обходились без этого знакового вида, явно «подсказывающего» неискушенному зрителю вербальную оценку произошедшего. Это был первый «интерпретирующий» шаг со стороны медийного сообщества.

Тексты СМИ всех видов и типов в первый день после трагедии содержали устойчивую группу из пяти ключевых слов, которые повторялись в разных комбинациях или варьировались в разных грамматических формах. «Пятерка» мемов, определяющая вектор вербального восприятия на уровне смысла картины произошедшего, такова: «Немцов», «оппозиционер», «убит», «Кремль», «Украина». Более того, на основных федеральных телеканалах, мгновенно скорректировавших сетку вещания, организовали спецвыпуски традиционных политических ток-шоу. В них каждый из пяти вербальных «тегов» стал отдельным дискуссионным трендом. Про сетевую полемику можно написать отдельное диссертационное исследование на тему обострения языка вражды, которое произошло вследствие актуализации гибели Немцова как — извините — информационного повода. Со свойственной большинству участников таких споров непосредственностью и эмоциональностью дискуссии мгновенно трансформировались в череду взаимных упреков и оскорблений по известному принципу «сам дурак».

Здесь можно лишь с грустью констатировать, что имевшаяся ранее модель обсуждения проблематики, связанной с украинским кризисом в пространстве интернета, получила дополнительный импульс и развернулась в сторону внутрироссийской темы об отношениях общества и оппозиции. В подавляющем числе случаев о печальном поводе полемики забыли. Однако стоит отметить специфику сложившейся после гибели Б. Е. Немцова медиаситуации. Она связана с датой и временем происшествия.

Учитывая время и день случившегося (ночь с пятницы на субботу), главным каналом распространения информации о событии и его подробностях могли стать — в порядке оперативных возможностей — интернет, радио и телевидение. В субботние выпуски российских печатных изданий трагическая новость не могла попасть чисто технологически. Поэтому медиапространство первого весеннего уик-энда «сузилось» до электронных СМИ и сетевых ресурсов — на двое суток они оказались в лидерах по продвижению актуальной повестки дня. А с первого рабочего дня следующей недели в конкурентную борьбу за внимание аудитории включились отечественные печатные издания. Каждое — на свой лад. Что было похоже на то, как гибель Немцова в первые двое суток освещали радиостанции и телеканалы. С той разницей, что печатные медиа в первую очередь презентовали трагическое событие не только в соответствии с политической ориентацией издания, но и в соотношении с принятым в нем набором доминирующих информационных трендов и форматов подачи новостей. Так, «Московский комсомолец» откликнулся публицистикой и… интервью близкой знакомой Б. Е. Немцова, посвященным не только его личности, но и личной жизни. Газета «Жизнь» поведала подробности отношений оппозиционера с его украинской спутницей, а еженедельник «Совершенно секретно» сосредоточился на теме заказных убийств в России и возможных бизнес-мотивах, приведших к гибели оппозиционера, а также на размышлениях о вероятности физической ликвидации «Антимайданом» неугодных общественных деятелей.

Информационное тождество редакционной политики электронных СМИ и методов освещения событий, связанных с гибелью Немцова, можно было наблюдать в эфире всех известных радиостанций и телеканалов. Здесь группировка осуществлялась, с одной стороны, по политическим симпатиям, а с другой — в соответствии с искренним желанием разобраться. В первом случае телеканал «Дождь» и радио «Эхо Москвы» были готовы обвинить в трагическом происшествии кого угодно, вплоть до президента Путина. Во втором варианте, при эмоционально-напряженном тоне споров, общая интонация оказалась примиряющей. Например, это было характерно для внеочередных эфиров ток-шоу Владимира Соловьева. В одном из них прозвучало ключевое слово, обозначившее случившееся, — медиаубийство.

Данный термин требует пояснений. Помните запись с погодного регистратора, на которой якобы зафиксирован момент убийства? Многие, наверное, обратили внимание, что показанная в эфире ряда каналов запись сопровождалась настойчивыми закадровыми пояснениями. С их помощью аудитории невольно «навязывается» конкретная точка зрения на событие. Аналогии с событиями 11 сентября в Нью-Йорке здесь более чем уместны. Тогда «авторы» атаки на башни ВТЦ насильственно добились трансляции ужасного террористического акта в прямом эфире, что вызвало массовый шок и психоз у всего человечества. Московский вариант теракта оказался более виртуальным с точки зрения его реального и синхронного восприятия. Зато демонстрация последствий в виде траурного шествия в память о погибшем по силе эмоционального воздействия на массовое сознание оказалась не менее эффективной. Как говорилось в сериале «Семнадцать мгновений весны», «пастор Шлаг объединит все силы. Либо он сам, либо светлый образ его». Так и было на самом деле: медиаубийство состоялось и дало коммуникационный эффект воздействия на массы в заданном направлении.

При отсутствии достоверной и проверенной информации о том, что произошло с Немцовым в ночь с 27 на 28 февраля на мосту в центре Москвы, можно было скатиться в трясину версий, домыслов, слухов, предположений. Но все, кто сохранил холодную голову — аналитики, эксперты и специалисты, — сошлись во мнении, что политика ликвидировали так, что благодаря сформированной «картинке» происшествия его смерть может быть эффектно и эффективно интерпретирована для массового сознания исходя из сверхзадач, которые могли поставить разные режиссеры-постановщики трагического действа. При условии, что она задумывалась именно в такой стилистике и формате, как все произошло. А если так, главным инструментом воздействия на общество должны были стать (и отчасти стали) СМИ, независимо от их вида, типа и политической ориентации. Приходится констатировать: гибель близкого медиа-человека вновь проявляет vip-синдром журналистики, который для сотрудников определенных медиа часто является побудительным мотивом оживить информационный интерес к событию и конвертировать его в интерес масс.

Можно допустить, что вместо Немцова на Большом Замоскворецком мосту погиб никому не известный приезжий из российской глубинки. Тогда «картинка» этого «незначительного» эпизода криминальной хроники вряд ли будет появляться в эфире главных российских телеканалов каждые полчаса в течение первых двух суток. Здесь мы упираемся еще в одну необычность свершенного медиаубийства — посмертный имидж жертвы. Б. Е. Немцов был фигурой, абсолютно и тотально приспособленной к общению с журналистами и СМИ. Он обладал телегеничностью и жаждал ее постоянно проявлять в публичном пространстве. Ему это удавалось, когда он был во власти, и это вызывало у него понятные затруднения после окончательного и бесповоротного перехода в оппозицию власти. Отсюда — тяга к массовым акциям, во время которых телекамеры фиксировали и распространяли изображение Немцова далее, по каналам коммуникации. Поэтому телевизионное сопровождение происходившего после гибели Немцова было максимально насыщенным и интенсивным. Некоторые сетевые блогеры даже разразились заметками о том, кто, как и сколько показывал на экране траурное шествие 1 марта и прощание с ним. Шоу-цивилизация здесь царит, а мы не задумываемся о возможных последствиях.

Разумеется, это лишь беглый и предварительный анализ свершившегося медиасобытия, жертвой которого стал Борис Немцов. Со временем придет очередь более глубокого погружения в обстоятельства дела. А пока мы фиксируем неодолимую поступь шоу-цивилизации, которая отдает предпочтение «картинке», не сути. И всем нам важно не поддаваться на интерпретационные соблазны.

Шоу-цивилизация не гарантирует адекватного восприятия эфирного телепродукта аудиторией. Более того, совокупный инструментарий — визуальный, вербальный, драматургический — в политическом шоу-бизнесе направлен на смещение восприятия конкретной «картинки» в заданном ее творцом направлении. Система неопровержимых доказательств, фактов, свидетельств с опорой на документы, чья аутентичность не вызывает сомнений, — все это противопоказано креативной моде, каковая находит воплощение в фейковой журналистике и шире — в иных проявлениях шоу-цивилизации.

Если Маршалл Маклюэн в досетевую эпоху пытался установить прямую связь между содержанием сообщения (информацией) и технологической формой, в которой оно доходило до рецепиента (The medium is the message), то в условиях шоу-цивилизации определяющее значение имеет не сообщение и даже не тип СМИ и его технологические возможности и технические характеристики, а тот вид, если угодно образ, информации, который с помощью имеющихся возможностей формируется в эфире, на портале или на газетной (журнальной) полосе. Обостряя определение, можно утверждать: аудитории транслируют не объективные сведения или данные о каком-либо факте, случае, событии, а целенаправленно формируют ОБРАЗ факта, случая, события. Эмпирическая действительность в исполнении СМИ преобразуется в медийную реальность. Последняя и есть сама по себе реальность интерпретации эмпирики. Вспомним Фридриха Ницше, который более столетия назад позволял себе утверждать критический взгляд на соответствие реальности и той деятельности, которой опосредованно занимались в его эпоху все средства массовой коммуникации. Формулу его скепсиса мы уже приводили: «Факты не существует, есть только интерпретации».

Проведенный анализ нескольких ярких летальных эксцессов недавнего времени, ставших медиасобытиями в различных видах и типах СМИ, подтверждает нашу гипотезу о том, что подобные события используются исключительно как аттрактивные и доминантные с целью манипулятивного воздействия на аудиторию. При этом нужен скрупулезный и глубокий анализ медийного контента, чтобы отделить информацию от интерпретации — и ту, в свою очередь, от имитации.

Цель воздействия такой организации контентного воздействия на аудиторию, на наш взгляд, прагматична и очевидна — привлечение зрителей, слушателей, читателей. Однако стоит констатировать фактическое игнорирование в подобных случаях рядом СМИ и журналистов общечеловеческих и профессиональных этических норм.

Подлинный «пир эмпирики» в исследованной нами проблематике обнаружился в отечественном медиапространстве в связи с иными информационными трендами — историей и спортивной, а также околоспортивной темой. Они и станут объектом нашего внимания в следующих главах книги.

2017 год был во многом знаменательным для взаимоотношений медиакультуры и истории, ибо это год 100-летия Великой русской революции[83]. Предполагалось, что в отечественном медийном пространстве данная тема получит соответствующее развитие и будет презентована разными проектами, в которых интерпретируются ключевые сюжеты и события вековой давности. Некоторые опасения внушал имеющийся опыт медийного и экранного освоения историко-юбилейных дат — 200-летия Отечественной войны 1812 года и 100-летия начала Первой мировой. Мы частично проанализировали издержки и особенности данной тематики в электронных СМИ на предмет манипуляционных технологий и приемов, которые удалось выявить и о которых мы рассказали на предыдущих страницах книги.

И все же, с учетом имеющихся традиций визуальной разработки тренда Октябрь-1917, можно было ждать более пристального интереса, чем произошло в реальной практике телевидения и кинематографа. Ретроспективно можно определить случившееся как очередной этап фейковой визуализации отечественной истории. Он коснулся не только событий, но и конкретных исторических личностей. Фактически в 2017 году мы получили совокупный медийный образ важнейшего события, перевернувшего ход истории в XX веке, а заодно и мифологизацию биографий некоторых причастных к нему персон.

Забегая вперед, укажем на получившуюся в итоге несоразмерность и сомнительную вариабельность в подаче исторической фактуры средствами экранной медиакультуры. Для понимания выявленных тенденций позволим себе вначале совершить небольшой экскурс в традицию отмечать юбилейные и памятные даты, связанные с 1917 годом; посмотрим, как это происходило в советского время. В этой главе читатель встретится с непривычной для данной книги структурой: текст разбит на подглавы. На наш взгляд, это упрощает восприятие.

Штурм как киномиф

Центральным местом в канве событий Великой Октябрьской социалистической революции принято считать штурм Зимнего дворца. По официальной версии советского периода, он начался 25 октября 1917 года (по старому стилю), в 21:45, после холостого выстрела с крейсера «Аврора». Хотя на самом деле был еще световой сигнал со стен Петропавловской крепости и соответствующие выстрелы из ее орудий. Результатом штурма стал арест Временного правительства в Белой гостиной Зимнего дворца. Он был произведен в ночь с 25 на 26 октября в 2:15. Таков исторический сюжет. Какова его экранная версия? Точнее, несколько версий.

Одним из первых за воссоздание картины штурма взялся Сергей Эйзенштейн. В 1927 году уже знаменитый режиссер снял к 10-летию Великого Октября фильм с кратким и выразительным названием «Октябрь». Кульминацией эффектно смонтированной картины стал эпизод штурма Зимнего дворца, когда из-под арки Главного штаба революционно настроенные массы выбегают на Дворцовую площадь и решительно устремляются на баррикады у Зимнего. Эпизод получился настолько впечатляющим, что позднее во многих документальных фильмах о событиях 1917 года эти постановочные кадры включались в монтаж без уведомления, как аутентичная кинохроника.

Через двадцать лет, в 1937-м, советские кинематографисты должны были отметить очередной юбилей Октября созданием соответствующей историко-революционной ленты о том, что происходило в Петрограде в 1917 году. Желающих браться за непростой проект не оказалось. Когда все мыслимые сроки были нарушены, съемки поручили молодому и амбициозному режиссеру Михаилу Ромму, которому предстояло успеть все сделать к 7 ноября.

Ромм решил не искать новые решения для эпизода штурма и в своем звуковом фильме воспроизвел практически один к одному немой вариант Эйзенштейна. Черно-белые кадры революционно настроенных масс, бегущих к Зимнему, в очередной раз убеждали многомиллионную аудиторию советских зрителей, что в 1917 году все было именно так. И никак иначе. Новая версия штурма Зимнего дворца с помощью эффектной «картинки» окончательно закрепила в массовом сознании миф о том, что это событие произошло в реальности. Преодолеть эстетическую инерцию выразительного зрелища было творчески и идеологически невозможно, так как Михаил Ромм доснимал эпизод штурма и ареста Временного правительства по прямому указанию И. В. Сталина.

В пред- и послевоенный период в фильмах на историко-революционную тему, где сюжетно затрагивался Октябрь-1917, созданный экранный миф-канон соблюдался неукоснительно. Его отражение легко обнаружить в таких лентах, как «Человек с ружьем» (1938, режиссер Сергей Юткевич), «День первый» (1958, режиссер Фридрих Эрмлер), «В дни Октября» (1958, режиссер Сергей Васильев), «Две жизни» (1961, режиссер Леонид Луков), «Залп “Авроры”» (1965, режиссер Юрий Вышинский), «Посланники вечности» (1970, режиссер Теодор Вульфович), «Семья Коцюбинских» (1970, режиссер Тимофей Левчук). Косвенно данная версия присутствовала в разных кино- и телеверсиях ключевых для отечественной культуры произведений, таких как «Тихий Дон» Михаила Шолохова и «Хождение по мукам» Алексея Толстого.

Возможно, очередная попытка снять фильм об Октябре 1917 года не была бы осуществлена в советский период, если бы не идеологическое противостояние СССР и Запада. В 1981 году американский режиссер и актер Уоррен Битти снял фильм «Красные», где сам сыграл роль своего соотечественника, журналиста Джона Рида — того самого Рида, который написал книгу о революции 1917 года под названием «Десять дней, которые потрясли мир». Картина имела большой успех, получила три премии «Оскар».

Естественно, советские идеологи не могли согласиться с тем, что фильм о Великом Октябре сняли американцы. Так возникла дилогия Сергея Бондарчука «Красные колокола». Ее первая часть, «Восставшая Мексика», была посвящена путешествию Джона Рида в Мексику и являлась экранизацией книги его очерков о революции в этой стране. Вторая часть под названием «Я видел рождение нового мира» представляла собой экранизацию книги американца о событиях в России 1917 года. Главную роль в дилогии Бондарчука сыграл итальянец Франко Неро.

Это было цветное широкоформатное кино, и Бондарчук решил с размахом снять центральный эпизод второй части — штурм Зимнего. Для этого он получил поддержку партийных властей Ленинграда, а для съемок штурма на Дворцовой площади возвели настоящие баррикады и привлекли военнослужащих из частей Ленинградского военного округа.

В отличие от предшественников, Сергей Федорович максимально усилил пафос главной сцены. Камера оператора Вадима Юсова буквально парила над площадью, позволяя зрителям наслаждаться панорамой революционных событий с высоты птичьего полета.

Усилия съемочной группы не пропали даром: дилогия «Красные колокола» была удостоена Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых. Чуть позже режиссер перемонтировал киноверсию 1982 года в одноименный четырехсерийный телефильм. Для расширения общего исторического контекста в него добавили соответствующую эпохе кинохронику. Премьера сериала «Красные колокола» состоялась на Центральном телевидении в 1984 году.

Наступивший через полгода период, сейчас официально именуемый «периодом перестройки и гласности», фактически дезавуировал интерес деятелей экранных искусств к Октябрю 1917 года. Мода на исторические разоблачения, открытие архивов, публикация ранее запрещенных литературных, документальных и публицистических текстов о революции, острая критика советского периода отечественной истории как якобы ошибочного пути развития страны и государства — все это не могло не сказаться на резком падении интереса к интерпретации ключевого события XX века. Тем не менее линия Эйзенштейна — Ромма — Бондарчука в мифологизации конкретного исторического эпизода продолжала жить в российском медийном пространстве. Со временем он окончательно утвердился в массовом сознании, так сказать, «за давностью лет». При этом никто не ставил под сомнение факт штурма Зимнего дворца.

Понадобился мощный информационный повод, чтобы в российском медийном пространстве вновь возникла тема Октябрь-1917. Правда, в довольно причудливых и странных вариациях. Сказалась ориентация творцов экранного контента не только на вкусы массового телезрителя, но и на руководство основных федеральных телеканалов.

Мелкие кинобесы революции

Современная массовая культура — неотъемлемая и определяющая часть шоу-цивилизации. Для коммуникационных процессов это означает весьма важное обстоятельство: именно массовость и массовидность тех или иных явлений позволяет постулировать их как элемент шоу-цивилизации. Особенно сильное развитие данная тенденция получила в тех сферах информационной активности, где визуальная составляющая воздействия на массовую аудиторию является ведущей.

Учитывая ряд важных для отечественной истории юбилеев — 200-летие Отечественной войны 1812 года, 100-летие начала Первой мировой войны, 100-летие Великой русской революции, — можно констатировать рост внимания всех видов и типов СМИ к исторической теме. Понятно, что при выходе данного тренда на лидерские позиции в аудиовизуальном контенте важно наличие в исторической журналистике и самих произведениях соответствующих действующих лиц. Некоторые явления экранной культуры завершившегося юбилейного года Великой русской революции вольно или невольно предоставили наглядный и проблемный эмпирический материал для анализа заявленной в названии данной главы проблематики, ориентированной на изучение вопросов достоверности и адекватности кинобиографий исторических лиц РЕАЛЬНОМУ фактологическому наполнению их жизни и деятельности.

Особенностью нынешнего этапа освоения важной исторической темы стало сосредоточение на относительно узком временном пространстве нескольких экранных произведений. В дни празднования 100-летия Великой русской революции на телеэкранах появились сразу три сериала, предлагающие разные версии событий и «авторов» того времени. Это были игровые сериалы «Троцкий» и «Демон революции», а также документальный цикл с претенциозным названием «Подлинная история русской революции». Если прибавить к ним скандальную «Матильду», можно составить более-менее полное представление о том, как современные ремесленники экранных искусств позволяют себе интерпретировать ключевые события отечественной истории. Кроме того, учитывая предшествующие традиции изложения исторической канвы, можно определить общую тенденцию развития темы.

Весьма показательна «Матильда» Алексея Учителя. Как режиссер и продюсер фильма он может быть доволен: редкая российская лента держалась в топе инфоповодов почти год. Правда, в основном за счет неуемной критической энергии одного из депутатов Госдумы. Интерес к добрачным интимным похождениям будущего императора Николая II сделал свое дело — всем хотелось увидеть, за что фильм проклинали православные активисты и сторонники монархии. В итоге публика увидела вполне красочную вампуку про страсти в дворцовых интерьерах. А к отечественной истории «Матильда» имеет ровно такое же отношение, как Павел Павленский — к искусству. В общем, нам в очередной раз «сделали красиво», насочиняв небылиц и сказок про семейство Романовых. В принципе, преподаватели истории должны быть благодарны Алексею Учителю за то, что с помощью его картины они теперь могут тренировать подопечных на предмет нахождения фейков. Автору этих строк довелось поручить студентам-старшекурсникам подсчет исторических неточностей, ошибок, искажений — всего того, что в нынешней медийной ситуации позиционируется как фейк. Результат мониторинга был неутешителен: общими усилиями в фильме удалось обнаружить более тридцати исторических фейков. С другой стороны, «Матильда» связана с юбилеем Великой русской революции, так как формально фабула картины завершается коронацией Николая II. В некотором смысле лента Учителя дает представление о том, почему российский император не смог противостоять революции — он был просто не готов к этому. Здесь можно вспомнить судьбу драмы Элема Климова «Агония» (1984), посвященной личности Г. Е. Распутина. Сюжетно лента завершалась сценой похорон убиенного старца. Однако общий концепт фильма не оставлял сомнений в обреченности дома Романовых и грядущем падении Российской империи.

Следует отметить, что в немалой степени фейкизации исторического контента способствует персонификация событий, когда в медийное пространство вводится доселе непопулярная или малоизвестная широкой публике личность. Некоторые эксперты считают, что прежняя историческая наука была излишне сконцентрирована на В. И. Ленине, в тени которого оставались другие персоны. Например, Лейба Давидович Бронштейн, вошедший в мировую историю под псевдонимом Троцкий. Именно так коротко был назван сериал, который для «Первого канала» поставили Александр Котт и Константин Статский. Продюсеры не скрывали идею — показать одного из лидеров Октября-1917 рок-звездой, которая пользовалась громадной популярностью у широких масс трудящихся.

Приглашение на главную роль Константина Хабенского вроде выглядело художественно оправданным. Кому еще, как не ему, изображать в кадре одержимого комплексами и сексуальной неудовлетворенностью несостоявшегося диктатора? За вычетом того обстоятельства, что ранее Хабенский изображал реального диктатора и «омского правителя» Колчака. Поэтому Троцкий в его исполнении выглядит скорее ряженым, чем реальной исторической фигурой. Соответственно и другие персонажи выглядят такими же. А чтобы мы никого ни с кем не перепутали, первое появление героев сопровождается соответствующим титром-справкой.

Троцкий лихо «проводит» время на экране, то занимаясь любовью с очередной «реальной» героиней, то отвлекаясь от сексуальных утех для наведения революционного порядка на проблемном участке фронта. Мнимая достоверность сериала еще подлежит изучению. Историки сразу отметят множество несуразностей: встреча Троцкого и Фрейда (Игорь Черневич), история с «философским пароходом», который придумал не Лев Давидович. В довершение фейкизации истории на телеэкране Рамон Меркадер почему-то превратился в некоего Джексона (Максим Матвеев), выслушивающего, согласно сценарию, исповеди героя в Мексике в 1940 году. Сериал и выстроен как цепь воспоминаний.

При просмотре сериала складывалось впечатление, что, не зная, как внушить уважение к герою, авторы усложняют композицию, вплоть до появления воображаемых призраков людей, пути которых пересекались с Троцким. Он, конечно, комментирует свои отношения с ними. И эти сравнения, естественно, «работают» на величие экранного образа создателя Красной армии и творца Октябрьского вооруженного восстания, подводя зрителей к нехитрой мысли, что Лев Давидович и был главным человеком не только в октябре 1917 года, но и в последующей советской истории. Понятно, что при такой постановке вопроса в сериале Иосифу Сталину (Орхан Абулов) отводится роль злодея и оппонента, а Владимир Ульянов (Евгений Стычкин) выглядит как суетливый лидер партии, во всем поддакивающий более харизматичному (по фильму) и решительному коллеге.

Есть в сериале и некто Александр Парвус, которого сыграл Михаил Пореченков. Сей коммерсант, не чуждый левых идей, якобы благословил Лейбу Бронштейна на путь в революцию. Во всяком случае, Парвусу волей телепродюсеров суждено было в юбилейные дни стать едва ли не главным персонажем изображаемых в телеэфире событий прошлого.

В сериале Владимира Хотиненко «Демон революции» Парвусом стал главный наследник советского кинематографа — Федор Бондарчук. Видимо, это было главным условием инициаторов проекта, потому что в сериале зачем-то оказалась и его новая пассия, изображающая абсолютно выдуманный персонаж. Главной выдумкой авторов для младшего сына великого режиссера явилась совершенно неуместная с точки зрения исторической науки версия о том, что именно Парвус и денег достал для большевиков на революцию, и оружием их снабжал, и проезд через Германию в пломбированном вагоне организовал. Словом, если бы не он, не было бы в октябре 1917-го холостого выстрела «Авроры».

Если в «Троцком» очевидна попытка хотя бы минимального объяснения поступков главного героя, действительно имевшего вес в руководстве большевистской партии, то в фильме Хотиненко сюжет напоминает суматошную и невнятную последовательность событий, чаще всего с криминальной основой. Вместо драмы характеров зрители увидели банальный детектив на тему: «Где деньги, Парвус?». Для большей убедительности здесь вновь появляется подобие кольцевой композиции, когда некий выдуманный офицер Мезенцев вспоминает обстоятельства «дела Парвуса» (хотя никакого дела не было).

Эфирную пикантность показу сериала «Демон революции» придавало то обстоятельство, что он располагался в программной сетке вещания канала «Россия-1» в те же часы и минуты, когда «Первый канал» пытался убедить зрителей, что Константин Хабенский и есть тот самый Лев Троцкий. А помогал зрителям и там и здесь Максим Матвеев, сыгравший Джексона («Троцкий») и того самого Мезенцева («Демон революции»), закрутившего любовь с сожительницей Парвуса-Бондарчука. Переключая каналы с одного на другой, порой было трудно сообразить, о чем это псевдоисторическое «мыло». Это была уже не фейковая мистификация, а исторический телегиньоль, имеющий к реальным событиям и биографиям только одно отношение — названия и фамилии соответствовали своим прототипам. Этим все начиналось и на этом все заканчивалось.

Так, кроме раздвоения Матвеева и Парвуса, «раздвоился» Ульянов-Ленин, принявший рядом с Федором Сергеевичем облик популярного артиста Евгения Миронова. Экранный гиньоль окончательно торжествует, когда перед нами разыгрывают еще и мелодраматический любовный треугольник Ленин — Крупская (Дарья Екамасова) — Арманд (Виктория Исакова).

Сериал Хотиненко достаточно короткий, чтобы убедить публику в профессиональной деградации авторов и успеть внедрить в сознание зрителей мысль о том, что Парвус, а не Ленин «придумал» революцию в России. Никакой он не демон, а мелкий и неудачливый бес политических игр и банальных финансовых афер, в дуэте с революционным плейбоем Троцким определивший современный экранный образ Великой русской революции.

Показанные к 100-летию революции творения наших деятелей кинематографа в очередной раз подтвердили, что стереотипы и штампы экранных биографий известных исторических персонажей, характерные для массовой культуры, более чем охотно вводятся в творческий оборот в условиях шоу-цивилизации. По мысли авторов, здесь важнее дать визуальный образ, впечатлить аудиторию, показать эффектную «картинку», сформировать в сознании портрет, который запоминается и от которого потом трудно освободиться.

Если спросить зрителей трех проанализированных фильмов о визуальном облике главных героев, выяснится, что Троцкий был в кожанке и с бородкой, Парвус — лысым и тоже с бородой, а бедняга Николай II все время ходил в мундире и «носил» бороду. Показательно, что реальные факты о судьбе каждого из этих персонажей сообщаются в финальных титрах. Таким образом, увиденный на экране масс-культовый исторический фейк легализуется и обретает характер свершившегося факта. Очевидно, что именно поэтому он требует тщательного объективно-научного анализа.

Документ как фейк

Следует отметить, что документальная основа в обоих сериалах оставляет желать лучшего: фейк в них прослеживается совершенно отчетливо. Тогда как в дни 100-летия тот же «Первый канал» предложил телезрителям более «объективную» версию Великой русской революции, что и было отражено в названии документального сериала «Подлинная истории русской революции». Его режиссер, Павел Тупик, реализовал проект в популярном ныне формате докудрамы, когда историческая фактура излагается не только в тексте на экране или в закадровых комментариях, но и разыгрывается актерами в соответствующих постановочных эпизодах в стилистике игрового кино. При этом никто и ничто не скрывает иллюстративный и мифологический характер элементов экранного действа.

Значительную и определяющую роль в такой модели организации экранной фабулы играет встраиваемая в тело фильма хроника. Но поскольку реальной документированной кинохроники 1917 года в архивах не так уж много, на помощь медийщикам приходит проверенный метод экранной иллюстрации с привлечением фрагментов из игровых постановочных картин на революционную тему. В названном документальном сериале вполне очевидными были инкрустации из упомянутых ранее фильмов «Октябрь» и «Ленин в Октябре».

Особо стоит отметить активное использование в сериале цитат из работ русского философа Бориса Валентиновича Яковенко, покинувшего Россию перед самой Первой мировой войной и наблюдавшего за событиями на родине из заграничного далека. Однако именно его свидетельства интерпретируются в сериале как едва ли не объективная оценка происходившего в России в 1917-м. Это не может не вызывать сомнений в их объективности и достоверности.

Как мы видим, даже в структуре экранного зрелища, претендующего на приближение к адекватному изложению реальных исторических событий, не обходится без намеренного креатива по части интерпретации. Результатом такого подхода может стать потеря доверия аудитории к важным историческим событиям, так как вместо подробного изложения фактов, цифр и сведений в экранном пространстве предлагается их возможная трактовка. История не рассказывается, а интерпретируется и разыгрывается на глазах у изумленной телеаудитории.

Революция в стиле НТВ

Завершала череду «революционных» экранных проектов к юбилею Великой русской революции премьера на канале НТВ сериала «Хождение по мукам» по мотивам трилогии Алексея Николаевича Толстого. Вольно или невольно, но появление новой версии важнейшего произведения отечественной литературы могло бы стать неплохой альтернативой спорным версиям важных исторических событий.

Содержание многостраничного произведения советского классика авторы экранизации «уложили» в 12 серий, показанных всего за полторы недели. При этом за один вечер публика могла увидеть сразу две серии. Вроде привычная схема премьерного показа сериала, которой трудно удивить телезрителей. Однако в случае с данной премьерой продюсерская торопливость обернулась издержками по части восприятия: все-таки не очередные «ментовские войны». Тем более что ее анонсировали как экранное произведение, посвященное 100-летию Великой русской революции.

После псевдоисторических сериалов про Парвуса и Троцкого, испеченных будто праздничный пирог к означенному юбилею, «Хождение по мукам» ожидалось как серьезное телепроизведение. Порукой тому стало имя режиссера Константина Худякова, о котором у любителей кино со стажем были сочувственные воспоминания (если кто помнит его драму «Успех»). Было понятно, что ему как постановщику придется вступать в борьбу за современного зрителя от 18 до 40, память которого вряд ли хранит впечатления как о самой трилогии А. Н. Толстого, так и о двух ее версиях 1957–1959 (режиссер Григорий Рошаль) и 1977 годов (режиссер Василий Ордынский) соответственно.

Трудность была еще и в том, что текст трилогии не выглядит гармоничным и выверенным произведением: Толстой писал книгу на протяжении двух десятилетий, когда обстоятельства его собственной жизни менялись кардинальным образом. А если учесть, что трилогия «Хождение по мукам» чаще всего воспринималась как история исканий и борений русской интеллигенции на сломе эпох, станет очевидна смысловая и идеологическая нагрузка, порой подминающая сюжет и характер знаменитой книги под себя.

Правда, некоторые опасения были связаны с другим опытом экранной мистификации — сериалом «Однажды в Ростове», историческую канву которого составляли трагические события — расстрел рабочих в Новочеркасске в 1962 году. Автором сценария того сериала была Елена Райская, сценарист нынешней версии «Хождения по мукам», а режиссером — Константин Худяков. Справедливые упреки, которые раздавались в момент премьеры «Однажды в Ростове», были связаны прежде всего со значительным количеством бытовых и исторических неточностей, допущенных при воссоздании на экране атмосферы не слишком давнего советского прошлого. Но главное критическое замечание касалось того, что в сериале настоящая драма 1962 года была сюжетно склеена с историей бандитской группировки, действовавшей в реальности в другом городе и более новом времени. К сожалению, критика не пошла на пользу авторам сериальных реконструкций и экранизаций.

Заметим, что Елена Райская — драматург опытный и набивший руку на создании экранных циклов, причем с явными навыками адаптации замысла в процессе воплощения под эстетику будущего канала премьерного показа. Для получения творческой индульгенции по части сравнения с текстом книги в заголовок сериала «Хождение по мукам» была вынесена пресловутая формула-оправдание «по мотивам». Увы! Она стала критической и определяющей операции по вивисекции сюжетных линий, а затем и смысла экранизируемой книги. Второстепенные персонажи вдруг выросли в полноправных героев, некоторые ключевые эпизоды и фабульные повороты были отброшены за ненадобностью, а вместо них появились непонятные и бессмысленные с точки зрения развития характеров сцены. Все это можно было принять и простить, если бы в сериале существовало главное — развитие характеров и судеб четверки центральных персонажей, про которых Толстой и написал трилогию.

К счастью, они есть в телесериале: сестры Булавины — Катя (Юлия Снигирь) и Даша (Анна Чиповская) и их возлюбленные — Рощин (Павел Трубинер) и Телегин (Леонид Бичевин). История двух пар влюбленных поначалу кажется вполне соответствующей тому, какими они представлялись при чтении романа. Но чем сильнее сериал набирал обороты, тем чаще возникало удивление от того, что в кадре оказывались совсем странные персонажи. Так и непонятно по прошествии дюжины серий, зачем превращать историю грабежей Жадова (Андрей Мерзликин) в сквозной сюжет? Почему футуристка Лиза Расторгуева стала его напарницей? Понимаю, что без Светланы Ходченковой, которая ее играет, сейчас не обходится ни один проект, но нельзя взять в толк наличие в данной экранизации подобных превращений. В итоге получается, что вместо серьезной драмы о духовных поисках мы видим лишь эпизоды народных бунтов, батальные сцены, грабежи и убийства, наскоро соединенные отдельными эпизодами согласно фабуле литературного первоисточника.

Только к финалу начинаешь понимать «глубину» замысла авторов, превращающих сериал в подобие энтэвэшных криминальных программ и сериалов. Главные герои при этом теряются в толпе террористов, грабителей и бандитов, а «трагическая» гибель в перестрелке пары Жадова — Лизы и есть, видимо, кульминация сериала. Этакие Бонни и Клайд времен Гражданской войны. Аналогичная история — с гипертрофированным разрастанием роли поэта Бессонова (Антон Шагин), которому волей авторов «продлили» жизнь аж до последней серии, превратив чуть ли не в центрального персонажа. Потом его все-таки «заставили» застрелиться, за кадром.

В принципе со всеми издержками современной версии можно было бы смириться, если бы не одно серьезное «но» — судьбы всех участников главного квартета теряются в гангстерско-приключенческой мешанине. И самое главное — чем ближе к финалу, тем более и сестры, и их возлюбленные становятся похожи друг на друга. А ведь у каждого из них был свой путь, своя дорога в ту новую Россию, куда привела их авторская воля Алексея Николаевича Толстого. У Райской и Худякова, видимо, иной взгляд на разные судьбы.

Печальный результат очередного 12-серийного телевторжения на территорию литературной классики подтвердили опросы сотрудников городских библиотек: текст «Хождения по мукам» спрашивают единицы. Совсем не так, как когда-то «Идиота». Шанс получить адекватное экранное произведение, посвященное переломному моменту отечественной истории, был упущен. Во многом именно потому, что попытка адаптировать литературный текст под каноны вещания одного из федеральных каналов спродуцировала значительное искажение не только смысла первоисточника, но и его исторической основы.

В подобном контексте пытаться анализировать сериал на предмет соответствия историческим реалиям бессмысленно и непродуктивно. Зрители в очередной раз столкнулись с игрой в историю, которая оказалась лишь фоном для перенесения на экран сильно измененной сюжетной фабулы классического литературного произведения. Это даже не интерпретация, а тотальная фейкизация и самой истории как совокупности известных фактов и событий, и литературы.

Уроки на будущее

Опыт медийной интерпретации значительного исторического события выявил в современных экранных продуктах очевидный кризис в отношениях между историей и СМИ. Что, на наш взгляд, является прямым следствием политических и идеологических конфликтов, характеризующих в последние годы медиа. Их отголоски так или иначе влияют на понимание того, какие варианты возможны при рассказе и показе исторического событийного ряда. Увиденное на кино- и телеэкранах в связи с юбилеем Великой русской революции подтверждает выявленную тенденцию: от мифологии киноистории экранная культура дрейфует к снижению достоверности контента, фейкизации предлагаемых версий.

Справляться с данной тенденцией необходимо, бороться важно. Иначе на горизонте вновь будут возникать медийные призраки и персоны, воспитанные в координатах измененного исторического сознания, где все перевернуто с ног на голову. Когда агрессор и оккупант вдруг начинает вызывать сочувствие, а подвиги и самопожертвование людей — циничную усмешку либо отрицание самого факта таких событий. Выступление мальчика Коли из Нового Уренгоя в немецком бундестаге 19 ноября 2017 года — яркое тому доказательство.

Впрочем, идеологический и медийный бой нам могут дать и дают в сфере человеческой деятельности, которая вроде должна дистанцироваться от политики. Но самом деле уже больше ста лет она постоянно и активно политизируется. Опыт начала XXI века не исключение. Речь идет о спорте. О нем и о том, какие медийные схватки разворачиваются на данном поле — в следующей главе книги.

На протяжении всего XX века, впрочем, как и раньше, спорт был одним из важнейших информационных трендов, независимо от того, в какой период происходили соревнования в том или ином виде. Тем более, в каждой стране, где спорт приобретал характер массового явления (Россия не исключение), спортивные новости всегда являлись объектом пристального внимания аудитории, порой перекрывая значение политических, экономических, социальных и культурных репортажей, статей, обзоров, а то и самих СМИ[84]. К сожалению, начало XXI века принесло в медиапространство новые тенденции освещения спорта как весьма специфического вида человеческой деятельности. Именно сопутствующие спортивным состязаниям обстоятельства, вопросы их организации и проведения, факты биографии участников, скандалы, сенсации — все, что имеет отношение к спорту, стало приоритетными темами в журналистике и деятельности СМИ, включая специализированные спортивные.

В этой главе мы не будем пытаться анализировать весь комплекс сопутствующей спорту тематики в медийном пространстве. Нас интересуют тренды, которые, по нашему мнению, развертываются в СМИ с умыслом и носят характер манипулятивного воздействия на аудиторию, а также несут в себе не слишком скрываемое недостоверное информационное содержание, ориентированное на дискредитацию отечественного спорта, его актеров и зрителей. Понятно, что первым номером здесь идут не голы, очки, секунды, победители и призеры, а то страшное слово, которым можно пугать малышей в колыбели. Имя ему — допинг[85].

Сегодня принято считать, что употребление допинга — проблема, связанная исключительно с человеком и его желанием победить в спортивной борьбе с помощью дополнительной фармацевтической стимуляции организма. Парадокс ситуации в том, что стимулирующие средства на соревнованиях применялись уже более ста лет назад, на лошадиных скачках. И стимулировались не наездники, а исключительно их четвероногие партнеры.

Реальная борьба с допингом началась после принятия соответствующих правовых актов в международном спорте по инициативе Международного олимпийского комитета (МОК). Историки спорта датируют активную фазу эксплуатации допинговой темы с начала 1990-х годов, когда коммерциализация данного вида социокультурной деятельности стала очевидной и необратимой. С одной стороны, поначалу тема допинга воспринималась как сенсационно-таблоидная, так как выявление случаев употребления запрещенных препаратов подрывало не только репутацию нарушителя, но и его страны, а главное — спонсоров. Ими, в большинстве случаев, являлись крупные субъекты спортивного или околоспортивного бизнеса. В данном контексте показательна история отношений российской теннисистки Марии Шараповой с ее рекламодателями. Большинство прервали с ней деловые отношения и разорвали контракты вскоре после того, как спортсменка официально и публично призналась в том, что употребляла запрещенный с 1 января 2016 года препарат мельдоний[86].

История мельдониевого скандала, жертвами которого стали преимущественно спортсмены из России и бывших союзных республик, свидетельствует о том, что политика выборочного преследования спортсменов из конкретных стран получила развитие и привела к ряду драматических решений международными спортивными структурами, а также к отстранению легкоатлетической сборной и представителей России в других видах спорта от участия в летних Олимпийских играх в Рио, к ограничению прав российской Олимпийской сборной в части использования государственной и национальной символики. Кроме того, судьба некоторых спортсменов в буквальном смысле слова «висела на волоске» (например, Юлии Ефимовой). Только апелляция, поданная в высшую судебную спортивную инстанцию, позволила им участвовать в главном старте 2016 года.

Показательно, что искусственная «волна возмущения» в мировом общественном мнении по отношению к нашей стране и ее руководящим спортивным структурам была создана по всем правилам «черного пиара», при активном участии каналов коммуникации, и прежде всего телевидения, в эфире которого были предъявлены так называемые журналистские расследования.

Предвзятость подобных «расследований», их манипулятивная сущность видны невооруженным глазом. Это особенно ярко проявляется, когда журналист прибегает к свидетельствам участников исследуемых событий. Что мы смогли наблюдать в четырех телефильмах немецкого канала WDR, посвященных расследованиям злополучного допинга. Их автор, журналист Хайо Зеппельт, успел создать о себе миф как о честном борце с коррупцией в спорте. Правда, при этом он не гнушается свидетельствами тех, кого в прежние времена идентифицировали как изменников Родины. Вряд ли подобной участи желали супруги Степановы, которые являются главными свидетелями в фильмах. Награда не заставила себя ждать: правительство Канады предоставило правдолюбам политическое убежище, а Всемирное антидопинговое агентство (WADA) пошло еще дальше, заявив, что готово оплатить поездку спортсменки-доносчицы на Олимпиаду в Рио. Но до столь абсурдного решения не дошло. Цинизм таких «журналистских» проектов очевиден и в комментариях не нуждается. Уже не говоря о репутационном ущербе, который наносят подобные «антидопинговые» репортажи, статьи и фильмы спорту как части нашей жизни.

Причины медийных и административных спекуляций вокруг темы «допинг и Россия» не скрываются чиновниками, отвечающими за борьбу с этим злом современного спорта. Все СМИ облетела реплика главы американского агентства (USADA): «Это политика, мой друг». Она прозвучала в телефонном разговоре с российскими пранкерами, один из которых представился министром спорта Украины Игорем Ждановым. А глава WADA Крейг Риди совсем разоткровенничался, заявив, что на самом деле у них нет доказательств злоупотреблений наших спортсменов на Сочинской олимпиаде, кроме интервью бывшего главы Антидопинговой лаборатории в Москве Григория Родченкова. Фантасмагоричный рассказ президента WADA о том, как агент ФСБ в одежде сантехника через дырку в стене получал колбы с «плохой мочой», таинственным образом их вскрывал и заливал «чистую», явно заимствован из арсенала литературных приемов времен холодной войны и презентован мировой прессе в стиле а-ля Джеймс Бонд. Доказательства несанкционированного вскрытия проб отсутствуют. Есть лишь царапины на колбах. Нет и сведений о конкретных «нечистых» спортсменах. Однако «слова господина Родченкова заслуживают доверия». Таков вердикт WADA. Следовательно, Россия точно сфальсифицировала результаты в Сочи.

Подобные инсинуации имели прямые негативные последствия для образа России в мировых СМИ. По данным польского агентства Fronda.pl, активность зарубежных СМИ в отношении России за период с 18 по 24 июля 2016 года, по сравнению с предыдущим анализируемым периодом (c 11 по 17 июля 2016 года), увеличилась на 34,2 % (1489 материалов против 979). Важно, что кроме олимпийских перипетий о России сказать было нечего: сюжет-доминанта занял 62 % всего информационного потока. Случай небывалый. По мнению экспертов агентства, кроме штатных недоброжелателей России, ее сильнейшая негативизация на допинговой теме имела место в Латинской Америке. В Европе невиданно возбудилась Испания, перед спортсменами которой вдруг замаячили новые чемпионские перспективы. Рейтинг стран по числу публикаций после долгого перерыва принял привычный вид: Германия (224 публикации), Франция (185), Великобритания (170), Испания (119), США (80). Отметим и еще один момент. Ни Азия, ни Ближний Восток избиением России по поводу перспектив ее участия в Олимпиаде-2016 не занимались.

Активная деятельность WADA на ниве разжигания антироссийских настроений очевидно входит в противоречие с главными принципами ее учредителя МОК. Узел конфликта с каждым шагом WADA затягивается все туже. Корень политизированной антироссийской позиции антидопингового агентства ясен: оно в значительной степени финансово зависит от американцев и за последнее десятилетие получило от США более $21 млн спонсорской помощи, в то время как остальные страны перечислили около $150 млн. Зависимость МОК от мнения Вашингтона менее очевидна, так как он самостоятельно аккумулирует значительную часть доходов мировой спортивной индустрии. Объем этого рынка, по оценкам компании PricewaterhouseCoopers, в 2015 году составил $145,3 млрд, а вместе с фармакологией, спортивным ритейлом, тотализаторами и трансферами — все 400 млрд (для сравнения — таков объем рынка косметических услуг или чистой воды). В прошлом году объем мирового рынка оружия составил лишь $65 млрд.

Данное обстоятельство, видимо, и стало одним из решающих в споре МОК и WADA о недопуске сборной России в Рио-2016: она все-таки отправилась на Олимпиаду, хоть и в усеченном составе, и заняла 4-е место в медальном зачете. Естественно, первая строчка — за сборной США, «выигравшей» Олимпиаду с явным преимуществом.

Медийная составляющая антироссийской кампании на тему допинга, к сожалению, привела к ряду организационных решений. В частности, к решению Международного паралимпийского комитета об отстранении всей паралимпийской сборной России от Олимпиады в Рио. Однако следующие события, связанные с обнародованием некоторых конфиденциальных документов WADA хакерской группой Fancy Bear, доказали очевидное: в своей практике агентство руководствуется двойными стандартами. Иначе как странными нельзя назвать разрешения агентства, выданные многим западным спортсменам (прежде всего американским) на использование сильнейших допинговых препаратов во время… летних Олимпийских игр 2016 года в Рио. Пять опубликованных списков спортсменов из разных стран (в том числе из России) наглядно продемонстрировали критическую степень запущенности ситуации с допингом в мировом спорте, а также роль, которую в освещении данной проблемы играют СМИ.

Тем не менее надо отметить нескольких важных обстоятельств присутствия темы допинга в современном спортивном журналистском дискурсе.

Первое. До конца не ясны принципы, которыми руководствуется WADA, разрешая одни препараты и запрещая другие. К тому же нет правил без исключения, когда одним спортсменам по медицинским показаниям разрешено применять конкретные лекарства, а другие за это сурово наказываются. Журналисты давно заметили, что в последние годы среди скандинавских спортсменов обнаружилось много больных астмой. Уже не говоря о десятках американских спортсменов, которым врачи по медицинским показаниям разрешили официально принимать препараты, содержащие не только допинговые составляющие, но и наркотики.

Второе. Публикация фактов, фиксирующих употребление конкретными спортсменами конкретных запрещенных препаратов, как правило, сопровождается мощной пиар-кампанией, направленной на пойманных за руку нарушителей, а также на структуры, в том числе официальные, которые представляют интересы спортсменов. Это заставляет подозревать WADA и других спортивных чиновников из международных институтов в умысле и двойных стандартах.

Третье. Допинговые скандалы «случаются» в канун важнейших спортивных состязаний (чемпионаты мира, Олимпийские игры) либо после их завершения. Редко — во время проведения. Данный факт позволяет предположить версию об использовании антидопинговых публикаций в СМИ как инструмента давления и борьбы с конкретными спортсменами, спортивными коллективами. Хрестоматийный пример — история с чемпионами и призерами сочинской Олимпиады-2014, представлявшими Россию. Очевидно, что под мнимыми и вымышленными предлогами чиновники решили отобрать у нашей страны победу в неофициальном медальном зачете на домашних зимних Олимпийских играх.

Четвертое. Бросается в глаза (во многом благодаря активной разработке данной темы в СМИ всех видов и типов) некоторая избирательность как самих проверок, так и определяемых мер наказания по отношению к разным спортсменам, уличенным в проступках на допинговой почве примерно одинаковой степени тяжести. Теми же медиа замечено, что чаще всего объектами антидопинговых атак становятся российские спортсмены.

Пятое. Негативная роль некоторых СМИ и журналистов в постоянном муссировании темы допинга настолько очевидна, что не нуждается в доказательствах. Еще раз вспомним недавний случай с немецкими теледокументальными фильмами о якобы повсеместном употреблении допинга в России.

Никто и никогда не скажет, что допинг — благо современного спорта, это его черная изнанка, социальный искуситель. Он дискредитирует спорт. В том числе при непосредственном участии медиа, позволяя усомниться в тех идеалах международного спортивного движения, за которые в конце позапрошлого век так ратовали барон Пьер де Кубертен и его единомышленники. С сожалением приходится констатировать, что среди доминирующих трендов современной спортивной журналистики тема допинга — среди самых востребованных. Как справедливо заметил один сетевой обозреватель, «сегодня “Быстрее, выше, сильнее” превратилось в “Дороже, зрелищнее, богаче”, а олимпийская идеология стала своего рода потребительской приманкой для реализации продукта из спортивного зрелища и сопутствующих атрибутов».

Очевидно, что коль скоро мы затронули тему «Допинг и Россия» и даже упомянули некоторые журналистские материалы зарубежного происхождения, которые ее касаются, стоит вглядеться в приемы и методы, используемые их авторами (точнее, одним автором) с целью манипулирования общественным мнением или, проще говоря, обмана аудитории. Базу анализа составляет цикл фильмов немецкого канала ARD, где России инкриминируется организация государственной системы поддержки использования допинга для подготовки спортсменов. Появление таких «журналистских расследований» носило провокационный и конъюнктурный характер, о чем свидетельствуют организационно-юридические последствия для олимпийской и паралимпийской сборных Российской Федерации в 2016 году, а также скандальные решения МОК относительно участия нашей сборной по зимним вилам спорта в Олимпиаде-2018.

Тема «Допинг и Россия» возникла в медийном пространстве в начале нынешнего столетия в связи со скандалами вокруг женской сборной нашей страны по лыжным гонкам на зимней Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити в 2002 году. Однако тогда эту тему перекрыл другой медиаскандал, связанный с присуждением второго комплекта золотых медалей паре канадских фигуристов. Тема употребления допинга нашими спортсменами отошла на второй план в мировых СМИ.

В следующие годы подобные негативные информационные поводы периодически возникали в связи с теми или иными спортсменами и странами. Можно вспомнить историю дисквалификации американского велогонщика Лэнса Армстронга: в 2012 году он был пожизненно дисквалифицирован за применение допинга и лишен всех спортивных титулов, полученных с 1998 года, среди которых звание семикратного победителя престижной гонки «Тур де Франс» (1999–2005). Показательно, что он был подвергнут этому наказанию уже после официального завершения карьеры. И только после него он публично признался в употреблении допинга.

Однако даже такой сенсационный случай не послужил стартом для журналистских разоблачений на данную тему. Спортивная жизнь шла своим чередом, борьба с допингом — своим, лишь изредка давая всплески разоблачений. По очевидной закономерности они возникали преимущественно накануне крупных международных соревнований (как правило, Олимпийских игр или чемпионатов мира). Впрочем, в последнее время использование «фактора допинговых улик» стало возникать уже после проведения соревнований. Понятно, что негативный психологический эффект от таких акций для спортсменов усиливается.

В череде подобных информационных ситуаций российские спортсмены, к сожалению, оказывались далеко не на последних ролях. Достаточно вспомнить скандал с отстранением группы легкоатлетов перед летними Олимпийскими играми в Пекине в 2008 году. Заметим, что вопрос о полной дисквалификации всей легкоатлетической российской сборной тогда не возник в информационной повестке дня, несмотря на официальные данные соответствующих контролирующих организаций. А уже несколько лет спустя ситуация стала иной, более запутанной и политизированной.

В данном контексте появление фильмов-расследований немецкого журналиста Хайо Зеппельта, внештатного корреспондента канала ARD, где Россия обвинялась в создании государственной системы использования допинга в спорте, не выглядит случайным. Первый документальный телефильм появился в эфире в декабре 2014 года. Его продолжительность — 60 минут, а название более чем манипулятивное — «Допинг-секрет: как Россия создает своих победителей»[87]. Время появления этого «документального» свидетельства — период напряженного информационного противостояния нашей страны и Запада по трагически печальному поводу — события на Украине и вокруг нее. Анализ содержания первого и следующих трех фильмов Зеппельта — предмет отдельного научного анализа с точки зрения правовых и моральных норм профессии журналиста. Нас в данном случае интересуют последствия усиленной эксплуатации искусственно раздутого инфоповода как инструмента провокации негативного отношения к конкретной стране, ее гражданам и государственным структурам.

Сомнительные методы получения информации и свидетельств, практикуемые немецким расследователем, указывают на ангажированный характер подобных журналистских аудиовизуальных произведений. В качестве критерия объективного подхода приводится тезис о том, что Зеппельт «разоблачает» в своих картинах не только Россию. В числе его «жертв» — спортсмены Китая, Кении, Испании. О качестве используемых методов работы с исходной информацией лучше всего свидетельствуют постоянные судебные иски, от которых Зеппельт пытается «отбиться», спекулируя характерной для западной журналистики парадигмой свободы слова.

О конъюнктурном характере немецких расследований говорит хотя бы тот факт, что в разгар противостояния России и Запада фильмы Зеппельта охотно демонстрировал не только канал-заказчик ARD, но и другой немецкий канал — WDR, а также ряд телеканалов в других странах Евросоюза. За этим последовала волна поддерживающих идею «разоблачения государственной допинговой политики Кремля» публикаций в печатных СМИ. Целевая установка по формированию негативного общественного мнения о России в данной сфере выглядит настолько очевидной и интуитивно скоординированной, что не нуждается в дополнительных доказательствах и поддерживающих аргументах. Уход с постов нескольких отечественных руководителей спортивных институций после появления фильмов стал для общественного мнения косвенным доказательством «правдивого» характера проведенного Зеппельтом антироссийского расследования. И хотя руководство Российской Федерации полностью отрицало приведенные в фильме показания спортсменов, вскоре президент Всероссийской федерации легкой атлетики (ВФЛА) Валентин Балахничев был вынужден уйти в отставку.

Тем не менее сам Зеппельт утверждал обратное. В частности, в одном из интервью он заявил: «Начав расследование в 2014 году, мы не ставили себе цель обвинить Россию. Мы вообще не фокусировали внимание на России. Нас интересовала страна — хозяйка Олимпиады-2014. Мы бы сделали это в любой другой стране. На тот момент я не ожидал такого размаха, но сейчас все очевидно. Теперь международное спортивное движение должно принять решение о допуске спортсменов»[88].

Естественно, что после подобного организационно-кадрового и медийного резонанса Хайо Зеппельт продолжил свою расследовательскую деятельность, активно расширяя скандальное поле журналистских творений за счет вовлечения в рассказ о мировом зле допинга новых фигурантов. В августе 2015 года в эфире ARD был показан его новый фильм на избранную тему — «Допинг — совершенно секретно: темный мир легкой атлетики», имевший резонанс не только в ФРГ, но и в Великобритании, так как в нем затрагивалось имя известного спортсмена, а ныне функционера, президента Всемирной федерации легкой атлетики Себастьяна Коэ[89]. Атака на Россию была продолжена в следующем году, в канун Олимпийских игр 2016 года, сразу после старта допингового скандала с мельдонием, в применении которого обвинили десятки спортсменов из стран СНГ.

На сей раз Зеппельт назвал свой 30-минутный документальный фильм «Тайный допинг: Россия — отвлекающий маневр». В нем он презентовал собственную точку зрения на то, как российские тренеры и чиновники избегали проверок WADA[90]. Фильм-расследование показали в нескольких странах, тем самым вернув в повестку дня вопрос о якобы имеющей место системе государственной поддержки употребления допинга в России. Никого уже не смущало обстоятельство, что основными «источниками» информации для журналиста служили туманные показания супругов Степановых, сбежавших из страны, и съемки синхронных интервью, сделанные скрытой камерой. При этом Юлия Степанова была в свое время уличена в использовании допинга и дисквалифицирована на два года, а ее супруг Виталий Степанов — бывший главный специалист Российского антидопингового агентства (РУСАДА).

Некорректность журналистских методов Хайо Зеппельта была очевидна многим представителям как спортивного, так и медийного сообщества. В июне 2016 года они получили юридическую оценку: в ходе судебного разбирательства по иску к журналисту и немецкому телеканалу ARD были публично оглашены заявления представителей канала и Зеппельта (соответственно занесенные в протокол). Оказалось, что они не проверяли утверждения супругов Степановых по состоянию дел в легкой атлетике. Кроме того, фигуранты подтвердили, что сами считают эти высказывания не соответствующими действительности. Вроде инцидент исчерпан, но информационная волна негативного отношения к России и ее спортсменам уже набрала такую силу и обрела настолько резонансные отклики, что породила доклад комиссии Роберта Макларена. Проще говоря, ложь и диффамация достигли цели, приведя к известному решению относительно легкоатлетической сборной России и паралимпийской сборной нашей страны, которые лишили права выступать в Рио в 2016 году.

Воодушевленный достигнутыми «результатами» в борьбе за чистый спорт, Зеппельт продолжил теле-расследования, выпустив ноябре 2016 года новый фильм «Допинг — совершенно секретно: крышевание». Сюжетную канву картины составили факты, добытые его журналистской группой вместе с коллегами из французской газеты «Ле Монд». Фильм показали на канале ARD в программе Sportschau[91]. Однако куда больший резонанс имели разоблачения, опубликованные в открытом доступе хакерской группой Fancy Bear. В этих публикациях были приведены официальные разрешения WADA на использование допинга, выданные некоторым спортсменам США и других стран во время Олимпийских игр в Рио 2016 года. Однако никаких реальных юридических и организационных последствий эта сетевая информационная сенсация не имела.

Попыткой переломить скандальную ситуацию вокруг темы «Допинг и Россия» был документальный фильм «Болезнь высоких достижений», снятый творческой группой «Первого канала» и показанный в его эфире в декабре 2016 года. В нем был собран уникальный материал, который мог бы стать серьезным контраргументом в борьбе против провоцирующих расследований Зеппельта. Но его следовало снять и показать как минимум в декабре 2015 года: время и общественное мнение, «соориентированное» фильмами Хайо Зеппельта про допинг и Россию, работали против нашей страны. Поиски путей информационного решения данной кризисной ситуации — тема следующих научных изысканий.

Не менее болезненной темой для общественного мнения в России стала очевидная попытка сформировать с помощью медиа негативный образ отечественного болельщика. Болезненность данного тренда, тоже искусственного и манипулятивного, вызвана еще и тем, что в 2018 году в нашей стране прошел чемпионат мира по футболу. Некоторые западные СМИ прилагали немало усилий, чтобы лишить Россию права на его проведение (подобные прецеденты были в истории спорта)[92].

В условиях информационного противостояния медийных сообществ России и Запада, которое наблюдается последние несколько лет, тема спорта занимает одну из ключевых позиций. При этом очевидно, что в предметной проблематике, подпитывающей постоянную пикировку сторон, в тематическом тренде «спорт» доминировала и доминирует номинация «допинг». Однако вскоре после того, как МОК признал инвективы WADA в адрес нашей страны не до конца обоснованными и доказанными, в информационном пространстве произошел вброс нового тренда, имеющего негативную коннотацию. Речь о медийном образе российского болельщика, за формирование которого активно взялись западные СМИ.

Стоит отметить несколько важных обстоятельств, которые способствовали актуализации данной темы в медийном дискурсе.

Первое из них — объективный фактор, связанный с постоянным и пристальным вниманием, которое уделяли событийной составляющей вокруг скандалов и эксцессов в мире отечественных болельщиков прежде всего российские СМИ. В ряде случаев такая акцентировка излишне драматизировала и политизировала отношения, прорывавшиеся в откровенно хулиганские проявления. Их некоторая гиперболизация выразилась в том, например, как подробно и долго рассказывалось и показывалось в телеэфире все, что связано с событиями на Манежной площади в Москве в 2002 и 2010 годах.

Второе и не менее важное обстоятельство заключается в том, что инициаторы, вдохновители и организаторы сообществ российских болельщиков копировали принципы поведения, подготовку и проведение собственных акций по откровенно «хулиганской» модели. Ее они заимствовали у британских футбольных фанатов, движение которых приобрело социализированные формы в 1960-х годах, а в 1980-х привело к нескольким трагическим инцидентам, повлекшим за собой многочисленные человеческие жертвы. Это трагедии на стадионах «Эйзель» (Бельгия, 1985 год) и «Хиллсборо» (Великобритания, 1989 год). Если углубиться в историю фанатско-хулиганского движения английских болельщиков, можно вспомнить о существовании гравюры, на которой зафиксирована массовая драка после футбольного матча в 1846 году в городе Кингстон-на-Темзе.

Третье важное обстоятельство — негативная коннотация, сопровождающая медийный образ любого болельщика, и прежде всего российского, возникает исключительно в отношении поклонников одного игрового вида спорта — футбола. Последние сами в немалой степени способствовали своими modus vivendi и modus operandi зарождению, развитию и укоренению в массовом сознании восприятия болельщика как радикальной личности, не сдержанной в проявлениях. Поэтому в СМИ вместо слова «болельщик» гораздо чаще используется номинация «фанат» — для обозначения тех, кто любит футбол, не скрывает этого и активно посещает матчи любимой команды. Однако в справочной и исследовательской литературе последнего времени, имеющей отношение к проблематике спортивной журналистики, все чаще можно встретить синонимизирующее словосочетание «футбольные хулиганы», которое по умолчанию относится к футбольным болельщикам.

Отсюда проистекает еще одно обстоятельство, предопределяющее формирование негативного образа болельщика в медийном пространстве. Событийная фактура новостного потока, который имеет отношение ко всему, что связано с этой субкультурой, чаще всего наполняется фактами, сведениями, свидетельствами, носящими крайне отрицательный характер. И очень редко можно встретить в СМИ какие-либо примеры, свидетельствующие о положительных действиях и поведении болельщиков. Единственный повод демонстрации позитивного настроя их сообщества — успехи российских команд и национальных сборных на крупных соревнованиях. Особенно если достижения случаются за рубежом.

На наш взгляд, следует отказаться и от устойчивой коннотации, которая в масс-медиа, общественном сознании, частично в научной литературе устанавливается между социально-психологической проблематикой, характеризующей поступки и поведение болельщиков, и содержанием спортивных событий. Понятно, что логическая связка «спорт — болельщики» никуда и никогда не исчезнет. Ряд современных словарей определяют данный термин следующим образом: «любитель наблюдать спортивные состязания, а также вообще человек, болеющий за кого-что-н[ибудь]». Но спорт, по нашему мнению, в данном случае есть лишь ПОВОД для самоорганизации группы болельщиков и фактического превращения данной группы в коллектив фанатов. Приведем аналогию из мира искусства. В середине XX века в советской музыкальной культуре сложились две враждующие группировки поклонников выдающихся певцов-теноров Ивана Козловского и Николая Печковского. Их пропозиции усиливались и географическим фактором: первые обитали в основном по месту проживания своего кумира — в Москве, вторые — в Ленинграде. В терминологии современного, до предела информатизированного общества они были бы номинированы как «фанаты». Впрочем, нынешний масскульт дает немало примеров абсолютно не персонифицированного возбужденно-идолопоклоннического отношения к конкретной личности или коллективу (фанаты актера Данилы Козловского, группы «Битлз»), а также просто артефактов современной шоу-цивилизации. Например, телесериала «Игра престолов» или литературного и киноцикла о Гарри Поттере.

Учитывая вышеизложенные обстоятельства, можно сделать вывод о том, что появление в мировом медийном пространстве негативных материалов о российских болельщиках было в какой-то степени неизбежно. Хотя следует признать: они сами во многом дали повод к подобной интерпретации не только своей субкультуры, но и образа страны в целом. Ведь не секрет, что западные журналисты умело используют приемы создания фейков в медиа всех видов и типов (особенно в телеэфире), чтобы компенсировать сокрытие или отсутствие объективной и разносторонней информации тщательно и однонаправленно сконструированными фактами.

Наглядным свидетельством описанного выше подхода является документальное расследование британского журналиста Тома Саббадини, показанное 16 февраля 2017 года в эфире канала BBC-2. Название ему дали соответствующее — «Армия российских хулиганов». Вполне в духе информационных войн рассказ ведется с установкой на формирование негативного отношения к России, ее лидеру и гражданам. Например, отрывок из приветственной речи Владимира Путина в связи с получением Россией права на проведение чемпионата мира по футболу в 2018 году появляется на первой минуте фильма. Он смонтирован встык со снятыми в нашей стране кадрами «развлечений» воинствующих групп тех самых болельщиков, которых справедливо можно называть фанатами и хулиганами. Собственно, и завершается фильм фразой одного из них, который прямо на камеру говорит, что «для одних чемпионат мира — праздник футбола, для других — праздник насилия». При этом на заднем плане видна конструкция сооружаемого в Ростове футбольного стадиона.

Мы не ставим себе цель анализировать и дезавуировать манипулятивные приемы антироссийской установки журналиста и британского телеканала по дискредитации не только образа отечественного болельщика, но и, вслед за этим, страны и ее лидера. Они очевидны. А в качестве примера вопиющего непонимания реального положения дел в околоспортивной среде России можно сослаться на развернутый эпизод фильма Саббадини, в котором одной из столиц фанатского движения в нашей стране объявлен… город Орел.

Для нас важнее выявить и обозначить наличие медийной тенденции. В фильме BBC она достаточно легко выявляется и фиксируется даже при первичном анализе. Интересно другое: в доказательную базу автор включил тщательно отобранные и соответствующим образом смонтированные кадры телевизионной хроники столкновений английских и российских болельщиков в Марселе 11 июня 2016 года. Напомним, что они произошли в рамках чемпионата Европы по футболу, в котором участвовали сборные обеих стран. Уже после столкновений западное общественное мнение было оперативно сформировано соответствующими журналистскими материалами в направлении обвинений российских болельщиков. Теперь, в новом фильме, установка на «разоблачение» их «хулиганской сущности» усилена. Однако автора «обвинительного фильма» подвело малое количество видеоиллюстративного исходного материала, и при окончательном монтаже он был вынужден использовать одни и те же кадры и эпизоды по пять-шесть раз. Прием явно манипулятивный и легко выявляемый.

Особого внимания заслуживает креативная идея британского журналиста использовать маски, которые интервьюируемые фанаты надевают, прежде чем войти в кадр. Подобный маскарадный прием лишь усиливает фейковость атмосферы, которая имеет такое же отношение к действительности, как знаменитый «любительский» фильм «Ведьма из Блэр». Существенным фактором явилось и то обстоятельство, что в качестве источников привлекаемых видеоматериалов автор использовал преимущественно архивы западных СМИ, в принципах отбора которых вряд ли торжествует объективность и взвешенное отношение к событиям в России.

Отчасти в популяризации таких журналистских материалов «виноваты» и российские медиа, которые оперативно и активно взялись за обсуждение творения BBC-2, чем в немалой степени способствовали повышению значимости фильма в общественном сознании. По нашему мнению, подобная реакция носила чрезмерный характер, а сам факт обсуждения явно «завышал» ценность данного аудиовизуального продукта в глазах его потенциальной аудитории, привлекая лишнее внимание.

О том, что негативный подход к показу движения российских футбольных болельщиков дал свои всходы, можно судить по тому, как западные, и прежде всего британские, СМИ критиковали Россию и «тот самый» Ростов перед визитом футбольной команды «Манчестер Юнайтед» в город на матч в рамках 1/8 Лиги Европы. К их удивлению, команду и ее болельщиков в Ростове ждал радушный прием.

Тем не менее благополучный медийный исход очередной ситуации англо-российской встречи болельщиков не должен нас успокаивать. Недаром сразу после нее произошел очередной вброс информации о допинг-подозрениях в отношении ряда ведущих игроков сборной России по футболу. Вероятно, «освоив» тему «российских футбольных хулиганов», западное медийное сообщество в ближайшее время вернется к разработке такого эффективного тренда, как «Допинг, спорт, Россия». О том, что это манипулятивное сочетание еще долго будет будоражить и наполнять медийное пространство, говорит вся цепочка событий, которая фактически привела на грань отказа нашей олимпийской сборной от участия в зимней Олимпиаде 2018 года. Тем не менее в арсенале современной журналистики есть приемы и методы, способные осуществлять миссию разоблачения и лжи и диффамации и клеветы — всех явлений, которые формируют питательную информационную среду для фейков. Какими они бывают, читатели могут узнать в следующей главе книги.

Более сорока лет назад, когда автор впервые увидел на телеэкране фильм «Тот самый Мюнхгаузен», он, конечно, улыбнулся короткому диалогу двух его героев. «Но это же факт? — Это гораздо хуже, чем факт. Так оно и было на самом деле». В ту, советскую, пору было ясно, на что намекали автор сценария Григорий Горин и режиссер Марк Захаров. Многомиллионная советская телеаудитория восприняла репризу как остросоциальный намек на доминирование цензуры. Вопрос о достоверности и правдивости информации, публикуемой в отечественных СМИ, не стоял. Она вся была ПРАВДОЙ (недаром так называлась главная газета страны). С рассказа об этом, если помнит читатель, начиналась наша книга. Сейчас мы близимся к ее завершению, и настала пора расставить точки над «i», чтобы понять, насколько глубоко в наше медийное пространство и сознание аудитории проникла фейковая журналистика, постоянно манипулирующая информацией, интерпретирующая ее, играющая с ней в «верю — не верю».

Сейчас, в условиях конституционного отсутствия цензуры, встает не вопрос о доступе аудитории к информации, а о том, является ли она той самой правдой. Когда факт уже вроде бы не факт, информация превращается в интерпретацию, а о том, как «оно было на самом деле», рассказывают все кому не лень. Даже те, кто познакомился с каким-либо событием посредством выложенных в Сети фото или видео. Пространство правды сужается на глазах, как шагреневая кожа. Тогда как объем неправды, а зачастую и откровенной лжи растет если не в геометрической, то в арифметической прогрессии. Наличие проблемы признают все, кто так или иначе имеет дело со СМИ. А это подавляющая часть населения нашей планеты. Ни для кого не секрет, что именно в связи с этим обстоятельством с начала 2010-х годов в обиходе возник такой термин, как «фейк».

Любой язык — чуткий барометр социально-политических настроений в обществе. И коль скоро мы вовсю пользуемся данным словом, имеет смысл обратить внимание на то, ЧТО на самом деле представляет собой червь, изгладывающий внутри и снаружи журналистику, который получил красивое заграничное имя «фейк».

В первых главах книги мы более-менее разобрались с самим термином, историей его вхождения в медийную и — шире — социальную практику. Наиболее употребительная сфера его применения, как было установлено, — разные сетевые ресурсы, от интернет-порталов до сайтов традиционных СМИ. Фейк как явление информационной сферы имеет прямое отношение к шоу-цивилизации, имитирующей эмпирическую действительность путем создания виртуальной реальности преимущественно в электронных СМИ, а также в пространстве Сети.

Мы уже описывали на страницах книги подобный ресурс — сайт Lenizdat.ru, одним из направлений деятельности которого в 2014–2015 годах стало разоблачение так называемых укрофейков в проекте «Хватит. Врать». Сегодня сайт и его разоблачительная линия борьбы с неправдой находятся в состоянии стагнации, если не кризиса: последняя публикация об укрофейках датируется апрелем 2015 года. На наш взгляд, одной из причин фактического прекращения разоблачительного проекта стало резкое снижение количества очевидных фейков в журналистской практике. Но и выявлено уже столько, что понятие «фейковая журналистика» обрело институциональные черты. Среди самых ярких примеров использования информации в очевидно пропагандистских целях можно назвать инцидент с якобы «распятым в Донбассе мальчиком», который вполне может быть номинирован как «фейк 2014 года».

С противоположной стороны за время украинского кризиса в информационное пространство было организовано и запущено немало фейков, якобы дискредитирующих Россию, ее граждан и власти. Освещение некоторых событий, в том числе трагического характера, иначе как образцами фейковой журналистики трудно назвать. Например, презентация событий в одесском Доме профсоюзов 2 мая 2014 года или крушение малазийского «Боинга» 17 июля того же года.

Заметим, что в подобных случаях аудитория уже имела дело с фейками, которые носили комплексный характер: даже наличие адекватной действительности «картинки» вербально интерпретировалось журналистами, исходя из редакционной политики СМИ и ориентации его руководства на конкретные политические силы. За последние несколько лет фейк стал не только носителем визуальной неправды по отношению к событию, фактам, персоне, о которых ведет рассказ журналист, но и за счет скорости внедрения текстового сообщения превратился в эффективный и оперативный формат манипулятивного воздействия на потенциальную аудиторию.

При этом ошибки в интерпретации или использовании полученной информации допускают все СМИ, независимо от их национальной принадлежности, формы собственности, канала распространения. В такой ситуации принципы фейковой журналистики реализуются и с ужасающей наглядностью, и с пугающей последовательностью.

Подобная тенденция сегодня существует в сфере политической журналистики, когда вброс сенсационной информации и непроверенного факта, обнародование в буквальном смысле слуха, не подтвержденного документированными свидетельствами, является отправной точкой для бурной дискуссии, этакой «волны возмущения», строго ориентированной по участникам и организаторам сооруженной «сенсации». Таков самый примитивный и эффективный, «фейковый», способ организации внимания потенциальной аудитории в нужном СМИ, политикам и властям направлении. Чаще всего никто не удосуживается выяснить подробности происходившего (ли?) события или обнаруженного факта, устраняясь от принципов объективного рассмотрения введенной в публичный политизированный дискурс информации. Когда же скептики и эксперты требуют от СМИ и журналистов выполнить такие действия, те обычно делают вид, что сомнений не существует, и из-за отсутствия новой информации переводят дискуссию в общеполитическую сферу, чаще всего с уклоном в расследовательский и детективный формат.

Подобную технологию использования «информации слухов» мы могли наблюдать во время заключительного этапа президентской кампании в США в течение второй половины 2016 года. Тенденция получила развитие и даже усиление впоследствии, после победы Дональда Трампа, когда перманентно возникали (исключительно через американские медиа) ситуации о «якобы имеющихся связях» администрации избранного президента с Россией, более конкретно — с русскими хакерами, спецслужбами и представителями дипломатического корпуса.

С точки зрения применения подобных технологий показателен недавний пример — история с развертыванием информационного сериала под названием «Встреча сына президента США Дональда Трампа-младшего и российского адвоката Натальи Весельницкой». На ней якобы присутствовал бывший сотрудник советской контрразведки. Дальше — больше, без ссылок на источники, как и в случае сообщения о встрече. Напомним, что о ней рассказал сам Трамп-младший. Мотивом для столь странного поведения близкого родственника первого лица США явилось то, что, по его словам, ему предложили сообщить некие факты, способные компрометировать прямого конкурента Трампа — кандидата от демократической партии Хиллари Клинтон. Что касается таинственного соучастника этой встречи в образе отставного «разведчика», здесь информация носит исключительно предположительный характер. Известно, что американские должностные лица (снова без указаний имен, фамилий, занимаемых постов) подозревают мужчину, чье имя не называется, в «связях с российскими спецслужбами».

Дальше появляются слухи о том, что родившийся в СССР американский лоббист в свое время служил в советской военной контрразведке и эмигрировал в США, имеет двойное гражданство. Инициатор информации о «разведчике» — частный телеканал NBC. Стоит отметить, что тяготение к сенсациям и таблоидному стилю вещания объясняется тяжелой ситуацией, в которой уже несколько лет находится данное СМИ, уступая в борьбе за аудиторию более успешным каналам и сетям (CBS, Fox, ABC). Впрочем, и конкуренты NBC не особенно волнуются относительно достоверности международной политической информации. Характерен следующий штрих: по данным телеканала NBC, мужчина отрицает поддержку контактов с российскими спецслужбами. Обратим внимание, что его имя осталось неизвестным. Кстати, ранее сам Трамп-младший рассказывал, не осознавая последствий своей «искренности», что на встрече с Весельницкой присутствовали зять американского лидера Джаред Кушнер и глава предвыборного штаба Дональда Трампа Пол Манафорт. Последним штрихом этого странного с точки зрения достоверности сюжета, напоминающего откровенный фейк, является то обстоятельство, что рассказ о нем стал достоянием электронных СМИ через год после события.

Такие ситуации, по нашему мнению, будут возникать и далее в медийной среде, ориентированной на электронные каналы распространения информации. Очевидно, что нынешняя ситуация, а также перспективы ее развития связаны более всего со скоростью распространения информации, которая велика. Но данное обстоятельство не означает, что «быстро» — синоним «достоверно». В свое время компания BBC приняла за основу работы своих информационных служб концепцию, вербализированную в девизе: «Точность важнее скорости». Но в реальности примеры ответственного отношения со стороны западных СМИ (как, впрочем, и российских) не столь регулярны, как хотелось бы.

В ситуации, когда все СМИ равны в получении сведений и официальной информации, возникает еще одна проблема, связанная с достоверностью, которую можно назвать «синдром трактовки». Проще говоря, имея в своем распоряжении ограниченный круг сведений, фактов, подробностей, многие СМИ прибегают к услугам экспертов, предлагая прокомментировать тот или иной факт, официальное заявление, телевизионные протокольные кадры и эпизоды. Показательно множество интерпретаций видеокадров, запечатлевших первую встречу президентов России и США в рамках саммита G-20, проходившего в Гамбурге 7–8 июля 2017 года. Не имея на руках РЕАЛЬНЫХ подробностей, кроме увиденного и услышанного от участников встречи, журналисты и эксперты занялись тем, что на бытовом уровне именуется «гаданием на кофейной гуще» под девизом «Что бы это значило?». Анализу со стороны политологов, обозревателей, представителей разных общественных структур и фондов, уже не говоря о психологах и психоаналитиках (особенно в западных СМИ), подверглись даже те несколько секунд видеосъемки первого рукопожатия Владимира Путина и Дональда Трампа, которые были обнародованы. Стоит вспомнить и о том, как Трамп «проговорился» о еще одной беседе с Путиным во время официального ужина. Большинство западных СМИ ухватились за эту информацию как за повод для построения соответствующих теорий о «тайных» договоренностях двух лидеров. При этом никто не обратил внимания на два обстоятельства: встреча не была тайной — разговор состоялся в рамках протокольного мероприятия, и главное — она длилась не более пятнадцати минут. Больше о ней никто ничего не смог узнать.

В случае подобного недостатка сведений в ход идет не косвенная или контекстная информация, а интерпретация как метод обработки и подачи данных, фактов, имен и случаев, которые имеются в распоряжении журналистов и СМИ и которые не вызывают сомнений в достоверности. На их фундаменте и воздвигаются те самые неустойчивые информационные «воздушные замки» интерпретаций и концепций, моделей мнений, которые можно спокойно «обрушить» прямой проверкой на доказуемость высказываемых суждений, а также требованием документально подтвержденных фактов, вплоть до их визуализации и наличия реальных свидетелей. В идеальном случае таким «свидетелем» должен стать сам журналист. Однако вопрос о его личной профессиональной ответственности за излагаемую информацию — вопрос для последующего рассмотрения и изучения в рамках интересующей нас теоретической парадигмы. Пока же заметим, что возможности подобной адекватной модели функционирования СМИ в нынешних условиях существуют — надо только уметь ими пользоваться.

Обратимся к опыту формирования «фейка поневоле», когда в поисках очередной сенсации журналисты хватаются за любую информацию, факты, сведения, биографии, истории, не имеющие внятного и логически обоснованного объяснения. Дальнейшая модель действий ясна: начинается то, что в профессиональном обиходе пиарщиков именуется «раскруткой» темы. Так к ней, с одной стороны, подогревается интерес публики и коллег по медиасфере, а с другой — возникает своеобразный информационный нарратив, с помощью которого ординарный факт трансформируется, как правило, в целый сериал. При этом если речь идет о настоящей сенсации, интерес аудитории поддерживается как бы сам собой. Достаточно вспомнить одну из лучших журналистских сенсаций в отечественных медиа XX века — находку Виталием Песковым в глухой тайге семьи старообрядцев Лыковых. Серия его публикаций под общим названием «Таежный тупик» в «Комсомольской правде» пользовалась невероятным успехом. А история семьи продолжается до сегодняшнего дня, несмотря на уход знаменитого журналиста из жизни.

Формирование фейков может происходить в современном медиапространстве очень разными способами. Чаще всего фейк возникает один раз в эфире, сетевых ресурсах или на полосе соответствующего печатного СМИ. Но в практике наших родных медиа бывали и более уникальные случаи, когда однажды обнародованная «сенсация» в течение нескольких месяцев остается в поле внимания журналистов, а к ее раскрутке подключаются коллеги из конкурирующих средств массовой дезинформации населения. Можно вспомнить удивительную историю, похожую на сказку, которая происходила на отечественном медиаполе некоторое время назад. Называется она «Тайна перевала Дятлова».

Перед нами не скрываемый авторами, откровенный медийный фейк, механизм создания которого виден невооруженным глазом. Речь идет о расследовании трагического инцидента на Северном Урале, который случился в феврале 1959 года. Он связан с загадочной гибелью так называемой группы Дятлова в составе девяти человек. Теле-путешествия в мир мертвых давно стали достоянием таких маргинальных вещателей, как канал ТВ-3 и телесеть ТНТ, а заодно — соответствующих псевдонаучных или криминальных печатных изданий. Однако мало кто ожидал, что подобными проблемами и их обсуждением весной 2013 года озаботятся ведущие СМИ страны. Тем не менее это произошло. «Первый канал» вместе с «Комсомольской правдой» взялись разгадать «тайну» более чем 50-летней давности.

Газета снарядила целую экспедицию в район гибели группы уральских туристов. В результате появилась серия публикаций на страницах «Комсомольской правды» и одноименном телеканале. Потом за дело взялся «Первый канал», организовавший в апреле 2013 года цикл программ на эту тему. Целую неделю складывалось устойчивое впечатление, что совершено по крайней мере открытие вроде находки Атлантиды или разгадки тайны Тунгусского метеорита. Симптоматично, что толчком обратиться к данной теме стал выход на российские экраны американской картины режиссера Ренни Харлина «Тайна перевала Дятлова», в основу которой положена книга Алана К. Баркера «Перевал Дятлова». Премьера этого фильма состоялась чуть раньше, чем главный канал страны осчастливил публику своими фейковыми сенсациями.

Справедливости ради отметим, что авторы этих проектов не настаивали на роли первооткрывателей в данной истории. Более того, они без зазрения совести использовали то, что до них сделали коллеги. Первый документальный фильм о группе Дятлова был снят в 1997 году. Затем, в 2010-м, к теме обратились каналы «РенТВ» и НТВ. Осенью 2012 года тайну перевала Дятлова пытались разгадать в «Битве экстрасенсов» на ТНТ. А в марте следующего года в теме «отметилась» и «Россия-1».

Затем наступил черед «Первого канала» и «Комсомолки». Газета и телеканал старались вовсю. Для «Комсомолки» такие «сенсации» и «расследования» — привычный способ поддерживать читательское внимание, следствием чего является устойчивый тираж и репутация издания, на страницах которого всегда можно найти что-то «жареное». Но трудно было представить, что стилистика проекта «Битвы экстрасенсов» или ужастика вроде «Возвращение живых мертвецов» перекочует в эфир канала, который вроде стремится к солидности и всеохватности.

Два вечера подряд в программе «Пусть говорят» Андрей Малахов излагал зрителям на грани истерического восторга все, что сам узнал об обстоятельствах гибели группы Дятлова. Судя по эфиру, продюсеры даже пытались инсценировать игровые эпизоды, воспроизводящие события 1959 года. Естественно, не обошлось и без показа изуродованных тел дятловцев, найденных вокруг места загадочного происшествия. Некрофилия цвела пышным цветом.

А затем наступила суббота, и весь вечер первого выходного дня «Первый канал» страны потчевал ее граждан версиями, что случилось на Северном Урале. Все это было бы забавно, если бы не выглядело очевидным надувательством, о чем пытался сказать Малахову и его лжеэкспертам специалист по выживанию в кризисных ситуациях. Но его никто не слушал, каждый на свой лад пытался доказать, что его версия самая правильная и единственно верная.

Говорить про аргументацию спорящих бессмысленно — она практически отсутствовала или базировалась на каких-то случайных, вырванных из общего событийного контекста фактах и свидетельствах. Про уровень компетентности приглашенных гостей на канале, где в свое время в эфире царствовал Малахов с плюсом, тоже умолчим. В ходе обсуждения всплыло немало диких и абсурдных версий: от высадки инопланетян до спецоперации КГБ, уничтожавших неугодных случайных свидетелей секретного испытания нового оружия. Прозвучала даже цифра — 28 вариантов случившегося с бедными туристами из Уральского политехнического института.

Услышанному было трудно поверить. Пришлось по разным источникам восстанавливать РЕАЛЬНЫЕ обстоятельства гибели группы Дятлова. Но вызывающей доверие информации о трагическом инциденте в открытом доступе было очень мало. Подобная ситуация является питательной средой для возникновения фейков разной степени наглядности. Отсутствие информации приводит к тому, что в арифметической прогрессии растет количество версий, интерпретирующих то, что уже известно. В результате проверки событийного ряда «Тайны перевала Дятлова» количество известных версий увеличилось до шестидесяти четырех. Естественно, к экзотике вроде НЛО и КГБ прибавились фантазии о снежном человеке и геофизической аномалии. Все это было бы смешно, если бы наглядно не демонстрировало, как в массовом сознании при непосредственном участии журналистов формируется фейк с претензией на объективность и научность[93].

Все просто и потому эффективно. Факт гибели девяти человек известен, примерные время и место трагедии тоже. Но отсутствуют свидетели произошедшего, как и неоспоримые вещественные доказательства в пользу той или иной версии. А это провоцирует всех желающих на фантазии о причинах трагедии. Заметим, что, по статистике, в те годы в Советском Союзе погибали более 100 туристов в год, а после дятловской истории количество жертв самодеятельного туризма увеличилось. Однако ни Малахов, ни «Комсомолка» и не думали об этом рассказывать.

Сколько людей гибло и исчезало в недавние 1990-е, промолчим. Об этом не принято говорить вслух, особенно в гламурно-общественном эфире «Первого канала». Жанр объективного журналистского расследования здесь отсутствует как таковой. Можно с потолка взять историю, кажущуюся сенсационной, и раскрутить ее на несколько вечеров, напустив мистического тумана и таинственно намекая на то, что мы вам всего рассказать не можем, но когда-нибудь расскажем, — когда совершим новую экспедицию.

На наших глазах происходила явная подмена смыслов и фактов зрелищем и развлечением. Великая просветительская возможность телевидения растворилась в штампах и стереотипах научной попсы, диктуемой той самой шоу-цивилизацией, для которой характерна видимость, а не сущность. Поэтому кадры с телами погибших в телепрограммах о гибели дятловской группы оказываются более ценными, чем взвешенные и трезвые аргументы.

Как здесь не вспомнить нашего великого земляка Аркадия Райкина, промолвившего устами своего маргинального персонажа: «Дурят нашего брата, ох дурят!» Можно даже пофантазировать о том, что в скором времени в программе Малахова новая история появится[94] — о судьбе Тамерлана с участием… нет, не свидетелей, а экстрасенсов, вещающих, где находится истинная могила легендарного полководца, а не та, которую якобы обнаружили перед самой войной. Телевидение, как известно, может все. Даже убедить в том, чего не было и быть не могло. Но многие верят… Настолько, что некоторые журналисты и телеканалы продолжают разрабатывать сию непонятную и туманную историю, и вместо поиска истины перед зрителями появляются очередные доказательства ее фейкового характера. Методы привлечения внимания зрителей в этом случае мало чем отличаются от таблоидной прессы. Ну как не смотреть, если вам громко вещают с экрана: «Раскрыта тайна перевала Дятлова! Смотрите только в эфире “РенТВ”!»?

Теленашествие оживающих мертвецов продолжилось на «РенТВ» и носило комплексный характер, что лишний раз доказывает желание инициаторов подобного эфирного контента убедить потенциальных зрителей в значимости, важности, а главное — достоверности рассказанного. В результате на канале несколько раз показали тот самый игровой фильм Ренни Харлина «Тайна перевала Дятлова», а в качестве дополнения к нему — псевдорасследовательский документальный фильм «Перевал Дятлова. Тайна раскрыта». Игровое кино должно было придать солидности документальному — и наоборот. Но не случилось ни того ни другого. Картина Харлина вообще выходит за рамки приличий, принятых в профессиональной кинематографической среде. Объяснять гибель группы Дятлова наличием коридора телепортации во времени и появлением монстров-мутантов — солидная научная версия того же уровня, как объяснение загадки Тунгусского метеорита наличием шишки под носом у турецкого бея. При этом авторы «документалки» посвятили тайне перевала Дятлова всего тридцать минут (примерно половину картины), остальное время разделили между описаниями двух других случаев, не имеющих к трагедии 1959 года никакого отношения. Это история гибели пятнадцати казахских пограничников на заставе «Арканкерген» в 2012 году и так называемые взрывы в Сасово, случившиеся в одноименном поселке Рязанской области в 1991 и 1992 годах.

Собственно, мы видим типичный метод фейковой журналистики. Он формулируется весьма лапидарно: показано — значит, доказано. Давно замечено, что в таких лженаучных документальных творениях часто используется креативный и доходчивый для зрителей принцип организации исходного материала, который хорошо формулирует русская пословица: «В огороде — бузина, а в Киеве — дядька». К тому же под одну фабульную гребенку фантазий создателей таких лент попадают все инциденты и драматические события, которые случились недалеко от места исследуемого происшествия либо со свидетелями и участниками событий. Типично логическая манипуляция для потенциальной аудитории по принципу: после этого — значит, вследствие этого.

Что касается версии, предложенной на канале «РенТВ», ничего нового в перечень имеющихся вариантов выдуманного фейкового триллера под названием «Тайна перевала Дятлова» она не добавила. Ибо предполагаемый в подобной ситуации жанр объективного журналистского расследования здесь отсутствует. Методика создания таких «расследований» имеет абсолютно спекулятивную природу, направленную на вовлечение зрителей в процесс смотрения любыми способами, в том числе с помощью фейков.

Цепочка действий по их созданию не изобилует сложными ходами. Берется обкатанная на публике сенсационная фейковая история. Поскольку новые иллюстрации, свидетельства, факты отсутствуют по определению, псевдозначимость увеличивается за счет того, что к главной истории журналисты присоединяют нечто близкое по фактуре и обстоятельствам. И тогда вновь ожившие благодаря техническим и технологическим возможностям телевидения мертвецы и покойники отправляются в эфирное странствие, будоража сознание доверчивой зрительской аудитории и не давая по ночам спокойно спать.

Что касается тайны, обращаясь к которой творят свои материалы разной степени убедительности и талантливости журналисты, заметим, что время от времени в сетевом пространстве возникают информационные камбэки «дятловской темы». Но свою свежесть и, как следствие, актуальность они потеряли. Кроме того, сильно изменился информационный контекст: фейки уже не возникают стихийно, а формируются целенаправленно для решения политических, военных и экономических проблем в условиях противостояния нашей страны и некоторых западных держав.

Среди расхожих приемов, которые сегодня используют для создания фейковых новостей, одно из первых мест занимают постановочные репортажи. Их суть заключается в том, что новость или информацию, которую невозможно проверить и проиллюстрировать соответствующим видеорядом, «подкрепляют» созданием специально отснятых кадров и эпизодов. Фактически снимают игровое кино на определенный сюжет.

Среди зарубежных вещателей этим особенно грешит британский телеканал Sky News, о котором мы уже говорили. И Руперт Мердок, и его сотрудники не испытывают мук совести на сей счет. Так, летом 2016 года в эфире Sky News появился репортаж о методах работы и безнаказанности восточноевропейской мафии. Главная мысль данного журналистского материала заключалась в том, что преступные структуры получают оружие из зон конфликтов. Например, с Юго-Востока Украины. Обвинения в бездействии властей были адресованы представителям государственных органов Румынии. После публикации репортажа в Бухаресте начали расследование. Его результаты стали своего рода «сенсацией», так как выяснилось, что кадры сфабрикованы, а признательные показания давали не мафиози, а специально нанятые безработные актеры за гонорар в 2000 евро. Естественно, каждому вручался заранее написанный текст с требуемыми репликами, которые нужно было произнести на камеру.

Примерно в то же время тот же Sky News показал другой фейковый репортаж, напрямую касавшийся нашей страны. Главной задачей этого материала, очевидно, была дискредитация миссии российских войск в Сирии. Речь в репортаже шла о якобы присутствующих в этой арабской стране российских наемниках. Догадываетесь, кто играл «наемников»? Актеру из Москвы Александру Агапову постановщики столь «впечатляющего» и манипулятивного репортажа доверили изобразить персонажа по имени Дмитрий из засекреченного отряда «Вагнер». Источником разоблачения откровенной лжи стал сам актер, рассказавший российским журналистам о том, как на него вышли продюсеры Sky News. Гонорар за съемки составил 100 000 рублей. Как и в «румынском варианте», исполнитель получил заранее сочиненный и утвержденный текст роли, который нужно было выучить и произнести перед камерой, изображая крутого «рыцаря удачи».

Все это было бы смешно, если бы не было так грустно. «Жареную», явно фейковую тему подхватили сотрудники новостного интернет-портала Fontanka.ru. Журналисты затеяли собственное расследование и даже опубликовали серию якобы разоблачающих статей. Однако, в отличие от Sky News, они старались придерживаться только подтвержденной и достоверной информации, а также той, что выглядела достоверной (вспомним Дмитрия де Кошко!). И все-таки обнаружить бесспорные документальные доказательства собственной версии расследователям не удалось.

Результат получился двояким. С одной стороны, после прочтения этих текстов чувствуешь справедливость поговорки о том, что дыма без огня не бывает, с другой — перед нами формат некоего мониторинга слухов и не вызывающих доверия свидетельств. Вся цепочка журналистских действий лишний раз подтвердила нашу точку зрения о кооперации медиа относительно использования фейков. Сформулируем ее так: чем безумнее или недостовернее фейк, тем выше вероятность его распространения в медиасреде. СМИ здесь играют роль сообщающихся информационных сосудов, а распространение новости подобного рода есть фактическое признание ее достоверности, так сказать, новостная натурализация якобы свидетельства о якобы свершившемся факте.

В данном контексте характерной выглядит фейковая история некоего москвича Анатолия Аронова, который якобы сотрудничает с некоей «Первой патентной компанией». Все началось в 2015 году, когда многие СМИ сообщили, что в столице открывается сеть передвижных кафе в эвакуаторах. Вроде бы новость, сенсация. Далее последовала серия инноваций, о которых господин Аронов охотно рассказывал журналистам, но реализацию которых никто нигде так и не увидел.

Мы приведем список наиболее впечатляющих инициатив Аронова, о которых в течение двух лет публику информировали телеканалы, печатные СМИ, интернет-порталы. Читатели книги могут сами оценить фантазийность автора. Итак, в перечне инноваций:

• торговая марка «Диванные войска»;

• кофе-пиг (кофе из зерен, переваренных поросятами);

• Corrupt Tour (туры «по местам памяти о самых скандальных коррупционерах»);

• «Асад-тур» (в Сирию), «Сиськи-бар», кафе «Жир-трест» (для людей с массой более 100 килограммов);

• кафе для блогеров «Одуван-Варлам»;

• «Хата-клуб» для лиц, прибывших из мест заключения;

• кафе ДНР и ЛНР на Донецкой и Луганской улицах Москвы;

• банк спермы «Ладошка».

Автор этих идей-фейков — один и тот же человек, сотрудник «Первой патентной компании» Анатолий Аронов. Он тонко чувствует конъюнктуру и ловко пользуется ею для внедрения своих проектов в медийное пространство и последующих манипуляций с ожиданиями аудитории. Так, в мае 2017-го, после выхода расследования ФБК «Он вам не Димон», Аронов поспешил сообщить, что итальянская компания Colle Massari собирается выпускать вино Dimon. Понятно, что в компании эту информацию опровергли.

Любопытно, что на информационный крючок попался даже такой солидный телеканал, как «Россия-24», анонсировавший запуск эвтаназия-туров — поездок в Швейцарию для добровольного ухода из жизни. О турах каналу рассказывал сам Аронов, представленный в эфире как «руководитель турфирмы». Заказать такой тур журналистам не удалось.

Заметим, что из перечня идей до реализации дошли всего две — бренды «Вежливые люди» и «Амур — Тимур». Причем ими занимаются, как выяснилось, независимые от Аронова предприниматели.

«Новости всегда основывались на сообщениях о том, что в Роспатент подана заявка на регистрацию товарного знака, — сообщила корреспондент Русской службы BBC Нина Назарова, расследовавшая инициативы Аронова. — Людей, названных заявителями, никто не видел; комментарии в СМИ давал Анатолий Аронов, который часто представлялся президентом “Первой патентной компании”. Однако он не руководит фирмой; его должность называется “директор по ответам”. На пропуске в бизнес-центр, где находится компания, написано: “Бизнес-центр САМОГО Аронова”; в качестве визиток он использует двухдолларовые купюры».

Аронов признался, что выдумывает безумные компании, чтобы о них написали СМИ — и заодно упомянули «Первую патентную компанию» (на официальном сайте указано, что она занимается «охраной и защитой прав на объекты интеллектуальной собственности»). Людей, которые в новостях фигурируют как авторы заявок, он просто выдумывает.

Генеральный директор «Первой патентной компании» Лидия Раймм заявила BBC, что методы Аронова на бизнес компании сильно не влияют: «Кто-то услышал, кто-то узнал — да, возможно, но это не решающий момент»[95].

После таких опубликованных в СМИ фейков встает вопрос: кто кем манипулирует? Ответ, на наш взгляд, напрашивается сам собой: манипулируют все участники коммуникационной цепочки, по которой информация проходит сложный путь от источника до потребителя. Пожалуй, только аудитория остается не у дел в процессе создания фейковых новостей. Она же становится их жертвой.

Примеры фейков — намеренных и невольных — можно приводить до бесконечности. Главное для нас в этом мониторинге лжи специальной и лжи поневоле, с помощью которой журналисты и СМИ пытаются беззастенчиво манипулировать нами, читателями, слушателями, зрителями, пользователями, — отделить зерна от плевел. И, отделив, понять, где нам лгут и нас обманывают, а где — пытаются говорить правду в силу имеющихся возможностей и способностей. Как и с помощью каких приемов это можно осуществить в условиях современной шоу-цивилизации, мы попытаемся рассказать в заключительной главе книги.

Читателю нашей книги осталось познакомиться с заключительной главой этого сочинения, посвященной тому, как нас могут обмануть и как таки обманывают СМИ всех стран и континентов всех видов и типов. Но стоит заметить: ложь в медиа начинается не когда журналист садится у монитора компьютера или за монтажный стол в телестудии. У лжи — длинные ноги, на которых она расхаживает по всему миру, среди людей, сея проблемы и конфликты, порождая войны и скандалы, в конце концов, просто ссоря людей. Поэтому прежде чем перейти непосредственно к мини-азбуке «Как не доверять СМИ и журналистам», позволим себе обратиться к опыту одного из самых знаменитых специалистов по разоблачению явления социальной психологии, которое принято именовать ложью. Мы уже приводили на страницах книги кое-какие его советы. Но в этой части автор рекомендует более внимательно вслушиваться в то, о чем предупреждал Пол Экман в своей «Психологии лжи».

Ученый перечисляет меры, которые может предпринять человек в обыденной жизни, чтобы избежать негативных последствий лжи и обмана. Первая заключается в том, «чтобы толковать поведенческие признаки как можно более точно»[96]. Для работы журналиста это означает следующее: при контакте с любым человеком, предоставляющим информацию, особенно если заранее оговорено, что она носит эксклюзивный характер, важно ответить самому себе на вопросы:

Почему ЭТО говорится именно мне?

Почему ЭТО сообщает мне именно этот человек?

Почему ЭТО сообщается мне именно сейчас и именно здесь?

Такие же вопросы вправе задавать себе все читатели, слушатели, зрители, пользователи в ситуации, когда в медийном пространстве ВДРУГ возникает волнующая всех тема. Было бы наивно думать, что подобные информационные всплески случаются сами по себе. Как не вспомнить здесь знаменитый скандал с участием Аллы Пугачевой в ленинградской гостинице «Прибалтийская» в августе 1987 года. Тогда городская и центральная пресса, словно по команде, начала тиражировать новость о якобы вызывающем поведении певицы при заселении в гостиницу. Дело дошло до того, что информационную заметку ТАСС об этом инциденте дважды зачитали в эфире Всесоюзного радио.

Не менее важной, по мнению Пола Экмана, является вторая мера предосторожности против лжи. Она заключается в «стремлении как можно яснее понимать природу ошибок, случающихся в процессе обнаружения лжи. Есть два рода таких ошибок, противоположных друг другу по причинам и следствиям. Совершая ошибку неверия правде, верификатор ошибочно принимает говорящего правду за лжеца, а при ошибке веры лжи он полагает, что лжец говорит правду»[97]. Что в переводе на медийный язык означает необходимость сбора информации о человеке, который вступает с вами в контакт, чтобы сообщить какие-то сведения. Для аудитории данное требование предполагает определенную степень доверия к журналисту, ведущему программы, диктору, который выступает в медиа и является транслятором информации разного вида и толка. Хотя и здесь, как мы уже знаем, могут развертываться ситуации, когда сотрудник медиа использует доверие аудитории с целью совершить в отношении нее конкретные манипулятивные действия.

В том случае, если сведения об информаторе отсутствуют, остается полагаться на собственную интуицию, опыт, житейский и медийный, знания и умения, не говоря о коммуникационных навыках. Или, как говорит Шерлок в исполнении Бенедикта Камбербэтча в одноименном популярном телесериале BBC, «обращайся к чертогам разума!» Недаром тот же Пол Экман предупреждал, что «обнаружение лжи представляет собой лишь догадку, основанную на информации. Но эта догадка все же значительно снижает возможность совершения ошибок веры лжи и неверия правды»[98].

Как можно научиться различать, где правда, а где ложь в сообщениях отечественных и зарубежных СМИ? Каковы отличительные признаки «фейковой журналистики», которые должны стать неким предупреждающим «красным сигналом» информационного светофора? Ведь именно зажженный вовремя и в нужном месте «стоп-сигнал» способен предотвратить погружение индивидуума в море манипуляции, океан лжи и неправды. Постараемся дать некоторые полезные советы.

Прежде всего, заметим, что критерии достоверности, применимые к современной практике «фейковой журналистики», традиционны и просты. Любую информацию сам журналист в оперативном порядке перепроверяет, используя альтернативные источники. Кроме того, стоит предпочесть точность сообщаемых сведений скорости их доставки до возможного потребителя. У фейковой информации есть один признак, который позволяет достаточно успешно ее идентифицировать как не соответствующую действительности. Он заключается в том, что фейк выявляет собственную сущность очень быстро и в ограниченном диапазоне времени — от одного-двух часов до суток. Поэтому обнаружить ложь, неточность и ошибки, которые несет фейк, гораздо легче, если придерживаться принципа обязательной проверки и перепроверки поступающей в конкретное медиа информации и соблюдать хронологическую дисциплину при работе с оперативно поступающими новостями. Важным фактором оценки достоверности информации является канал коммуникации, посредством которого она поступила в редакцию. При этом важна оценка и пространственно-временного контекста явления новости. Точно так же может и должен поступать любой представитель аудитории, если он вдруг заподозрил конкретного журналиста и СМИ в желании его дезинформировать или в попытке манипулирования с использованием соответствующим образом обработанной информации.

Стоит отметить и еще одно важное обстоятельство, которое следует принимать во внимание при работе с информацией, кажущейся подозрительной, не адекватной действительности, нарочито сенсационной. Заключается оно в том, что фейк как явление медийной сферы работает подобно настоящей информации. Можно сравнить два ярких примера, которые приводит наш коллега О. Р. Самарцев, анализирующий сходную с нашей книгой тематику. Первый связан с землетрясением в Москве, которое якобы случилось в столице 24 мая 2017 года. Ложь была распознана достаточно быстро: в новостной ленте она не продержалась и нескольких часов[99]. Второй случай связан с пропавшим котом Дмитрия Медведева по кличке Дорофей (привет фильму Ролана Быкова!). Жажда сенсаций подняла настоящую волну информационного энтузиазма среди журналистов. Эта псевдосенсационная чехарда происходила чуть дольше, чем история с мнимым московским природным катаклизмом. Пока сам Д. Медведев не сообщил в Twitter, что его кот никуда не пропадал[100]. Вывод из этих случаев можно сделать один — не стоит сразу возмущаться, переживать, ахать и охать, что-то увидев, услышав или прочитав. В конце концов, у каждого (как мы думаем) есть под рукой компьютер, гаджет с Wi-Fi либо планшет, с помощью которых можно добраться до сетевых ресурсов и изучить историю появления сенсации. Во время такой операции нужно обращать внимание на хронологию появления «сенсационной» информации и отмечать для себя лидера данного забега за первое место в списке цитируемых источников. Желательно, чтобы это были солидные медиа.

Однако заметим, что в современной практике СМИ такие методы борьбы с фейками если не игнорируются, то, во всяком случае, не являются обязательными. В ряде СМИ есть выпускающий редактор или «свежая голова», а также юрист, в чьи обязанности должно входить изучение не только вопроса о возможных исках и претензиях от публикации той или иной информации, но и в идеале — проверка полученных сведений и данных на достоверность. Такой функционал в практике медиа получил название «фактчекинг», что в дословном переводе с английского означает «проверка фактов». Говоря русским языком, «доверяй, но проверяй».

Так или иначе, на страницах книги мы уже описали разные варианты этого метода, а в некоторых случаях даже ими воспользовались. Для тех, кого заинтересовал данный способ противостояния фейкам, можно рекомендовать статью М. С. Корнева «Фактчекинг: пять надежных способов проверить информацию»[101]. Здесь мы попробуем свести наши собственные рекомендации к правилам, как мы их понимаем.

Правило первое. Поиск первоисточника информации. Желательно иметь два-три независимых друг от друга источника (правило Бернстайна — Вудворда).

Правило второе. Умейте отличать комментарий от информации как таковой.

Правило третье. Необходимо узнать мнение противоположной стороны, а может, и получить от нее альтернативную информацию.

Правило четвертое. Внимательно читайте, смотрите и слушайте. Ищите ошибки, неточности, неправильное написание имен, фамилий, профессий, топонимов, дат, очепатки[102] и оговорки.

Правило пятое. Не принимайте информацию за чистую монету: публикация может быть изначально задумана как фейк, мистификация, розыгрыш. Подумайте, прежде чем в нее поверить.

Правило шестое. Точность важнее скорости. Не торопитесь выносить суждение о том, что завтра в Петербурге будет +15, — дождитесь утра.

Правило седьмое. Не верьте интернету и всем сетям мира! Особенно если информация, которая в них размещена, не подписана автором и не имеет прямых цитат.

Таковы нехитрые советы автора по фактчекингу, которые он сформулировал исходя из собственного опыта. Но, видимо, вскоре ему придется расширить данный раздел и, может, написать на эту тему отдельную книжку. Ведь ложь, фейк и манипуляция информацией продолжают шествие по медийным дорожкам и тропам. Однако не стоит отчаиваться.

Еще один бонус для тех, кто прочел эту книгу до финала. К тексту прилагается небольшой список изданий, которые могут быть интересны и полезны, наверняка пригодятся в борьбе за правду и расширение вашего, уважаемые читатели, представления о том, как СМИ нас обманывают. Среди них есть несколько, на которые стоит обратить особое внимание. Они помогут вам не заплутать в медийных зарослях информации.

Все, что мог, сказал и написал. Как говорят в армии, доклад закончил.

Мне осталось поблагодарить читателей книги за внимание и выразить надежду на то, что после ее прочтения они сохранят веру в СМИ и журналистов. Ибо кто, как не они, связывают нас с огромным и яростным миром эмпирической действительности, буквально до краев переполненным тем, что мы называем информацией.

Банальность истины «предупрежден — значит, вооружен» в нашем случае приобретает характер аксиомы. Точнее, категорического императива, который гласит примерно следующее: поступай с информацией, журналистами и медиа так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе лично. От себя добавим: может, и ко всему окружающему социуму.

Когда-то древние соглашались с тезисом о том, что «во многие знания — многие печали». Но давайте попробуем сохранить оптимизм и надежду на лучшее. Ход времени не остановить: события будут происходить, мир будет узнавать новые факты, имена, цифры и прочие сведения. Словом, пока живо человечество и индивидуум, всем нужна информация. Как саркастично пошутил однажды Сэмюэль Батлер, «пресса уже полезна потому, что она учит нас не доверять прессе». Правда, промолвил он это где-то во второй половине XIX века. Попробуйте, не заглядывая в Сеть, ответить самим себе на вопрос: много ли изменилось с той поры? Думать, как известно, нам никто не запрещал…

Эти строчки появляются на дисплее компьютера автора, когда наступил Новый год и, кажется, пришла зима. Ярко светит солнце. Асфальт засыпан снегом.

В окно бьется январский ветер. Текст стремится к финалу. Все это РЕАЛЬНО. И все это ПРАВДА. Поверьте автору! Во всяком случае, еще раз вспомню диалог (бог троицу любит), который всегда приводит меня в восхищение своей философской глубиной и интеллектуальной афористичностью. Из того самого фильма о герое, который хотел подарить человечеству лишний день весны. «Но это же факт? — Это гораздо хуже, чем факт. Так оно и было на самом деле».

Санкт-Петербург, январь 2018 года

1. Арендт Х. О насилии / Пер. с англ. Г. М. Дашевского. — М.: Новое издательство, 2014. — 148 с.

2. Байаржон Н. Краткий курс интеллектуальной защиты / Пер. с фр. И. А. Кондаковой; под ред. О. Г. Андреевой. — М.: Кучково поле, 2015. — 384 с.

3. Барбук Р. Интернет-революция. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. — 128 с.

4. Баранов А. Е. Интернет-психология. — М.: РИОР, 2012. — 264 с.

5. Барт Р. Третий смысл. М.: Ад Маргинем, 2015. — 104 с.

6. Блохин И. Н. Журналистика в мире национальных отношений: политическое функционирование и профессиональное участие. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008. — 469 с.

7. Блохин И. Н. Личность в пространстве массовой коммуникации: начала ролевого анализа: Монография / И. Н. Блохин. — СПб.: SCIENTIA, 2016. — 360 c.

8. Богданов В. П. От Геродота до Интернета: очерки занимательного источниковедения. — М.: Весь Мир, 2014. — 208 с.

9. Богомолов Ю. А. Затянувшееся прощание: Российское кино и телевидение в меняющемся мире. — М.: МИК, 2006. — 320 c.

10. Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было / Пер. с фр. А. Качалова. — М.: Рипол-классик, 2016. — 224 с.

11. Больц Н. Азбука медиа. — М.: Европа, 2011. — 136 с.

12. Боттон А., де. Новости: Инструкция для пользователя / Пер. с англ. В. А. Вебера. — М.: Э, 2016. — 352 с.

13. Вайбанд И. Д. 5000 лет информатики. — М.: Черная белка, 2010. — 352 с.

14. Вайнерчук Г. Информационный удар. Как сделать, чтобы в шумном медиамире услышали именно тебя. — СПб.: Питер, 2015. — 240 с.

15. Вулф В. Кинематограф. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. — 80 с.

16. Гуттман А. От ритуала к рекорду: Природа современного спорта / Пер. с англ. под ред. В. Нишукова. — М.: Изд-во Института Гайдара, 2016. — 304 с.

17. Дебор Г. Общество спектакля. — М.: Логос, 2000. — 184 с.

18. Драгунский Д. В. Отнимать и подглядывать: Эссе. — М.: ACT, 2014. — 378 с.

19. Дым А. Насилие. Ру. — М.: Кислород, 2008. — 384 с.

20. Жиру А. А. Зомби-политика и культура в эпоху казино-капитализма / Пер. с англ. — Харьков: Гуманитарный центр, 2015. — 284 с.

21. Землянова Л. М. Коммуникативистика и средства информации. Англо-русский толковый словарь концепций и терминов. — М.: Изд-во МГУ, 2004. — 416 с.

22. Иваненко Е. А., Корецкая М. А., Свенкова Е. В. Созвездие Горгоны (эссе об эффектах медиа). — СПб.: Алетейя, 2012. — 328 с.

23. Ильченко С. Н. Отечественное телевещание постсоветского периода: история, проблемы, перспективы. — СПб.: ИВЭСЭП, 2008. — 182 с.

24. Ильченко С. Н. Шоу-цивилизация: конец реальности? — СПб.: ИВЭСЭП, 2014. — 198 с.

25. Ильченко С. Н. Политические игры в медиапространстве: Монография / C. Н. Ильченко. — СПб.: ИВЭСЭП, 2017. — 292 с.

26. Казанцева А. В Интернете кто-то не прав! Научные исследования спорных вопросов. — М.: ACT: CORPUS, 2016. — 376 c.

27. Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. — М.: Алгоритм, 2000. — 736 с.

28. Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием-2 / Сергей Кара-Мурза, Сергей Смирнов. — М.: Эксмо; Алгоритм, 2008. — 528 с.

29. Кастельс М. Власть коммуникации: Учеб. пособие / М. Кастельс; Пер. с англ. Н. М. Тылевич; Под науч. ред. А. И. Черных. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. — 564 с.

30. Конец журнализма. Version 2.0. Индустрия, технология и политика / Под ред. А. Чарльза; Пер. с англ. — Харьков: Гуманитарный центр, 2016. — 308 с.

31. Лайнбарджер П. Психологическая война: Теория и практика обработки массового сознания. — М.: ЗАО «Центр-полиграф», 2013. — 445 с.

32. Леклезио Ж. М. Г. Смотреть кино / Пер. с фр. — М.: Текст, 2012. — 173 с.

33. Левшенко Ф. В. Темная сторона технологии: Влияние интернета на психику. — М.: Институт консультирования и системных решений, 2016. — 250 с.

34. Малышева Е. Г. Дискурс российских спортивных СМИ: Монография. — Омск: Изд-во ОГУ, 2016. — 272 c.

35. Мирошников Б. Н. Сетевой фактор. Интернет и общество. — М.: Кучково поле, 2015. — 288 с.

36. Морозов Е. Интернет как иллюзия. Оборотная сторона Сети. — М.: ACT: CORPUS, 2014. — 528 c.

37. Мэй И. Работа над ошибками. Опыт омбудсмена газеты «Гардиан». — М.: Институт проблем информационного права, 2005. — 336 с.

38. Николаев К., Абдуллаева Ш. Интеллектуальный инсульт. Как в мире роботов остаться человеком и не потерять себя. — СПб., 2015. — 259 c.

39. Павлов А. Постыдное удовольствие: философские и социально-политические интерпретации массового кинематографа. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014. — 360 с.

40. Пан А. Сучдон-Ким. Укрощение цифровой обезьяны. Как избавиться от интернет-зависимости / Пер. с англ. — М.: ACT, 2014. — 319 c.

41. Радуга Е. Телезомбирование. 100 эффективных методов защиты. — М.: ACT; СПб.: Сова, 2007. — 127 с.

42. Романовский И. И. Масс медиа: Словарь терминов и понятий. М.: Изд-во Союза журналистов России, 2004. — 480 с.

43. Рылев К. Э. Курс лечения от постмодернизма: Путеводитель по современной культуре: Сб. эссе. — М.: Крафт+, 2011. — 416 с.

44. Самарцев О. Р. Цифровая реальность: Журналистика информационной эпохи: факторы трансформации, проблемы и перспективы. — М.: Издательские решения, 2017. — 120 c.

45. Сиберг Д. Цифровая диета: Как победить зависимость от гаджетов и технологий / Пер. с англ. — М.: Альпина Паблишер, 2015. — 207 с.

46. Славой Ж. Чума фантазий. — Харьков: Гуманитарный центр, 2014. — 388 с.

47. Смит, Дэниэл. Думай, как Шерлок / Пер. с англ. Ю. Суслова. — М.: ACT, 2016. — 160 c.

48. Солдатов А. Битва за Рунет: Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из нас / Пер. с англ. — М.: Альпина Паблишер, 2017. — 342 с.

49. Соловей В. Д. Абсолютное оружие: Основы психологической войны и медиаманипулирования. — М.: Э, 2015. — 320 с.

50. Сонтаг С. Против интерпретации и другие эссе. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. — 352 с.

51. Томпсон Х. С. Наших бьют! Кровавый спорт, американская доктрина и поворот тупости / Пер. с англ. — М.: Альпина нон-фикшн, 2014. — 298 с.

52. Тюрин Ю. П. История и киномистификации: Кино, правда истории, духовные традиции. — М.: НИИ киноискусства, 2008. — 296 с.

53. Уилан Ч. Голая статистика. Самая интересная книга о самой скучной науке / Пер. с англ. И. Веригина; Науч. ред. А. Минько. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2016. — 352 с.

54. Фексеус Х. Искусство манипуляции. Не дай себя обмануть / Пер. с швед. Е. Хохловой. — М.: ACT, 2015. — 304 c.

55. Фоер Ф. Как футбол объясняет мир. Невероятная теория глобализации / Пер. с англ. — М.: ЗАО «Олимп-Бизнес», 2006. — 272 с.

56. Цукерман Э. Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. — 336 с.

57. Шомова С. А. От мистерии до стрит-арта: Очерки об архетипах в политической коммуникации. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. — 262 с.

58. Экман П. Психология лжи. — СПб.: Питер, 2009. — 272 с.

59. Энценсбергер Г. Индустрия сознания. Элементы теории медиа. — М.: Ад Маргинем Пресс. 2016. — 96 с.

60. Яременко Н. Футбол на грани нервного срыва. Разборки и скандалы народной игры. — М.: АСТ, 2013. — 320 с.

61. Яцино М. Культура индивидуализма. — Харьков: Гуманитарный центр, 2012. — 280 с.

Впервые это слово использовал американский драматург сербского происхождения Стив Тесич в эссе о войне в Персидском заливе (1992).

Приоритет в изобретении данного термина, по мнению экспертов, принадлежит английскому блогеру Дэвиду Робертсу. Считается, что он первый в британских медиа использовал его в 2010 году, формируя очередную колонку для интернет-издания «Грист».

См. об этом: Ильченко С. Н. Шоу-цивилизация: конец реальности? — СПб.: ИВЭСЭП, 2014.

Экман П. Психология лжи. — СПб.: Питер, 2009. С. 32.

Главное управление по делам литературы и издательств (официальная аббревиатура — Главлит) — орган государственного управления СССР, осуществлявший цензуру печатных произведений, а также защиту государственных секретов в средствах массовой информации в период с 1922 по 1991 год.

Экман П. Указ. соч. С. 32.

Позже публично извинился в своем аккаунте за распространение лживой информации.

По официальным данным, в нем погибли 156 человек.

Романовский И. И. Масс-медиа: Словарь терминов и понятий. — М.: Изд-во Союза журналистов России, 2004. С. 380.

Землянова Л. М. Коммуникативистика и средства информации: Англо-русский толковый словарь концепций и терминов. — М.: Изд-во МГУ, 2004. С. 125.

Там же.

Там же.

Драгунский Д. В. Отнимать и подглядывать. — М., 2014. С. 9.

Приведем отрывок из самого первого высказывания этой персоны. Стиль и пунктуация автора сохранены без изменений: «…Я считаю каждого работника НТВ членом преступной группы, которая целенаправленно занимается травлей диссидентов. И я счастлива, когда с преступниками, на которых не найти управы в суде, разбираются небеса. Осиновый кол в могилу каждого пропагандона. Аминь».

Показательно, что после серии скандалов, связанных с данным проектом, Лена Летучая получила предложение от «Первого канала» реализовать свой проект уже в его эфире. Понятно, что предложение было с благодарностью принято. Формат проекта остался прежним, а название стало более персонифицированным – «Летучий отряд». По некоторым причинам, связанным непосредственно с ведущей, после нескольких выпусков руководство канала заморозило проект.

Показательно и поведение украинских СМИ, когда, вернувшись на Украину, Н. Савченко начала открыто критиковать действующую власть родной страны. Как известно, ситуация разрешилась снятием с нее депутатской неприкосновенности, привлечением к уголовной ответственности и заключением в тюрьму.

Именно так отныне называют феномен массовых частных публичных обвинений в сексуальных домогательствах и нападениях в адрес знаменитостей, за которыми следует реакция со стороны предприятий и учреждений.

От лат. agitation – приведение в движение.

Мельник В. А. Современный словарь по политологии. – Минск: Книжный Дом, 2004. С. 8.

Мельник В. А. Современный словарь по политологии. – Минск: Книжный Дом, 2004. С. 8.

По официальному заявлению Центральной избирательной комиссии РФ, на президентских выборах 18 марта 2018 года победил действующий президент В. В. Путин. За него было отдано 76,69 % голосов избирателей, участвовавших в голосовании. Что в абсолютном исчислении составляет 56 430 712 человек. В голосовании участвовали 73 578 992 избирателя. Таким образом, явка составила 67,5 %.

От лат. propaganda – подлежащее распространению.

Мельник В. А. Указ. соч. С. 448.

Ленин В. И. С чего начать? // Партийная организация и партийная литература. – М.: Политиздат, 1969. С. 8.

Достаточно обратиться к теме преследований и давления на руководство и сотрудников телеканала «Russia Today» со стороны властей США, вплоть до угрозы судебного преследования.

Лайнбарджер П. Психологическая война: Теория и практика обработки массового сознания. – М., 2013. С. 178.

Больц Н. Азбука медиа. – М.: Европа, 2011. С. 17.

См. об этом: Доктор К. Ньюсономика: 12 трендов, которые изменят новости. – М., 2013.

Из отчета Ассоциации распространителей печатной продукции (АРПП) по итогам 2015 года.

По данным АРПП.

Тем не менее редакции умудрялись исправлять собственные ошибки. Так, например, в декабре 1975 года в газете «Ленинградская правда» была опубликована рецензия на фильм Владимира Мотыля «Звезда пленительного счастья». Рецензент перепутал авторов выражения, давшего название картине, приписав его А. С. Пушкину. В номере газеты, вышедшем на следующий день, неточность была исправлена весьма оригинальным образом. На последней полосе «Ленинградской правды» разместили крупную фотографию из фильма В. Мотыля, и публикацию сопровождала подпись, гласившая, что к 150-летию со дня восстания декабристов киностудия «Ленфильм» выпустила в прокат фильм «Звезда пленительного счастья», названием которому послужила строчка из поэтического ответа декабристов Пушкину, присланного из сибирской ссылки.

Безрукова Л., Бортновская М. Добровольная жертва // Российская газета. 2009. 23 апреля.

Издается в соответствии с информационно-графической моделью популярного британского таблоида – газеты Sun.

Эта должность соответствует тому, что в отечественной традиции называется юрисконсультом с частичным делегированием прав выпускающего редактора и «свежей головы».

Мэйс И. Работа над ошибками: Опыт омбудсмена газеты «Гардиан». – М.: Институт проблем информационного права, 2005.

См. подробнее: Дзялошинский И. М. Современное медиа-пространство России: Учебное пособие. – М., 2015.

Телерадиоэфир: история и современность. – М., 2005. C. 15.

Телерадиоэфир: история и современность. – М., 2005. С. 15.

См. об этом подробный и всесторонний анализ в книге: Смирнов С. Времена лжи с Владимиром Познером. – М., 2005.

Бурдье П. О телевидении и журналистике. – М., 2002. С. 55.

Такие замеры практикуются в печатных изданиях ИД «Коммерсантъ» – газете «Коммерсантъ» и еженедельнике «Коммерсантъ-Власть».

Нейсбит Д. Старт, или Настраиваем ум! Перестрой мышление и загляни в будущее. – М., 2009. C. 170.

ВВС действовала согласно принятой за несколько дней до этого события концепции «Точность важнее скорости». См. более подробно об этом: Уиттл С. Мы не хотим, чтобы наши программы роняли человеческое достоинство (интервью). ВВС не считает цензурой отбор кадров для показа // Коммерсантъ. 2005. 27 июня.

Нейсбит Д. Указ. соч. С. 172.

Брайант Д., Томпсон С. Основы воздействия СМИ. – М., 2004; Винтерхофф-Шпурк П. Медиапсихология. Основные принципы. – Харьков, 2007; Вирильо П. Машина зрения. – СПб., 2004; Копылова Р. Д. Контакт. Заметки о феномене телевизионности. – М., 1974; Матвеева Л. В., Аникеева Т. Я., Мочалова Ю. В. Психология телевизионной коммуникации. – М., 2002; Родькин П. Е. Визуальная политика. Фирменный стиль России. – М., 2000; Рысин Ю. С. Социально-информационные опасности телерадиовещания и информационных технологий: Учеб. пособие. – М., 2007; Сергеева О. В. Домашний телевизор: экранная культура в пространстве повседневности. – СПб., 2009.

Сальникова Е. Жанры современного отечественного телевидения. С. 158–176. В сб.: Современный экран: Теория. Методология. Процесс. Вып. 2: Сб. научных трудов. – СПб., 2002. – С. 159.

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. – М., 1958. С. 213.

Свендсен Л. Философия страха. – М., 2010. С. 64.

Свендсен Л. Указ. соч. С. 101.

В этом аспекте показателен недавний девиз самоидентификации общероссийского канала ТВ-3 – «Настоящий мистический», что с точки зрения семантики есть очевидный оксюморон.

Дженингз Б., Томпсон С. Основы воздействия СМИ. – М., 2004. С. 121.

Дженингз Б., Томпсон С. Указ. соч. С. 119–130.

В свое время известный российский продюсер, создатель сериала «Улицы разбитых фонарей» А. П. Капица жаловался автору данного исследования, что его теледетище переживает трудные времена из-за отсутствия оригинальных сценарных идей и сюжетов. «Ведь у меня действуют сотрудники “убойного” отдела, – пояснял продюсер. – А это значит, что им приходится расследовать исключительно убийства. В криминалистике же известно только 26 способов лишения человека жизни. Вот и ломай голову, какое очередное насильственное преступление изобрести, чтобы снять новую серию» // Из личного архива автора. Май 2004 года.

Канал Life78 просуществовал недолго: летом 2017 года его частоту занял телеканал 78, входящий в Национальную медиагруппу.

Поэтому в фильме А. Учителя «Матильда» выглядят анахронизмом эпизоды, в которых будущий император Николай II устраивает киносеансы для ближнего придворного круга.

Барт Р. Третий смысл. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 49.

Метан Ги. Запад – Россия: тысячелетняя война. М., 2016.

Больц Н. Азбука медиа. – М.: Европа, 2011. С. 36.

См. об этом более подробно: Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было / Пер. с фр. А. Качалова. – М.: РИПОЛ классик, 2016.

Больц Н. Цит. соч. С. 29.

В настоящее время официально утвержденным (в словарях) написанием слова «Интернет» является его написание с прописной (заглавной) буквы. Это зафиксировано в Русском орфографическом словаре, подготовленном Институтом русского языка им. В. В. Виноградова РАН. В этом словаре слово «Интернет» определяется как имя собственное, мужского рода, склоняемое по правилам русского языка, ничем не отличающееся от таких слов, как «интернат» и «интерфейс».

Заглавная начальная буква слова «Интернет» поддерживается аналогичными написаниями его синонимов: Всемирная сеть, Глобальная сеть, Всемирная паутина и т. п. В производных составных наименованиях – интернет-проект, интернет-обеспечение, интернет-публикация, интернет-портал, интернет-провайдер – первая часть пишется со строчной буквы как синонимичная прилагательному интернетовский. Так же пишутся составные образования с первой частью веб-: веб-сайт, веб-адрес, веб-сервис и т. п.

Но мы принципиально пишем данное слово со строчной буквы ввиду того, что не считаем данный вид технической коммуникации ни самостоятельным СМИ, ни оригинальным каналом коммуникации.

Войскунский А. Е. Зависимость от Интернета: актуальная проблема // Конференция на портале «Аудиториум». «Социальные и психологические последствия применения информационных технологий» (01.02.2001 – 01.05.2001) Секция 6. Интернет-зависимость: домыслы и правда http://psynet.by.ru/texts/voysk8.htm

В международной медицинской практике данный вид считается болезнью и имеет свое буквенное обозначение в виде аббревиатуры IAD, что расшифровывается как Internet Addiction Disorder (в дословном переводе – «интернет-аддиктивная зависимость»). Первоначально ученый предлагал более простой термин – «интернетомания». Однако он имел более бытовой характер. В научной среде А. Голдберг предпочитал использовать еще одну аббревиатуру – PCU (англ. Pathological Computer Use), что в расшифровке и дословном переводе на русский язык означает «патологическое использование компьютера».

Янг К. Диагноз – интернет-зависимость // Мир Интернета. – 2000. № 2. С. 26.

Дрепа М. И. Интернет-зависимость как объект научной рефлексии в современной психологии // Знание. Понимание. Умение. – 2009. № 2. С. 189–193.

В психологии данная зависимость номинируется аббревиатурой CSA (англ. Cybersexual Addiction). Сегодня ей подвержены примерно 7 % пользователей Сети, то есть около 12 миллионов человек.

Бродерик Э. Секс, игра и шоколад (Удовольствия и пристрастия): Научно-популярное издание / Пер. с англ. Марии Жуковой. – СПб.: ООО «Страта», 2016. С. 130.

Сучжон-Ким Пан А. Укрощение цифровой обезьяны: Как избавиться от интернет-зависимости. – М.: ACT, 2014.

Сучжон-Ким Пан А. Указ. соч. С. 18.

В дословном переводе с английского – «защита древних».

Правда, необычным обстоятельствам увлеченности компьютерной игрой есть житейское объяснение: у юноши была сломана нога, и он не мог ходить на занятия в школу.

Показательна и развернутая в США пропагандистская кампания по дискредитации отношений руководства страны с Россией, когда в качестве основного аргумента против приводится не подтвержденный никем и ничем факт хакерских вмешательств, якобы реализованных с участием граждан РФ.

Больц Н. Азбука медиа. – М., 2011. С. 17.

Луман Н. Цит. соч. С. 66.

Contradictio in adjecto (лат.).

Соловей В. Д. Абсолютное оружие. Основы психологической войны и медиаманипулирования. – М.: Э, 2015. С. 89.

См. подробнее об этом: Больц Н. Азбука медиа. – М.: Европа, 2011.

См., в частности, главу «Трагедия в формате прямого эфира (российский вариант)» в кн.: Отечественное телевещание постсоветского периода: история, проблемы, перспективы. – СПб., 2008. С. 117–138, а также главу «Новый вид зрелища – теракт в прямом эфире» в кн.: Шоу-цивилизация: конец реальности?» – СПб., 2014. С. 47–61.

Авиалайнер Airbus A321–231 российской авиакомпании «Когалымавиа» был зафрахтован туристическим оператором Brisco и выполнял чартерный рейс 7К-9268 по маршруту Шарм-эш-Шейх – Санкт-Петербург. Через 23 минуты после взлета с экипажем была потеряна радиосвязь, а лайнер пропал с экранов радаров. Поисковые группы египетского правительства обнаружили обломки самолета около города Нехель. Все находившиеся на борту 224 человека (7 членов экипажа и 217 пассажиров) погибли. Как установило следствие, в хвостовой части лайнера произошел взрыв самодельного взрывного устройства. Ответственность за теракт в первые дни после катастрофы взяло на себя Синайское подразделение запрещенной в России террористической группировки ИГИЛ.

Вот дальнейшая печальная хронология террористической атаки в Париже 13 ноября 2015 года.

Между 21:20 и 21:30 – вооруженное нападение на ресторан «Пти Камбодж» и находившийся в здании напротив бар «Лё Карийон» (X округ Парижа). 26 человек стали жертвами теракта. Нападение осуществляли двое неизвестных из проезжавшего мимо автомобиля. От стрельбы пострадали как посетители заведений, так и проходившие мимо пешеходы.

21:32 – нападение на посетителей на террасе пиццерии «Ла Коза Ностра» по улице де ла Фонтен о Руа (XI округ Парижа). Свидетели видели человека, стрелявшего из автомата. Точное число жертв установить не удалось. Очевидец описывал по крайней мере пять тел рядом с ним.

21:38 – на открытой террасе кафе «Ла Белль Эквип» по улице Шаронн (XI округ Парижа) был открыт автоматный огонь по посетителям. Погибло по меньшей мере 19 человек. Экспертам удалось установить, что выстрелы из автоматов в ту ночь произвели двое террористов, ехавших на одном и том же автомобиле.

21:44 – в кафе «Контуар Вольтер» на бульваре Вольтера произошел взрыв из-за приведенного в действие пояса шахида. По словам очевидцев, мужчина с арабской внешностью, одетый в толстовку, зашел в кафе и сделал заказ у стойки. Затем он отправился к самому людному месту и, не дождавшись заказа, активировал спрятанные под толстовкой взрывные устройства – до того, как приблизиться к жертвам. В результате плохо спланированного взрыва потенциальные жертвы выжили.

Вот печальная хроника террористических актов в июле 2016 года в Германии.

18 июля – беженец из Афганистана напал с ножом и топором на пассажиров пригородного поезда под городом Вюрцбургом. В итоге пять человек получили тяжелые ранения. Нападавшего застрелили полицейские. Ответственность за нападение взяла на себя запрещенная в нашей стране группировка ИГИЛ.

22 июля – в Мюнхене, в торговом центре «Олимпия», 18-летний немец иранского происхождения Давид Али Сонболи открыл стрельбу по посетителям. Его жертвами стали девять человек, после чего он покончил с собой.

24 июля – в городе Ройтлинген 21-летний соискатель статуса беженца из Сирии напал с мачете на женщину у центрального автовокзала. Погибшей оказалась 45-летняя гражданка Польши, в которую, по сообщениям СМИ, был влюблен нападавший. Они вместе работали в кафе, поссорились на улице, и молодой человек схватил мачете и убил женщину. Убегая, он ранил еще пять человек. Во время побега его сбила машина, и он был задержан полицией.

24 июля – в ресторане в центре города Ансбаха подорвал себя выходец из Сирии, которому отказали в получении статуса беженца. Кроме самоубийцы, 12 человек получили ранения в результате взрыва.

См. казус «Шарли Эбдо» в кн.: Ильченко С. Н. Политические игры в медиапространтве. – СПб., 2017. С. 168–175.

Именно так мы будем называть совокупность событий, произошедших в России в 1917 году, которые в прежней, советской историографии было принято определять схемой «от Февраля к Октябрю». В современных научных кругах есть разные номинации данного исторического процесса. Они достаточно противоречивы и дискуссионны, в ряде случаев провокационны. Принимая за основу анализа упомянутый выше термин, мы подчеркиваем особый характер произошедших в стране радикальных перемен, с одной стороны, и соглашаемся интерпретировать их последовательность как единый процесс – с другой.

См. об этом: Эдельман Р. Серьезная забава. История зрелищного спорта в СССР. – М.: Советский спорт; АИРО-XXI, 2008.

Мы даем следующее определение этого явления: допинг – сознательный прием вещества, излишнего для нормального функционирующего организма спортсмена, либо чрезмерной дозы лекарства с единственной целью – искусственно усилить физическую активность и выносливость на время спортивных соревнований.

Отбыв положенную дисквалификацию, теннисистка в 2017 году вернулась в большой спорт.

См.: http://hajoseppelt.de/2014/12/the-secrets-of-doping-how-russia-makes-its-winners/

Сайт BBC.18.07.2016 г.

См.: http://www.autentic-distribution.com/en/product/do/ detail.html?id=3935;

http://hajoseppelt.de/2015/08/doping-top-secret-the-shadowy-world-of-athletics/;

https://www.theguardian.com/sport/2016/jun/16/sebastian-coe-moment-of-truth;

http://www.bbc.com/sport/athletics/33749208

См.: http://hajoseppelt.de/2016/03/doping-secret-russias-red-herrings/

См.: http://www.ardmediathek.de/tv/Sportschau/Doping-Top-Secret-The-Protection-Rack/Das-Erste/Video?bcastI d=53524&documentId=39197456

Так, зимняя Олимпиада 1976 года должна была проходить в американском городе Денвере, который был признан комиссией МОК абсолютно не готовым к такому важному международному событию. Право на проведение отдали австрийскому Инсбруку, где в 1964 году уже проходила зимняя Олимпиада. Чемпионат мира по футболу в 1986 году должен был состояться в Колумбии. Но на этот раз страна сама отказалась от этого почетного права. Право проведения получила Мексика, уже имевшая опыт проведения соревнования такого ранга (1970 год).

Автор книги однажды беседовал с бывшим военнослужащим, который проходил срочную действительную службу примерно в тех же краях, где происходили события, связанные с группой Дятлова. Из его уст он услышал наиболее достоверную версию, но поскольку она связана с военной тайной, читатель книги не может ее узнать.

Увы! К сожалению, свои творческие планы Андрей Малахов отныне может осуществлять на канале «Россия-1», куда он перешел трудиться в качестве ведущего.

Русская служба BBC. 25 августа 2017 года.

Экман П. Цит. соч. С. 115.

Экман Пол. Цит. соч. С. 116.

Экман Пол. Цит. соч. С. 170.

Как не вспомнить здесь эффектный и смешной эпизод в фильме Ролана Быкова «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» (1975), где в результате распространения слухов и неверно истолкованной информации об исчезновении кошек некоторые герои решили, что случилось… землетрясение. Соответственно поползли слухи и началась паника. Итог ее подвел один из героев, которого увозят в карете скорой помощи: «Землетрясения нет, а жертвы есть».

См. об этом: Самарцев О. Р. Цифровая реальность. Журналистика информационной эпохи: факторы трансформации, проблемы и перспективы / Олег Самарцев. – М.: Издательские решения, 2017. С. 25–26.

Журналист. 2015. № 5. С. 54–56.

Маленький тест: вы заметили, уважаемые читатели, как я неправильно написал это слово?