Издательство выражает благодарность Алексею Нешину за предоставление фотографии на обложку.

Олег Шишкин – ведущий авторской программы «Загадки человечества с Олегом Шишкиным» на РЕН-ТВ.

© Шишкин О. А., 2018 © А. Нешин, фото автора на обложке, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

В январе 2019 года – 150 лет со дня рождения Григория Распутина. В силу обстоятельств и личных качеств он оказался вовлечен в политические процессы на вершине русской власти и уже потому заслуживает внимания не только как феномен особого фаворита, но и как незаурядный, пусть и противоречивый, русский человек, имя которого известно всему миру. Однако эта книга – не его биография, а история его убийства и расследование преступления, доведенное мной до конца.

Тут будут рассматриваться события, вскрывшиеся благодаря обнаруженному делу, которое вел Первый департамент III уголовного отделения Министерства юстиции Российской империи. У этого конкретного сбора документов была локальная цель – стать разъяснением и начальной доказательной базой для всеподданнейшей записки царю, проектом которой и открывается папка. Поэтому в нее подшивались различные прокурорские представления, отчеты о допросах, мнения экспертов-криминалистов по делу об убийстве Распутина: ход следствия порождал особый юридический прецедент, который мог разрешить только монарх.

Подготовка всеподданнейших отчетов, всеподданнейших ходатайств и всеподданнейших записок входила в функцию Первого департамента Минюста, часто связанных с делами законодательного характера. Благодаря этому и появилось 751-е дело, которое выглядит как особая прокурорская отчетность с впечатляющим множеством фактов, которых мы не найдем, например, в полицейских документах по делу об убийстве Распутина.

Но, конечно, в конце 1916-го – начале 1917 года составлялось и главное прокурорское дело, которое велось Петроградской судебной палатой. Оно было более содержательным, обладало обширными уточнениями в показаниях свидетелей, включало вещественные доказательства. Считается, что оно не сохранилось, так как, возможно, было уничтожено 27 февраля 1917 года в ходе Февральской революции.

Но это всего лишь предположение.

Имелись различные неподтвержденные свидетельства, что дело еще до февральских событий затребовал себе Николай II и якобы уничтожил его в Царскосельском дворце как опасный документ. Однако это тоже одна из легенд, которые традиционно сопровождают тень Распутина.

О содержании основного прокурорского дела мы знаем из своеобразной стенограммы следователя Середы[1], записанной в дневнике великого князя Андрея Владимировича 15 февраля 1917 года. От прокурорского производства остался фотоальбом, который ныне хранится в Музее политической истории в Санкт-Петербурге. Видимо, в детали прокурорского расследования был посвящен и министр внутренних дел Протопопов, который и сам даже вел дознание силами своего министерства – Департамента полиции и охранного отделения.

Кроме того, монаршая чета действительно проводила и какое-то свое расследование, не предполагая его обнародовать. Но оно стало основой для некоторых важных внесудебных решений по делу.

Официальное расследование убийства Распутина длилось до отречения царя 2 марта 1917 года и закрылось в связи с падением Российской империи. Но оно же было и в центре внимания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, выискивавшей нарушения прежней власти начиная уже с 5 марта 1917 года.

Судьба основного прокурорского дела Распутина и сегодня остается загадочной. Оно как будто бы вынырнуло из небытия летом 1932 года. Тогда выходившая в Берлине газета Tempo сообщила о том, что известная и очень авторитетная немецкая антикварная фирма К. W. Hiersemann, обычно специализировавшаяся на покупке средневековых манускриптов и инкунабул, на этот раз приобрела свежую архивную сенсацию – следственное производство по делу об убийстве Распутина. Это был том, состоявший из 250 листов. В нем содержались протоколы допросов свидетелей, произведенных следователем Ставровским[2] и генералом полиции Поповым, а также заключения экспертов-криминалистов. В скупой «легенде» этого документа, которую решился разгласить покупатель, сообщалось, что дело было приобретено у одного из бывших придворных чиновников, эмигрировавших на Запад.

Небольшую статью о купленных фирмой К. W. Hiersemann документах, озаглавленную как «Следственные акты об убийстве Распутина», поместила на своих страницах выходившая в Париже эмигрантская газета «Последние новости»[3].

Публикация имела сенсационные последствия. На нее из Чехословакии откликнулся следователь Завадский[4], который в 1916 году начинал вести это дело: он сомневался в подлинности купленных документов. В своем обращении в газету «Последние новости» он писал: «Известие о покупке дела содержит указание на то, что допросы свидетелей производились следователем Ставровским и генералом Поповым. Но следствие об убийстве Распутина было возбуждено мною по должности прокурора петроградской судебной палаты, и предложение о том я дал судебному следователю по важнейшим делам петроградского окружного суда Середе (а не Ставровскому). В. Н. Середа производил и местный осмотр, и исследование крови, пропитавшей снег во дворе у дворца кн. Юсупова (по вопросу, человеческая она или, как утверждал кн. Юсупов, собачья), и допросы свидетелей, и вскрытие тела Распутина»[5]. Далее Завадский выражал свой скепсис относительно деталей легенды, сопровождавших появление документа. Юрист указывал: «Не придает достоверности известию и ссылка на то, что подлинное следственное дело вскорости исчезло. Я не отвергаю возможности истребования дела царем: я припоминаю, что еще при мне, как наблюдающем за предварительным следствием, была попытка управляющего министерства юстиции Добровольского взять дело к себе. Но исчезновение следствия просто может быть объяснено тем, что здание петербургского окружного суда было подожжено и сгорело 28 февраля 1917 г., а в здании находились камеры всех петроградских следователей. Таким образом, сообщение о нахождении у Гирземана в Лейпциге подлинного предварительного следствия по делу об убийстве Распутина требует еще тщательной проверки»[6].

Ответ редактора был быстрым и жестким: «Свои сомнения в подлинности распутинского дела г. Завадский строит на утверждении, что в бытность его в должности прокурора судебной палаты (до января 1917 года), он „никому не передавал дальнейшего производства следствия, которое там и осталось в руках следователя В. Н. Середы“.

Увы, это утверждение г-на Завадского совершенно не соответствует действительности. В имеющейся у меня копии описи (снятой лично мной) „бумаг, находящихся в деле № 11-1917 года об убийстве Г. Е. Распутина“ за №№ 27 и 28 (стр. 66 и 67) значатся следующие акты: „Предложение прокурора суда о принятии дела Распутина от следователя Середы следователем Ставровским“ и „такое же предложение на имя следователя Ставровского“. Таким образом, ведение этого дела судебным след. Середой было закончено на допросе Ф. К. Кузьмина[7] (№ 26 стр. 65 и об.). Все же дальнейшее делопроизводство вплоть до акта за № 92 велось уже след. Ставровским»[8].

Разъяснение оказалось убедительным и компетентным. А финал редакторского заявления обнадеживал читателей «Последних новостей»: «Актами по делу об убийстве Распутина заинтересовалось известное берлинское издательство Улынтейна, командировавшее сюда быв. редактора газ. „Руль“ И. В. Гессена. И. В. Гессен признал акты подлинными»[9].

Казалось бы, подписчиков ждал захватывающий детектив с важными криминалистическими подробностями, такая публикация станет мировой сенсацией, и уж точно будет сказано, кто же убил Распутина и почему его смерть окружает ореол таинственности.

Однако, несмотря на оптимистический финал ответа, публикации документов не последовало. Судьба купленного антикварной фирмой К. W. Hiersemann следственного дела и сегодня остается неясной.

Что же случилось и почему, несмотря на все заверения о подлинности, важные исторические документы остались в хранилище компании, так и не увидев свет? Стали ли они предметом вложения средств для будущего представления на антикварном аукционе, были ли перепроданы без шумихи или исчезли в период катастрофических событий, произошедших в последние годы нацистской Германии?

Это вопрос открытый.

Но… один из документов, который первоначально должен был находиться среди «Следственных актов об убийстве Распутина», не исчезнувший и не попавший к К. W. Hiersemann, будет процитирован в этой книге. И в нем содержится ответ на вопрос, откуда немецкий антиквар мог получить сенсационные бумаги.

Обычно документы, которые приводятся в связи с делом об убийстве Распутина, являются допросами полицейских, проводившимися в рамках дознания МВД. Часть этих материалов впервые была опубликована в первом номере журнала «Былое» в 1917 году. Но инспекторское дознание и прокурорское расследование имеют разные цели и, как будет видно в дальнейшем, разную содержательность.

«Дело № 751» могло бы исчезнуть, как и «Дело № 11» Петроградской судебной палаты. Но за три дня до Октябрьской революции оно попало на один из архивных стеллажей и затерялось во флигелях Министерства юстиции на Итальянской, 25… И сохранилось до наших дней!

Эти документы проливают свет как на обстоятельства громкого политического убийства, так и на исторические легенды России, связанные с фигурой легендарного старца. Исчерпывающий материал резонансного дела позволяет увидеть особенные детали преступления и факты, которые можно теперь считать установленными.

Возникает вопрос: почему же это дело искали так долго? Ответ на него прост: надо представить себе поистине эпический масштаб судебного делопроизводства в России, и тогда путь к 57-й описи 124-го фонда Министерства юстиции Российской империи не покажется коротким. Хотя важно и то, что с момента публикации предыдущей моей книги о Распутине я побывал и на его родине, в селе Покровском, в Тюмени, был и в Тобольске, посетил квартиру на Гороховой, 64, в Петербурге, побывал в Иерусалиме, куда дважды приходил Григорий Ефимович, и, наконец, оказался в Лондоне, городе, имевшем определенное отношение к его судьбе.

Эта книга обобщает, исправляет и существенно уточняет то, что ранее написано мной на эту тему[10].

В задачу книги не входит оценка личности Распутина. Текст посвящен истории убийства и следствию вокруг него. В книге вы найдете факсимиле материалов из 751-го дела и важных для этого повествования документов, исторические и криминалистические фото.

В заключение хочу поблагодарить Модеста Колерова, который в ранний период поддерживал меня и давал ценные подсказки, и сотрудницу ГАРФ Александру Ивановну Цветкову.

Не менее значимым для меня явилось и знакомство с главным хранителем Юсуповского дворца в Санкт-Петербурге Ольгой Валентиновной Уточкиной. Ее ценные советы, указания на те или иные материалы и наши споры сыграли важную роль в подготовке текста.

Отдельную благодарность я выражаю Александру Викторовичу Знатнову, человеку, необычайно осведомленному в тонкостях русской истории начала XX века.

Я очень признателей и Светлане Андреевне Хода-ковской, главному хранителю Музея политической истории России, за понимание оперативности.

Я благодарю также:

Александра Колпакиди – одного из самых эрудированных историков русских спецслужб;

Евгения Матонина, писателя и балканиста, за некоторые важные частности;

моих тюменских друзей Настю Романову и Андрея Пантелеева за их поддержку во время моей поездки в Покровское, Тобольск и Тюмень;

хозяина квартиры Распутина в Санкт-Петербурге Дмитрия Филатова за обстоятельную экскурсию на Гороховой, 64;

хозяйку музея Распутина в Покровском Марину Юрьевну Смирнову за бережное и эмоциональное отношение к истории;

Михаила Карминского за его хлопоты и наши поездки в родовые замки Гессенской династии в Дармштадте и Кронберге;

Наташу Зазулину-Музыкантскую за советы, уточнения и консультации;

а также сотрудников читального зала ГАРФ и лично Алексея Трефахина;

и всех, кто помогал мне установить истину.

Если, находясь в Лондоне, войти в главный храм Британии – собор Святого Павла, то слева от входа можно заметить пространство, доступ в которое преграждает решетка. За ней во внутренней ротонде виден склеп. Это мемориальная часовня Всех душ праведных. В ней находится могила британского фельдмаршала, военного министра, графа Хартумского – лорда Горация Герберта Китченера.

Надгробие из белого мрамора изображает почившего полководца при полном параде, с регалиями, в аксельбантах и ботфортах. Его лицо лишь чуть повернуто в сторону посетителей, которые разглядывают эту пиету через решетку. Скульптор Уильям Рид Дик изваял идеализированный образ рыцаря Британской империи, сурового и верного воина на службе нации. Этому образу вполне подходили слова, сказанные о нем Артуром Конан Дойлем: «…он оставил о себе обширную и всеобъемлющую память, появившись стремительно и шествуя величаво, его могущественный дух смог отпечатать впечатляющие следы своего земного пути»[11].

Основные погребения национального пантеона Британии находятся в крипте под алтарем и центральным нефом собора Святого Павла. Там лежат те, с кем Британия ассоциируется и сегодня: адмирал Нельсон, маршал Веллингтон, живописец Рейнольдс, поэт Джон Донн, британский разведчик Лоуренс Аравийский. Там погребен даже скульптор Уильям Рид Дик, автор беломраморного надгробия фельдмаршала.

Однако для Китченера выделили место при дверях, и миновать его невозможно. Это неслучайно: военный был особой фигурой.

В годы Первой мировой войны харизматичный полководец стал для многих англичан символом непреклонной воли к победе. Его даже изобразили на агитационном плакате «Ты нужен своей стране», призывавшем к национальной мобилизации.

Но прославился Китченер подвигами, сегодня вызывающими оторопь и шок. Командуя колониальными войсками в Судане во время битвы при Омдурмане, он впервые применил пулеметы «Максим» и в этом бою истребил 11 тысяч арабов. Причем не только на поле боя. Молодой Уинстон Черчилль даже писал своей матери в Лондон, что эта победа была «опозорена бесчеловечным убийством раненых, и… за это отвечает Китченер»[12]. Это его приказом столица Судана была сметена огнем палубной артиллерии английских канонерок. Тогда погибли десятки тысяч мирных жителей. Даже мавзолей главы восставших, Мухаммада Ахмада аль-Махди, был разрушен по воле Китченера, прах лидера сожгли в паровозной топке и развеяли над пустыней. От скелета суданского вождя Китченер отделил череп и привез его в Лондон в емкости с керосином как свой личный трофей, который продемонстрировал публично.

Во время англо-бурской войны в Южной Африке лорду принадлежала сомнительная честь создания первых концентрационных лагерей для гражданского населения, где умирали от истощения взрослые и дети.

Жесткость в решениях, в том числе и при расстрелах даже собственных, английских солдат, провинившихся перед ним или армией, создали Китченеру славу эффективного военного и репутацию человека, способного буквально на все. Он стал идеальным героем колониальных войн, мстительным, беспощадным рыцарем королевства и политическим архитектором Британской империи. По меркам того времени его карьеру можно было бы назвать безупречной: государственной машине требовался такой сверхчеловек.

С началом Первой мировой войны Китченер получил самое важное назначение в своей карьере: пост военного секретаря в правительстве Великобритании. Историк Джереми Паксман пишет: «Он быстро стал в Первой мировой войне тем, чем Уинстон Черчилль позже будет во Второй мировой войне»[13].

Однако 1915 год оказался для графа неудачным: на Китченера возложили ответственность за операцию союзников в Дарданеллах.

«Ценность результата оправдывает большие потери», – сообщал Черчилль 3 января 1915 года в телеграмме к адмиралу Кардэну, планируя десантную операцию в проливе Дарданеллы. Но эта идея командующего флотом не вдохновила. Адмирал заявил, что с ходу взять Дарданеллы невозможно.

Но почему именно этот пролив был избран для смелой, если не сказать безрассудной, баталии? Ответ прост: существовали особые секретные договоренности о том, что в случае победоносного завершения войны союзными державами Константинополь и Дарданеллы отойдут Российской империи. Это был призовой трофей для русских союзников.

13 января 1915 года на заседании Военного совета Черчилль представил свой проект десанта в турецких проливах. Итогом совещания стала директива с поручением Адмиралтейству подготовить военную экспедицию. По плану уже в феврале, после бомбардировки полуострова Галлиполи, с кораблей должен был высадиться десант и начать наступление на Константинополь. Но военный министр Китченер сообщил, что не даст сухопутных войск для проведения операции. Давление на Китченера усилилось, и к февралю он изменил свою позицию.

И вот 19 февраля «Таймс» сообщила об успехе артиллерийских обстрелов бастионов противника. Казалось, теперь победа будет достигнута.

Но хотя турецкие укрепления и были разрушены, захвачены они не были. А немецкий генерал Лиман фон Сандерс, руководивший обороной турок, дал жестокий отпор десанту англичан. Потеряв половину контингента, британцы сумели удержать лишь крохотную оконечность полуострова Галлиполи, где скоро было сконцентрировано 100 тысяч солдат армии союзников. Доставка в этот район снаряжения и продовольствия была затруднена: три корабля подорвались на минах и потонули, четыре получили серьезные повреждения. В целом потери на полуострове составили 43 тысячи человек убитыми, пленными и пропавшими без вести. А вскоре десант англичан был сброшен в море. Ужасный, удручающий провал состоялся.

Специальная королевская комиссия, состоявшая из членов британского парламента, обвинила в катастрофе при Дарданеллах не только премьера Асквита и главу Адмиралтейства Черчилля, но и лорда Китченера.

Из череды поражений Англии и ее союзницы Франции вытекала нехитрая истина: надежда была только на огромный человеческий ресурс союзной России и русское терпение. И хотя «царь просил о новых поставках оружия и взрывчатых веществ, Великобритания волновалась, будет ли у России, которая несла огромные жертвы, желание выдержать до конца войны»[14].

Главными противниками войны в России англичане считали царицу Александру Федоровну и императорского фаворита Григория Распутина. В секретной переписке для обозначения тандема английская разведка использовала эвфемизмы «темные силы» или даже «адские силы».

13 мая 1916 года Китченер получил от российского посольства официальное приглашение Николая II посетить Россию. Он выразил согласие на эту поездку и сообщил русскому дипломату, что должен прежде выслушать мнение короля и премьер-министра. Ответ был скорее церемонией: этого приглашения ждали.

Канцлер казначейства Реджинальд Маккенна предложил Китченеру особую миссию в Россию: обсудить с царем нехватку боеприпасов, тяготы войны и дальнейшую стратегию.

Британский разведчик Брюс Локкарт писал о позиции англичан в этом вопросе: «…если бы царь встретился лицом к лицу с Китченером, война приняла бы другой оборот»[15].

Предполагалось, что во время разговора возникнет тема влияния на Николая II императрицы Александры Федоровны и Григория Распутина. И вот тогда сверхчеловек Китченер подчинит русского монарха своей воле, заставит вспомнить о слове чести, которое тот дал 20 июля 1914 года, в день объявления войны, с балкона Зимнего дворца: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей».

Король Георг V и члены кабинета, уполномочившие Китченера, прекрасно понимали, что исход боев на фронте решался теперь не в генеральных штабах союзников и даже не в штаб-квартире русской армии в Могилеве, а в петроградских особняках, в великокняжеских будуарах и салонах русской знати – там разворачивалась невидимая война разведок, тайных обществ, авантюристов, интриганов и революционных радикалов. И чем дольше продолжались неудачные баталии на фронте, тем энергичнее действовали рыцари плаща и кинжала. При такой подковерной схватке дозволялись самые жесткие средства. Их оправдывала одна-единственная цель: как можно дольше удерживать Россию от заключения мира с Германией.

Вот почему уже невозможно было откладывать путешествие важной персоны.

1 июня Китченеру пришлось встретиться с 200 членами парламента, чтобы объяснить им перспективы войны. В конце выступления его приветствовали овациями. Но произошло это в тот момент, когда стали поступать первые сообщения о тяжелейшем поражении британского флота в проливе Скагеррак и о 6097 моряках, погибших в сражении с немецким флотом.

Тем же вечером Китченер отправился на аудиенцию к королю Георгу V в Букингемский дворец, а затем посетил на Даунинг-стрит премьера Асквита: сверхчеловек получал последние наставления и инструкции.

Ночью 4 июня 1916 года с вокзала Кинг-Кросс в персональном вагоне Китченер тайно выезжает в порт Скрабстер. А на следующий день на эскадренном миноносце «Оук» выходит на главную базу ВМФ в Скапа-Флоу.

Огромный охраняемый залив у Оркнейских островов служил естественным убежищем для большой части английского флота, пострадавшего в Ютландской битве. Результат этой военно-морской катастрофы лорд увидел своими глазами: в доках стояли потрепанные немцами корабли.

В Скапа-Флоу Китченер пересел на крейсер «Гемпшир», чтобы отправиться в Архангельск. Предполагалось, что из русского порта британская миссия на поезде поедет в Петроград, а корабль останется ждать возвращения делегации.

Следует сказать, что во время войны существовал и совершенно безопасный способ сообщения с Россией. Английские дипломаты, разведчики и коммерсанты просто переправлялись на пароходных паромах Швеции и Норвегии в Христианию или Гетеборг, а оттуда через Финляндию прибывали на поезде прямо в Петроград. Но визит Китченера должен был быть официальной демонстрацией британской решимости.

Капитан крейсера «Гемпшир» имел жесткое указание не следовать обычным маршрутом в Россию через Северное море. Обогнув Оркнейские острова, он должен был идти через Норвежское море максимально близко к полюсу. Тогда же, 5 июня, прямо перед выходом в море британский радиоперехват получил сообщение о действиях немецкой подводной лодки U-75 в районе предположительного движения крейсера и предупредил об этом Адмиралтейство. Было и еще одно роковое ограничение: из Лондона сообщали о штормовом предупреждении в 9 баллов и предлагали переждать бурю[16].

Тревожный прогноз был проигнорирован.

В момент отправления крейсера «Гемпшир» из порта, как и предупреждали синоптики, на море действительно разыгрался 9-балльный шторм. И тем не менее крейсер покинул бухту. Он вышел в море в сопровождении эсминцев «Единство» и «Виктория». Спустя пятьдесят минут оба судна получили приказ возвращаться в гавань. Дальше крейсер ушел один.

Подчиняясь инструкции, корабль набрал 18 узлов, что помогло бы опередить немецкие подводные лодки, если бы они начали преследование и торпедирование. Ветер к этому моменту уже дул навстречу крейсеру. Надо себе представить, какой была качка в таких условиях!

Пытаясь уйти от шквалов, капитан, в нарушение инструкции, сдвинулся по курсу, намереваясь укрыться за Оркнейскими островами: казалось, там море будет тише. Его предположения оправдались. Однако опасность такого маршрута стала максимальной. Ведь именно о ней и предупреждала британская разведка, ссылаясь на радиоперехват вражеских сообщений.

И когда в 19:45 раздался удар рынды, созывавший команду к ужину, крейсер налетел на немецкую мину. Взорвался один из паровых котлов. Радист успел передать сигнал SOS. Но судно затонуло в течение 15 минут.

Беспомощными свидетелями катастрофы оказались наблюдатели береговой артиллерии. Что они могли сделать? Из всех пассажиров спаслись только двенадцать человек. Очевидцы рассказывали, будто бы видели, как Китченер твердо стоял на палубе, пока крейсер погружался в воды холодного моря. Но это была красивая легенда: на судне в момент гибели царила паника.

Миссия лорда была завершена. А тело его так и не было найдено! Так что плита в соборе Святого Павла – это кенотаф, символическая памятная могила пропавшему без вести сверхчеловеку.

Символично, что в день гибели британского ястреба в Лондоне перед судом предстал знаменитый ученый и философ Бертран Рассел. Он выступал как пацифист и яростный противник войны. На процессе ученый был оштрафован на сто фунтов за отказ от военной службы. Его библиотека была конфискована, а ему закрыли выезд за пределы страны. Другой британский пацифист, Клиффорд Аллен, писал в те дни, что чем дальше откладывается мир, тем сильнее горечь войны[17].

Их голоса услышаны не были.

В начале Первой мировой войны Великобритания располагала двумя разведывательными службами – отделом военно-морской разведки и сетью Интеллидженс сервис. Военно-морская разведка обладала серьезными материальными ресурсами и была более динамична. Ее задачей было оказание информационной поддержки флоту.

Но во Франции находился сухопутный экспедиционный корпус британских войск, которому требовалась надежная разведывательная информация. И, кроме того, остро встал вопрос об активных действиях против немцев на территории союзников и нейтральных государств. С этой целью в конце 1915 года лорд Китченер провел реорганизацию и создал директорат военной разведки. Так Интеллидженс сервис стал одним из подразделений нового департамента Военного министерства и получил название МИ-6.

В страны «изучения» отправились сотрудники, знающие язык и национальные особенности союзников. В столицах нейтральных стран – в Копенгагене, Стокгольме и Берне – отслеживалась жизнь вокруг немецких посольств.

Несмотря на некоторые успехи, гибель «Гемпшира» представлялась очевидным провалом британских спецслужб.

Худшие опасения мучают в таком случае шефа любой разведки: секретная информация, возможно, была известна врагу. Где же образовалась брешь? Кто погубил лорда Китченера? Случайная немецкая мина или все же неслучайное ее размещение на пути тайной миссии?

В британском государственном аппарате и обществе шок от гибели Китченера породил многочисленные теории заговоров и обвинения. Даже на Лондонской фондовой бирже говорили, что смерть Китченера – это дело шпионов.

Существовали предположения, что капитан немецкой подлодки заранее был осведомлен о дате отплытия крейсера и дежурил у Оркнейских островов для постановки мин или торпедирования.

Несомненно, в те дни была выдвинута не одна версия. Истина помогла бы восстановить структуру заговора и выстроить логические цепочки, раскручивая назад ход событий от роковой точки у Оркнейских островов, где погиб «Гемпшир», до европейских столиц: возможно, там скрывался виновник смерти национального героя Англии?

Сегодня мы знаем, что в конце мая 1916 года, буквально за несколько дней до отплытия «Гемпшира», с немецкой подводной лодки U-75 были установлены мины, одна из которых и потопила английский крейсер. Но ведь именно об этом трижды предупреждал британский радиоперехват, о чем свидетельствуют британские архивы[18].

Однако одержимым жаждой мести сотрудникам спецслужб виделся таинственный мрачный гений, Мистер Зло, игравший с англичанами в кровавую игру.

В таких случаях сложно сказать, где заканчивается холодная логика расследования контрразведки и начинается горячка общественной паранойи, навязчивый бред и мания преследования.

И все-таки в этой истории и сейчас имеются темные пятна. Хотя многие исследователи скептически смотрят на различные теории заговоров, связанные с гибелью Китченера и крейсера «Гемпшир», несколько дел, касающихся полководца, все еще находятся в Национальном архиве Великобритании на секретном хранении и останутся там до 2025 года[19].

Как только известие о гибели «Гемпшира» поступило в Царское Село, о нем тут же узнала хозяйка дворцового госпиталя императрица Александра Федоровна. Этим известием она поделилась с Распутиным, а затем сообщила о его реакции императору в письме, направленном в Ставку в Могилеве: «По мнению нашего Друга, для нас хорошо, что Китченер погиб, так как позже он мог бы причинить вред России»; «нет беды в том, что вместе с ним погибли его бумаги. Видишь ли, Его всегда страшит Англия, какой она будет по окончании войны, когда начнутся мирные переговоры»[20].

Распутин, видимо, знал, что за бумаги находились у англичанина. Может, это были сведения и документы, собранные британской резидентурой в Петрограде?

Позднее Феликс Юсупов выскажется: «Я имею некоторые основания полагать, что Германия из этого источника узнала о дате отплытия лорда Китченера, корабль которого был торпедирован 6 июня[21] 1916 года, когда он направлялся в Россию с поручением принудить императора удалить Распутина и устранить императрицу от власти»[22].

Феликс Юсупов намекает, что якобы знал многое, что было известно и Китченеру, чье мраморное лицо таинственно улыбается в усы с надгробья в соборе Святого Павла в Лондоне. Делая такое заявление, русский князь выражал взгляд английских спецслужб, уверенных буквально до паранойи, что именно Распутин погубил фельдмаршала. Никаких доказательств этому, кроме интуиции английской разведки, не существует и по сей день. Может быть, они имеются в секретных фондах британских архивов?

Но «некоторые основания», о которых говорит Юсупов, привели к тому, что случилось в середине декабря 1916 года в Петрограде и что до сих пор окружено таинственными тенями и деталями. Попробуем их раскрыть. Без этого нам не понять смысл убийства Григория Распутина.

Обложка этого дела имеет бумажную наклейку – «Центральный государственный исторический архив МВД СССР в Москве». Так когда-то назывался Государственный архив Российской Федерации, где находится этот документ сегодня. Тут же стоит дата начала дела: «20/IХ 1917 года» – это момент, когда дело было сброшюровано и положено на полку архива.

Первый лист прокурорского дела «Об убийстве Распутина» открывается строками из «Проекта всеподданнейшей записки по Третьему уголовному отделению». Этот документ был адресован императору, так как будущий процесс обещал быть максимально резонансным, и в нем могли фигурировать ближайшие родственники царя. И в общем-то цель дела № 751 заключалась в том, чтобы представить царю лично первые данные расследования, собранные в документе. На первой странице мы видим автограф начальника Третьего уголовного отделения Оссовского, помечающего, что сам проект всеподданнейшей записки готовился 21–25 февраля 1917 года.

В своих мемуарах глава сыскной полиции Российской империи Аркадий Францевич Кошко разъясняет положение с этим резонансным делом: «…на совещании у министра было решено направить все производство на высочайшее усмотрение, что, однако, не было выполнено до февральского переворота»[23].

Последняя дата на странице «25/Н» означает время второй редакции документа, и, видимо, доклад лег бы на стол Николая II, если бы 3 марта тот прибыл в Петроград. Но начиная с 21 февраля в столице уже шло восстание, переросшее в Февральскую революцию. А в день предположительного вручения «Всеподданнейшей записки по Третьему уголовному отделению» царь отрекается от престола.

Но тем не менее заглянем в этот важный документ. В нем сообщаются подробности дела, потрясшего всю Россию: «Утром 17 декабря 1916 года полицейскими властями г. Петрограда были получены сведения об исчезновении проживающего в столице крестьянина Тобольской губернии, Тюменского уезда Покровской волости, села Покровского Григория Ефимова Распутина, он же Новых»[24].

Декабрьской датой отмерен срок жизни человека, породившего как множество легенд, так и весьма достоверных событий, повлиявших на национальную и мировую историю.

В Российской империи документальный материал о Распутине собирался в основном в особом отделе Департамента полиции и его разнообразных подразделениях, связанных с государственной безопасностью.

В охранном отделении хранились целые библиотеки блокнотов сыщиков с описанием передвижения и манер Распутина. Более того, его биография, начиная с 1912 года, скрупулезно протоколировалась буквально по часам, собирались различные сведения как о настоящем, так и о прошлом, создавалась плотная биохроника Распутина, не уступающая ныне существующей биохронике Ленина.

При этом надо отметить, что анкетные данные Распутина, связанные с рождением и местом жительства, мало чем отличались от анкетных данных миллиона русских мужиков, уроженцев Сибири.

Будущий фаворит родился 9 (21) января 1869 года в Покровской слободе Тюменского уезда Тобольской губернии в крестьянской семье.

Покровское – это большое село на самой длинной русской дороге, называвшейся как тогда, так и сейчас Сибирским трактом. Вела она в Восточную Сибирь и далекий Китай, откуда привозились в Россию дорогие товары: чай, фарфор, шелк и прочее. Немудрено, что здесь процветали извоз и все, что было связано с его обслуживанием.

По этой же дороге в Тобольскую пересыльную тюрьму ходили колонны каторжников. Прошли здесь и декабристы, и писатель Федор Достоевский. Впрочем, и богомольцы со всей России проходили через большое сибирское село, когда отправлялись по святым местам в Верхотурский или Абалакский монастыри.

Прямо перед домом Распутиных происходила перепряжка лошадей и всегда слышалась ямщицкая речь во время кропотливой и отлаженной путевой процедуры. Но Покровское было знаменито и другим путем – водным. Тут в дни навигации по Туре шли корабли к Тюмени или к Тоболу, и лоцманы брали деньги за проведение по сложному фарватеру. В Покровском они строили представительные дома. Потом один из таких домов купит Григорий Ефимович.

Я был в этом сибирском селе осенью 2017 года. Ранняя октябрьская пурга навалила сугробы у избы, где когда-то стоял дом Распутина. Он был снесен по прихоти советской власти после того, как в 1979 году здесь побывала группа Boney М, под предлогом, что в 1980-м, олимпийском году, сюда могли приехать не только артисты, но и нежелательные иностранные гости.

Напротив места, где был дом Распутина, сегодня стоит частный музей, посвященный экстраординарному человеку русской истории. Пожалуй, единственная ныне примета его существования в этих краях.

Как признается Распутин в своей пространной биографии, с 15 до 28 лет он страдал энурезом и бессонницей. От этих хворей его будто бы излечил Симеон Праведный Верхотурский. А первым монастырем, куда совершил свое богомолье будущий душеспаситель царской семьи, был Абалакский мужской монастырь, что на Иртыше, в 40 километрах от Тобольска. Что искал в монастырях Григорий? Возможно, какого-то отдохновения, ведь он два года был послушником и едва не стал монахом. Неразборчивая пресса потом часто называла его мрачным, а то и безумным монахом, а сам Григорий давал для этого повод, фотографируясь в эффектном укороченном подряснике из черного шелка.

В своих поисках Распутин не раз уходил в паломничество в Киево-Печерскую лавру, а потом даже и в Палестину, и на Афон.

Сухой, высокий, бородатый, с гипнотическим взглядом, таким он предстает на растиражированных фотографиях.

Но этот узнаваемый образ возник позднее. А поначалу, когда Григорий Распутин пришел в Петербург и остановился в убогой монастырской гостинице, он был неотличим от многих других русских богомольцев. К подобным бродягам православная церковь относилась с подозрением, считая их скрытыми членами сект, а то и законспирированными раскольниками. Таких было много на Севере и в укромных таежных скитах Сибири, откуда те совершали паломничества по святым обителям России.

Полностью отказавшись от дома и собственности, они отправлялись в вечное путешествие по Руси и у простых людей часто могли рассчитывать на подаяние и ночлег. Таким был Лука из пьесы Горького «На дне», таким мог показаться и Распутин, который во время своих странствий слышал пророков различных раскольничьих толков, живших в городах и еще больше в лесах по всей многострадальной Руси. Несмотря на огульные обвинения его в хлыстовстве и всевозможные исследования о его раскольничестве, одним из которых является труд Ипполита Гофштеттера[25], Распутин остался традиционно православным, хотя, по-видимому, имел представление о старообрядческих толках.

В патриархальной России, которую исходил вдоль и поперек Григорий Распутин, культ царя-батюшки был непререкаем. Он зиждился на вере в то, что в момент миропомазания, сразу после Духова дня, когда, по преданию, Мать – Сыра Земля раскрывает свои тайны, у святых врат Успенского собора новый монарх – то есть царь земной – встречает Царя небесного, Повелителя этого мира и всех последующих, вечно торжествующего светоча христианства. Это был почти священный канон русского народа, духовно сформулированный еще во времена Ивана Грозного и Иерусалима Небесного, которого первый царь истово чаял.

На знаменитом полотне Ильи Репина 1884 года «Прием волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца» изображен момент идиллического союза царя и народа. И кажется, что эта встреча крестьянских старшин, прибывших со всех концов страны, и монарха является не только воплощением государственного монолита, но и прямоты и доступности главы государства, открытого для встреч, прошений и бесед с простым людом. Нечто подобное мы можем увидеть и в коронационных альбомах XIX века, когда в дни торжеств новые император и императрица принимали в Андреевском тронном зале Большого Кремлевского дворца поздравления подданных. Со всех концов России шли к ним представители всех национальностей, сословий и вероисповеданий. Это был обряд взаимного знакомства монаршей четы с народом.

В действительности же путь к ступеням царского дворца для русского крестьянина был невозможен.

Государственная пирамида Российской империи зиждилась на жестких сословных и полицейских препонах. Последние были оправданны убийством Александра II и многочисленными покушениями революционеров на Александра III.

Но как простой человек, сын грузчика, житель провинциального придорожного села смог так триумфально подняться к подножию трона самой большой державы мира? Кто построил ему эти ступени и познакомил с главой страны и его семьей? И как он стал символом русского провиденциализма?

Весьма осведомленный секретарь Распутина Арон Симанович вспоминал: «В первые годы появления Распутина в свете на него большое влияние оказывала графиня Клейнмихель. Она имела салон, находилась в прекрасных отношениях со всеми кругами высшего петербургского света, и с ней считались даже при дворе»[26].

Влияние этой женщины на политическую жизнь предреволюционной России было связано с некоторыми чрезвычайными обстоятельствами ее биографии. Ее мать, русская аристократка Мария Ивановна Ризнич-фон-Келлер, влюбилась во французского чиновника МВД Сент-Ива д’Альвейдра. Их роман перерос в брак. И Мария Ивановна в Италии даже купила для мужа звание маркиза.

Он был духовидец, медиум и изобретатель предсказательной политической машины археометр, которую смог запатентовать и во Франции, и в Англии.

Рождение этого механизма было спровоцировано явлением маркизу его покойной жены, указавшей ему тайный ключ в 18-м псалме Давидовом: «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук его вещает твердь».

Маркиз Сент-Ив д’Альвейдр также являлся одной из важных фигур в тайном обществе французских мартинистов и имел много влиятельных учеников и последователей среди политической элиты Франции максимально консервативного направления.

«Сент-Ив посвятил себя делу своей мечты, – пишет Умберто Эко, – мечтал же он найти политическую формулу, способную привести к созданию более гармонического общества – синархии, которое есть не что иное, как противоположность анархии»[27].

Д’Альвейдр имел славу одного из крупнейших французских мистиков, был автором книги «Миссия Индии в Европе», в которой подробно рассказывал о существующей в сердце гор Азии, буквально в пещерном мире, таинственной стране Агарте, населенной телепатами, управляющими миром. Эта территория была его «Атлантидой», где среди мудрецов-брахатм восторжествовали политические принципы «синархического закона истории и человеческих обществ».

Эко уточняет: «Синархию он мыслил как европейское общество, управляемое тремя советами, которые соответственно представляют экономическую, судебную и духовную власть, то есть бразды правления вручаются церкви и ученым, просвещенной олигархии, призванной покончить с классовой борьбой путем объединения левых и правых, иезуитов и масонов, труда и капитала»[28].

В сущности, д’Альвейдр предлагал свой эффективный механизм тайных обществ, двигателем которого являются мистические идеи, а их носителями в буквальном смысле политические оракулы. Задача такого общества – делегировать своих пророков на самый пик государственного аппарата.

Будучи сотрудником французского МВД, д’Альвейдр мечтал о совершенном порядке, который гарантировал бы обществу стабильность и процветание. Поэтому он выдвигал идею социального планетарного государства в его вечном Законе, который реализуется в момент второго Пришествия[29].

Мария Эдуардовна Клейнмихель испытала влияние своего французского отчима как в его политической, так и в мистической части. Чрезвычайно деятельная и информированная, она создала салон, пользовавшийся популярностью в политическом Петербурге. В беседах с гостями графиня была весьма изобретательна и могла узнать у важного собеседника многое о нем самом и его знакомых. А круг ее знакомств охватывал высших военных, дипломатов, олигархов, даже и первых лиц: от кайзера Вильгельма до Романовых.

Спиритические сеансы в доме аристократки были известны тем, что на них вызывались агрессивные духи. Один из вызванных духов, по легенде, сорвал с ее головы парик и обнажил в присутствии участников ее лысую голову. Но важнее потусторонних феноменов было другое. Как вспоминал осведомленный Арон Симанович: «В ее салоне вращались дипломаты и высшие государственные сановники, финансисты и множество дам высшего общества. Старая графиня была ловка и умна, а также умела со всеми ладить. Она была очень дружна с графиней Игнатьевой, которая была председательницей реакционного общества „Звездная палата“»[30].

Тайное общество «Звездная палата», которое иногда называли салоном, было создано членом Государственного совета, генералом, графом Алексеем Павловичем Игнатьевым. Лицо этого важного сановника мы видим даже на знаменитой картине Ильи Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года».

Сегодня смысл понятия «звездная палата» мало известен. Однако, например, для средневековой Англии организация с таким названием играла роль особого суда аристократов, который действовал против могучих политических фигур, чье осуждение обычным судом было вряд ли возможно из-за коррупции или политического веса. Свое название этот суд получил от зала в королевском дворце Вестминстера, свод которого действительно был украшен звездами: здесь в эпоху Генриха VII он изначально и собирался.

Организация не была судом в прямом смысле слова. Она выполняла роль тайного общества ревностных монархистов, занимавшегося вынесением своих приговоров и расправой в период династий Тюдоров и Стюартов. Предметом внимания Звездной палаты стали заговоры, мятежи и беспорядки. Но это общество произвольно понимало право и вершило свой суд, который часто расходился с общей практикой: палата исполняла тайную волю короля, которую тот не мог провести через парламент и уж тем более высказать публично. Таким образом, выражение «звездная палата» стало нарицательным символом внесудебных и тайных расправ.

Русское общество вряд ли случайно взяло такое же название. Тем более что в монархической и консервативной его принадлежности сомневаться не приходилось. Очевидно, что идеи д’Альвейдра о синархии как квинтэссенции тотального порядка и сугубого консерватизма полностью соответствовали задачам «Звездной палаты».

В мемуарах Алексея Игнатьева, сына графа, рассказывается о планах военного переворота и уверенности отца в необходимости максимально жесткого самодержавия. При этом граф Игнатьев отличался чрезвычайной трезвостью практических суждений и имел репутацию блестящего организатора, что доказал, будучи генерал-губернатором и в Восточной Сибири, и на Украине. Как профессиональный военный он знал толк в боеспособности частей, расквартированных в столице, знал командиров этих соединений и многих старших офицеров, пользовался у них непререкаемым авторитетом.

Со своим сыном Алексеем граф не раз обсуждал возможный план переворота: «Вот я думаю, можно положиться на вторую гвардейскую дивизию, как на менее привилегированную, а из кавалерии – на полки, которые мне лично доверяют: кавалергардов, гусар, кирасир, пожалуй, казаков»[31]. Будущий диктатор, мечтавший об ужесточении царского правления, показывал сыну и список кандидатов на министерские посты в своем правительстве. Он считал, что только военная диктатура и национализм являются будущим России. О далеко идущих планах Игнатьева были осведомлены и в высших сферах. Там побаивались этого деятельного и непредсказуемого патриота с диктаторскими амбициями.

«Как далеко зашел отец в осуществлении своих планов дворцового переворота, я не знаю, – писал его сын. – Одно для меня бесспорно: какие-то слухи, может быть, и неясные, дошли тогда до правящих сфер. Отношения с двором и правительством у отца все более портились. Чья-то рука направляла начавшуюся травлю в так называемой бульварной прессе вроде „Биржевки“ и „Петербургской газеты“»[32].

В адрес графа Игнатьева стали поступать анонимные письма с угрозами и нарисованными черепом и костьми. Мрачные намерения анонимных сил осуществились 9 декабря 1906 года, когда Алексей Павлович Игнатьев баллотировался в тверские губернские гласные. Его убил пятью выстрелами член эсеровской боевой организации Ильинский. Обстоятельства покушения указывали на то, что оно хорошо планировалось. Околоточный, стоявший у черного входа в дворянское собрание, где находился Игнатьев, был кем-то заблаговременно снят. Как, впрочем, и вся охрана в помещении. А убийца-революционер неожиданно оказался агентом охранного отделения. Так оборвалась жизнь потенциального диктатора.

После смерти графа его вдова Софья Сергеевна унаследовала не только владения и капитал, но и тайное общество-салон «Звездная палата». В «Письме начальнику отделения по охране общественной безопасности и порядка в Санкт-Петербурге за 21 марта 1914 года» сообщалось, что в числе «лиц, упомянутых в справке, приложенной к записке № 107017, в качестве членов масонско-оккультических кружков в Санкт-Петербурге в 1906 году по негласно собранным сведениям» о кружке масона Арсеньева К. К., редактора журнала «Вестник Европы», проживавшего в Царском Селе, проходила и графиня: «Как дознано, в беседах принимали участие какая-то графиня Игнатьева и княжна Гагарина, по-видимому, вдова генерал-адъютанта графиня Софья Сергеевна Игнатьева, известная благотворительница, интересующаяся религиозными вопросами…»[33]

В «Звездной палате» также вертелись столики, вызывались духи потустороннего мира, велись диспуты о будущем устройстве империи.

В 1904 году в Петербург приезжает уроженец французского Лиона, некто мэтр Филипп Низье Антельм. Он гипнотизер и народный целитель, а также ученик и последователь д’Альвейдра, приемного отца Марии Клейнмихель. Протекцию этому французу оказывала не только русская аристократка, но и черногорские принцессы Милица и Стана. Первая была женой великого князя Петра Николаевича, а вторая – женой князя Георгия Максимилиановича Романовского (6-го герцога Лейхтенбергского). Обе были увлечены различными поисками в области потустороннего и паранормального. Благодаря этим черногорским принцессам еще 20 сентября 1901 года в Компьене произошла первая встреча императорской четы с Филиппом Низье Антельмом.

«Их величества, – вспоминала ближайшая подруга царицы фрейлина Анна Вырубова, – говорили, что они верят, что есть люди, как и во времена Апостолов, не непременно священники, которые обладают благодатью Божьей и молитву которых Господь слышит. К числу таких людей, по их убеждениям, принадлежал Филипп, француз, который бывал у их величеств»[34].

Стоит напомнить, возвратившись к книге «Миссия Индии в Европе», что ее автор д’Альвейдр говорит в ней о «высоких посвященных», «понтифах парадезы», то есть жрецах идеального общества, обладающих экстраординарными качествами, в сущности, выступающими носителями идей синархии и Агарты. К таковым лицам, видимо, относился и Филипп из Лиона.

Фрейлина Вырубова, рассказывая об императрице Александре Федоровне, подтверждала факт этого знакомства с медиумом через влиятельную черногорскую принцессу: «Они познакомились с ним у великой княгини Милицы Николаевны[35], и он умер до моего знакомства с государыней»[36].

Уроженец Лиона в прошлом был крестьянином, но в силу экстраординарных способностей приобрел славу толкового знахаря, гипнотизера и, как сказали бы сейчас, экстрасенса. Сверхъестественные возможности Филиппа впечатлили русского монарха. Царь пригласил волшебника в Санкт-Петербург. Там ему оказали небывалые почести, присвоили должность медика Военно-медицинской академии, звание генерала и статского советника.

По-своему карьеру Филиппа в Петербурге описала немецкая газета Berliner Lokal Anzeiger: «Приблизительно 10 лет тому назад в Петербурге появился ловкий француз, доктор Филипп, которого ввели в общество две дамы из русской царской семьи. Они познакомились с ним за границей и были в восторге от его искусства, которое состояло преимущественно в проблемах 4-го измерения. Доктор Филипп был гипнотизером, ясновидящим, словом, ловким человеком, который умел придавать темному искусству полнейшую ясность. Дамы высшего русского общества были в восторге от предсказаний Филиппа, и слава его росла и дошла даже до трона. Однажды скользкий как угорь француз находился при дворе и имел там сеанс. Он понравился, и его стали приглашать очень часто»[37].

Падение знахаря предопределило не совсем необычное событие. Царская семья ждала от Филиппа волшебной помощи: своим мистическим искусством он должен был повлиять на императрицу, желавшую родить на этот раз наследника. Филипп действительно напророчил беременность и рождение сына, но это не подтвердилось. Разразился скандал. Он привел к закату звезды французского волшебника и выдворению его из страны в 1904 году. «В один прекрасный день его не стало, – писала немецкая Berliner Lokal Anzeiger. – Паровой конь унес его по ту сторону западной границы России. Мистическая опасность, во всяком случае, была устранена. Сеансы при дворе прекратились. У многих свалился камень с сердца: „Спасен“»[38].

Не последнюю роль в изгнании Филиппа сыграл Департамент полиции, использовавший все средства, чтобы снизить сильное влияние иностранца. Покидая Россию, французский медиум сделал важное заявление, о котором в своих мемуарах упоминает фрейлина Вырубова: «Я только слыхала от их величеств, что Филипп до своей смерти предрек им, что у них будет „другой друг“, который будет говорить с ними о Боге»[39].

Пророчества лионского медиума хоть и с опозданием, но полностью сбылись: 30 июля 1904 года у императрицы действительно родился наследник, а затем появился и другой друг.

Возможно финальное предсказание французского медиума и не было пророчеством в полном смысле слова. Вспоминая ту эпоху, влиятельное общество, «Звездную палату» и политический союз Марии Клейнмихель и Софьи Игнатьевой, секретарь Распутина Арон Симанович пишет: «Обе дамы занялись Распутиным, чтобы использовать его влияние на царя в своих интересах…»[40]

Эти дамы не были его единственными покровительницами. Во время паломничества в Киев Распутин был замечен и черногорскими принцессами Милицей и Станой, также отправившимися по святым местам. Они обратили внимание на простого мужика, коловшего дрова в монастырском дворе. Тот цитировал Евангелие, рассказывал, как проповедовал на пристанях и станциях, уже пройдя путь от отчего села Покровского до Иерусалима, и как бывал на Афоне. В любом случае такой странник знал мир несравненно лучше, чем жительницы дворцов. А уж тем более русскую землю.

«Григория Ефимовича ввели в дом великих княгинь Милицы и Станы Николаевны епископ Феофан, который был очень заинтересован этим необыкновенным странником, – пишет Вырубова. – Их величества в то время находились в тесной дружбе с этими великими княгинями. По рассказам государыни, их поразили ум и начитанность Милицы Николаевны, которую близкие считали чуть ли не пророчицей»[41].

Благодаря дневнику Николая II мы имеем самое первое упоминание о появлении Распутина в 1905 году в Сергеевке – усадьбе в Петергофе, принадлежащей князю Романовскому, графу Лейхтербергскому и его жене сербской принцессе Стане.

«1-го ноября. Вторник.

Завтракали: кн. Орлов и Ресин (деж.). Погулял. В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.».

Зная о пророчестве мэтра Филиппа, мы имеем основания предполагать неслучайность знакомства царской семьи с Григорием Ефимовичем.

И это отмечает фрейлина Вырубова: «Появление Распутина, или Григория Ефимовича, как его называли, они сочли за осуществление предсказаний Филиппа об оном друге»[42].

В действительности склонные к интригам Милица и Стана, выступая покровительницами Распутина, рассчитывали на его помощь в деле весьма опасном – они хотели войны на Балканах.

В чем был их интерес? Возможно, в желании сделать своего брата, черногорского принца Мирко, будущим монархом Югославии.

Этот амбициозный черногорский наследник в 1911 году вступил в тайное общество «Черная рука», объединявшее высших офицеров сербской армии. Оно фактически контролировало власть в Сербии, вплоть до физического устранения монархов. Своей целью «Черная рука» видела объединение всех славян на Балканах в единое государство и потому способствовала терактам и Балканским войнам, рассчитывая, что в них волей-неволей вмешается Россия.

Однако именно Распутин выступил против Первой Балканской войны 1912 года. Анна Вырубова писала об этом: «Вспоминаю только один случай, когда действительно Григорий Ефимович оказал влияние на внешнюю политику. Это было в 1912 году, когда Великий Князь Николай Николаевич и его супруга (черногорская принцесса Стана. – О. Ш.) старались склонить Государя принять участие в Балканской войне. Распутин чуть ли не на коленях перед Государем умолял его этого не делать, говоря, что враги России только и ждут того, чтобы Россия ввязалась в эту войну, и что Россию постигнет неминуемое несчастье»[43].

И даже Вторая Балканская война, начавшись 29 июня 1913 года, продлилась всего лишь месяц. И в этом случае Россия также не вмешалась в конфликт.

Директор департамента МИДа Российской империи, камергер Высочайшего двора Владимир Лопухин вспоминал: «Балканские союзники продолжали наступать на турок и основательно били их… В момент особого напряжения Коковцов[44] ездил в Ливадию, где находился царь, отправившийся в Крым с семьей для восстановления сил болевшего перед тем наследника. Возвращаясь, встреченный на Николаевском вокзале товарищами своими по финансовому ведомству и некоторыми другими сановниками, Коковцов тут же на перроне во всеуслышание им объявил: „Господа, спешу прежде всего вас успокоить насчет войны. Войны не будет. Ее не хочет Распутин“»[45].

Черногорские принцессы были разочарованы пацифистским влиянием Распутина на царя и царицу и, конечно, его неожиданной самостоятельностью.

В чем же крылись причины влияния Распутина на русскую императрицу? Возможно, одной из них было специфическое родовое наследие, которое и сегодня обсуждается генетиками. Родной бабкой императрицы России была королева Британии Виктория. Именно у нее, как считают ученые, произошла генетическая мутация Х-хромосомы, вследствие чего стали рождаться как здоровые мальчики и здоровые девочки, так и девочки – носители гемофилии и мальчики, больные гемофилией. Болезнь приводит к долгой несвертываемости крови, что может закончиться летальным исходом.

Материнская проблема передалась дочери – Алисе Гессенской, и хотя она сама не болела, но ее сын Фридрих оказался гемофиликом: падение ребенка из окна первого этажа привело к внутреннему кровотечению и смерти. С этого момента стало очевидно, что часть потомства обречена иметь опасное для жизни отклонение.

В Science разъясняется суть генетической проблемы: «“Королевская болезнь“, нарушение кровоснабжения – трансмутация, полученная от королевы Виктории (1819–1901) европейскими королевскими семьями, способствовала основным событиям в европейской истории и является одним из самых поразительных примеров удаляющегося наследования сцепленного гена… Генеалогический анализ предполагает, что королевская мутация болезни была передана от российской императрицы Александры (внучка королевы Виктории) ее сыну, наследному принцу Алексею, который пострадал от серьезного кровотечения, начинающегося в младенчестве»[46].

Дочь королевы Великобритании Виктории Алиса уехала в Дармштадт, став супругой Людвига IV, великого герцога Гессенского и Прирейнского. Часть ее детей по мужской линии также получили родовую болезнь. Носительницей ее оказалась и Алиса, будущая императрица Александра Федоровна. А ее сын Алексей стал страдать от болезни, унаследованной от британской королевы.

Детство Алике прошло в Дармштадте, в родовом замке Гессенской династии. Сегодня принято называть это массивное сооружение скромным. Но будем понимать, что речь идет о скромности герцогов. Такие покои могут произвести впечатление и оформлением апартаментов, и обилием комнат, и подчеркиванием статуса, выраженным в золотистых гербах над воротами.

Большой замок-дворец в центре города был уютным и комфортным. Его и сейчас окружает парк со множеством деревьев, а плющ каскадами поднимается по стенам родовой цитадели, создавая атмосферу романтической идиллии.

Но по роскоши и представительности резиденция великих герцогов Гессенских вряд ли могла сравниться с королевским замком в Виндзоре, Букингемским дворцом и уж тем более с Царским Селом, Петергофом или Зимним. Но так уж исторически получилось, что именно из этого Дармштадтского замка немецкие принцессы уезжали в Россию и становились императрицами. Так оно произошло с Вильгельминой-Луизой, ставшей первой женой Павла I, и с принцессой Марией, ставшей женой Александра II. Так предначертано было случиться и с Алике.

Скоропостижная кончина Алисы Гессенской в 1878 году и новый брак отца – Людвига IV, великого герцога Гессенского, привели к тому, что шестилетняя Алике была увезена своей бабкой, королевой Викторией, в Англию. Хоть она и была еще немецкой гессенской принцессой, но детство и юность провела именно в Англии, а Виндзорский замок стал для нее домом даже больше, чем замок Дармштадтский. И та, которую потом в России злые языки будут подчеркнуто называть немкой, на четверть была англичанкой, по-английски говорила лучше, чем по-немецки, а в культурном смысле Алике была стопроцентной англичанкой.

Под готическими сводами главного замка Британии, видимо, и возник интерес Александры Федоровны к духовным поискам и тайнам Востока, тем более что Виндзор уже был хранилищем загадочных трофеев из колониальных походов: трона индийского Типу Султана и трона слоновой кости, подаренного магараджей Траванкора. То была эпоха «Лунного камня», очарованной мудрецами Индии Блаватской, Теософского общества, различного рода духовидцев, медиумов и пифий.

Александр Федорович Керенский в своей книге «Россия на историческом повороте» пишет: «Будущий император Николай II встретил и влюбился в Алису Гессенскую и Дармштадтскую в Виндзорском замке»[47]. Это, конечно, не так – они впервые увиделись на бракосочетании сестры принцессы, Елизаветы Федоровны, и дяди Николая, Сергея Александровича, в Петербурге в 1889 году. Но ошибка Керенского трафаретна и любопытна. Действительно, Виндзор сыграл свою роль в судьбе будущей русской императрицы, которая в парадных залах королевской резиденции увидела британскую знать, для которой в годы Первой мировой войны она станет таким же врагом, как и Григорий Распутин, и будет олицетворять коварный пацифизм русских.

Сибиряк Григорий Александре Федоровне казался человеком, обладавшим Христовыми качествами, вследствие чего все предметы, которых он касался, приобретали благодать.

Гофштеттер довольно точно описывает и еще одну причину доверительных отношений императрицы и Григория: «Душа немецкой принцессы, ставшей русской царицей при безвольном и бесхарактерном царе, искала в богато одаренном и несомненно проникновенном представителе загадочного для нее русского мужицкого царства ключ к уразумению своей новой родины, а людская пошлость истолковывала ее трагические искания в самом низменном и грязном смысле, свидетельствующем только об уровне нашего общественного понимания»[48].

Распутин появился при дворе, когда гемофилия наследника стала очевидной, а панацеи или хотя бы хоть какого-то лекарства от нее не было. Но оказалось, что Распутин способен заговаривать раны как непосредственно общаясь с ребенком, так даже и по телефону. И что удивительно, первый такой эффект Распутин продемонстрировал, когда царевичу было всего три года – в 1907 году. У наследника случилось внутреннее кровоизлияние от ушиба, и он неминуемо должен был умереть. Однако появление Распутина действительно спасло ребенка. И это было сложно объяснить тогда, как, впрочем, и сегодня. Ведь даже сейчас гипнотизеры не останавливают внутреннее кровотечение гемофиликов и не спасают им жизнь.

Болезнь царевича Алексея была государственной тайной: в случае его естественной или насильственной смерти прерывалась мужская линия Николая Романова. Вот почему эффективные исцеления Распутина приобрели для царской четы спасительное значение.

Отдельная сторона способностей Распутина – его склонность к пророчествам и предсказаниям. Это отмечал член Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства Руднев, сообщавший другому следователю, Соколову: «Входил Распутин в Царский Дом всегда с молитвой на устах, обращаясь к Государю и Императрице на „ты“ и трижды с ним лобызался, по сибирскому обычаю. Вместе с тем он говорил Государю „моя смерть будет и твоей смертью“, и при этом установлено также, что при Дворе он пользовался репутацией человека, обладавшего даром предсказывать события, облекая свои предсказания в загадочные формы, по примеру древней Пифии»[49].

Свободная цитация Библии и Евангелия, проповедничество, экзальтация, гипноз в стародавней Руси считались несомненными признаками святости. Эти качества у Распутина имелись. Для части российского общества Григорий являлся очевидным старцем, то есть духовным наставником, обладавшим в том числе целительскими и пророческими качествами. Такие особенности убедили царицу, что перед ней действительно божий человек.

Императрице нужна была особая психологическая помощь, необходим был психоаналитик, способный разобраться в детективе ее детства, в импульсах, подавленных жестким воспитанием, с травмой, нанесенной ранней смертью матери, драматической разлукой с отцом. Но было еще одно немаловажное качество Григория Ефимовича. «По словам царицы, он выучил ее верить и молиться Богу: ставил на колени, внушал ей спокойствие и сон»[50].

По заключению профессора Бехтерева, Александра Федоровна страдала припадками в тяжелой форме. Они возникли, по-видимому, еще в детстве на почве тяжелого душевного потрясения, каковым вполне могла быть смерть матери. Услуги врачей практически не помогали. Душевное равновесие после приступов достигалось лишь в присутствии Распутина. Возможно, его гипнотическая харизматичность имела такой эффект. Царица назвала Григория Другом. Им он в действительности и был. Помимо своих сверхъестественных талантов, Распутин мог утешить и успокоить царицу, которая не понимала нравов дворцовой жизни и вскоре оказалась в полной изоляции во враждебном окружении родственников мужа.

С величайшим доверием монархов статус Распутина подкрепляется естественными в этом случае преференциями: в апреле 1914 года он получает квартиру 20 по Гороховой, 64. Оплату его жилья осуществляло дворцовое ведомство, которое также устанавливает в кабинете Григория телефон, по нынешнему времени специфическую «вертушку», с номером 64646.

Вокруг Друга образуется особый круг лиц: жены высших сановников, банкиры и офицеры. Такого рода объединение не было однородным. У каждого, видимо, были свои интересы. Часть его окружения действительно видела в нем человека, наделенного особым целительским даром и потому получившего покровительство монаршей четы. Другие хотели выяснить у него тайну гипнотического воздействия и, если возможно, обучиться этой непонятной им, но действенной силе. А третьи, как Василий Розанов, видели в нем эротического мессию, символ русской витальности и национального духа. Были, конечно, и те, кто рассматривал Распутина как политического лоббиста и возможного эффективного ходатая в высших сферах.

Хотя гипнотизер и пророк был востребованнее других.

«Если кто и хотел бы понимать все, что известно относительно покорения дам высшего общества грубым мужиком Распутиным, с точки зрения гипнотизма, то он должен не забывать, что, кроме обыкновенного гипнотизма, есть еще „половой“ гипнотизм, каким очевидно, обладал в высокой степени старец Распутин», – писал Бехтерев в «Петроградской газете» 21 марта 1917 года.

Это мнение психиатра интересно прежде всего попыткой объяснить феномен Распутина. Отметим, что сам Бехтерев Григория Распутина никогда не видел и заключение ученого основано лишь на чужих впечатлениях и предположениях. А вот другой критик Распутина, Ипполит Гофштеттер, был знаком с ним и вспоминал примечательный случай: «Как-то утром в большой праздник Григорий с генеральшей собрались в церковь. С ними пошла и наша семилетняя Таня со своей бонной. Служба оказалась очень продолжительной, бонна соскучилась и вернулась домой, а Таня не хотела уходить и осталась с генеральшей. Девочка молилась около Григория, и своим молитвенным экстазом он произвел на нее непонятное, но очень сильное, почти потрясающее впечатление. Это уже был не тот Григорий, к которому дети лазили на колени, которого бесцеремонно теребили за бороду, с которым охотно играли в саду, а какой-то совсем другой: важный, величественный и загадочный. Танюша вернулась домой затихшая, чем-то подавленная, без обычных шалостей, живости и веселого смеха»[51].

На известной фотографии того времени Распутин запечатлен с поднятой перед лицом правой рукой. С этого пасса он начинал гипнотическое воздействие. Порой в момент сеанса Распутин шепотом читал тексты из Библии и Евангелия и мог подчинить себе волю даже таких министров, как Столыпин.

Способность к гипнозу встречается лишь у некоторых людей. Но если она есть, ее можно усилить. Видимо, кто-то из окружения Распутина посоветовал ему так и сделать. И вот с конца 1913 года Григорий Ефимович становится прилежным учеником одного из петербургских, как тогда говорили, магнетизеров. Уроки гипноза, которые он берет, исправно фиксируются агентурой Департамента полиции и сотрудниками наружного наблюдения.

«1 февраля 1914, по имеющимся сведениям, Григорий Распутин, проживающий в настоящее время в Петербурге (Английский проспект, 3, кв. 10); будто бы берет уроки гипноза у некоего Герасима Дионисиевича Папнадато (Гавань, Малый проспект, 13–26, кв. 7).

Согласно приказаниям Его Превосходительства г-на Товарища Министра[52] было установлено наружное наблюдение, с 2 по 11 февраля включительно, каковое результата не дало. В дальнейшем последовало распоряжение Его Превосходительства наблюдение прекратить, так как, по имеющимся сведениям, Папнадато предполагает принять участие в открытии какого-то лечебного заведения и только после этого войдет в сношение с „Русским“[53]. Подполковник Еленский»[54].

Переписка учителя-магнетизера подвергается перлюстрации по личному распоряжению товарища министра внутренних дел Белецкого. В одном из писем к своей любовнице, проживавшей в Самаре, наставник сообщал «о больших надеждах… для своего материального благополучия на Распутина, бравшего у него уроки гипноза и подававшего, по словам этого лица, большие надежды в силу наличия у Распутина сильной воли и умения ее в себе концентрировать»[55].

Опасаясь усиливающихся гипнотических способностей фаворита, Белецкий преднамеренно спугнул его учителя, а перлюстрированный материал был вшит в особо секретное дело, заведенное на Распутина, и эти документы скоро затребовал к себе министр внутренних дел Николай Алексеевич Маклаков.

Помимо владения гипнозом и умения заговаривать раны, Распутин мог вводить в транс. Он как-то умел концентрировать волю и через прикосновение направлять магический волевой поток по телу своего пациента. Сила этого воздействия зависела от напряжения. Обычно Распутин пальцами, собранными в щепотку, слегка дотрагивался до посетителя и мгновенно достигал результата.

Однако экстраординарные способности, имевшиеся у Григория Ефимовича, породили и многочисленных врагов, стремившихся объяснить его феномен принадлежностью сибиряка к сектантам. В среде петербургской элиты ходил по рукам труд Ипполита Гофштеттера, намекавший, что Григорий Ефимович будто бы принадлежит к секте хлыстов. Там утверждалось, что вождь религиозного кружка якобы часто устраивал для своих чад специфические радения. Будто бы распутиниане, как хлысты, входили в состояние экстаза после необычных прыжков и долгого бега по кругу под истеричные выкрики и монотонную громкую музыку.

Гофштеттер писал: «Впоследствии, когда, после окончательного разрыва с Григорием, я занялся исследованием той религиозной секты, к которой он, по всем приметам, принадлежал, я нашел в специальной литературе много примеров и фактов телепатического влияния на расстоянии, вполне установленных и зарегистрированных в судебных актах свидетельскими показаниями. Тогда и для меня уже не оставалось никакого сомнения в том, что Распутин, как и многие другие руководители секты, обладал огромной телепатической силон и владел какими-то тайными психическими чертами, быть может, усвоенными прежними вождями сильно распространенной в Сибири секты от магов и чародеев полного тайн Востока»[56].

Встречавшийся с Распутиным специалист по русским сектам, соратник Ленина большевик Бонч-Бруевич, считал, что Григорий Ефимович, может, и был действительно близок к хлыстовству, но имел собственное учение. Нелишне сказать и то, что само слово «хлыст» в дореволюционной России было нарицательным и его использовали для обозначения любой негативной личности.

Исследование Гофштеттера, призванное, по мнению автора, изобличить фаворита, только привлекло к нему новых почитателей. Царской четой оно было расценено как попытка ошельмовать святого. Для них Распутин был спасителем сына Алексея. Он мог останавливать у царевича не сворачивавшуюся из-за гемофилии кровь, а многие европейские светила этого не умели. Окончив университеты и размышляя о суеверии, они не понимали, почему малограмотный человек, без диплома, мог творить чудеса. Их позитивистский ум не принимал этого наваждения. К тому же эти высокомерные авторитеты не могли даже и предположить, что мужик Распутин элементарно мог брать уроки у гипнотизера и, конечно, обладать в этой области врожденным талантом, какого у них не было.

Департамент полиции был вершиной пирамиды Министерства внутренних дел Российской империи. Его высшим начальствующим чином являлся товарищ министра внутренних дел, то есть заместитель главы ведомства, заведовавший полицией. В его подчинении находился директор Департамента полиции.

Структура этого учреждения включала наружную, сыскную (уголовную), речную, конную, земскую (сельскую) полиции. Исключение составляли дворцовая и политическая полиции.

Дворцовая полиция находилась в непосредственном подчинении министра двора Его Императорского Величества, генерал-адъютанта, генерала от кавалерии графа В. Б. Фредерикса. Он возглавлял ее двадцать лет – с 1897 по 1917 год. Это была личная служба царя.

Функции политической полиции выполнял отдельный корпус жандармов. Его глава также был товарищем министра внутренних дел. Это уравнивало его с руководителем Департамента полиции[57]. По традиции эту должность занимал гвардейский генерал, который тут же, после назначения, становился генерал-адъютантом царя и получал прямой доступ к монаршей особе. Таким образом, ведомство имело двойное подчинение. Назначение на эту должность происходило исключительно по принципу личной преданности: глава корпуса жандармов становился лицом, приближенным к императору, получавшим прямые приказы главы государства. Из наиболее показательных случаев следует отметить 1) генерала Джунковского (1913–1915) и 2) Протопопова, выдвинувшегося благодаря протекции Распутина.

Отцом русской жандармерии считается Николай I, а первым руководителем – его фаворит граф Бенкендорф, главный начальник Третьего отделения Собственной Его Величества канцелярии.

Но поворотным пунктом в истории царской спецслужбы стало 19 сентября 1867 года, когда появилось «Положение о Корпусе жандармов», в котором расписывалась новая внутренняя организация: в каждой губернии создавалось самостоятельное губернское жандармское управление. Оно занималось политическим наблюдением, политическим сыском, проводило аресты неблагонадежных, вело дознание по делам арестованных, передавало дела в прокуратуру, отслеживало прохождение этих дел в суде, конвоировало осужденных в места ссылки, каторги, заключения.

В связи с ростом подрывных организаций из ведения губернских жандармских управлений были выведены дела по политическому сыску. Они сосредотачивались в трех крупных городах империи: Петербурге (1866), Варшаве и Москве (1880) в особых отделениях при губернских жандармских управлениях.

В 1866 году при канцелярии санкт-петербургского градоначальника было создано отделение по охране общественного порядка и спокойствия в столице. 12 мая 1886 года утверждается штат Санкт-Петербургского охранного отделения, которое с 1887 года стало именоваться отделением по охране общественной безопасности и порядка в Санкт-Петербурге.

В начале двадцатого века существование этих учреждений было расписано в «Положении о розыскных отделениях». В 1903 году они стали именоваться охранными, в просторечии «охранка». Одной из последних реформ, постигших ведомство, считается появление в нем 23 января 1911 года регистрационного бюро. В сферу его интересов входило наблюдение за лицами, проживающими в гостиницах и меблированных комнатах Санкт-Петербурга, в сущности регистрация.

Охранное отделение подчинялось непосредственно Департаменту полиции, который давал общее направление розыскной деятельности и распоряжался личным составом. Повышение по службе офицеров охранки проходило через Штаб корпуса жандармов, но всегда по инициативе Департамента полиции.

Охранное отделение осуществляло надзор за деятельностью подрывных террористических организаций: боевиков социалистов-революционеров, большевистских экспроприаторов, анархистов-бомбистов и националистических групп. Для получения информации об этих организациях охранка использовала как наружное наблюдение – филеров, отслеживавших контакты подрывных элементов, так и агентов, внедрявшихся непосредственно в среду революционеров. Одним из таких успехов полиции по праву считался агент «Портной» – большевик Роман Малиновский. Он был членом ЦК, одним из лидеров партии, ближайшим соратником Ленина, депутатом думы. Слежка за личностью Распутина стала для ведомства новым направлением в работе.

Первая встреча Григория с императорской семьей состоялась 1 ноября 1905 года. Однако он сам долгое время оставался тайной даже для охранных органов. Для этого императрица прибегала к различным ухищрениям.

Специфичность фигуры Распутина и его появление во дворце привели к тому, что в дружеские отношения с ним вошли главы охранных структур империи. Последний начальник дворцовой охраны Василий Невдахов сумел наладить личные отношения с фаворитом. Дочь полковника вспоминала: «Папа к Распутину относился по-дружески, так же и Распутин относился к отцу, но его визит в наш дом для окружения в Царском Селе не остался незамеченным»[58].

Впервые постоянное наблюдение за Распутиным пробует установить в октябре 1910 года премьер Столыпин, но оно длилось всего несколько дней.

Один из директоров департамента полиции, Степан Белецкий, писал: «Наблюдение за Распутиным в то время, то есть при П. А. Столыпине, вел П. Г. Курлов, товарищ министра внутренних дел. В чем оно выразилось, следов в департаменте не осталось, но, со слов Распутина, я знаю, что последний с того времени знаком с П. Г. Курловым»[59].

«Однажды вечером, зимой 1909–1910 годов, – вспоминал Курлов, – П. А. Столыпин передал мне по телефону о полученном им распоряжении прекратить учрежденное за Распутиным наблюдение и приказал это исполнить. Я дал соответствующее указание охранному отделению и, признаться, занятый другой, более важной работой, в дальнейшем об этом забыл. Через несколько дней, после очередного доклада П. А. Столыпин задержал меня и сказал, что он должен сегодня в три часа дня принять Распутина, а потому просил меня быть к этому времени в его кабинете, сесть за одним из боковых столов, не вмешиваться, под видом рассмотрения бумаг, в разговор и, по уходе Распутина, высказать ему свое мнение. К назначенному времени я находился в министерском кабинете, куда дежурный курьер Оноприенко вскоре ввел Распутина. К министру подошел худощавый мужик с клинообразной темно-русой бородкой, с проницательными умными глазами. Он сел с П. А. Столыпиным около большого стола и начал доказывать, что напрасно его в чем-то подозревают, так как он самый смирный и безобидный человек. Министр молчал и только перед уходом Распутина сказал ему, что если его поведение не даст повода к иному к нему отношению, то он может быть спокоен, что полиция его не тронет. Вслед за тем я высказал министру вынесенное мной впечатление: по моему мнению, Распутин представлял из себя тип русского хитрого мужика, что называется – себе на уме – и не показался мне шарлатаном.

„А нам все-таки придется с ним повозиться“, – закончил П. А. Столыпин нашу беседу»[60].

Постоянное наблюдение за фаворитом устанавливает министр внутренних дел А. А. Макаров 23 января 1912 года. Оно продолжалось вплоть до убийства. Эта работа полиции сопровождалась теми же действиями, какие предпринимались для сбора данных о лидерах политических партий и террористах. Согласно установившемуся порядку, на Распутина была заведена ориентировка, составлен словесный портрет, а объект наблюдения получил клички «Темный» и «Русский».

Вот с чего начиналось это наблюдение:

«Приметы Русского.

Лет 35–40 – внешне среднего роста, среднего телосложения – тип русский – волосы на голове длинные, светло-русые, борода лопатой с рыжим оттенком, усы средние, рыжеватые, лицо худощавое, глаза впалые. Одет: поповская бобровая шапка, бархатный верх, черное с коричневатым оттенком пальто с бобровым воротником, русские сапоги и высокие, с коричневой материей резиновые калоши»[61].

Клички были присвоены всем постоянным его посетительницам. Но впоследствии от этого отказались, так как само наблюдение за Распутиным требовало очень много времени, и расшифровка псевдонимов показалась обременительной: общее количество наблюдаемых приблизилось к пяти тысячам!

Провалился и планомерный надзор за фаворитом. Как сообщали сотрудники полиции позднее: «…он был слишком осторожным и к тому же скрывался его поклонниками, старавшимися увозить его…»[62]

Однако вскоре ситуация коренным образом изменилась.

Директор Департамента полиции Белецкий говорил: «Выступление А. И. Гучкова с кафедры Государственной Думы по поводу влияния Распутина повлекло за собой: 1) принятие мер к охране его личности, в силу полученных указаний свыше министром А. А. Макаровым, 2) воспрещение помещения в прессе статей о нем и 3) наблюдение за Гучковым, которое потом мною, при назначении генерала Джунковского[63], было снято. Вместе с тем А. А. Макаровым было предложено мне и несение охраны жизни Распутина. В силу этого мною с полковником Коттеном[64] был выработан план охраны, сводившийся к командированию развитых и конспиративных филеров, коим было поручено, кроме охраны Распутина, тщательно наблюдать за его жизнью и вести подробный филерский дневник, который к моменту оставления мной должности представлял собой в сделанной сводке с выяснением лиц, входивших в соприкосновение с Распутиным, весьма интересный материал к обрисовке его, немного односторонне, не личности, а жизни»[65].

С ростом влиятельности Распутина он из объекта изучения превращается в объект охраны. Этому способствовали и два обстоятельства. Первое – это попытки убийства фаворита, задуманные странным монахом Илиодором и членами его секты. И второе – появление в Департаменте полиции друга Распутина, Степана Белецкого.

Возможно, Белецкого и имели в виду сотрудники полиции, когда писали об одном из «начальствующих лиц», которым было «получено письмо /анонимное/, с угрозой убить Распутина. Воспользовавшись этим, Охранным Отделением было предложено Распутину для охраны его назначить двух агентов. Предложение он принял, и были назначены агенты отделения ТЕРЕХОВ и СВИСТУНОВ. Агенты, охранявшие Распутина, одновременно выполняли и требование Департамента Полиции – выяснение, по возможности, лиц, его посещающих, и мест, им посещаемых. Вполне доверяя агентам, Распутин часто брал их с собой, что значительно облегчало работу с ними»[66].

За год до убийства анонимные угрозы в адрес царского фаворита повторились. Серьезно оценивая положение, МВД предприняло новые шаги к усилению безопасности «объекта». Теперь его круглосуточно охраняли по пять агентов в две смены, к тому же в распоряжении Григория Ефимовича имелся автомобиль с шофером-полицейским. С этого момента Распутина опекают 11 сотрудников МВД, они же отслеживают его посетителей.

Процедура наружного наблюдения за Григорием Ефимовичем выглядела следующим образом: в течение дня сопровождавшая его группа филеров фиксировала в блокноты всех контактировавших с ним лиц. Эти люди сопровождались наблюдением до мест проживания. Выяснялась их фамилия. Затем в адресный стол по месту прописки поступал запрос. Если объект слежения был неместным, он устанавливался Регистрационным бюро. Получив информацию, охранка направляла ее непосредственно полицейскому надзирателю данного участка, который негласным путем собирал дополнительные сведения на указанное лицо.

На всех этапах слежения помощь полиции оказывали дворники, извозчики и проститутки – наиболее зависимые от власти и часто уязвимые для закона.

Кроме того, в доме на Гороховой, где жил Распутин, устанавливались посты слежения, или, как тогда было принято говорить, «филерские посты». Их распределение выглядело весьма внушительно: «1/ один находился в квартире, когда разрешалось, или у двери, на лестнице; 2/ один – в швейцарской, в форме швейцара; 3/ один – для связи между внутренним и наружным постами и 4/ три /в том числе шофер/ – у ворот и с мотором. В случае поездки Распутина один из филеров должен был всегда ехать с ним…»[67]

Квартира Распутина на Гороховой, 64, была не только местом, где он и его родственники жили, но и приемной, где он оказывал свое покровительство и встречался с самыми разными просителями и почитателями.

Описания событий в блокнотах полицейских филеров в самой влиятельной в Санкт-Петербурге швейцарской порой включали весьма неожиданные подробности. Вот небольшой отчет об одном инциденте в доме Распутина, или, как называют хозяина в полицейском отчете, «Темного», от 7 июня 1916 года:

«В 12 ч. 50 м. пришел Малаков Иван Исакович, приезжий из Москвы, проживающий на Пушкинской ул. номера Тимакова, он выселен из Москвы за тайную продажу вина, когда он объяснил Темному свое дело, то Темный предложил подождать Симановича, а когда пришел Симанович, Темный приказал Симановичу переговорить с ним. Симанович спросил, в чем дело, и сказал, что здесь есть одна фрейлина, которая может устроить, и спросил, сколько он сможет пожертвовать за это. Малаков ответил: рублей 500. Симанович сказал, что это очень мало, такую сумму она сама может дать, и сказал, что это будет стоить тысяч пять или десять. Малаков пробыл 1 ч. 30 м.»[68].

Как писал немецкий автор Отто фон Таубе: «В зависимости от обстоятельств, влияние Распутина на ту или иную государственную акцию может быть косвенным или прямым. И все же, по мнению современников, в общем и целом, ко времени Первой мировой войны его деятельность все более походит на параллельное самодержавие»[69].

В многочисленных блокнотах филеров полиции, описывающих уличное наблюдение за действиями Распутина, есть примеры скандальных и парадоксальных событий. Вот лишь зафиксированные полицией за 1913 год.

«21 ноября Распутина посетила Мария Сазонова с не установленными дамой и барышней и оставалась у него в течение двух часов. После этого Распутин вышел с Сазоновой, с которой вскоре простился; в Столярном пер. он взял проститутку и пошел с ней на квартиру в дом № 9/11, кв. 35, по Казначейской ул. Отсюда он скоро вышел, на Сенной площади снова взял проститутку и с последней оставался в гостинице «Биржа» в течение 45 минут. Как оказалось, по выяснении, придя к первой проститутке, Распутин купил ей две бутылки пива, но сам не пил, затем попросил ее раздеться, осмотрел тело, заплатив ей два рубля, и ушел.

22 ноября Распутин, гуляя по разным улицам, приставал к женщинам, по-видимому, с гнусными предложениями, на что женщины отвечали угрозами, а некоторые даже плевали в него.

3 декабря Распутин с Любовью и Марией Головиными посетил на 3 ч. 40 м. Резиденцию духовных газет «Колокол» и «Голос истины». Выйдя отсюда с Марией Головиной, Р. доехал с ней до Фонтанки, где простился, затем на 10 мин. посетил меблированные комнаты «Рига», после чего на Невском проспекте взял проститутку и поехал с ней в гостиницу по Поварскому пер.

13 января Распутин вышел из дому с Сазоновой, скоро с ней простился и пошел на Николаевский вокзал, где в течение 10 мин. ходил, присматриваясь к женщинам. Затем на Знаменской ул. зашел в паштетную столовую, выйдя оттуда, у паперти церкви Знамения остановился для естественной надобности. После этого он направился в дом № 14 по Суворовскому проспекту в гостиницу, куда вскоре к нему привели из ресторана проститутку. Через полчаса Распутин вышел и, посетив на 2 ч. 15 мин. Сазонову, возвратился домой»[70].

Однако эти эпизоды сегодня вызывают сомнения в беспристрастности составителей филерских тетрадей наблюдения и подозрения в предвзятости полицейских, в служебном произволе и даже оговоре. Тем более что записи в филерских тетрадях в те времена не сопровождались фотографиями. И глава управления должен был верить им на слово. Но даже если бы это было и так, Распутин был выше бытового понимания его личности, которая ограничивается только низменными потребностями.

В русском обществе и, конечно, среди сотрудников МВД имелись те, кто считал близость простого крестьянина к монаршей семье дискредитирующим фактором. Именно такие идеалисты и могли совершить покушение на Распутина. Вот почему у него имелась большая охрана. Хотя фаворит подчас пренебрегал полицейской опекой в попытке сохранить инкогнито в местах своего посещения. И тогда сопровождавшие его докладывали: «…бывали случаи, что ни филеров, ни мотора он не брал, уезжая из дома»[71].

Как мы видели, эти опасения Распутина имели основание. Такое наблюдение могло привести к появлению как реальных, так и сомнительных описаний в полицейских тетрадях. Но желание избавиться от навязчивых полицейских соглядатаев грозило привести к трагическим последствиям.

Григорий Распутин почему-то это не учитывал.

Топография места преступления. Особенности

Дворец Юсуповых на Мойке, где будут происходить дальнейшие события, был построен в 1770-х годах французским архитектором Жаном-Батистом Вален Деламотом для одного из блистательных сановников Екатерины II – графа Андрея Петровича Шувалова, состоявшего в переписке с Вольтером и Гельвецием.

Но в момент продажи дом принадлежал статс-даме, обер-гофмейстерине, графине Александре Васильевне Браницкой. Аристократка была тетей покупателя – Бориса Николаевича Юсупова. 5 марта 1830 года особняк продается за 250 тысяч рублей ассигнациями. Его новые хозяева прибегали к многочисленным достройкам, привлекая архитекторов Михайлова, Монигетти и Белобородова. Эти прибавления превратили сооружение, его флигели и павильоны в своеобразный лабиринт.

«Петербургская газета» сообщала: «№ 94 – это Юсуповский особняк, помещение, в котором расположены квартиры князей. Дом этот выходит всем фасадом на Мойку. Рядом с ним расположен особняк, выходящий в сад. Особняк этот отодвинут от набережной Мойки внутрь сада. Расположение домов наглядно показано на плане. Проход в особняк № 92 устроен под воротами первого двухэтажного дома, в котором помещается типография. Вход во внутренний двор довольно грязный, но этим входом, по показаниям служащих графа, пользовались все негласные гости.

Гости, входя через сад дома № 92, проходили через внутренний двор и оттуда уже с заднего хода шли в д. № 94. В бельэтаже № 94 расположены гостиные, в которых граф Сумароков-Эльстон принимает гостей. Под бельэтажем в подвальном помещении устроены скрытые роскошные комнаты, устланные коврами и уставленные диванами. Там, как говорят служащие, устраивались и устраиваются в настоящее время грандиозные попойки. После попоек в этих комнатах происходят совершенно определенного рода увеселения, в которых принимают участие дамы, приезжающие с заднего входа через двор № 92»[72].

Расположение дворца имеет свою специфику, важную для дальнейшего повествования. Его фасад выходит на набережную реки Мойки и в непосредственной близости от двух мостов – Поцелуева (транспортного) и Почтового (пешеходного), недалеко расположен и Синий мост. Слева от фасада существовал и есть и ныне небольшой садик с забором. А сразу за дворцом разбит сад, ворота которого выходят на Офицерскую улицу, в советское время названную улицей Декабристов. Справа от фасада дома на другой стороне Мойки находилось здание, где размещался 2-й полицейский участок 2-й Адмиралтейской части, который в дни Первой мировой войны стал особо охраняемым объектом и имел круглосуточную полицейскую караульную будку при входе.

На пересечении Прачечного и Максимилиановского переулков (ныне переулок Пирогова) находился еще один круглосуточный полицейский пост. Он располагался напротив другого выхода из княжеской резиденции и в виде арки проходил через крыло дворца, примыкавшее к конюшенному флигелю. Арку, позднее нашего события, заложили кирпичами, превратив окончание улицы в тупик. Но ее силуэт и сейчас читается на стене дома по улице Декабристов, д.21А.

Параллельно набережной Мойки за дворцом Юсуповых проходила Офицерская, ныне улица Декабристов. На этой улице в доме 28 располагался 3-й полицейский участок Казанской части. Его центральные двери смотрели, да и сейчас смотрят, на ворота и ограду сада Юсуповского дворца. Он также имел круглосуточную полицейскую будку при входе.

Если неспешно отправиться вдоль Мойки в левую сторону от центрального фасада, то, миновав Фонарный мост, довольно скоро можно очутиться у Синего моста, который ведет к Исаакиевской площади: углом в нее вклинивается центральный вход гостиницы «Астория», в годы Первой мировой войны являвшейся местом, где проживал глава Британской военной миссии при русском Генеральном штабе генерал-майор сэр Гэнбери-Уильямс и один из участников заговора – Станислав Лазоверт.

В этой истории топография Петрограда имеет важное значение. В дальнейшем мы убедимся, что эти особенности играли ключевую роль в понимании событий ночи с 16 на 17 декабря.

6 декабря 1916 года, в день тезоименитства Николая II, ночью в 1 час 20 минут в Ставку в Могилеве пришла телеграмма от Григория Распутина.

«Чтимый твой день мною прославлен творениями чудес, многотерпением пример с великого Чудотворца, он нас утешит и с нами вовек некого страшиться. Григорий Новых»[73].

Чудотворец – это Николай Мирликийский, небесный покровитель царя. Телеграмма от Распутина была формой поддержки в день ангела. В своем дневнике от 6 декабря царь пишет о поздравлениях, но специально никак не отмечает ночную телеграмму старца. Навряд ли монарх тогда думал, что пройдет всего 11 дней и события его жизни примут максимально драматичный оборот.

Но именно так и произошло.

17 декабря 1916 года началось для императора Российской империи с пришедшего телеграфом послания супруги. Первые строчки этого длинного сообщения были привычными и касались очень интимных подробностей, связанных со здоровьем, заботами о госпитале, который жена патронировала, и злыми сплетнями вокруг монаршей семьи. Однако в середине послания тон резко меняется. Возможно, это произошло потому, что само известие было получено в момент составления телеграммы.

Вот что Александра Федоровна сообщала супругу: «Мы сидим все вместе – ты можешь представить себе наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера А. (Анна Вырубова) видела Его, и Он ей сказал, что Феликс просил Его приехать к нему ночью, что за Ним заедет автомобиль, чтоб Он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за Ним (военный автомобиль), с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит… Феликс утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал Его. Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то. Я не могу и не хочу верить, что Его убили»[74].

«Наш Друг» – это Распутин. Надежды на его спасение все-таки оставались. Так уже бывало, что он пропадал, уезжал в компании, к цыганам, но потом объявлялся. Еще был шанс увидеть его живым…

Надежды развеяло пространное послание от Феликса Юсупова, мужа племянницы монарха, великой княжны Ирины, которое императрица получила тогда же – 17 декабря, видимо, сразу после посылки телеграммы.

«Ваше Императорское Величество, спешу исполнить Ваше приказание и сообщить все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возлагают. По случаю новоселья ночью 16-го декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Великий князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12 ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: «Слишком много хочешь знать» и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот все, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче. Вернувшись от телефона к своим гостям, я им рассказал мой разговор по телефону, чем вызвал у них неосторожные замечания. Вы же знаете, Ваше Величество, что имя Григория Ефимовича во многих кругах было весьма непопулярно. Около 3-х часов у меня начался разъезд, и, попрощавшись с Великим князем и двумя дамами, я с другими пошел в свой кабинет. Вдруг мне показалось, что где-то раздался выстрел. Я позвонил человека и приказал ему узнать, в чем дело. Он вернулся и сказал: «Слышен был выстрел, но неизвестно откуда». Тогда я сам пошел во двор и лично спросил дворников и городовых, кто стрелял. Дворники сказали, что пили чай в дворницкой, а городовой сказал, что слышал выстрел, но не знает, кто стрелял. Тогда я пошел домой, велел позвать городового, а сам протелефонировал Дмитрию Павловичу, спрося, не стрелял ли он. Он мне ответил след., что, выходя из дома, он выстрелил неск. раз в дворовую собаку и что с одной из дам сделался обморок. Тогда я ему сказал, что выстрелы произвели сенсацию, на что он мне ответил, что этого быть не может, т. к. никого кругом не было. Я позвал человека и пошел сам на двор, и увидел одну из наших дворовых собак убитой у забора. Тогда я приказал человеку зарыть ее в саду. В 4 часа все разъехались, и я вернулся во дворец Вел. князя Александра Михайловича, где я живу. На другой день, т. е. сегодня утром, я узнал об исчезновении Григория Ефимовича, которое ставят в связи с моим вечером. Затем мне рассказали, что как будто видели меня у него ночью и что он со мной уехал. Это сущая ложь, т. к. весь вечер я и мои гости не покидали моего дома. Затем мне говорили, что он кому-то сказал, что поедет на днях познакомиться с Ириной. В этом есть доля правды, т. к., когда я его видел в последний раз, он меня просил познакомить его с Ириной и спрашивал, тут ли она. Я ему сказал, что жена в Крыму, но приезжает числа 15 или 16-го декабря. 14-го вечером я получил от Ирины телеграмму, в которой она пишет, что заболела, и просит меня приехать вместе с ее братьями, которые выезжают сегодня вечером. Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводятся. Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству, Феликс»[75].

Объяснительное письмо вызывало подозрения. Оно бросало тень на великого князя Дмитрия Павловича, который пользовался особым доверием монарха и даже считался женихом дочери – Ольги Николаевны. Последнее обстоятельство даже позволило ему укрепить на крыле своего автомобиля императорский штандарт. Фрейлина императрицы и ее душеприказчица Анна Вырубова вспоминала: «В последний раз мы были в Ставке в ноябре 1916 года. Его величество уезжал с нами, а также его многочисленная свита и великий князь Дмитрий Павлович. Последний сидел на кушетке, где лежала государыня, и рассказывал ей всевозможные анекдоты; дети и я работали тут же, смежная дверь в отделение государя была открыта, и он занимался за письменным столом. Изредка он подходил к дверям с папироской в руках и, оглядывая нас своим спокойным взглядом, вдруг от души начинал смеяться какой-нибудь шутке великого князя Дмитрия Павловича»[76].

И вот спустя три недели после идиллической сцены рассказчик анекдотов становится подозреваемым в убийстве. Царица настаивала на его соучастии. В очередной телеграмме, отправленной мужу в Ставку в Могилеве и доставленной ему в «17 ч. 07 мин.», императрица умоляет: «Не можешь ли немедленно прислать Воейкова?[77] Нужно его содействие, так как наш Друг исчез с прошлой ночи. Мы еще надеемся на Божье милосердие. Замешаны Феликс и Дмитрий»[78].

В этот же день, 17 декабря, в шесть часов вечера лента аппарата Юза в Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии в Могилеве стала отбивать новое сообщение, на этот раз уже с пометкой «срочная». Оно было не от императрицы, а от министра внутренних дел, и оказалось настолько сенсационно, что полковник Ротко, начальник отряда связистов, немедленно передал ее государю. В черновике телеграммы видно, что буквально все ее слова подчеркнуты! Возможно, это произошло от нервного напряжения. А может быть, текст был важен целиком?

«В ночь с 16 на 17 декабря, – говорилось в телеграмме, – у дома 94, на Мойке, принадлежащего князю Юсупову, постовой городовой услышал несколько револьверных выстрелов и вскоре был приглашен в кабинет молодого князя Юсупова, где находился он сам и неизвестный, назвавшийся Пуришкевичем. Последний сказал: „Я Пуришкевич. Распутин погиб. Если ты любишь царя и Родину, то будешь молчать“. О чем городовой доложил по начальству. Произведенным сегодня с утра расследованием установлено, что кто-то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя, причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно-походной форме. При ближайшем осмотре на снегу садика найдены следы крови. При расспросах у градоначальника молодой князь показал, что в ту ночь у него была пирушка, но Распутина не было, а стрелял Великий князь Дмитрий Павлович в дворовую собаку. Труп собаки обнаружился зарытым в снегу. Расследованием на месте жительства Распутина на Гороховой, 64, дознано: 16 декабря в девять часов вечера Распутин отпустил, как это он обычно делал, бывшую при его квартире охрану и мотор, заявив, что больше сегодня не выйдет, а будет спать. Опросом прислуги и домового дворника установлено, что с 12 с половиною часов ночи к дому подъехал большой крытый парусиной мотор, в котором был неизвестный и шофер. Неизвестный черным ходом прошел в квартиру Распутина, где последний, по-видимому, его поджидал, так как встретил как старого знакомого и вскоре вместе с ним тем же ходом вышел на улицу, сел в мотор и поехал по Гороховой в направлении Морской. До сих пор Распутин домой не возвращался и принятыми мерами не разыскан. Есть много оснований полагать, что он убит в саду Юсуповых, а тело вывезено за город и скрыто. К следствию не приступлено за отсутствием объекта преступления, а расследование в порядке 23 статьи Военного положения Министром внутренних дел поручено генералу для поручений Попову. По получении новых данных буду телеграфировать дополнительно»[79].

Царь имел возможность перепроверить сообщения по прямому телефонному проводу с Петроградом. Его кабинет был связан «вертушкой» с Палисандровой гостиной в покоях императрицы в Александровском дворце в Царском Селе. Но звонков не последовало. Возможно, что вопреки всему Николай II верил, что, может быть, Распутин жив. И потому монарх решил отложить важные решения до 18 декабря, не покидая Ставку в Могилеве.

Утром следующего дня, когда царь вместе с наследником посетили литургию в штабной церкви, монарх сохранял в тайне содержание мрачных телеграмм. Ни сын, ни свита еще не знали о громком убийстве в столице. Однако многие обратили внимание на печальный вид монарха.

Эта озабоченность накручивалась текущей телеграфной перепиской с супругой. В 11 часов 42 минуты императрица в новой телеграмме умоляла: «…мне страшно необходимо твое присутствие». При этом утренний завтрак, который обычно начинался в 12:30, прошел как обычно: с тремя блюдами, мадерой и красным крымским вином в виде дижестива.

Однако, едва выйдя из-за стола, царь отправился в аппаратную и послал жене телеграмму: «Выезжаю в 4:30».

События в Петрограде к этому моменту приобретали небывалый размах. Александра Федоровна, в нарушение судебных процедур и превысив полномочия, взяла в свои руки ход расследования: от имени Николая II санкционировала задержание одного из самых близких к царской семье людей – великого князя Дмитрия Павловича.

Вот почему 18 декабря в 15:45 в Могилев от царицы пришла новая телеграмма: «Приказала Максимовичу[80] твоим именем запретить Д(митрию) выезжать из дому до твоего возвращения. Д(митрий) хотел видеть меня сегодня, я отказала. Замешан главным образом он. Тело еще не найдено. Когда ты будешь здесь? Целую без конца»[81].

Получалось, что по ее распоряжению Дмитрий Павлович был помещен под домашний арест. Императрица требовала, чтобы его судили полевым судом, а это могло быть только в одном случае – в случае его измены. И, видимо, такой вопрос поднимался неслучайно.

Днем Николай II находился в Ставке на совещании. Русское командование должно было рассматривать весеннее наступление на фронтах и его координацию с союзниками. Для этого в Могилев прибыл генерал Генштаба Данилов. В своих мемуарах он вспоминал: «Начавшись с утра, оно шло под председательством Государя и в присутствии генерала Гурко, замещавшего больного начальника штаба генерала Алексеева. Однако после перерыва для завтрака в среде совещавшихся почувствовалось какое-то замешательство. Стал передаваться шепотом слух о получении из Царского Села какой-то важной телеграммы, требовавшей спешного отъезда Государя из ставки в столицу. Совещание было скомкано. Оно шло довольно беспорядочно, прерывалось какими-то дополнительными сведениями, получавшимися из Царского Села и остававшимися для нас секретными…»[82]

Обычно об отъездах царя извещалось заранее, а подготовка к путешествию в столицу занимала несколько дней. Время всегда было необходимо для сбора челяди государя и организации охраны, которой руководил Борис Александрович Герарди – полковник отдельного корпуса жандармов, начальник дворцовой полиции. Список мероприятий включал в себя действия секретной агентуры в среде революционеров и наблюдения за лицами как местными, так и приезжими, выяснение личности этих людей, перлюстрацию корреспонденции и даже санитарные и противопожарные мероприятия в пунктах прохождения царского поезда. В стране, где имелись революционеры-террористы, любое передвижение по железной дороге было чревато покушением. Печальный пример такого железнодорожного теракта имел место во времена отца Николая II – Александра III. Кроме того, в воюющей стране следовало опасаться и диверсантов противника, которые, возможно, имели свою агентуру в Могилеве. Но 18 декабря на сборы и мероприятия было отведено всего 2 часа.

Внезапное решение царя об отъезде в столицу удивило штабистов и генералитет Ставки Верховного. Заинтригованные, многие из них гадали о причинах спешки. В штабной столовой дежурный по Ставке генерал Кондзеровский встретил неожиданно прибывшего в Могилев генерал-адъютанта, графа Татищева. Появление царедворца придавало происходящему характер интриги. Дежурный генерал обратился к нему с естественным вопросом о цели визита, и, к удивлению, гость прямо в штабной столовой публично объявил об убийстве Распутина. Офицеров, свидетелей громкого диалога, охватило ликование. На радостях они вскрыли шампанское и пили за здравие убийц. А в это же время – в 16:30 – царский поезд отошел от перрона вокзала в Могилеве.

Николай II выезжал в Царское Село, откуда он желал лично контролировать ход следствия. Дело касалось не только смерти фаворита, но и царских родственников, а в отношении них монарх сам должен был принять решение.

Первые сведения, сообщенные в телеграмме, переданной полковником Ротко, представляли собой довольно точное описание места преступления и даже обстоятельств убийства. Они были составлены на основе свежих показаний, данных городовым 2-го участка Адмиралтейской части Ефимовым и городовым 3-го участка Казанской части Власюком начальнику сыскной полиции Петрограда. Полицейская будка Ефимова находилась на противоположной от дворца Юсуповых стороне реки Мойки – на Морской улице, между домами 61-ми 63-м. Здесь помещался 2-й полицейский участок 2-й Адмиралтейской части. От набережной у Юсуповского дворца к Морской улице ведет пешеходный Почтамтский мостик. А фасад здания и садик слева от дворца видны отлично. В ту ночь Ефимов был на дежурстве на спецпосту возле участка и по инструкции не имел права от него отлучаться.

Только этот полицейский мог сообщить наиболее интересные сведения, процитированные в телеграмме, которые есть смысл повторить еще раз: «…кто-то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял в примыкающем к дому 94 садике, имеющем вход непосредственно в кабинет князя, причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно-походной форме».

Может возникнуть естественный вопрос: а возможно ли было городовому в декабрьскую ночь разглядеть то, что происходило на другой стороне, пусть и неширокой реки Мойки? Да, это было возможно, и вот почему: прямо у деревянного забора-штакетника, уходившего в сторону от дворца, с внешней стороны, в том месте, где стоят декоративные столбы, на расстоянии не более трех метров находился уличный газовый фонарь. А с противоположной стороны Мойки, там, где располагалась полицейская будка постового, стояли разноуровневые фонари в два ряда: невысокие вдоль ограждения у реки и высокие вдоль дороги. Пространство события было хорошо освещено. Но этот же свет, который помог полицейскому разглядеть убийство, помог и убийце попасть в жертву.

К тому же в снежную зиму для расчистки пространства во дворе перед домом 92, где разворачивались автомобили, дворники сгребали к ограде снег. К 17 декабря там уже были большие сугробы. Именно на эти сугробы в погоне за жертвой и вбежал убийца в военно-походной форме и оказался выше ограды и, таким образом, попал в прямой свет фонаря.

Все эти обстоятельства проясняются благодаря одной из криминалистических фотографий[83] и исторических снимков у Реформатской церкви на Мойке.

Получалось, что у следствия уже сразу был важный свидетель преступления, видевший убийцу и даже способный описать его внешний вид. И что чрезвычайно важно, этот свидетель был профессиональным полицейским. Отметим и другой важный факт, вытекавший из сообщения Ефимова: стрельбу на улице вел только один человек, которого он и называет «стрелявшим» – в единственном числе!

18 декабря, спустя сутки, Ефимов был вызван к подполковнику отдельного корпуса жандармов Попелю. Он, на основании статьи 23 «Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении», произвел допрос свидетеля. Городовой снова повторил сказанное с небольшими, но важными подробностями: «В ночь на 17 декабря я стоял на посту на Морской улице, возле д. № 61. В 2 ч. 30 м. ночи я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим, звук выстрелов раздался с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92. После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский крик; шума не было слышно никакого. В течение 20–30 минут не проезжал по Мойке никакой автомобиль или извозчик. Только спустя полчаса проехал по Мойке от Синего моста к Поцелуеву какой-то автомобиль, который нигде не останавливался. О выстрелах я дал знать по телефону в 3-й Казанский участок[84], а сам пошел в сторону выстрелов. На Почтамтском мостике я увидел городового Власюка, который тоже слыхал выстрелы и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял. Я сказал, что выстрелы были произведены в районе д. № 92 по Мойке. После этого я возвратился на пост и больше ничего не видел и не слыхал. Помню, что со времени, как раздались выстрелы, до 5–6 часов утра я не видел других проезжавших по Мойке автомобилей, кроме вышеуказанного. Больше ничего не могу показать»[85].

Обратим внимание, что в этих показаниях Ефимова исчезает таинственный незнакомец в военно-походной форме. Но мы еще услышим об этом человеке. Из обобщенных свидетельств вытекало, что в 2:30 кто-то выстрелил несколько раз (предположительно, в Распутина), затем какой-то таинственный автомобиль промчался вдоль фасада дворца Юсуповых от Синего к Поцелуеву мосту. Далее окажется, что таких машин было несколько.

Интересно отметить, что в ночь убийства Ефимов выждал приблизительно полчаса, прежде чем рискнул отправиться по Почтовому мостику к Юсуповскому дому. Как он объясняет, его останавливало то, что это был не его участок, не Адмиралтейская, а Казанская часть, куда он перед выходом все же позвонил.

Как сообщил Ефимов, на Почтамтском мостике он встретил городового Власюка. Его пост находился на другой стороне Мойки и вдобавок в глубине квартала – на пересечении Прачечного и Максимилиановского переулков. Прачечный ведет непосредственно к реке. И если звук выстрела в сторону Морской улицы, где находился Ефимов, донесся, не встречая препятствий, то для Власюка, который хоть и был на этой же стороне реки, он прозвучал из-за домов и оказался искажен. Городовой растерялся и неуверенно отправился к набережной. Свое состояние в тот момент Власюк описал так: «Около 4 часов ночи я услыхал 3–4 быстро последовавших друг за другом выстрела. Я оглянулся кругом – все было тихо. Мне послышалось, что выстрелы раздались со стороны правее немецкой кирхи, что по Мойке…»[86]

Власюк также выждал полчаса, прежде чем отправился к Почтамтскому мостику и там встретил городового Ефимова. Получив от коллеги информацию о стрельбе на вверенной ему стороне Мойки, городовой подошел к дому 92, где поинтересовался у дворника: кто стрелял? Тот ответил, что никаких выстрелов не слышал. Как вдруг появились два странных полуночника. Встречу с ними Власюк описал весьма подробно: «В это время я увидел через забор, что по двору этого дома идут по направлению к калитке два человека в кителях и без фуражек. Когда они подошли, то я узнал в них князя Юсупова и его дворецкого Бужинского. Последнего я тоже спросил, кто стрелял, на это Бужинский заявил, что он никаких выстрелов не слыхал, но возможно, что кто-либо из баловства мог выстрелить из пугача. Кажется, что и князь сказал, что он не слыхал выстрелов.

После этого они ушли, а я, оставшись здесь и осмотрев двор через забор и улицу и не найдя ничего подозрительного, отправился на свой пост»[87].

Последнее утверждение полицейского выглядело несколько странно; как мы потом узнаем, место за оградой было залито кровью. Но, возможно, ночью это было разглядеть нелегко?

О происшедшем полицейский не решился сообщать по инстанции, так как не был уверен в том, что, собственно, произошло. Однако находиться на посту ему пришлось не более 20 минут. По их истечении Власюк заметил приближавшегося к нему дворецкого князя Юсупова, господина Бужинского, с которым недавно расстался. Ночной гость неожиданно предложил полицейскому проследовать за ним в дом 94 – во дворец. Князь хотел его видеть!

Предложение дворецкого смутило Власюка. Но то, что произошло дальше, было как наваждение. Вот что сообщил Власюк проводившему дознание полицейскому подполковнику Попелю: «Я пошел за ним, и он привел меня через парадный подъезд дома № 94 в кабинет князя. Едва я переступил порог кабинета (находится влево от парадной, вход с Мойки), как ко мне подошел князь Юсупов и неизвестный мне человек, одетый в китель защитного цвета, с погонами действительного статского советника, с небольшой русой бородой и усами. Имел ли он на голове волосы или же был лысым, а также был ли он в очках или нет, – я не приметил. Этот неизвестный обратился ко мне с вопросами: „Ты человек православный?“ „Так точно“, – ответил я. „Русский ты человек?“ „Так точно“. „Ты меня знаешь?“ „Нет, не знаю“, – ответил я. „А про Пуришкевича слышал что-либо?“ „Слышал“. „Вот я сам и есть.

А про Распутина слышал и знаешь?“ Я заявил, что его не знаю, но слышал о нем. Неизвестный тогда сказал: „Вот он (т. е. Распутин) погиб, и если ты любишь царя и Родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить“. „Слушаю“. „Теперь можешь идти“. Я повернулся и пошел на свой пост. В доме была тишина, и, кроме князя, неизвестного и Бужинского, я никого не видел»[88].

Вновь Власюк пришел на свой пост, и вновь он стоял там не более 20 минут. В это время очередной обход полицейских постов производил околоточный надзиратель Колядич. По существовавшей тогда процедуре, городовой обязан был сообщить своему начальнику обо всех происшествиях на поднадзорной ему территории. После этого обычно происходила смена городовых. Власюк описал околоточному надзирателю ночные события и вместе с начальником в третий раз отправился к Юсуповскому дворцу. Здесь они застали машину князя Феликса и его шофера. Искушенный Колядич решил обойти дом с заднего двора (со стороны Офицерской улицы[89]) и оставил Власюка у входа. Там на территории дворца за основным зданием находится обширный сад и даже два выезда: напрямую из кованых ворот у Садового павильона и из деревянных воротец у дома 21.

Околоточный предполагал, что здесь мог находиться и еще один автомобиль, либо остались его свежие следы. Кроме того, на Офицерской был его полицейский участок.

Затем Колядич опросил дворника дома 92, обслуживающего двор, примыкавший к княжеской резиденции. Возвратившись, околоточный увидел Юсупова, садившегося в автомобиль. Затем его машина удалилась в сторону Поцелуева моста. Власюк попытался было уговорить провожавшего автомобиль Бужинского дать показания Колядичу, но княжеский дворецкий наотрез отказался, сославшись на усталость, предложив перенести допрос на завтра.

Власюк подождал Колядича у дома 92 и вновь вместе с ним двинулся к парадному входу дворца. Кроме дежурного дворника, там уже никого не было. Начальник приказал Власюку оставаться у дворца, а сам удалился.

В шесть часов утра оба уже были в 3-м участке Казанской части на докладе у пристава полковника Рогова. Власюк описал начальнику все экстраординарные события своего дежурства. Сообщение о ночном происшествии пошло по инстанции.

Затем уже пристав и городовой явились к генералу Григорьеву, полицмейстеру Казанской части, и доложили о происшествии у дворца. Этого было достаточно, чтобы их начальник полностью проснулся и отдал первые распоряжения, автоматически положившие начало полицейскому дознанию.

В 8 часов утра в квартиру Распутина явились сотрудники МВД. Они провели опрос родственников и прислуги о месте нахождения хозяина. Не получив вразумительных ответов, стражи порядка удалились. А по Петрограду уже распространялись слухи о смерти фаворита.

В 10:00 полицмейстер Григорьев прибыл во дворец тестя Юсупова, на Мойку, 106, где жил тогда фигурант происшествия. Вот как сам Феликс описывает этот визит: «Ваше посещение, вероятно, связано с выстрелами во дворе нашего дома? – спросил я»[90].

Удивительно, но в прокурорском деле № 751 причина появления полицмейстера 2-го отделения Петроградского градоначальства генерал-майора Григорьева изложена этим свидетелем иначе: «17 декабря молодой князь Юсупов по телефону просил его заехать к нему, Юсупову, во дворец Великого князя Александра Михайловича…»[91]

Поэтому пересказ Юсупова выглядит для сравнения весьма противоречиво.

«– Да, я приехал, чтобы лично узнать все подробности дела. У вас не был в гостях вчера вечером Распутин?

– Распутин? Он у меня никогда не бывает, – ответил я.

– Дело в том, что выстрелы, услышанные в вашем дворе, связывают с исчезновением этого человека, и градоначальник мне приказал в кратчайший срок узнать, что произошло у вас этой ночью»[92].

В прокурорском деле этот эпизод связан с инициативой Юсупова, которому «весьма неприятны толки об убийстве Григория Распутина в его доме, которые возникли из-за незначительного эпизода стрельбы Великого князя Дмитрия Павловича в собаку, убитую последним»[93].

Генерал Григорьев поблагодарил князя за его рассказ и сообщил, что все слышанное он сегодня же передаст градоначальнику Балку. К его удивлению, Феликс попросил, чтобы полицейский сообщил начальнику о желании князя встретиться с ним уже сегодня.

Эта встреча состоялась в ближайшие часы, но она ничего не прояснила, и тем не менее вот как это было со слов Феликса: «Когда я приехал к нему, то я заметил в градоначальстве большую суету. Генерал сидел в своем кабинете за письменным столом. Вид у него был озабоченный. Я сказал ему, что приехал специально для выяснения недоразумения, вызванного словами Пуришкевича»[94].

В прокурорском деле Распутина имеются показания самого градоначальника Балка об этой встрече.

Он, в частности, подтверждает, что «17 декабря к градоначальнику на квартиру приехал молодой князь Юсупов за советом, как поступить ему в создавшейся обстановке вокруг исчезновения Распутина, нахождение которого у него, князя, 17 декабря считали вероятным…»[95]

В мемуарах Юсупова этот разговор превращается в драматический театр: «Недоразумение это я желал выяснить возможно скорее, потому что в тот же день вечером я собирался ехать в отпуск в Крым, где меня ожидала моя семья, и мне бы не хотелось, чтобы меня задержали в Петербурге допросами и всякими формальностями.

Градоначальник ответил, что мои показания, данные генералу Григорьеву, вполне удовлетворительны, и затруднений с моим отъездом никаких не предвидится, но он должен меня предупредить, что получил приказание от Императрицы Александры Федоровны произвести обыск в нашем доме на Мойке ввиду подозрительных ночных выстрелов и толков о моей причастности к исчезновению Распутина.

– Моя жена – племянница Государя, – сказал я, – лица же императорской фамилии и их жилища – неприкосновенны, и всякие меры против них могут быть приняты только по приказанию самого Государя императора.

Градоначальник согласился и тут же по телефону отдал распоряжение об отмене обыска»[96].

Из слов Юсупова следует, что вся интрига с Григорьевым и Балком была затеяна Феликсом исключительно, чтобы не допустить обыска во дворце.

Но в показаниях Балка прокурору речи об отмене обыска даже не идет, а финал этой встречи выглядит иначе: «По словам Юсупова, его более всего беспокоило, как отнесутся к его пирушке с дамами родные его жены и его самого; независимо от сего, он желал выяснить, нет ли препятствий к его выезду из Петрограда. Свидетель генерал Балк посоветовал князю за разрешением возникшего вопроса о праве на выезд из столицы обратиться к Министру Юстиции, к которому князь и отправился»[97].

А в этот момент утром 17 декабря сыскная полиция приступила к первым оперативным действиям.

Сыскная, или уголовная, полиция Российской империи ведет свое начало с 1873 года. После отмены крепостного права происходило массовое переселение крестьян в крупные города. Это привело к росту преступности. Поэтому при петербургском градоначальнике была образована новая служба – сыскная часть. В течение восьми лет такое подразделение появилось и при канцелярии московского обер-полицмейстера, а в XIX веке все крупные города России имели сыскные органы.

В компетенцию сыскной полиции входил розыск и дознание по уголовным преступлениям, самыми опасными из которых считались подлоги, грабежи и, конечно же, убийства. Царский сыск вел обширную оперативную работу. Его сотрудники часто отправлялись на наблюдение в одежде извозчиков, лакеев, бродяг. Розыскные учреждения имели штат осведомителей из числа дворников, швейцаров, трактирных половых, разносчиков, рабочих на предприятиях и в криминальной среде. В агентуру входили и хозяева квартир, сдававшихся в наем.

В раскрытии преступлений важную роль играли низшие полицейские чины, исполнявшие патрульную и постовую службу. Задача по поимке преступников существенно облегчилась после того, как в 1866 году во всех городах России утвердилось деление на полицейские участки. Их возглавили участковые приставы. При каждом участке имелись представительства сыскной полиции. Полицейские участки делились на околотки, во главе которых стояли околоточные надзиратели, им подчинялись городовые, несшие круглосуточное постовое дежурство. Такие же служаки, как уже известные нам Ефимов и Власюк.

Столичные полицейские составляли элиту огромного ведомства. Они находились на привилегированном положении и недаром ели свой хлеб. Подробные и точные показания Ефимова и Власюка характеризовали их как профессионалов, а это увеличивало шансы изобличения преступников и раскрытия преступления по горячим следам.

Через час после визита Власюка и Колядича к приставу Рогову в спальне прокурора Петроградской судебной палаты Завадского раздался телефонный звонок[98]. Аппарат стоял у изголовья кровати, и Завадский машинально поднял трубку, услышав голос своего коллеги фон Нандельштедта[99], прокурора Петроградского окружного суда. Звонивший в общих чертах передал информацию от Власюка и сообщил, что накануне Распутин поздно ночью покинул свою квартиру и до сих пор не вернулся. В телефонном разговоре оба прокурора договорились о привлечении к предварительному дознанию следователя по особо важным делам Середы. Завадский поручил Нанделынтедту вместе с ним и начальником сыскного отделения срочно ехать в Юсуповский дворец, осмотреть следы возле здания и взять для анализа кровь, если ее удастся обнаружить. Для начала нужно было установить: кому принадлежала в действительности кровь – человеку или животному. С этого момента начинается уже прокурорское расследование события.

Не теряя времени, следователи отправились к месту преступления в сопровождении полиции и фотографа-криминалиста. Под наружной дверью, ведущей в кабинет князя, они обнаружили пятна крови. Взять для пробы снег, на котором остались красные пятна, не составляло труда. Как, впрочем, и провести фотосъемку во внутреннем дворе за невысокой оградой.

Во время следственных действий во двор неожиданно вышел сам Феликс Феликсович Юсупов и сообщил криминалистам, что кровь на снегу принадлежит его собаке, которую накануне убил великий князь Дмитрий Павлович, обороняясь от нападавшего животного. Впрочем, следователей это известие не смутило. Хотя, конечно, было странно, что следы вели под дверь: это могло означать либо то, что собаку убили в доме, а затем выволокли на улицу, либо наоборот – убили во дворе и затащили во дворец.

Но истину должны были установить не утверждения Юсупова, а точные данные химического анализа крови с помощью новейшего метода Уленгута, точная технология которого предполагала использование сыворотки кролика.

Метод дифференциации крови, разработанный доктором Паулем Уленгутом, был впервые применен в 1901 году немецкими криминалистами для раскрытия преступления маньяка-детоубийцы на острове Рюген. С августа 1904 года эта технология вошла в арсенал и русских следственных органов: прокуроры имели возможность точно выяснить принадлежность крови – животному или человеку. В последнем случае хозяина дворца могли ожидать серьезные неприятности.

Через несколько часов прокурор Петроградской судебной палаты сообщил министру юстиции Макарову о том, что приступил к предварительному следствию. Но глава ведомства был огорчен сноровкой подчиненного. Он предложил не спешить и ограничиться лишь дознанием, поступая по принципу: нет тела – нет дела. Макаров даже высказывал предположение, что, возможно, Распутин где-нибудь у цыганок. И если это окажется именно так, то надуманный прокурорский переполох повредит чести мундира.

Обратим внимание: нерешительность министру юстиции Макарову была не свойственна. Во время прогремевших на всю Россию Ленских расстрелов – акций подавления, проведенных царской администрацией на золотых приисках Сибири, – Макаров, будучи министром внутренних дел, отдавал жесткие приказы. Отметая в Государственной думе критику оппозиции, доносившуюся из зала, он тогда говорил: «Так было. И так будет!»

Сейчас же Макаров не торопился карать. Весьма осведомленный глава британской резидентуры в Петрограде Самюэль Хор утверждал, что утром 17 декабря министру юстиции позвонил неизвестный и сказал короткую фразу: «Распутин убит, труп ищите на островах»[100]. Интрига этой информации состоит в том, что такую фразу, если она не выдумана, англичанину могли сообщить либо участники убийства, либо сам министр Макаров, который по какой-то причине общался с резидентом МИ-6. Как мы увидим в дальнейшем, анонимный осведомитель точно знал, что Распутин именно убит и его тело находится между Петроградским и Крестовским островами.

Карьера министра Макарова была типичной для крупного царского администратора: Александр Александрович Макаров в 1898 году уже занимал пост председателя Киевского окружного суда. Спустя два года был переведен в Саратовскую судебную палату на должность прокурора. Затем с 7 апреля 1906 года чуть больше месяца был председателем Харьковской судебной палаты. Однако неожиданно 18 мая того же года Макарова ждал стремительный карьерный взлет: он становится товарищем министра внутренних дел и директором Департамента полиции. Тут же ему присваивается звание сенатора и государственного секретаря. В то время Макаров уже имел репутацию жесткого политика и врага революции, сторонника наведения порядка железной рукой и одновременно полицейского реформатора, признававшего «исключительную серьезность переживаемого момента» и призывавшего к пересмотру прежних розыскных мероприятий и к поиску новых, являющихся результатом практики криминальных органов[101].

В 1911–1912 годах он уже министр внутренних дел и шеф жандармов. Это по его повелению с 23 января 1912 года охранному отделению приказывалось установить постоянное наблюдение за Распутиным, завести на него ориентировку, составить словесный портрет, присвоить клички. К декабрю 1916 года Макаров вот уже полгода занимал пост министра юстиции и хорошо помнил поступки сибирского мужика, к которому не испытывал симпатий.

Уже 17 декабря прокурор Завадский решается на допрос главных подозреваемых и свидетелей.

Но тот, кого прокурор собирался допрашивать, опередил ход событий и сам разыскал Завадского. Юсупов позвонил ему после полудня и предложил встречу. Завадский эту идею отклонил и тут же перезвонил министру юстиции. Макаров отреагировал мгновенно и приказал прибыть к нему в 17:00 вместе с прокурором суда Нандельштедтом.

Когда вечером оба прокурора явились на Итальянскую, 25, и уже ожидали в приемной министра, мимо них прошел князь Юсупов.

А вот как сам аристократ описывал встречу с министром:

«Я ему объяснил причину моего приезда и по его просьбе повторил опять с самого начала и со всеми подробностями заученную историю. Когда я в своем рассказе коснулся разговора Пуришкевича с городовым, Макаров меня остановил:

– Я Владимира Митрофановича хорошо знаю и знаю также, что он никогда не пьет. Если не ошибаюсь, он даже член Общества трезвости.

– Могу уверить вас, – ответил я, – что в этот раз Владимир Митрофанович изменил себе и своему Обществу, если он в таковом состоит членом, как вы говорите. Ему было трудно отказаться от вина, так как я справлял новоселье, и мы все уговорили его выпить с нами. А с непривычки несколько рюмок на него сильно подействовали.

Закончив мои объяснения, я спросил министра, обеспечены ли мои служащие от дальнейших допросов и каких-либо неприятностей, так как они все волнуются за свою судьбу ввиду моего отъезда сегодня вечером в Крым.

Он меня успокоил, сказав, что, по всей вероятности, полицейские власти ограничатся сделанным уже допросом. Со своей стороны, он обещал не допускать в нашем доме каких-либо обысков и не придавать значения городским слухам и сплетням.

Прощаясь со мной, министр на мой вопрос, могу ли я покинуть Петербург, ответил удовлетворительно. Провожая меня, он еще раз выразил сожаление, что из-за такого недоразумения у меня столько хлопот и неприятностей»[102].

Юсупов вспоминал, что Макаров не верил ни единому его слову, но между тем оказывал покровительство. И даже освободил от очевидной в таком случае подписки о невыезде.

А ожидавшим следователям Макаров объявил, едва появившись в дверях: «Все в порядке, князь Юсупов все объяснил, это была лишь собака. Спасибо, вы можете идти».

Да, это было похоже на правду – но только похоже, подтверждает проект всеподданнейший записки по III уголовному отделению: «Труп собаки, действительно, был найден на следующий день за дворцом со следами огнестрельной раны в сердце»[103].

Желая все выяснить окончательно, прокурор Петроградской судебной палаты Завадский все же нарушил пожелание министра юстиции «не спешить»: следователи Середа и Нандельштедт отдали найденную в снегу у Юсуповского дворца кровь на экспертизу. И не только эту! Они смогли снять с деревянных ступеней выхода из дворца несколько срезов с очевидными бурыми пятнами.

Позднее, 11 января 1917 года, удалось произвести и обыск в княжеском дворце, которому противился Юсупов. Вот что сообщает об этом прокурорское дело: «При осмотре указанного помещения ничего существенного для дела обнаружено не было. Однако следственною властью обращено внимание на имевшиеся на внутренней стороне упомянутой двери засохшие брызги, по-видимому, крови, в виде небольших, круглой формы, красно-бурых пятен, а также на свежую окраску простенков, между которыми помещается эта дверь. Для определения вещества означенных пятен последние были частью с двери соскоблены, частью же вырезаны вместе с деревом и приобщены к протоколу осмотра для химического анализа»[104].

Следователи оперативно получили и результаты. В прокурорском деле мы находим: «При обследовании места происшествия на ступеньках двери, ведущей из садика при доме № 92 в помещение молодого князя, а также на снегу по пути от этой двери к воротам на улицу были обнаружены следы. Лабораторными исследованиями последней установлено, что это кровь человека»[105].

Несколько часов спустя, когда была готова экспертиза, следователь Середа сообщил о ней прокурору, а Завадский позвонил министру Макарову.

«Тот выразил свое недоумение: „Как же можно узнать, что кровь именно человеческая, а не вообще какого-либо млекопитающего?“ – вспоминал Завадский. – А. А. Макаров не был ни следователем, ни товарищем прокурора, но прокурором суда состоял последовательно в Ревеле, в Нижнем Новгороде и Москве. Способ Уленгута, усовершенствованный Труфановым в Киеве, остался министру неизвестным, как открытый уже после его выбытия из рядов прокуратуры первой инстанции. Я рассказал вкратце про этот способ и неожиданно услышал в телефон вырвавшееся из глубины души восклицание министра:

– Вот неприятно, что такой способ открыт!»[106]

Юсупов, как и министр, еще не зная о последних успехах криминалистики, предпринимал разнообразные уловки, чтобы все же убедить следствие, что капли крови, ведущие в дом, принадлежат убитой собаке.

И с учетом того, что кровь человеческая, показания еще одного соучастника выглядят зловеще: «Допрошенный в качестве свидетеля денщик отца князя Юсупова Иван Нефедов показал… Найдя при входе в садик дома № 92 убитую собаку, он по приказу князя Юсупова снес ее в сад при доме № 94, причем труп собаки он пронес через маленькую одностворчатую дверь, ведущую из садика д. 92 в столовую и кабинет князя, и через столовую в коридор, а затем в сад дома № 94. В столовой в это время никого не было, так как гости все тогда уже разошлись»[107].

Подобного рода заявление уже имело для следствия концептуальный характер: Нефедов фактически рисовал дальнейшую эвакуацию тела жертвы из садика во дворец и дальнейший путь в главный сад усадьбы за дворцом.

Теперь оставалось найти тело жертвы.

Пока министр юстиции Макаров медлил, министр внутренних дел Протопопов приступил к дознанию, которое дублировало действия прокуроров.

Парадокс заключается в том, что следователь Завадский уже через несколько месяцев встретится с Протопоповым, когда министр уже в качестве подсудимого будет отвечать на его вопросы во время работы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства.

И вот о чем Завадский его спросил:

«Тогда утверждали, что вы в Царском Селе настаивали на том, что это вопиющее преступление и что нужно параллельно производству судебного расследования вести и внутреннее дознание по Министерству Внутренних Дел, помимо судебного расследования»[108].

Да, это было именно параллельное расследование. Если бы дело довели до суда, оно имело бы колоссальный политический резонанс. Поэтому монаршая чета хотела оставить в тайне некоторые его подробности и решила довериться преданному им министру внутренних дел, а не министру юстиции.

Полицейское расследование началось 17 декабря 1916 года, когда министр внутренних дел А. Д. Протопопов подписал приказ № 573: произвести следствие по делу «об исчезновении Григория Ефимовича Распутина». Этим документом главным дознавателем назначался П. К. Попов, состоявший в должности генерала для поручений при Министерстве внутренних дел по званию главноначальствующего над отдельным корпусом жандармов. Следствие предполагалось вести в абсолютной тайне, исключая любую утечку.

Попов был одним из главных специалистов в деле политического сыска: два года отслужил начальником Петроградского охранного отделения. Уже 17 декабря этот полицейский снял показания у аристократки Марии Головиной, одинаково близкой как Распутину, так и Юсупову.

Она сообщила: «Около 5 лет тому назад князь Юсупов познакомился с Распутиным у нас на квартире, после того встречался с ним раз или два опять у нас на квартире»[109].

В этой истории чрезвычайно важна топография. Ведь, по правде сказать, многие фигуранты жили на Мойке. Вот и знакомство Феликса Юсупова с Распутиным происходит в доме 104, где живет Головина. Рядом в доме 106 живет тесть Юсупова. А сам князь живет у него, пока в его владениях ведется большой ремонт – дворец Феликса расположен всего через четыре дома.

Вот что далее показывает Головина: «В настоящем 1916 г. князь Юсупов в ноябре месяце встретил Распутина у нас на квартире, по словам князя, Распутин произвел на него гораздо лучшее впечатление, чем в прежние годы. Так как князь жаловался на боль в груди, я посоветовала ему побывать на квартире Распутина. Князь ездил к Распутину со мной два раза, в конце ноября и первых числах декабря месяца, сего 1916 года, оставался оба раза у Распутина менее часа. Однажды при мне Распутин просил князя Юсупова свозить его куда-нибудь к цыганам. Поэтому, когда утром 17 декабря дочери Распутина мне сказали по телефону, что Григорий Ефимович ночью уехал с «маленьким», то есть с князем Юсуповым, я их успокаивала, говоря, что беспокоиться тогда нечего»[110].

Показания Головиной носили успокоительный характер. Касаясь своих отношений с Феликсом Юсуповым, она сообщила: «17 декабря днем князь Юсупов был у меня и мне говорил, что 16 декабря ночью к нему позвонил Григорий Ефимович и предлагал ехать к цыганам, но князь ответил, что у него гости и ехать в этот день он не может»[111].

Получалось, что встреча с Юсуповым у Головиной произошла буквально перед ее допросом.

А что же вспоминал об этой беседе князь в своих мемуарах?

«Она кинулась ко мне навстречу и голосом, полным невыразимой тревоги, проговорила:

– Скажите мне, ради бога, где Григорий Ефимович? Что вы с ним сделали? Говорят, что он убит у вас и именно вас называют его убийцей.

Я постарался ее успокоить и рассказал подробно уже сложившуюся в моей голове историю.

– Ах, как все это ужасно! И Императрица, и Аня[112]уверены, что он убит этой ночью и что это сделано у вас и вами.

– Позвоните сейчас в Царское и попросите Императрицу принять меня – я ей все объясню. Сделайте это поскорее, – настаивал я.

М. Г., согласно моему желанию, позвонила по телефону в Царское, оттуда ей ответили, что Императрица меня ждет.

Я уже собирался уходить, чтобы ехать к Государыне, но в это время подошла ко мне М. Г., на лице которой помимо тревоги, вызванной исчезновением Распутина, мелькало теперь новое мучительное беспокойство.

– Не ездите в Царское, не ездите, – обратилась она ко мне умоляющим голосом. – Я уверена, что с вами что-нибудь случится. Они вам не поверят, что вы не причастны. Там все в ужасном состоянии… На меня очень рассержены, говорят, что я предательница»[113].

Главный полицейский дознаватель Попов, имея в активе сообщение полицейского Власюка, решил вызвать для допроса и Нефедова Ивана Григорьевича, денщика генерал-адъютанта Юсупова, отца Феликса. Его описание мрачной ночи, как мы уже знаем, сводилось лишь к смерти собаки во дворе, которая и была, по его словам, главным событием, случившимся во дворце в минувшие сутки. Помимо прочего, Нефедов сообщил важный факт, который мог бы пригодиться для дальнейшего расследования. Денщик утверждал: «Ключ от бокового подъезда князь Юсупов всегда имел при себе»[114]. Следовательно, дверь, через которую вынесли пристреленную собаку, была открыта и закрыта лично Феликсом Юсуповым, и никем иным.

Генерал-майор Попов решил провести допрос хозяина подозрительного дворца и предложил ему явиться на следующий день для дачи показаний. Чрезвычайно смелый поступок: Феликс Юсупов был женат на великой княжне Ирине, племяннице царя, и, следовательно, входил в число членов императорской фамилии, которые подлежали лишь царскому суду. Это было узаконенное монаршее покровительство для родственников.

В Своде законов Российской империи, в главе «Обязанности Членов Императорского дома к Императору» утверждалось:

«Ст. 219. Царствующий Император во всяком случае почтен быть Главою всей Императорской фамилии и есть на всегдашнее время попечитель и покровитель оной.

Ст. 220. Каждый Член Императорского дома обязуется к лицу Царствующего, яко к главе Дома и Самодержцу, совершенным почтением, повиновением, послушанием и подданством.

Ст. 221. Нерушимым, сверх сего, залогом всех данных каждому Члену Императорского дома преимуществом поставляет миролюбное обращение и хранение семейной тишины и согласия.

Ст. 222. Царствующий Император, яко неограниченный Самодержец во всяком случае имеет власть отрешать неповинующегося от назначенных в сем законе прав и поступать с ним яко с преслушным воле МОНАРШЕЙ»[115].

Эти четыре пункта как аргументы цитируются в прокурорском деле. Они фактически выводили членов царской фамилии из общего права и правом для них была исключительно воля царя. Предполагалось, что царские родственники никогда не станут на путь преступления, хотя в истории России такие случаи происходили: убийства Петра III и Павла I были осуществлены ближайшими родственниками монархов или при их участии.

Убийство Распутина стало тем особым случаем, который и должен был проверить уголовную систему России. С Феликса Юсупова, женатого на царской племяннице, Николай II отчасти снял свое покровительство, хотя публично и не заявил об этом.

В прокурорском деле указывается на еще один особый пункт закона:

«Ст. 207. Все соучастники в преступлении или проступке судятся в одном суде, именно в том, коему подсудны главные виновные или в ведомстве коего находится большее число обвиняемых. Но если один из соучастников в преступлении или проступке подсуден высшему, а другие низшему суду, то дело о всех обвиняемых подлежит решению высшего суда»[116].

Таким образом, становится понятна коллизия преступления, когда соучастники заранее рассчитывали на парализацию машины правосудия, так как в любом случае ей пришлось бы перекладывать это дело на прямую волю царя. Но благодаря этому обстоятельству и процессуальной коллизии мы имеем 751-е дело, которое все же сохранило для нас важнейшие моменты основного прокурорского дела об убийстве фаворита.

Однако обратим внимание на один важный момент: судебный устав Александра II от 1864 года ограничивал волю монарха в области суда, оставляя за ним лишь право помилования, но только после вынесения решения по делу. Так что в любом случае дело должны были довести до конца.

Историческое здание особняка Кочубея на Фонтанке стоит в одном ряду с соседними домами, расположенными вдоль канала. Многие годы оно ассоциировалось с приемной министра внутренних дел Российской империи и впечатляющим штатом полиции, охранки и осведомителей.

Министр Протопопов превратил свой кабинет в штаб дознания. В Особой политической части, или пятом делопроизводстве МВД, составляли списки лиц для ближайших допросов и форсировали прохождение бумаг. Весь ресурс столичной полиции – от городовых до агентуры – работал на обнаружение трупа. По окраинам города ходили полицейские с собаками, а другие выясняли путь автомобилей, которые ночью ездили по городу. Усилия были не напрасны.

Скоро на Фонтанку, 16, пришло первое важное сообщение – на Малой Невке, возможно, обнаружили важную деталь для следствия.

Об этом известно и из документов Министерства юстиции, сообщающих, что следы крови были найдены «около 1 часа дня того же 17 декабря на Большом Петровском мосту…»[117]

Примечательно, что этот мост считался мостом самоубийц. Видимо, это и предопределило решение преступников сбросить с него в реку тело жертвы. Вот что сообщает о первых находках вещественных доказательств прокурорское дело: «17-го сего декабря неизвестные прохожие обратили внимание на имевшиеся на Большом Петровском мосту следы крови, о чем заявили речной полиции. При осмотре чинами последней означенного моста было обнаружено присутствие крови на панелях, перилах, на пятом устое /контрфорс/ и брусах его. Кроме того, у того же устоя на льду была найдена калоша. Около места, где была обнаружена на мосту кровь, имелся след автомобиля, вплотную подъехавшего к борту панели»[118].

Показания прокуратуре об этом дают полковник 4-й Дистанции речной полиции Еланский и городовые той же полиции Григорий Лизогубец и Иван Андреев. Обратим внимание, это другие свидетели, нежели в полицейском расследовании, сообщающем нам несколько иные детали: «В 2 часа дня городовой 4-ой Дистанции Петроградской части Курдюмов, едва заступив на пост № 2, получил словесное заявление от мостового сторожа Федора Кузьмина. Тот сообщил, как проходившие мимо него неизвестные рабочие передали ему, что обнаружили на Большом Петровском мосту и его устоях следы крови. Федор Кузьмин, отправившись на указанное место, смог убедиться в истинности их слов.

Уже через полчаса он явился на Большой Петровский мост с городовым Курдюмовым и полицейским надзирателем Леоновым. Там ими был составлен протокол № 1740, в котором говорилось: „Произведя досмотр, было установлено, что на Большом Петровском мосту, на четвертом пролете, на панели и устоях имелись следы крови незначительные, здесь же была обнаружена мужская калоша; теплый ботик коричневого цвета № 10 фирмы «Треугольник»“»[119].

Калоша оказалась важной зацепкой в дальнейших поисках, и информацию о ней министр внутренних дел Протопопов решил передать в царский поезд. Состав главы государства еще был на полпути в Петроград, когда поступила срочная шифрованная телеграмма, адресованная дворцовому коменданту Свиты Его Величества генералу Воейкову, осуществлявшему связь с царем в период движения.

«Дополнение предыдущей телеграммы сообщаю: вчера днем на Большом Петровском мосту внизу устоя была найдена калоша, которую признали принадлежащей Григорию. На перилах мостах усмотрены следы крови.

По показаниям прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым. Управляющий МВД. Зашифрована и отправлена 18/ХII 1 час, 35 минут ночи»[120].

В оригинале начального текста содержалось и дополнение. После слов «уехал ночью вместе с князем Юсуповым» министром было написано «хотя к этому показанию отношусь недоверчиво». Эти слова, поразмыслив, глава МВД вычеркнул. Видимо, он решил, что доверять нужно не своим отношениям, а конкретным фактам.

Сегодня можно только гадать, почему понадобилось целых 13 часов, чтобы появился на свет следующий документ:

«Справка.

Коричневый ботинок № 10 фирмы „Треугольник“, найденный на Большом Петровском мосту на Неве сего числа, в 3 часа ночи был предъявлен дочерям разыскиваемого Григория Распутина-Нового, Марии и Варваре Распутиным-Новым, проживающим в доме № 64 по Гороховой улице; причем они ботинок признали за принадлежащий их отцу, как по размеру, так и по наружному его виду. Ботик также признавали за принадлежащий Распутину-Новому находившиеся в квартире два агента Охранного отделения, швейцариха и господин Симанович. 18 декабря 1916 года. Надзиратель сыскной полиции Михайлов»[121].

Пространство вокруг Большого Петровского моста стало местом интенсивных поисков трупа.

Прокурор Завадский вспоминал: «Если судебные власти бездействовали, то не дремал министр внутренних дел Протопопов: стараясь заслужить благорасположение императрицы, он, по собственным его словам, как мне передал их В. А. Бальц, бывший тогда товарищем министра внутренних дел, приказал полиции обшарить все дно Невы и залива, „хотя бы до самого Кронштадта“. Такое приказание объясняется тем, что убийцы не умели молчать, и уже в субботу по городу расползлись слухи, будто Распутина спустили ночью в какую-то прорубь»[122].

Поиски на реке были в самом разгаре, когда полиция уже располагала весьма определенными показаниями домашних Распутина, которые не оставляли сомнений в том, куда и с кем уехал хозяин в ночь с 16 на 17 декабря. Племянница Анна сообщила, что в последний час, находясь дома, дядя прилег на кровати, не раздеваясь, и сообщил ей и прислуге Екатерине Потеркиной о том, что собирается на ночь глядя в гости к «маленькому». «Маленьким дядя называл князя Юсупова, который бывал у нас раза 2–3»[123], – припоминала Анна.

Дочь Распутина, Матрена, также вспоминала, что Юсупов бывал в доме отца. Она утверждала: «Князя Юсупова я видела у нас на квартире дней 5–6 тому назад, следовательно, около 12 декабря сего года»[124].

Отметим для себя эту дату – 12 декабря.

«Этот Маленький, – свидетельствовала служанка Екатерина Потеркина, – бывал в квартире Распутина два раза – около 20 ноября, в день Введения во храм Пресвятой Богородицы, и в первых числах декабря сего 1916 года, приблизительно за неделю до исчезновения Распутина. Оба раза он приходил вместе с Марией Евгеньевной Головиной черным ходом и в штатском платье»[125]. Дальнейшие показания служанки уже не оставляли сомнения в том, куда направился хозяин. Ее заявление было равносильно опознанию.

Потеркина: «…я в это время находилась за перегородкой кухни для прислуги и, отодвинув занавеску, видела, что пришел Маленький, т. е. известный мне как муж Ирины Александровны. Узнала его в лицо»[126].

Самодельная перегородка в кухне в квартире 20 была устроена для обозначения жилой комнаты прислуги. На кухне была и дверь черного хода, так что женщины, помогавшие Распутиным по хозяйству, волей-неволей ночью были на страже этого выхода. Поэтому князь обречен был быть увиденным.

У самого Юсупова была своя, оригинальная версия, почему Распутин называл его «маленьким». Он пояснял: «В недавно вышедшей книге Ладыженского „Неведомые волны“ описываются хлысты, один из которых, напоминающий Распутина, обращался к своим друзьям со словами: „маленький“ и „миленький“»[127].

В действительности Распутин называл Феликса «маленьким», потому что он был младшим в роду Юсуповых.

Схема квартиры Распутина

Весь день 18 декабря у соседнего Новоаптекарского моста в полынью спускались водолазы. Поиски безрезультатно продолжались до 22 часов, после чего были прекращены и перенесены на следующий день. Место, где опускались водолазы, охранялось специальным нарядом.

Утро 19 декабря городовой речной полиции по первой дистанции Андреев встретил с метлой в руках. Он, как и его сослуживцы, сметал со льда Малой Невки снег, пытаясь разглядеть хоть какие-то очертания разыскиваемого тела. Это был сотрудник, имевший опыт в поиске утопленников. По его предположениям, труп, сброшенный с моста, далеко уплыть не мог. В 8:40 полицейский обнаружил странную промоину с темным комком, вмерзшим в лед и слегка выдававшимся над поверхностью. Ему удалось вырубить предмет изо льда. В руках городового оказался край собольего воротника. Городовой немедленно сообщает об этом полицейскому надзирателю. И вскоре к месту находки подошло еще несколько стражей порядка.

Вот как сообщает об этом в «Представлении», адресованном главе Минюста Российской империи, прокурор Петроградского окружного суда: «В 9-м часу утра, 19 сего декабря в реке Малой Невке, саженях в 100 от Большого Петровского моста, был обнаружен примерзший ко льдине труп с признаками насильственной смерти, оказавшийся Григорием Распутиным /Новых/. Об этом заведующим IV Дистанции Петроградской речной полиции полковником Кланским было сообщено судебной власти»[128].

Прокурор Завадский вспоминал: «Следующее утро опять разбудило меня телефонным звонком: труп Распутина был обнаружен подо льдом Невы у берегов Петровского острова»[129].

Прокурорское дело добавляет детали положения трупа: «лицо которого было обращено к воде»[130].

Причины такого в общем-то быстрого нахождения Распутина разъяснил впоследствии следователь Середа в личной беседе с великим князем Андреем Владимировичем, который зафиксировал это в своем дневнике: «На трупе была шуба, надетая внакидку и застегнутая на два крючка. К ногам трупа был привязан груз. Это был мешок из тонкой материи, привязанный к ногам и наполненный тяжестью, но материя в воде размокла, груз прорвался и остался один мешок, который, между прочим, послужил уликой против Юсупова, т. к. материя сходилась с обстановкой его квартиры. При падении шуба раскрылась и образовала воздушный колокол. Отсутствие груза способствовало тому, что труп не пошел ко дну, а из полыньи прошел течением до края, где шуба, как плывшая, примерзла ко льду, а льдинки, набегавшие сверху, прикрыли труп сверху и образовали корку, к которой он и примерз»[131].

Тело немедленно перенесли на береговой откос и укрыли рогожей. Оно не должно было привлекать излишнего внимания зевак, а уж тем более прессы.

По телефону из находившегося по соседству с местом обнаружения дома для престарелых артистов императорских театров позвонили в МВД и в течение 15 минут к месту находки прибыли полицмейстер района генерал-майор Галле, начальник охранного отделения генерал-майор Глобачев, товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант Курлов и отдельного корпуса жандармов генерал-майор Попов.

Высокое начальство само провело первый осмотр тела и о его результате так же телефонировало министру внутренних дел Протопопову, а тот уже сам поторопил прокуратуру.

Далее события развивались в соответствии с механизмом, который описал прокурор Петроградского окружного суда фон Нандельштедт: «Приступивший по моему предложению к производству предварительного следствия по признакам преступления, предусмотренного 1454 ст. Уложения Наказ. судебный Следователь по важнейшим делам Середа, прибыв на место нахождения трупа, произвел осмотр последнего и обнаружил, что он одет был в две рубашки – в верхнюю, голубого цвета с вышитыми рукавами и воротом, и нижнюю, белую, темно-синие штаны и сапоги с высокими голенищами. Ноги трупа были перевязаны веревкой. На затылке и в области затылочной кости справа оказалась рваная рана с неровными краями, и лицо ниже лба было покрыто кровью. Кроме того, пятна крови были заметны на рубахе спереди в области правой стороны груди. Весь труп оказался совершенно замерзшим, вследствие чего снятие одежды и дальнейшее исследование причин смерти путем его вскрытия оказалось невозможным и отложено до оттаивания трупа»[132].

Обнаружение тела меняло ход дознания. Теперь прокурор Завадский приказывает Середе, не возобновляя следствия о смерти Распутина, немедленно приступить к новому следствию, на этот раз об убийстве неизвестного судебным властям лица, труп которого был извлечен из воды на берегу Петровского острова. Тело требовало опознания и окончательной идентификации.

К тому же новый поворот дал повод прокурору Завадскому уже законно блокировать действия сотрудников МВД, совершавших параллельное расследование. Именно к этому моменту относятся его воспоминания, опубликованные в «Последних новостях»: «Что же касается ген. Попова, то он, само собой разумеется, не мог вести следствия: ему было поручено министром внутренних дел Протопоповым произвести особое расследование в порядке дознания, но так как это поручение, при изличности уже начатого следствия, прямо противоречило закону, я успел при помощи министра юстиции Макарова и товарища министра внутренних дел Бальца добиться прекращения производимого Поповым дознания в самом начале»[133].

В 11 часов утра уже сам Завадский с Середой прибывают на место обнаружения трупа. Мост и точка, где сбрасывали тело на устои, было сфотографировано, и сделана схематическая зарисовка, показывавшая, как именно происходила транспортировка тела и его падение. Это было необходимо, чтобы отличить раны прижизненные от тех, что были нанесены уже трупу в момент его сбрасывания.

На криминалистической фотографии моста видно, что тело даже в момент его привоза преступниками на мост продолжало сочиться кровью. Это указывало на то, что внутренняя часть салона автомобиля или кузов грузовика должны были бы иметь следы крови.

Вот что вспоминал следователь Середа спустя два месяца после события: «Осмотр местности показал: мотор, шедший со стороны города к Крестовскому острову, сперва шел посередине моста и у пятого устоя взял влево к панели. Здесь виднелись пятна крови, и снег на балюстраде против этого места смешан на протяжении около аршина. Судя по пятнам крови, один человек вынимал труп убитого, прислонил к балюстраде, и затем, взяв за ноги, перекинул через перила, но так неудачно, что труп головой ударился об устои, видны следы крови, ботик тут же застрял, а затем труп упал в воду»[134].

Да, действительно, на устоях моста остались три кровавых отпечатка: тело падало вниз головой.

Когда труп был перенесен в располагавшийся поблизости полицейский участок, к следователям присоединился полицеискии врач, и покойного подвергли первому внешнему осмотру. Ведущий прокурор вспоминал свои впечатления: «На Распутине, когда его извлекли из воды, была надета голубая шелковая рубашка с вышитыми золотыми колосьями: на шее у него висел нательный большого размера крест с надписью сзади: „Спаси и сохрани“, а на руке оказался браслет из золота и платины с застежкою, на одной стороне которой изображен был двуглавый орел, а на другой буква Н с римской цифрой II. Значительная часть рубашки залита была кровью, которая скоро начала разлагаться и заражать воздух следственной камеры зловонием»[135].

Уже первый осмотр обнаружил на теле три огнестрельные раны: в голову, в живот и в спину с боку. Труп был обернут в шубу и под ней обмотан широким куском материи темного цвета. Ноги связывала бечевка. Следователи предполагали, что изначально и руки покойного также были связаны, но веревка порвалась и труп застыл с приподнятыми кверху руками.

Тело было прикрыто кусками черной материи. И после того как в участок явились лица, знавшие покойного, – епископ Тобольский Исидор и купец первой гильдии, выполнявший функции своеобразного секретаря Распутина, Арон Симанович, – труп был опознан.

Место обнаружения оцепила шеренга городовых, и это оцепление тянулось аж до Петровского проспекта.

Место хранения трупа и будущего вскрытия должно было, по мнению следователей, оставаться тайной для прессы и некоторых заинтересованных лиц. Завадский подробно обсуждал этот вопрос с Середой.

«И ему, и мне, – вспоминал прокурор, – представлялось маловероятным, чтобы из Царского Села не потребовали распутинского тела. Поэтому мы договорились вывезти тело из Петрограда и поместить его в приемный покой военной богадельни (название ее позабыл), на полпути как раз к Царскому: нам казалось, что там достаточно укромное место и не сразу станет известно, где лежит убитый Распутин, а тем временем судебное вскрытие будет произведено»[136].

Богадельня называлась Чесменской. Чтобы обмануть журналистов, зевак и дезориентировать придворных, была распространена информации, что труп отправят в прозекторскую судебно-медицинского кабинета Военно-медицинской академии, что на Нижегородской улице.

Процедура эвакуации тела выглядела так: в промежуток между двумя и тремя часами дня по адресу Ковенский проспект, дом 5, прибыл пристав 2-го Литейного участка Прямухин. Он приказал заведующему центральным гаражом Красного Креста инженеру Величко предоставить крытый санитарный автомобиль. Сделано это было по прямому распоряжению градоначальника Петрограда Балка. Прямухин скрыл маршрут автомобиля от заведующего гаражом. С Ковенского проспекта пристав вместе с шофером Желобовским выехали на Гончарную улицу, где находился резерв столичной полиции. Здесь в грузовик подсели начальник резерва, околоточный надзиратель, два городовых и пристав. Они имели при себе не только личное оружие, но и широкий брезент с веревкой. Отсюда шофер Желобовский получил распоряжение ехать на Петровский остров к участку пристава Атаманова. Там они разыграли небольшой спектакль: оставив автомобиль в стороне от здания, полицейские вскоре вернулись к нему, везя на санках два обернутых в брезент тюка. Когда у автомобиля уже находилась толпа, пристав Прямухин громко приказал шоферу ехать в Военно-медицинскую академию. Рядом с Желобовским сел городовой, а внутри крытого фургона разместились околоточный надзиратель и два полицейских. Однако, как только грузовик выехал на Выборгскую сторону, он получил приказ остановиться от начальника сыскной полиции Кирпичникова, находившегося в отдельном автомобиле сопровождения. Тот распорядился изменить маршрут и оттуда автомобиль уже двинулся к моргу богадельни. Там тело оставалось лежать целые сутки, так как оно было сильно заморожено и не могло быть сразу полноценно вскрыто.

С этого момента министр Макаров уже требовал от Завадского оперативных данных о ходе дела. В полдень он приказал прокурору вновь явиться в министерство. Макаров хотел провести следственный эксперимент. Вместе с Завадским они поехали на автомобиле к дому Юсупова, а оттуда через Поцелуев, Николаевский и Тучков мосты к Петровскому острову, где утром был обнаружен труп. Весь путь занял не больше четверти часа. Следовательно, ночью, когда движение почти отсутствовало, это расстояние можно было покрыть и быстрее. В пути министр юстиции признался следователю: «Вы не были министром, и потому не могли испытывать к нему такую ненависть, как я и все те министры, которые не хотели ему кланяться»[137].

19 декабря 1916 года авторитетный русский эксперт, патологоанатом Дмитрий Петрович Косоротов был приглашен письмом судебного следователя на вскрытие тела Распутина, назначенное на утро 21 декабря в часовне Чесменской богадельни.

Накануне судмедэксперт отдал распоряжения лаборанту о необходимых инструментах и препаратах для аутопсии и отправился в ресторан «Вена». Здесь он и его однокашники собирались праздновать 37-ю годовщину окончания Военно-медицинской академии. В семь часов вечера во время ужина Косоротова вызвали к телефону. Эксперту звонили из анатомического института и сообщали, что его ожидают товарищ прокурора и следователь.

Они требовали, чтобы вскрытие состоялось немедленно. Косоротов был весьма раздражен таким ходом событий. Он попытался уклониться от неожиданного предложения, пояснив, что ужинает в компании однокашников и не собирается выезжать к трупу. Но если его хотят видеть, то для этого нужно всего лишь приехать в ресторан «Вена». Каково же было его удивление, когда скоро там появились товарищ прокурора, следователь Середа и ассистент Косоротова – лаборант с инструментами.

Спешность была следствием Высочайшего повеления, отданного министру юстиции: император прибыл в Петроград еще вечером 19 декабря. Монарх обещал родственникам Распутина передать тело утром 21 декабря. Николай II оценил и «оперативность» действий Макарова и отстранил его от занимаемой должности, назначив новым исполняющим должность министра юстиции Николая Добровольского. Вот почему следствие приобрело интенсивность, и даже ночная аутопсия оказалась возможной.

Следователь Середа успел вызвать на вскрытие и фотографа из сыскной полиции, для отчета и составления в дальнейшем фотоальбома.

Участники вскрытия прибыли в покойницкую Чесменской богадельни в 21:00. Но тут им оказались не рады. Хотя в морге было проведено электричество, включить лампы оказалось весьма затруднительно. Охранявшие труп три городовых развели руками, а один из них даже заявил: «Мертвецам свет не нужен».

Косоротов и Середа пояснили полицейскому, что свет необходим им для вскрытия. Только после этого в помещении были повешены на стены две электрические лампы, а один из блюстителей порядка поднес керосиновую лампу непосредственно к телу.

Перед аутопсией произошло и нечто неожиданное. В морг прибыли ближайшие родственники Распутина и его друзья. Вот как это вспоминал следователь Середа: «Во время вскрытия они все во главе с Головиной прибыли в Чесменскую богадельню, и все порывались в покойницкую, желая отслужить панихиду и тем помешать вскрытию. Но их не пустили, к великому их отчаянию… Родственники не желали вскрытия, чтоб старца не потрошили, но им не удалось избежать этой печальной формальности»[138].

Можно себе представить, как была накалена обстановка в ночной покойницкой!

Данные, описывающие состояние тела Григория Распутина, долгое время считались утраченными, хотя специалистам известен пространный «Протокол вскрытия трупа Г. Распутина. По распоряжению следователя г-на Середы…»[139], не имевший, правда, архивных выходных данных и потому считавшийся сомнительным. Хотя я все-таки однажды на него сослался: такова была сила его правдоподобности.

Но теперь удалось обнаружить в 751-м деле Министерства юстиции Российской империи в Государственном архиве Российской Федерации действительно настоящий судебно-медицинский отчет. Заметим: он во многом совпадает с «Протоколом» Алена Руле, но в некоторых принципиальных деталях существенно отличается от него. Кроме того, в прокурорском деле имеются многочисленные дополнения и пояснения экспертов, которые отвечали на вопросы, поставленные следователем, а возможно, исходившие и от самого царя. Это были уточнения непосредственно к акту вскрытия. Они объясняли частности, описанные в «Проекте всеподданнейшей записки».

Вот что сообщают патологоанатомы в подлинном документе: «При судебно-медицинском осмотре и вскрытии трупа Григория Распутина, произведенном профессором Косоротовым при содействии полицейских врачей Никитина и Значковского, у него были обнаружены огнестрельные раны на лбу, в нижней части грудной клетки и на спине, на правой стороне поясничной области, сопровождавшиеся внутренними кровоизлияниями и повреждением вещества мозга, печени, желудка и правой почки. По мнению названных врачей, смерть Распутина последовала от обильной потери крови вследствие кровотечения как внутреннего, так и наружного, что обусловило постепенный упадок сил и потемнение сознания, а затем наступила смерть. Первое по времени ранение, по мнению врачей, было нанесено в нижнюю левую часть грудной клетки, образовавшее огнестрельный канал через желудок и печень с выходным отверстием в правой стороне. Рана была причинена с близкого расстояния, о чем свидетельствует обильная копоть. Одновременно почти с означенной раной была, по мнению врачей, нанесена рана на правой стороне поясничной области. Означенная рана, также огнестрельная, имеет вид канала, проходящего от позвоночника через костное вещество и оканчивающегося слепым концом с левой стороны брюшной полости, откуда была удалена деформированная пуля. Наконец, третья рана на лбу была, по мнению врачей, нанесена уже умирающему, находившемуся в состоянии агонии и притом с близкого расстояния, на что указывает ожог кожи лба. Все указанные раны, по заключению врачей, являются безусловно смертельными. Кроме этих повреждений, были обнаружены на теле потерпевшего и другие, как то: обширные повреждения костей правой половины головы, но все они, по мнению врачей, произошли после смерти и притом случайно, по-видимому, от ушибов при падении мертвого тела с высоты»[140].

Как указано в прокурорском деле, этот документ датирован 21 декабря 1916 года, то есть непосредственно в ночь вскрытия.

Аутопсия порождала множество вопросов. Один из них был связан с моментом наступления смерти Распутина. В частности, если все же первый выстрел в подвале был смертельным, могла ли жертва после него идти или бежать?

Я обсуждал этот момент с профессором судебной медицины Александром Васильевичем Масловым[141], пояснившим мне, что продолжительность жизни человека после нанесения ему смертельных ран до сих пор является в судебной медицине вопросом дискуссионным.

Что важно? Важно то, что оба выстрела именно в тело были совершены, как считали патологоанатомы, почти одновременно, то есть с небольшим промежутком времени между ними.

Прокурор Завадский вспоминал: «По мнению вскрывавших, после первой раны Распутин не мог жить более 20 минут, а все три были прижизненные, следовательно, третья должна была последовать за первою в промежуток времени самое большее около четверти часа…»[142]

Этот вывод кажется логичным.

В наши дни появляются эксперты, которые ставят под сомнение заключение Косоротова: они находят на криминалистических снимках тела Распутина новые смертельные раны. Так, в книге британского автора Эндрю Кука «Убить Распутина» опубликованы цитаты из экспертного заключения доктора наук Владимира Жарова, который, проводя исследование фотографий трупа Распутина в 1993 году, в целом сомневался, что удары головы были следствием падения на устои моста. Хотя на судебных снимках этих опор есть следы крови и не вызывает сомнения, что эти широкие пятна – следствие удара открытой частью тела, то есть головой, а не ногами или боком.

Еще одна подробность из экспертизы Жарова, которую приводит Эндрю Кук, кажется, дает повод для нового сенсационного предположения, которое противоречит выводам Косоротова и связано с архивным снимком[143] под номером 19 из петербургского Музея политической истории России. Вот что сообщается в цитате из экспертизы: «Жаров и его коллеги определили, что „проникающее ранение“ в левом боку могло быть нанесено тесаком или кинжалом. Очевидно, после того как одним из этих орудий Распутина пырнули в бок, его бросили в подвале умирать»[144].

Да, действительно, на снимке отчетливо видна глубокая резаная рана. Но является ли наблюдение Жарова строгим фактом, который показывает нам еще одну деталь громкого убийства?

Каким бы ни было освещение в морге, фотографии оставались фиксацией ранений на теле жертвы и всегда были под рукой у криминалистов из следственной группы Середы – Завадского – Ставровского. Опираясь и на эти снимки, опытный патологоанатом Косоротов не придал значения резаной ране и посчитал ее посмертной. Причина проста: в 1916 году основными орудиями речной полиции при вылавливании трупа из полыньи на зимней реке были багор, лом и так называемые кошки. Городовые острыми крюками старались подцепить утопленника, чтобы вытащить тело на лед. А если труп вмерз, то его колотили ломом, выковыривая изо льда. Посмертные раны в этом случае были почти неизбежны.

И вот что нам говорит об этих действиях дело 751: «Около 8 часов утра городовой Иван Андреев, в ожидании водолазных работ, стал ходить по льду, пробуя ломом его толщину. Пойдя сажен на 12 от берега Петровского острова, Андреев заметил торчащий из-по-до льда кусок сукна, похожий на полу одежды. Доложив об этом начальнику, Андреев стал вместе с ним извлекать из воды обнаруженный предмет и вскоре им удалось вытащить таковой, оказавшийся шубой. Вслед за тем теми же лицами была извлечена из воды большая льдина с примерзшим к ней трупом мужчины, оказавшимся Распутиным, лицо которого было обращено к воде»[145].

Газета «Биржевые ведомости» в вечернем выпуске от 20.12.1916 сообщала и такие подробности: «Один из городовых речной полиции Андреев в саженях 150 по течению от Петровского моста заметил торчавший из льда кусок сукна. Сейчас же вокруг этого места начали слегка разбивать лед. Оказалось, что ко льду примерзла шуба. В этом же месте начали кошками обследовать дно и нащупали тело. С усилиями потянули кверху, показались сперва ноги, а затем и весь труп».

Кошками называли похожие на багры крюки для вылавливания ведра, упавшего в колодец.

Еще одно подтверждение о происхождении посмертной раны мы получаем от министра внутренних дел Протопопова, дававшего показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о ведении дела Распутина: «Наконец, обнаружили труп, который отчасти всплыл, и баграми вытащили его на лед»[146].

Разгадка проста: режущий удар в спину был произведен ломом, кошками или багром во время извлечения тела и к убийству в подвале отношения не имел.

Еще одно экспертное заключение, имеющееся в прокурорском деле Распутина, касалось определения орудия убийства, и вот что говорит об этом документ: «Осмотром извлеченной из трупа упомянутой пули через эксперта оружейного мастера Александра Мордвинова установлено, что размер этой пули – 7,65 мм и подходит к пулям автоматического пистолета „Браунинг“ /F.N./ или же другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета»[147]. Это указывает на то, что патроны калибра 7,65, предназначенные для браунинга, в то время уже использовались и другими системами оружия.

Вот что по этому поводу вспоминал и следователь Середа: «Пуля в оболочке, деформированная, но определить, какой системы револьвер, нельзя, т. к. подобные пули пригодны для целого ряда револьверов»[148]. Как будто бы все верно. Но если это все-таки был браунинг, то выбор такого оружия убийцей был бы явно не случаен.

Браунинг калибра 7,65 выпускался в Бельгии. Во время Первой русской революции (1905 года) завод в Эрестали увеличил выпуск этого оружия вдвое. Пистолет пользовался особой популярностью у членов боевых технических групп ЦК РСДРП и ее петроградского комитета, которые закупали это оружие и нелегально переправляли его в Россию. Из такого же браунинга калибра 7,65 был убит революционером Багровым премьер-министр Столыпин, из браунинга калибра 7,65 корейским революционером был застрелен японский премьер Ито, сербским революционером Таврило Принципом был застрелен эрцгерцог Франц Фердинанд, и даже социалистка-революционерка Каплан стреляла потом в Ленина из такого же пистолета.

Это было оружие резонансных политических убийств!

Но отметим для себя одну интригующую деталь: марка «Браунинг» мелькает в воспоминаниях одного из фигурантов дела – великого князя Дмитрия Павловича. Вот что, с его слов, в своем дневнике записывает великий князь Андрей Владимирович 19 декабря 1916 года (то есть через два дня после убийства и за два дня до извлечения пули на вскрытии Распутина!): «Около 3-х [часов] утра он (Дмитрий Павлович) вышел из дома с двумя дамами, и на дворе на него бросилась собака, которую он пристрелил из браунинга»[149].

То есть мы точно знаем, что в одном и том же дворе пулей для браунинга был застрелен Распутин, а затем из браунинга была застрелена и собака.

Но что еще удивительнее, это деталь, которую в своих мемуарах, впервые вышедших в Киеве в 1918 году, приводил участник покушения Пуришкевич. Он, вспоминая действия Феликса, писал: «…Юсупов быстрым, решительным шагом подошел к своему письменному столу и, достав из ящика его браунинг небольшого формата, быстро повернулся и твердыми шагами направился по лестнице вниз… Не прошло и пяти минут с момента ухода Юсупова, как после двух или трех отрывочных фраз, произнесенных разговаривавшими внизу, раздался глухой звук выстрела»[150].

Не будем поспешно утверждать, что выстрел в подвале совершил именно Юсупов: тут есть над чем подумать. Но согласимся с Пуришкевичем, что «дворцовый» первый выстрел в Распутина был сделан тоже из браунинга.

Напомним, что пуля от браунинга второй раз смертельно ранила Распутина. Городовой Ефимов, давая показания прокуратуре, говорил о «последовательных трех выстрелах». Скорее всего, и пуля, которую выпустили через секунды уже в лоб жертвы, также была из браунинга, и из браунинга был убит даже пес.

Пистолет убийства можно считать установленным.

Важнейший вопрос, волновавший прокуроров: сколько было убийц?

Выступавший экспертом оружейный мастер Александр Мордвинов в прокурорском деле дает неоднозначный ответ: «По виду ран невозможно сказать, произведены ли они выстрелами из одного и того же револьвера или из разных и были ли эти раны причинены несколькими лицами или последовательно одним и тем же лицом»[151].

Этот момент указывает нам и на то, что, возможно, убийцей мог быть даже один человек. И это кажется наиболее вероятным, учитывая минимальный промежуток времени между первым, вторым и третьим выстрелами, произведенными из одного и того же браунинга. Если у нас время нанесения ран обозначается судмедэкспертами как одновременное, то и вторая пуля калибра 7,65, выпущенная во дворе дома, которую нашли врачи в теле Распутина, была идентична не только пуле, пробившей голову жертвы, но и той, что попала в тело в первый раз в подвале дворца Юсупова и которая прошла навылет и, следовательно, была изъята убийцей, чтобы скрыть следы преступления.

Точно так же он поступает и с третьим – последним выстрелом, которым добивает Распутина в упор в голову. Пуля опять проходит навылет, и убийца скрывает ее, как и первую. Почему же этого не получилось со второй пулей? Потому что это была пуля, пущенная в убегающего Распутина. В этот момент перепуганный убийца рассчитывал пулей остановить царского фаворита уже во дворе, ведь жертва могла бы добежать до полицейского: эта пуля имела другое значение. Она вошла в тело не с близкого расстояния, как первая и третья, а с дальнего, и это была вынужденная оплошность убийцы. Эта пуля сообщает нам, что убийца был один и пытался скрыть следы – то есть пули преступления; правда, во втором случае это не получилось.

Комментарий криминалистов к психологическому портрету преступника

«Неизвестный попытался убить человека. Что ему помешало выстрелить в голову, если он ехал специально убивать? Или же в грудь? В сердце? Не знал анатомии. Думал, что убить так просто. Стрелял по нижним частям. Рассчитывал, что одним выстрелом в живот и убьет.

Но человек умер не сразу. После первого выстрела в помещении стрелок не ожидал, что жертва не только останется живой, а еще и побежит. Наверное, стрелок в этот момент чуть замешкался. Он испугался, а ведь ничего не мешало еще в подвале нажать на курок хоть три, хоть пять раз. Он этого не ожидал, но потом сообразил, пришел в себя и побежал догонять. И стрелял на бегу: что оставалось делать? Он просто был явно не готов к такому развитию событий».

Отметим для себя и такой важный момент: расчет преступника на мгновенное огнестрельное убийство одним выстрелом. Значит, убийца с самого начала и должен был быть один.

Прокурор судебной палаты Завадский, который изначально вел дело, так описывает убийство в своих мемуарах: «Если эксперты правы, тогда приходится думать, что убийство произошло так: первый выстрел был произведен в Распутина спереди, когда он стоял в кабинете кн. Юсупова; раненый Распутин повернулся и выбежал во двор через боковую дверь, о которой я уже упомянул; вслед ему был дан второй выстрел, ранивший его сзади; Распутин имел, однако, достаточно силы, чтобы добежать до решетки, но там, по-видимому, упал, и тогда кто-то подошел к нему и покончил с ним в затылок»[152].

Здесь надо добавить, что Завадский в тот момент уже подзабыл, что последний выстрел был произведен в упор в лоб, что имеется в заключении судмедэкспертов, а из затылка пуля уже вышла. Это же подтверждает и судебно-медицинская фотография.

Еще один любопытный момент: в первой книге своих мемуаров Юсупов, вспоминая убийство, пишет: «На теле его обнаружены были две раны, нанесенные огнестрельным оружием: одна в области груди, около сердца, другая на шее»[153].

Возникает подозрение: а присутствовал ли князь во время убийства Распутина в подвале, ведь очевидно, что смертельных ран было три?

Напомним и важную информацию из царской телеграммы, касавшейся уличной части убийства: «стрелявший был в военно-походной форме». То есть в любом случае один человек на улице произвел выстрелы в Распутина. Зная, что все уличные выстрелы были сделаны из браунинга, зная, что и подвальный был также произведен из него же, – нетрудно догадаться, что убийца был один. К тому же оба первых выстрела в нижнюю часть тела указывают на особую манеру «стрелять по низам».

Хранящиеся в Государственном музее политической истории России в Санкт-Петербурге криминалистические фотографии, сделанные после обнаружения трупа у Большого Петровского моста, представляют тело Распутина в окоченевшем состоянии и с руками, воздетыми над головой. Этот снимок, опубликованный в 1917 году на страницах «Синего журнала», породил устойчивую легенду, появившуюся сразу после падения монархии.

Вот что писали в марте 1917 года «Биржевые ведомости»: «Спустя месяц после убийства Распутина, в большом количестве получила распространение брошюра под заглавием „Новый мученик“. В этой брошюре [: ] рассказывалась биография Распутина и доказывалось, что этот [: ] человек святой и по роду своей смерти должен почитаться мучеником. К брошюре приложены фотографические снимки, сделанные с Распутина при извлечении его из воды. При этом поясняется, что судорожно сведенные руки Распутина надо понимать так, что одной рукой он молится, а другою благословляет»[154]. То есть указывалось, что в последний момент, уже под водой, Распутин смог сотворить крестное знамение.

Спустя неделю версия об утоплении Распутина и его непродолжительного существования в ледяной полынье получила развитие. Журналист «Нового времени» Наумов, бравший интервью у министра внутренних дел, давал такую стенограмму сокровенной беседы: «Это не просто убийство, – воскликнул Протопопов, – это итальянская мафия, в которой участвовали озлобленные люди, превратившие убийство в пытку. Распутина живьем топили в реке. Его ранили – я не знаю, как происходило дело во дворце Юсупова, – а затем связанного по рукам и ногам, бившегося в автомобиле везли через весь город, чтобы бросить в прорубь»[155].

Подтверждение этих предположений Протопопова продолжаются даже в его же показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Он, в частности, говорил: «Я раньше предполагал, что раненого Распутина бросили в воду живым, кровь на перилах моста навела меня на эту мысль»[156].

На утопление заживо могло указывать и то, что заговорщики связали умиравшего Распутина по рукам и ногам, видимо суеверно опасаясь его оживления и побега. Эти веревки есть на снимках, сделанных сразу после извлечения трупа из проруби.

Более того, один из соучастников убийства Распутина – Феликс Юсупов – 4 января 1921 года, давая в Париже показания следователю Н. А. Соколову, также вносит свою лепту в эту легенду: «И все-таки, когда его везли в автомобиле к проруби, он еще двигался»[157].

Смерть подо льдом была оправданием того, что якобы пальцы правой руки Распутина, сознательно были сложены для крестного знамения и так и застыли, когда его извлекли после убийства из воды. Красивая легенда отразилась и в романе Алексея Толстого «Хождение по мукам», где автор пишет: «И все же, когда его тело было найдено и вытащено из полыньи, врач установил, что Распутин перестал дышать только уже подо льдом»[158].

Но судебно-медицинская экспертиза прокуратуры установила все же иное: «По заключению врачей-экспертов, производивших вскрытие трупа, смерть Распутина последовала от обильной потери крови, вследствие этих ранений, и в воду было погружено уже мертвое тело»[159].

Судебно-медицинское заключение экспертов проливает свет и на цели автора так называемого «Протокола вскрытия трупа Г. Распутина. По распоряжению следователя г-на Середы»[160], не имевшего архивных источников, но опубликованного в книге французского автора Алена Руле. Теперь есть смысл процитировать его и сравнить с данными прокурорского дела, выделив несовпадения и противоречия.

«Протокол вскрытия трупа Г. Распутина

По распоряжению следователя г-на Середы

Нижеподписавшийся, профессор Косоротое, произвел исследование и вскрытие трупа Распутина 20.12.

1916 в 10 часов вечера в морге Чесменской больницы. Тело было опознано двумя дочерями, племянницей покойного, его секретарем и разными свидетелями. Труп мужчины примерно пятидесяти лет, ниже среднего роста, одетого в вышитую голубую рубаху, под которой белая рубашка. Ноги обуты в высокие шевровые сапожки, связаны веревкой, та же веревка связывает запястья. Светло-шатеновые волосы, как бы обрамляя и усы длинные, растрепаны, окровавлены. Рот полуоткрыт, зубы сжаты. Лицо ото лба покрыто кровью. Рубашка также окровавлена.

Можно констатировать три огнестрельные раны.

1. Первая пуля проникла в левую часть груди, прошла через желудок и печень.

2. Вторая вошла в правую часть спины и прошла через почки.

3. Третья поразила жертву в лоб и вошла мозг.

Баллистический анализ

Первые две пули были выпущены в стоявшую жертву. Третья поразила жертву, лежащую на земле.

Пули выпущены из револьверов разных калибров.

Исследование мозга

Вещество мозга имеет резкий запах алкоголя.

Исследование желудка

Желудок содержит около двадцати столовых ложек коричневой жидкости с запахом алкоголя. Никаких следов яда не обнаружено.

Исследование легких

В легких содержится некоторое количество воды, что позволяет предположить, что жертва еще дышала, когда ее бросили в воду.

Раны

На левом боку зияющая рана, нанесенная каким-то острым предметом или шпорой.

Правый глаз вылез из орбит и упал на лицо. В углу правого глаза разорвана эпидерма.

Правое ухо вывернуто и разорвано.

На затылке рана, нанесенная тупым предметом.

Лицо и тело жертвы носят следы ударов, нанесенных каким-то гибким и твердым предметом. Гениталии разорваны, по-видимому, тем же предметом.

Причины смерти:

Кровотечение раны в печени и правой почке должны были привести к быстрой потере сил. Смерть должна была наступить через десять или двадцать минут. В момент смерти покойник был в состоянии опьянения. Первая пуля прошла желудок и печень. Этот смертельный удар был нанесен с расстояния в 20 см. Рана с правой стороны, нанесенная почти в то же время, что и первая, была также смертельна; она прошла через правую почку. Жертва в момент убийства стояла на ногах, шубы не было. Когда стреляли в лоб, была уже на земле»[161].

Видно, что автор этого «Протокола…» был знаком либо с оригиналом заключения экспертов, либо с какими-то вторичными материалами с него. Однако по своим причинам он вносит в созданный им документ несколько важных для него пунктов, которые противоречат мнению Косоротова. Обратим на них внимание.

1. «Первая пуля проникла в левую часть груди». Это указание напоминает мемуарные подробности Юсупова, пишущего в одном месте: «пуля прошла навылет в области сердца»[162], а в другой части тех же мемуаров, описывая даже вскрытие, видимо, с чьих-то слов, и там говорится: «одна рана в области груди»[163].

2. Утверждение, что «Пули выпущены из револьверов разных калибров», имеет своим источником исключительно мемуары Юсупова и Пуришкевича. В подлинном заключении ответить на вопрос о количестве стрелявших эксперты не смогли. Среди лиц, предположительно стрелявших, как следует из показаний данных Юсуповым, мог быть и великий князь Дмитрий Павлович, которым «была убита в садике собака»[164]. По мемуарам Юсупова, возможным убийцей мог быть и сам Феликс Феликсович, и депутат Пуришкевич. Кроме того, прокурор Завадский в своих мемуарах вспоминал: «В ближайшие вслед за убийством дни по Петрограду ходили толки, что Дмитрий Павлович не стрелял, а убит Распутин был князем Юсуповым и Пуришкевичем: второй выстрел произвел Юсупов, а первый и третий Пуришкевич»[165].

3. Значит, автор протокола почему-то был заинтересован, чтобы подтверждалось, что убийц все же было несколько, и он вторил мемуарам участников убийства и слухам. Интересно, что этой же версии придерживается и британский отставной полицейский Ричард Каллен, который в интервью The New Times заявляет: «Из отчета о вскрытии тела Распутина, произведенном профессором Косоротовым, известно, что в того стреляли из оружия трех разных калибров»[166]. В данном случае речь может идти только о подложном отчете из французского издания Алена Руле, а не о настоящих результатах. Теперь эти выводы надо пересмотреть.

4. Далее: «Желудок содержит около двадцати столовых ложек коричневой жидкости…» Этот пункт согласуется с первыми парижскими мемуарами Феликса Юсупова, где он пишет: «При вскрытии в желудке была найдена тягучая масса темно-бурого цвета…»[167] Вообще, цель этих «жидкостей» и «масс» была одна – подтвердить попытку отравления Распутина цианистым калием, о чем написано в нескольких мемуарах и что совсем не регистрируется патологоанатомами.

5. «В легких содержится некоторое количество воды, что позволяет предположить, что жертва еще дышала, когда ее бросили в воду». Как мы видели выше, экспертиза утверждает ровно обратное: «…в воду было погружено уже мертвое тело». Но этот пункт, что интересно, согласуется с легендой, о которой говорилось выше, и с показаниями самого Юсупова, данными следователю Соколову, которые цитировались выше.

6. И наконец: «Лицо и тело жертвы носят следы ударов, нанесенных каким-то гибким и твердым предметом. Гениталии разорваны, по-видимому, тем же предметом». Удивительно, но этот гибкий предмет, на который намекает автор, нам известен! Он описывается в изданных в Киеве мемуарах Пуришкевича «Убийство Распутина»: «Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, данную ему Маклаковым[168], и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице к трупу Распутина»[169].

А затем то же самое повторяется и в вышедших в 1927 году в Париже мемуарах Феликса Юсупова. Это так называемая резиновая палка: «здесь на письменном столе я оставил резиновую палку, которую „на всякий случай“ мне дал Маклаков…»[170] И далее: «Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой… В бешенстве и остервенении я бил куда попало…»[171] Значит, автор «Протокола» для придания правдоподобности стремился совместить свои знания о протоколе с мемуарами Пуришкевича и Юсупова.

О разорванных гениталиях, а их могли разорвать именно удары кистенем, в деле не упоминается вообще, а сообщается только о посмертных повреждениях: «все они, по мнению врачей, произошли после смерти и притом случайно, по-видимому, от ушибов при падении мертвого тела с высоты»[172].

К тому же роду добавлений относится и утверждение, что «на левом боку зияющая рана, нанесенная каким-то острым предметом или шпорой». Это та же рана, о которой говорил выше эксперт Жаров и которая, по мнению автора подлинного заключения, Косоротова, была посмертной. Но автор этого «документа», видимо, стремился убедить своих читателей, что Распутин перед смертью подвергся пыткам и надругательствам, описанным в мемуарах. Однако тут удар ботфортом со шпорой имел особый смысл. Это был намек на участие в убийстве великого князя Дмитрия Павловича, который на многих снимках 1916 года запечатлен именно в ботфортах со шпорами.

Как считал следователь Завадский, убийство уместилось в весьма короткий период – максимум 15 минут, и времени на пытки у участников преступления попросту не было. Тем более в противоречии с «пыточной версией» находится очевидная уличная, финальная часть убийства.

Важно и то, что автор «Протокола…» не упоминает полицейских врачей Никитина и Значковского, также участвовавших во вскрытии тела, а упоминает лишь следователя Середу, который присутствовал на вскрытии, но в нем не участвовал.

Напрашивается только один вывод: неизвестный составитель этого «Протокола…» хотел подтвердить легенду о предсмертных пытках Распутина и его утоплении живьем, он согласовывал его с мемуарами и другими некриминалистическими сообщениями. Сам этот документ, скорее всего, происходит из архива Юсупова, так как князь единственный на тот момент живой участник событий, написавший мемуары.

Но публикацией из прокурорского дела доказывается подложность этой всего лишь весьма правдоподобной мистификации протокола.

Тому, что такой подложный протокол все же появился и обладал определенной убедительностью, есть весомая причина.

Во время Февральской революции и даже после нее, когда уже устоялась вроде бы власть Временного правительства, происходили нападения толп на полицейские и прокурорские архивы Петрограда. Погромы заканчивались актами вандализма и поджогами. Так произошло и с архивом прокурора Петроградского окружного суда, в котором и должны были сконцентрироваться документы расследования, так как сообщается в справке из дела 751: «…книги его канцелярии были уничтожены пожаром»[173].

27 февраля 1917 года в пожаре, теперь уже в здании Петроградской судебной палаты на Литейном проспекте, погибла текущая и архивная документация судов, уголовные дела из кабинетов следователей, собрание вещественных доказательств, а также кабинеты научно-судебных экспертиз, где и должны были храниться важные материалы по делу Распутина, в частности альбомы с фотографиями с места преступления и тела жертвы. Здание не пытались даже тушить: оно выгорало три дня!

Но фотоальбому с криминалистическими снимками с места преступления, места обнаружения и аутопсии тела жертвы повезло: знаменитый сыщик и глава сыскной полиции Петрограда Аркадий Кошко в дни революции унес его к себе домой. Однако сохранить его не смог. Вот что он вспоминал: «Целый альбом, относящийся к этому делу, хранился у меня и был мною уничтожен, когда в Петербурге пошли повальные обыски»[174].

Эти пропажи помогли легализации недостоверного акта вскрытия, появившегося во Франции и опубликованного Аленом Руле.

Удивительно, но в конце 1959 года тот самый криминалистический альбом, который вроде бы уничтожил Кошко, Музею Революции в Ленинграде дарит проживавший в Грозном В. И. Афонин. В то же время один из листов этого альбома с фотографией лежащего на полу Распутина с отчетливой раной на лбу дарит тому же музею некто Корвин-Круковский[175].

Но вот судьба первоначального акта так и остается невыясненной. Однако его аутентичное переложение, пусть и в урезанном виде, имеется в прокурорском деле Минюста, которое мной и цитируется в этой книге.

Кроме того, мне удалось обнаружить в документах ГАРФ, в Фонде 1463, так называемой «Коллекции отдельных документов личного происхождения», записку, которая может намагнитить взгляд исследователя до электрической искры:

«Его Превосходительству Господину министру Юстиции

Прокурору Петроградской судебной палаты

Рапорт

При сем предоставляю Вашему Высокопревосходительству вещественные доказательства по делу об убийстве Григория Распутина, согласно Вашему словесному приказанию.

Прокурор судебной палаты Завадский.

№ 13596

Декабря 28 дня, 1916 г.»[176]

Этот лист двойной: он, в сущности, обложка бумажной папки. Она пуста, и только странная перечеркнутая цифра 9 и пометка «21 стр.», видимо, указывали на количество страниц, когда-то в ней содержавшихся. Лаконичная запись на титуле дела сообщает: «Приложений нет»[177]. А само это крохотное дело было сформировано в ГАРФ 8 июня 1966 года, видимо, из россыпи. Именно этот документ и должен был бы находиться в общем своде других, которые приобрела в 1932 году антикварная фирма К. W. Hiersemann, о чем писалось в самом начале. Но, видимо, он входил в документы, которые составлялись до начала работы над делом другого следователя – Ставровского. Рапорт Завадского позволяет нам с большой уверенностью предположить, как прокурорские материалы попали в Германию в начале 30-х годов XX века.

В своем письме в редакцию «Последних новостей» следователь Завадский сообщает: «…я припоминаю, что еще при мне, как наблюдающем за предварительным следствием, была попытка управляющего министерства юстиции Добровольского взять дело к себе»[178]. Документ и регистрирует эту попытку. Адресат рапорта – министр юстиции Николай Александрович Добровольский. Его близость ко двору очевидна. Хотя он и был расстрелян в Кисловодске большевиками как заложник 21 октября 1918 года, документы могли быть проданы его многочисленными эмигрировавшими за границу родственниками.

Какими бы ни были политические и человеческие предпочтения представителей следственной части Минюста, дело об убийстве Г. Е. Распутина продолжало успешно раскручиваться. Уже в первые дни прокуроры могли сделать ряд важных выводов относительно обстоятельств убийства и последних минут жертвы.

Основываясь на криминалистических фотографиях, данных судмедэкспертизы и на показаниях городового Ефимова, можно было нарисовать следующую картину: за несколько секунд до того, как в 2 ч. 30 м. ночи, по словам блюстителя порядка, раздались выстрелы, из боковой двери Юсуповского дворца выбежал Распутин.

Первый услышанный выстрел – был тот самый выстрел в нижнюю левую часть грудной клетки, «образовавший огнестрельный канал через желудок и печень, с выходным отверстием на правой стороне»[179]. Он был произведен еще в подвале. Но почему же его звук был слышен на улице? Очевидно, потому что по какой-то причине преступник, возможно от волнения, не закрыл дверь в подвал. И тогда выход из подвала к площадке внешней двери сыграл роль усиливающей звук трубы. Получается, что, несмотря на старания заговорщиков, и этот выстрел оказался услышан на улице.

Далее стрелявший, очевидно, выходил из двери, поднимаясь по ступеням из подвального зала. Затем он настиг темный силуэт, после чего «через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим…» Это означало, что сближение жертвы и убийцы было почти мгновенным, хотя на этот раз первая пуля пролетела мимо. И лишь вторая подкосила Распутина. О ней мы знаем, что она была выпущена еще в стоявшую жертву, что подтверждает петроградский криминалист: «На поставленные эксперту Косоротову вопросы он высказал заключение, что при нанесении ран туловища он мог находиться в стоячем положении»[180].

Кроме того: «Означенная рана, также огнестрельная, имеет вид канала, проходящего от позвоночника через костное вещество и оканчивающегося слепым концом с левой стороны брюшной полости, откуда была удалена деформированная пуля»[181].

После этого ранения Распутин повалился навзничь. В момент окончательного сближения, а преступник действовал быстро, прозвучал третий выстрел.

И эта последняя пуля, как утверждает Косоротов, уже поразила жертву, лежащую на земле. Судмедэксперт поясняет: «Рана же головы, при его росте и предшествовавшем кровотечении была нанесена, когда он уже лежал, выстрелом из револьвера в лоб»[182].

Она была, собственно, контрольным выстрелом и прошла насквозь. След этого выстрела имеется и на полицейской фотографии. Отметим для себя и силу двух из трех выстрелов, пробивших тело навылет.

Еще одно уточнение сделал судебный врач во время исследования тела Распутина: «При осмотре шубы на ней никаких повреждений, соответствующих ранам, обнаруженным на теле, найдено не было, ввиду чего эксперт Косоротов высказал заключение, что в момент нанесения Распутину ран последний был одет лишь в две рубахи, без шубы»[183].

Этот момент важен вот почему: следствие должно было ответить на вопрос, где был произведен первый выстрел и что в холодный зимний день Распутин сначала находился именно в помещении дворца, откуда бежал, и был убит на сугробе прямо у деревянных тумб забора. Именно оттуда он был унесен в дом.

Очевидно и то, что перед убийством какое-то небольшое время ушло на спуск Распутина по винтовой лестнице – а это не более 20 секунд, и на то, чтобы Юсупов позволил ему снять шубу.

Уже из данного описания неминуемо встает один вполне очевидный вопрос: а кто был тот стрелявший человек?

Удивительно, но помимо полиции, помимо прокуроров, прессы и даже английской разведки, о чем речь пойдет ниже, свое дознание вел еще один человек, и ему удалось многого добиться для понимания того, кем был тот самый таинственный ночной посетитель дворца.

Этим «Эркюлем Пуаро» оказался чрезвычайно близкий к Распутину Арон Симанович, который по горячим следам выяснил реальную картину произошедшего с Григорием Ефимовичем. И его действия также фиксирует 751-е дело, в котором сообщается: «…Симанович утром 17 декабря отправился к нему на квартиру, где от дочерей узнал, что Распутин ночью куда-то уехал и домой не возвращался. Вскоре на квартиру Распутина приехала Мария Евгеньевна Головина, в присутствии которой дочери Распутина, заявив Симановичу, что им известно место пребывания отца, отказались такое указать Симановичу. В это время Головина дважды звонила по какому-то номеру по телефону, ведя переговоры на английском языке, и сообщила, что Распутин скоро будет домой. Однако, не дождавшись его возвращения, она поехала за ним сама, но там, где, по ее сведениям, полученным от дочерей Распутина, последний должен был находиться, она его не нашла, о чем по телефону сообщила Симановичу, высказав при этом предположение, что с ним что-то случилось. Тогда дочери Распутина рассказали Симановичу, что около часа ночи к ним на квартиру по черному ходу явился молодой человек, известный им по прозвищу „маленький“, которому открыл дверь сам Распутин, все время его ожидавший, как между ними было условлено. Войдя в квартиру, гость справился у Распутина, нет ли у него кого-нибудь постороннего, на что Распутин ему ответил: „маленький, никого нет, не бойся, миленький“. Разговор этот слышали проживавшие с Распутиным родственницы Катя и Нюра, дочери же его в это время спали. Девушка Катя к этому добавила, что, когда Распутин уходил из квартиры со своим гостем, то, закрывая за ним дверь, она видела „маленького“ в лицо и признала в нем молодого человека, несколько раз ранее посещавшего Распутина, фамилии которого она не знала, и только 17 декабря Головина ей объяснила, что „маленьким“ называли Феликса Феликсовича князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона»[184].

Это и позволило Симановичу оперативно установить личность ночного посетителя, а затем посетить соседний с дворцом Юсуповых полицейский участок, где Арон имел разговор с начальником этого учреждения, о чем потом сообщил следователю. Так как там, по его расчетам, должны были многое знать о событиях ночи 17 декабря.

И вот какие показания Арона Самуиловича записал Ставровский: «Выяснив таким образом лицо, увезшее Распутина, Симанович отправился в 3-й участок Казанской части, расположенный напротив дома князя Юсупова, где узнал от пристава, что ему постовой городовой докладывал относительно произошедшего в минувшую ночь у названного дома. Со слов пристава Симанович понял, что после часа ночи городовой видел, как к дому-особняку князя Юсупова подъехал светлый открытый автомобиль, после чего спустя несколько минут послышались выстрелы и женские крики. Через несколько же часов за ограду особняка был подан черный автомобиль с незажженными огнями, в котором находился какой-то темный груз, вынесенный из боковой двери особняка, после чего автомобиль уехал в неизвестном направлении…»[185]

Рассказ Симановича привел к тому, что прокурор Ставровский вызвал на допрос пристава 3-го участка Казанской части Александра Рогова. Полицейский уверял следователя, что Арон Самуилович «к Рогову, по словам последнего, не являлся, а вероятно, он был у пристава 2-го участка Адмиралтейской части, расположенной на Набережной Мойки, как раз напротив дома князя Юсупова»[186].

Пристав Рогов очевидно лукавил. Да, если информацию о подъезжающем к дому Юсупова светлом открытом автомобиле и выстрелах на улице мог сообщить только дежуривший в ту ночь на Набережной Мойки городовой Ефимов, то тот факт, что «за ограду особняка был подан черный автомобиль с незажженными огнями, в котором находился какой-то темный груз», Ефимов видеть не мог.

И вот почему: теперь настало время вспомнить, что поведал прокурорам о судьбе убитой собаки денщик Нефедов.

«Допрошенный в качестве свидетеля денщик отца князя Юсупова Иван Нефедов показал… Найдя при входе в садик дома № 92 убитую собаку, он по приказу князя Юсупова снес ее в сад при доме № 94, причем труп собаки он пронес через маленькую одностворчатую дверь, ведущую из садика д. 92 в столовую и кабинет князя, и через столовую в коридор, а затем в сад дома № 94»[187].

Нефедов обрисовал прокурору путь крови жертвы из садика в сад. Это и был путь эвакуации тела Распутина. С фасада вывозить уже не решились – ночной переполох и так привлек внимание постового городового Ефимова и городового Власюка. И тогда тело отнесли в большой сад Юсуповского дворца, расположенный за усадьбой, ворота которого выходят уже на Офицерскую улицу и являются черным ходом из дворца. Труп пронесли по саду мимо внутренних помещений дворцового комплекса – мимо Прачечного флигеля и Конюшенного, выполнявшего роль гаража. Именно к нему и принесли «какой-то темный груз». Конечно, логично выглядело бы, если бы автомобиль заехал глубоко в сад и через арку вглубь парадного двора, и тогда бы процедура укладывания трупа в салон машины прошла незаметно. Однако на улице стояла зима, двор не расчищался, и авто могло надолго забуксовать, привлекая к себе внимание.

А то, что пристав Рогов не оговорился, нам дает понять несколько неожиданный источник: резидент британской разведки в Петрограде Самюэль Хор. В своей книге мемуаров он приводит полностью выдержку из одной из петроградских газет того времени, которую и отправил в Лондон. И вот что он публикует: «Некоторое время после того, как были слышны крики у пешеходного моста[188], полицейский заметил, как несколько человек прибыли к дому 21 у сада. Он попытался узнать, что же произошло, однако это ему не удалось. По его наблюдению, еще одна машина проехала примерно в 3 часа в сторону Мойки от того же сада»[189].

А почему об этом знал пристав Рогов? Ответ будет более чем парадоксален: напротив ворот сада Юсуповского дворца, буквально в 20 метрах и как раз напротив дома 21, на другой стороне Офицерской в доме 28 находился 3-й полицейский участок Казанской части, которым он и руководил! И у входа в участок имелся круглосуточный полицейский пост. Видеть отъезд черного автомобиля должны были дежурившие в ту ночь полицейские надзиратели Мухин и Колядич, а также городовой Григорьев, который сразу после тревожного звонка Ефимова был послан своим начальником к Власюку[190] и к моменту выезда автомобиля должен был вернутся на дежурство у полицейского участка.

Конечно, как следует из данных наружного наблюдения охранки, Симанович знал толк в коррупции, и поэтому он получил от пристава Рогова то, что этот полицейский почему-то не смог рассказать прокурору Ставровскому.

Но на этом расследование Симановича отнюдь не закончилось!

Прокурор Ставровский решил и далее следовать по стопам душеприказчика Распутина, теперь уже во 2-й полицейский участок 2-й Адмиралтейской части, где служил городовой Ефимов.

И тут следствие тоже ждали серьезные криминалистические открытия.

«В дополнение к представлению моему от 31 декабря 1916 года за № 2379, имею честь донести Вашему Превосходительству, что по делу об убийстве крестьянина Григория Распутина /Новых/ 31-го того же декабря Судебным Следователем по важнейшим делам Ставровским был допрошен в качестве свидетеля пристав 2-го участка Адмиралтейской части Бороздин, который удостоверил, что Симанович, действительно, был у него 17 декабря 1916 года вместе с епископом Исидором, желая получить сведения об исчезновении Распутина. Бороздин передал Симановичу все, что ему было известно из доклада городового Ефимова, стоявшего в ночь на 17 декабря на посту на Набережной Мойки, на противоположном дому князя Юсупова. По словам Бороздина, Ефимов ему доложил, что в упомянутую ночь, в третьем часу он видел, как к особняку князя Юсупова подъехал закрытый автомобиль, из которого вышел и направился в подъезд названного особняка одетый в военную форму человек, лица которого за дальностью расстояния Ефимов рассмотреть не мог»[191].

Отметим для себя важный момент, на который указывают свидетели визита Юсупова в дом Распутина перед его привозом во дворец. Анна Распутина сообщала следствию, что человек, приехавший к Распутину, как было установлено – Юсупов, «был одет в штатское пальто»[192]. Это же подтвердил и Коршунов, дворник дома 64 по Гороховой улице, где проживал Распутин: «одет в оленье пальто»[193].

То есть человек в походной или военной форме был не Юсупов. К тому же это был другой – «закрытый автомобиль».

Бороздин, пересказывая доклад подчиненного, нарисовал впечатляющее развитие ночи: «Спустя около ½ часа Ефимов услышал во дворе того же особняка выстрел и затем слабый крик, причем разобрать, кричал ли мужчина или женщина, он не мог. Вслед за первым раздались последовательно три выстрела, вскоре после чего к названному особняку был подан автомобиль, с незажженными фонарями, въехавший во двор особняка, откуда через короткое время выехал обратно, направившись к Синему мосту»[194].

В своих же показаниях полиции и прокуратуре городовой Ефимов говорил иное, указывая обратное движение автомобиля: «Только спустя полчаса проехал по Мойке от Синего моста к Поцелуеву какой-то автомобиль, который нигде не останавливался»[195].

Почему же в отчете своему начальнику Бороздину он упомянул Синий мост и мог ли он его разглядеть?

Да, мог, но только если бы он двинулся по Почтамтскому мостику и даже совсем перешел его и встал там, где мостик смыкается с набережной соседнего полицейского участка. Оттуда видно, что за находящимся недалеко Фонарным мостом встает и Синий, начинающийся у приметного здания Мариинского дворца. И мы имеем документальное подтверждение того, что Ефимов именно так и сделал, так как он, получается, в этот момент пронаблюдал за движением автомобиля убийцы.

Буквально за несколько минут до этого Ефимов сделал вот что:

«О выстрелах я дал знать по телефону в 3-й Казанский участок, а сам пошел в сторону выстрелов. На Почтамтском мостике я увидел городового Власюка, который тоже слыхал выстрелы и, думая, что они произведены на Морской улице, шел ко мне навстречу с целью узнать, где и кто стрелял».

Ефимова интересовало, куда действительно движется ночной автомобиль с убийцей. Далее еще интереснее: «Сел ли кто-нибудь в этот автомобиль и клали ли в последний что-либо, Ефимов не видел»[196].

Отметим себе важный факт: неизвестный в военной или военно-походной форме появляется лишь в первой телеграмме, посланной царю, и в пересказе доклада Ефимова со слов его начальника Бороздина. Удивительно, но прокуратура не затребовала документ главного свидетеля преступления. По крайней мере, об этом речи здесь нет. Хотя, возможно, этот пункт был в Большом прокурорском деле?

Изложенные подробности рисуют нам невероятно скоротечную историю преступления. Она во многом не согласуется с мемуарными арабесками в духе Цезаря Борджиа, представляющими тягучую и мрачную ночь убийства, которую спустя десять лет опишет Феликс Юсупов в своих мемуарах. Это там он восклицает: «А время шло – часы показывали уже половину третьего утра… Больше двух часов длился этот кошмар»[197].

Мы видим, что это ложь.

Более того, прокурор Завадский также подтверждает уже в своих мемуарах скоротечность преступления: «А убили его, по-видимому, едва лишь он появился в княжеском дворце»[198]. И даже обе раны именно тела, как утверждают судмедэксперты, были «одновременны»[199].

А вот для чего эти походы в два полицейских участка совершил Арон Симанович?

Своими действиями и сообщениями о них следствию он хотел указать на важные моменты, которые имели большой смысл. И эта догадка подтверждается уже в документах Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Находившийся после Февральской революции под следствием министр внутренних дел Протопопов показал: «Секретарь Распутина Симанович, в сопровождении неизвестного мне архимандрита или владыки, приехал ко мне на короткое время. Они утверждали, что Распутин убит в доме кн. Юсупова, перебивали друг друга при разговоре, были взволнованы и, по-видимому, правды не знали, а лишь сообщали догадки…»[200]

Но правда все же им известна была. И это подтверждается и материалами найденного прокурорского дела, в котором суть действий Симановича обозначена прямолинейно: «Около же 3-х часов дня разыскивавший Распутина Симанович прибыл в его квартиру и сообщил его семье, что Распутин убит во дворце князя Юсупова и тело его увезено на автомобиле»[201].

Однако тайну убийцы в военно-походной форме Арон Симанович так и не смог раскрыть.

В документах американской агентуры МВД Российской империи содержится отчет о необычном событии, произошедшем за океаном ровно через десять дней после покушения на Распутина.

«По сведениям от агента Анатоля, бывший иеромонах Илиодор (Сергей Труфанов) созвал к себе 26 декабря 1916 года представителей английских, еврейских и русских газет г. Нью-Йорка, сделав сообщение о своих отношениях к Высочайшему Двору и покойному Распутину. По сообщениям агентуры, сообщение это носило столь возмутительный характер, что агентура не считает для себя возможным передать содержание этого сообщения. Речь шла о значительном влиянии, которым пользовался Распутин на Особы Их Величеств»[202].

Характер заявлений Илиодора был максимально враждебным царской чете и Распутину. И неудивительно, что схема, по которой, собственно, и было организовано убийство Распутина, возникла благодаря иеромонаху-эмигранту еще в начале 1916 года. В нем уже были дама-приманка, ночь, увоз на автомобиле неизвестными людьми в неизвестном направлении, гарантированная амнистия убийцам. Схема эта явно появилась давно. А не была спонтанно придумана соучастниками событий 16/17 декабря 1916 года.

Это было еще одно покушение на Распутина. Его детали раскрыл агент полиции в среде петроградской прессы – журналист Гейне. К конспиративной работе его когда-то привлек Борис Ржевский, сам бывший журналист, ставший чиновником для поручений при министре внутренних дел Хвостове[203]. Гейне был, видимо, не только агентом, но и любовником супруги своего начальника, так как он «постепенно вошел в доверие у жены Ржевского, и та как-то сказала ему следующее: „Хвостов поручил Ржевскому проехать в Христианию и войти в соглашение с проживающим там Илиодором об убийстве Григория Распутина и высоких лиц, ему протежирующих. Белецкому Ржевский заявил, что едет в Англию по личному поручению Хвостова, затем он получил пять тысяч рублей на эту поездку валютой по распоряжению не то Хвостова, не то Белецкого“»[204].

Тогда же весьма информированная газета «Биржевые ведомости», выходившая в Петрограде, помещает на своих страницах сенсационное сообщение из Копенгагена, в котором и идет разговор об организации покушения на Распутина. Эта заметка настолько интригующая, что ее помещает в своих агентурных обзорах контрразведка Петроградского военного округа: «Норвежское „Афтенкостен“ напечатало интервью с Илиодором. Рассказав свою биографию вплоть до побега за границу переодетым женщиной и изложив далее некоторые подробности подготавливаемой им к печати книги, Илиодор переходит к визиту Ржевского. Последний явился под вымышленным именем, однако в беседе назвался истинным, представил документы, письма, удостоверения о близости к Хвостову, затем предложил совершить совместно исторический подвиг, устранив посредством убийства известное лицо, которое, по словам Ржевского, старается привести к сепаратному миру с Германией, мешает борьбе с немецким засильем, играет министрами как пешками, словом, делает невозможной правильную деятельность Правительства. Илиодор сначала отказался, потом решил согласиться, чтобы выведать планы Ржевского, написав записку, что согласен за шестьдесят тысяч, столько, дескать, нужно заплатить помощникам. Тогда Ржевский изложил план убийства. Знатная дама должна вызвать лицо. Последний поедет в присланном автомобиле, в котором шофером будет Ржевский, завезет в определенное место, где будут поджидать убийцы. После убийства Илиодор получит амнистию»[205].

«Монах» Илиодор представляется весьма важной фигурой в истории с покушениями на Распутина, но шлейф его мрачных идей невольно указывает нам на международный характер деятельности религиозного авантюриста.

Латинский мост в Сараево и проезжую улицу в селе Покровском, где родился и проживал Распутин, разделяют тысячи километров. Места эти весьма непохожи друг на друга. Единственное, что кажется общим, – это то, что на протяжении столетий тут была тихая провинциальная глушь. Сараевский мост был важной частью переправы в квартале, населенном преимущественно католиками, а под окнами дома Распутина происходила дорожная перепряжка лошадей.

Тем не менее эти две точки связаны кровью и тайной, явно не провинциальной, а мировой.

15 июня по старому стилю (28 по новому) 1914 года в Сараево для участия в военных маневрах прибыл наследный принц Австро-Венгрии Франц Фердинанд. Но дата визита была выбрана неудачно, в этот день сербы отмечали День святого Витта – мрачную годовщину битвы на Косовом поле, где сербское войско было разбито турками. В 10:10 кортеж из шести машин с австрийским эрцгерцогом и его женой, приветствуемый толпами народа, миновал центральное отделение полиции. Террорист бросил в его машину гранату, но ее, встав во весь рост, Франц Фердинанд отбил рукой! Бомба отлетела и убила шофера идущего следом автомобиля эскорта, ранила его пассажиров, полицейского и случайных зевак из толпы. Террорист поспешил проглотить цианистый калий, но большая доза вызвала тошноту. Покушавшийся попытался прыгнуть в реку, но его схватила толпа и передала в руки полиции. Покушение как будто провалилось, и кортеж на большой скорости устремляется к городской ратуше, где Франц Фердинанд, к удивлению свиты, принимает роковое решение: ехать в больницу и навестить раненных при покушении. Его жена объявляет, что едет с ним. И вот в 10:45, когда шофер эрцгерцога сделал правый поворот на улицу Франца-Иосифа, ему объяснили, что он едет неправильно. Тот разворачивает машину, но неожиданно двигатель глохнет. Это замечает еще один заговорщик – покупавший крендель в ларьке Таврило Принцип. Он, улучив момент, решительно подбегает к автомобилю и дважды стреляет в живот жене эрцгерцога, а затем и Францу Фердинанду в шею.

Принцип также пытается отравиться и также безуспешно. Он пытается застрелиться, но у него отбирают пистолет. Франц Фердинанд и его жена умирают по пути в резиденцию: с перерывом в несколько минут.

В тот же день шифрованная телеграмма об убийстве приходит в Петербург, в Отдел генеральной квартиры Главного управляющего Генштабом России.

Но, зная о произошедшем покушении на австрийского эрцгерцога, отвлечемся, чтобы посмотреть и на первое, почти удавшееся покушение на Распутина 16 июня 1914 года не только с позиции события в сибирском селе Покровском, где оно произошло, но и с позиции мировой истории, к которой оно имело прямое отношение.

«Из рапорта Прокурора Омской Судебной Палаты Министру Юстиции, № 2521

Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что 29-го (16-го) минувшего июня, около 3 часов дня крестьянин с.[ела] Покровского, Тюменского уезда, Тобольской губернии Григорий Распутин, вернувшийся накануне из Петербурга в названное село, вышел из своего дома на улицу за ворота. В это время к нему подошла мещанка города Сызрани Симбирской губернии Хиония Козьмина Гусева и, выхватив из-под платка кинжал, ударила им Григория Распутина в живот. Распутин бросился бежать по улице. Гусева погналась за ним, но Распутин, схватив с земли палку, ударил ею Гусеву по голове. Сбежавшимся на крик народом Гусева была задержана. Распутину оказана медицинская помощь сначала врачом села Иевлева Высоцким, а затем, по доставлении Распутина в Тюмень, хирургом Тюменской городской больницы Владимировым, но степень тяжести причиненного Распутину поранения пока не определена»[206].

В своих показаниях, данных уже 30 сентября 1914 года, Хиония Гусева так объясняла мотивы своего покушения: «Я считаю Григория Ефимовича Распутина ложным пророком и даже антихристом, потому что он в Синоде имел большую славу благодаря Гермогену – епископу и батюшке Илиодору, а в действительности его пакостные дела указали, что он развратник и клеветник»[207].

Из ее слов выходило, что мотивом нападения была, как ей представлялось, безнравственность Распутина. Сведения о нем Хиония Гусева получила от своего духовного наставника батюшки Илиодора (а в миру Сергея Михайловича Труфанова). Бывший иеромонах, издатель газеты «Гром и молния», был вождем религиозной секты в духе «Аум Синрикё». Ее адепты были вооружены финками и даже намеревались производить теракты.

За несколько лет до своих кровожадных планов, в 1905 году, наставник Гусевой Илиодор окончил духовную академию, преподавал в Ярославской семинарии, пытался соперничать с Распутиным в области политического влияния. Но в духовных исканиях вышел за рамки православия, за что решением Синода был переведен в Тульскую губернию, однако отказался ему подчиниться.

В своих показаниях, данных следствию еще в 1913 году, один из членов его организации, Иван Иванович Синицын, мещанин Борисоглебска, дополняет образ вождя секты важными деталями: «Бывшего иеромонаха Илиодора, Сергея Михайловича Труфанова, по лишению сана я знал хорошо и бывал у него на хуторе Большом в то время, когда он проживал в доме своих родителей, и затем, когда он отделился от них и переселился в свое собственное здание, которое он назвал „Новая Галилея“. В то время, когда Сергей Труфанов проживал в доме своих родителей, я находился при нем безотлучно месяца два и могу удостоверить, что приверженцы и поклонники его приезжали к нему на краткое время, не более суток. Здесь Сергей Труфанов возлагал хулу на Иисуса Христа и Приснодеву Марию, говоря, что Иисус Христос не Бог, а простой человек, родившийся от простой женщины, зачавшей не по наитию Святого Духа, а от плоти обыкновенного человека, что мать его имела и других детей, кроме Него, что Иисус Христос был распят, но не воскрес, а что воскресла только вечная истина, которую проповедовал Иисус Христос и которую теперь проповедует он, Труфанов, что мир существует миллионы уже лет, что мир этот создан Богом, но Бог, создав мир, отшатнулся от него и не вмешивался более в дела людей, что люди живут только на земле и, умирая, совершенно исчезнут, так как загробной жизни нет, и не будет никогда воскресения из мертвых; что православная вера не что иное, как колдовство и суеверие, а священники – колдуны, дурачащие людей; что он, Труфанов, создает другую религию, отринув из православия все лишнее: как браки, таинства; что Богом предопределено, что явится он, Илиодор, который создаст новую религию, и что благодаря этой новой религии совершенно изменится вся жизнь людей и все государственные законы»[208].

Но помимо этих весьма оригинальных взглядов Труфанов, по словам Синицына, занимался созданием склада взрывчатых веществ и оружия. Он утверждал в своих показаниях органам следствия: «…я убедился, что он не проповедник какой-либо религии, а политический революционер, злоумышляющий производство взрывов и убийство должностных лиц г. Царицына и бывших своих поклонников – богачей, как то: Рысиных, Лапшина, Меркурьева и др. Я знал, что названная выше Кистанова собрала в один месяц до 2000 рублей на приобретение взрывчатых веществ для производства бомб, каковые деньги и передала Сергею Труфанову. Кистанова собирала деньги „на святое дело“, не зная, что эти деньги она собирает на покупку взрывчатых веществ. Что деньги эти собираются на приобретение взрывчатых веществ, я узнал от Кузьмы Киреева (живет во 2-й части города Царицына), бывшего послушника иеромонаха Илиодора, собиравшего деньги в октябре месяце, но, узнав это, я и указал полиции местопребывание Сергея Труфанова в Накладке, убедившись, что Сергей Труфанов революционер.

По-видимому, Сергей Труфанов должен был заготовлять бомбы с Надеждою Перфильевой, которую, чтобы более связать с собою, и взял себе в жены. У меня имеются шесть писем Сергея Труфанова и две телеграммы. Телеграммы эти я завтра представлю вам, следователь, и объясню их содержание, но не подробно, так как не все мне известно из этих телеграмм»[209].

Более того, лидер секты Труфанов, оказывается, был связан с революционными террористическими группами. О чем также делает важное заявление Синицын: «Добавлю, что я узнал от Василия Иванова Воронина, проживающего во 2-й части г. Царицына за женским монастырем в доме № 33, что он, Воронин, по поручению Сергея Труфанова ездил в минувшем ноябре месяце, ранее 21 числа, в Петербург и в Москву за получением инструкций от революционных партий»[210].

Еще 28 декабря 1913 года Синицын явился к Распутину и сообщил ему о том, что Илиодор готовит на него покушение. Собственно, с этого и началось дело против Илиодора. Сам он был арестован и, казалось бы, должен был понести наказание за столь очевидные приготовления к нападению и другим террористическим актам. Однако в скором времени один из главных свидетелей – Синицын – был отравлен, а сам Илиодор был выпущен из тюрьмы министром юстиции Щегловитовым.

В своих мемуарах «Святой черт» Илиодор пишет о Гусевой: «В течение 1913 года она два раза была у меня в „Новой Галилее“. Во время бесед о причинах моей ссылки и ее последствиях я много рассказывал ей, как и другим гостям, о „блаженном“ Распутине. Она часто прерывала мои речи и горячо-горячо говорила: „Дорогой батюшка! Да Гришка-то настоящий дьявол. Я его заколю! Заколю, как пророк Илья по велению Божию заколол 450 ложных пророков Бааловых!“»

Более того, Илиодор описывает, как уже вооруженная ножом Хиония Гусева совершила в конце мая весьма затратное железнодорожное путешествие в поисках Распутина из Царицына в Ялту, оттуда в Санкт-Петербург и оттуда в Тюмень и Покровское. Для себя же отметим, что эти действия она совершала параллельно с подготовкой сараевских террористов, которые 28 мая вышли из Белграда в направлении боснийского Сараево, куда окольными путями им уже было отправлено оружие и взрывчатка.

Почему же возникла идея покушения на Распутина еще в 1913-м, а затем и в 1914 годах? Ответ прост: он стал бы помехой в случае, если бы маховик войны начал раскручиваться. И так уже было.

В 1914 году, буквально накануне покушения в Покровском, Распутин дал интервью писательнице Екатерине Радзивилл. Его высказывание было зафиксировано чиновником особых поручений при Департаменте полиции, откомандированным в распоряжение главного управления по делам печати.

«Я пояснила ему, – пишет Радзивилл, – что не ищу никаких материальных услуг, но прошу оказать мне любезность и рассказать для одной из газет, представительницей которой я состою, действительно ли правда, что Россия объявила бы Австрии войну в прошлом году, если бы он, Распутин, не помешал этому?

– Кто тебе это сказал? – спросил он.

– Так говорят вообще в Петрограде, – отвечала я, – и многие говорят, что вы правы.

– Конечно, прав, конечно, я действовал правильно, – отвечал он с явным раздражением. – Все эти идиоты и болваны, которые окружают царя, только и хотят, чтобы он наделал глупостей. Они думают только о себе и как бы устроить свои делишки. Но война – преступление, которое может совершить одна страна против другой. Властитель, объявивший войну, – преступник. Я сказал только правду, когда сказал царю, что он пойдет навстречу своей гибели, если позволит себя уговорить начать войну. Наша страна не подготовлена к войне, да и, кроме того, Бог запрещает войну. Если Россия начнет войну, то на нее обрушатся самые ужасные несчастья.

Я сказал только правду, и я рад, что мне поверили… что касается войны, то все это болтовня, войны не будет, а если и будет, так я наведу порядок так, что она скоро кончится»[211].

Тяжелое ранение Распутина сыграло на руку черногорским принцессам. И как воспоминал тесть Феликса Юсупова, великий князь Александр Михайлович: «Во время последнего приезда президента Французской Республики Пуанкаре в Петербург в июле 1914 года, Милица Николаевна напала самым нетактичным образом на Австро-Венгрию и заявила, что „радуется“ предстоящей войне. Царь сделал ей тогда строгое замечание, но ничто не могло остановить „черногорок“ от вмешательства в государственные дела и не выступать в ролях передатчиц пожеланий различных балканских интриганов»[212].

Близость двух покушений наталкивает на закономерный вопрос: а кто-либо был знаком и с сербскими террористами из «Молодой Боснии», и с сектой попа-расстриги Илиодора?

Да. Этим человеком был известный народоволец, активный подпольщик и эсер: так называемый «охотник за провокаторами» – русский политэмигрант Владимир Львович Бурцев. Он встречался в 1914 году с одним из важных деятелей «Молодой Боснии» Гачиновичем, который напрямую обращался к нему в поисках оружия и боеприпасов[213].

И Бурцев же вел потом переговоры с тайным посланцем Департамента полиции Манасевичем-Мануйловым, уполномоченным купить находившиеся за границей компрометирующие царскую чету и Распутина документы Илиодора, доверенным лицом которого он выступает. Кем же был в действительности этот революционер? Оставим этот вопрос открытым. Но укажем и еще на одно совпадение: марка пули для пистолетов, которыми были вооружены сербские террористы, и пуля, которую определил эксперт уже в связи с осуществленным убийством Распутина, совпадают – это браунинг /F.N./ калибра 7,65.

Покушение Гусевой хоть и нанесло Распутину серьезную рану, однако после излечения в больнице Тюмени Григорий Ефимович отбыл в Петроград, который уже был столицей страны, ввергнутой в войну.

Там Григория ждал другой заговор, завершившийся событиями ночи с 16 на 17 декабря 1916 года, которые переполошили весь Петроград.

Другой заговор ждал и Хионию Гусеву. 29 марта 1917 года ее документы затребовал к себе новый министр юстиции Керенский. И уже через двадцать дней, 19 апреля 1917 года, из Советского подъезда Зимнего дворца полетело в Тобольск личное распоряжение министра об освобождении Хионии Гусевой от пребывания в психиатрической лечебнице, куда она была помещена[214]. Фактически очевидная преступница выходила на свободу.

А после Октябрьской революции, 29 июня 1919 года, на паперти Храма Христа Спасителя в селе Покровском, но Московской губернии, эта же женщина нанесла ножевой удар патриарху Тихону[215]. И за это… она тоже была амнистирована. Но на этот раз уже не как сумасшедшая девственница-сифилитичка, а как мать двоих красноармейцев.

ГАРФ, Ф. 124, Оп. 57, Д. 745, Лл. 22–23–23 (об.)

Известно, что идеей брака Алике Гессенской и будущего императора Николая II была недовольна родная бабушка принцессы, английская королева Виктория. Пытаясь расстроить этот брак, она даже писала 29 декабря 1890 года принцессе Виктории Баттенбергской: «Так дальше продолжаться не может. Папа должен настоять на своем, и Алики больше не следует посещать Россию… Российское государство настолько плохое и прогнившее, что в любой момент там может случиться что-нибудь ужасное»[216].

Причиной этого негативного отношения, видимо, была обида юности.

Еще молодой незамужней королевой Виктория увлеклась русским цесаревичем Александром Николаевичем, впоследствии Александром II. И русский царевич ответил ей взаимностью. Но его отец, Николай I, отсоветовал сыну этот брак. Он считал, что негоже наследнику русского престола идти в принцы-консорты. Консортами называли не правивших мужей британских королев. Таковым, например, является нынешний муж Елизаветы II принц Филипп, герцог Эдинбургский.

Пристрастное, негативное отношение к России, пусть даже и союзнице, не изменилось в верхах Соединенного Королевства даже во время Первой мировой войны.

Высшее руководство Британии готово было использовать русскую армию как таран против Германии, но при этом продолжало считать Россию ужасной, плохой и, конечно же, подозрительной.

Вот почему ход расследования событий, разыгравшихся во дворце Юсупова в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года, чрезвычайно интересовал британскую разведку. Ее офис в столице Российской империи возглавлял офицер-фронтовик Самюэль Хор, правильнее сказать, он был официальным резидентом.

Часть своих впечатлений Хор описал в мемуарах «Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17», вышедших до Второй мировой войны лишь однажды – в 1935 году в Германии и в отрывках в Paris-Soir в 1936 году. Этот крупный английский чиновник, как и часть его коллег из британских спецслужб и высшей аристократии, испытывал симпатию к нацистам. В Берлине Хора даже рассматривали как возможного диктатора Англии в случае оккупации Альбиона. Вот почему англичанин решил сделать публикацию своих воспоминаний именно на немецком языке. Он разъяснял своим германским читателям, что в начале Первой мировой войны присутствие английской разведки в России было незначительно. Британская спецслужба не придавала особого значения тому, что происходило на Востоке. Россия, конечно же, была союзником, и беспокойства казались излишними. Я излагаю вкратце позицию Хора из его мемуаров. В действительности в РГВИА в Фонде Петроградского военного округа 1343, в описи 8, освещающей деятельность контрразведки, мы найдем немало дел, посвященных вмешательствам английских агентов в российские события и британскому шпионажу в предвоенное время и в дни войны.

Важной точкой пульсации английской конспиративной энергии стал так называемый русско-британский госпиталь. Среди предложенных трех вариантов для его размещения имелся Строгановский дворец, бывшее здание Германского посольства и дворец великого князя Дмитрия Павловича.

«Дворец ранее принадлежал великому князю Сергею Александровичу, в 1911 г. его супруга великая княгиня Елизавета Федоровна подарила дворец своему племяннику великому князю Дмитрию Павловичу. Последнего убедили в необходимости предоставления части дворцовых помещений под госпиталь. Сам он оставил за собой несколько залов на первом этаже»[217].

Несмотря на гуманитарный статус заведения, сюда регулярно приходили сотрудники британских спецслужб, в том числе и агент Освальд Рейнер. Возможно, это было потому, что идея создания такого госпиталя исходила от Министерства иностранных дел Великобритании, а устройство медицинского учреждения напрямую патронировала и даже работала в нем жена британского посла Джорджина Бьюкенен[218].

В связи с тем, что ход войны к началу 1916 года существенно замедлился, англичане стали внимательнее относиться к своим русским союзникам. Их пугал выход России из коалиции и перспектива подписания ею мирного договора с Германией, который позволил бы кайзеру перебросить на западный фронт дополнительно семьдесят дивизий.

В своих мемуарах Самюэль Хор подробно описывает, как после демобилизации с фронта в феврале 1916 года он был отправлен в Петроград в качестве нового резидента британской разведки.

До войны британский аристократ, будущий виконт Темплвуд окончил привилегированную школу Харроу, затем Оксфорд, где получил степень бакалавра. Его карьера была похожа на карьеры сотен других аристократов и британских чиновников. В 1914 году на непродолжительное время он даже избирался в парламент от респектабельного лондонского района Челси и представлял консервативную партию.

Хор добровольцем отправился во Францию на фронт, где служил первоначально в кавалерии в Норфолкском полку, а затем в авиации в рядах действующей армии. В конце 1914 года пневмония заставила его навсегда покинуть фронт. Медицинской комиссией Хор был признан негодным к строевой службе. Весь следующий, 1915 год прошел для него весьма скучно: он был членом призывной комиссии, аттестовавшей новых солдат перед отправкой на фронт. Это занятие настолько его не вдохновляло, что он решился подыскать другую службу, связанную с политической работой, возможно, и за границей.

Сделать это оказалось нетрудно: в феврале 1916 года его друг в военном министерстве предложил ему по протекции вакантный пост в Петрограде. Хору устроили беседу с главой разведслужбы МИ-1(a) капитаном Мэнсфилдом Каммингом.

Предложить это место человеку почти что штатскому, каким был Хор, Мэнсфилда Камминга подтолкнула склонность фронтовика к экстравагантным поступкам и принадлежность к правящему классу: это облегчало бы ему внедрение в русский высший свет в Петрограде, завязывание важных знакомств и получение осведомленных источников.

Хор сообщает в своих мемуарах, что первоначальной его обязанностью было лишь надзирать за работой британской разведки в Петрограде и оценить эффективность русской торговой антинемецкой блокады. Полностью его новая должность именовалась так: руководитель секретной английской миссии, прикомандированной к русскому Генеральному штабу. В Лондоне он прошел короткий, но интенсивный курс техники военной разведки, русского языка и литературы.

Его первые впечатления о Петрограде были достаточно противоречивы.

«В хаосе 1916 года повседневная жизнь становилась все труднее, – писал британец. – В первые недели я жил в отеле. Нехватка продуктов и топлива еще не была тогда насколько серьезной, какой стала всего через пару месяцев. Как офицер, я вообще-то должен был направиться в „Асторию“, которую правительство предоставило для офицеров обоих родов войск»[219].

В «Астории» размещались офицеры и военные миссии из стран Антанты. Кроме того, на Хоре лежала обязанность по размещению в этой гостинице аккредитованного при императоре и Генеральном штабе британского генерала Гэнбери-Уильямса, который в какой-то степени должен был теперь исполнить роль покойного Китченера.

В своих опубликованных в Германии мемуарах Хор признается, что 25 мая 1916 года он был потрясен полученным из Лондона письмом, в котором содержался приказ о наделении его чрезвычайными полномочиями, связанными с разведдеятельностью. В письме, посланном в тот момент жене в Лондон, английский резидент пишет, что ждет изменения характера его миссии, намекает на серьезные интриги, что идут между военными ведомствами, и сообщает об ожидании инструкций.

Гибель Китченера 5 июня 1916 года заставила британцев иначе посмотреть на события в петроградских салонах. Британский агент Брюс Локкарт напрямую связывал это событие с положением дел в Петрограде и писал: «…трагедия Китченера была бедствием, которое усилило болезнь тела России и слабость ее духа»[220]. Это было не частное мнение, а британская позиция в целом.

Вот почему на непродолжительное время Хор был отозван из Петрограда в Лондон для получения чрезвычайных инструкций.

Он вспоминал: «В начале лета, составив общее представление о возможности сбора информации в России, я вернулся в Англию. Мне сообщили, что я останусь в России еще надолго: миссия будет существенно расширена, охватит также вопросы военной торговли и систему паспортного контроля, что, в свою очередь, потребует связи с Архангельском, Харбином и Владивостоком, поэтому я могу взять с собой жену, чтобы она помогала мне в работе»[221].

Британский разведчик Брюс Локкарт, оценивая способности Самюэля Хора, в своих мемуарах «British agent», писал: «Его назначение в Санкт-Петербург не нашло одобрения в военных кругах. Трудно было понять, каким путем его миссия могла дополнять работу, проводимую другими английскими организациями. Он сам не обладал качествами, необходимыми для выполнения порученной ему работы, и, когда он приехал, я боялся трений и провала. Будь на его месте человек с меньшим тактом, мои предчувствия оправдались бы. Сэр Самюэль, однако, отдался задаче с неослабным и в то же время навязчивым энтузиазмом. Он изучил русский язык. Он работал неутомимо. Он поставил своей задачей встречаться с русскими всех классов. Он собирал информацию из многих источников и, в отличие от большинства других офицеров разведки, показал свое умение выискивать и отфильтровывать правду от вороха слухов. Короче говоря, он преуспел… Сэр Самюэль соединял в себе крупные способности, смелость, умение овладевать вопросом вместе с твердой и упорной волей»[222].

Брюс Локкарт неслучайно отмечает странность командировки Хора в Петроград. Его миссия предполагала особые действия в чрезвычайных для Англии обстоятельствах.

С первого появления англичанина в российской столице за ним ведет наблюдение немецкая разведка. Об этом Хор узнает необычным образом. Во время поисков квартиры для отдела шифрования своего бюро он останавливается в апартаментах царского садовника, швейцарца Граффа, расположенных на Французской набережной. Скорее всего, имелся в виду дом 8, принадлежащий тайному советнику Петрову, где нижний этаж сдавался внаем.

Хозяин, договорившись с англичанином, решил съездить в отпуск на родину – в нейтральную Швейцарию. Путь его пролегал через Швецию и Данию, потом через воюющую Германию. На датско-германской границе швейцарец был остановлен немецкими пограничниками, отказавшимися его пропустить через свою территорию. Имя садовника внесли в список лиц, чье пребывание в Германии было бы нежелательно. Разведка противника с подозрением отнеслась к садовнику, который сдал квартиру британскому разведчику. Очевидно, что за главой британских спецслужб в Петрограде была установлена немецкая слежка и его сопровождало наружное наблюдение. Отметим, что бывшее немецкое посольство находилось прямо напротив «Астории», через сквер.

Вот почему желание переехать из отеля в частную квартиру было связано для Хора не только с тем, что гостиница была переполнена. В то время русская контрразведка вела «Дело о расследовании деятельности администрации гостиницы „Астория“, способствующей проживанию в гостинице германских и австрийских подданных и лиц, подозреваемых в шпионаже»[223]. Последнее означало, что отель находился под постоянным наблюдением и контролем русских спецслужб, а это могло помешать и Хору, тем более что его миссия приобрела особый статус.

Когда в Петроград к Хору приехала его жена Мод, они поселились в небольшой, но удобно расположенной квартире на Мойке, 19.

На самом деле английские разведчики сняли целый пятиэтажный особняк, который и стал их, как он теперь официально именовался, «офисом Бюро паспортного (военного) контроля». Тут стоит обратить внимание на то, что эта организация действительно контролировала пограничный переходный пункт между шведским Торнео – и уже русским в Хапаранде. Предполагалось, что по нему в Россию могут проникать немецкие агенты. Хор имел и прямую связь с офисом британской разведки в Стокгольме, где, как предполагали, Россия могла вести сепаратные переговоры с Германией.

Помимо апартаментов сотрудников и их жилья, на Мойке, 19 находилась и касса резидентуры, подотчетная лично Хору, и шифровальное бюро его жены Мод. Так что траты на любые операции согласовывались с ним, и он был в курсе любых действий своих подчиненных в Петрограде. Средства на эти акции выделялись немалые. В своих архивных мемуарах Хор вспоминал, что во время новоселья он с коллегами тащил на четвертый этаж тяжелый сейф, настолько переполненный деньгами, что их приходилось трамбовать[224]. Отметим одну особенность: информация об этих чрезвычайно крупных средствах появляется 15 декабря по новому стилю, или 2 декабря по старому, то есть ровно за две недели до убийства Распутина.

Место для офиса британской разведки на хорде реки Мойки было выбрано неслучайно. На Мойке, 92 находился дом, во дворе которого убили Распутина, 94-й – дворец князя Юсупова. На Мойке, 104 жила семья Марии Головиной, поклонницы Распутина, но одновременно испытывавшей особые симпатии и к Юсупову. На Мойке, 106 находился дворец тестя Юсупова, великого князя Александра Михайловича, у которого в дни перед покушением жил Юсупов. Возможно, неслучайно Мойка, 8 – это другой адрес, на этот раз неизвестный резиденту Хору, но весьма важный для шпионской истории. В этом доме на другой стороне канала, который смотрел на окна британского развед-офиса, находилась конспиративная квартира контрразведки Петроградского военного округа. Там в 10-м номере проживал агент Бернаскони[225].

Главным объектом интересов Хора становится Распутин, о чем глава английской разведывательной миссии откровенно пишет в своих мемуарах: «Не было и дня, чтобы до меня не доходил какой-нибудь слух о его действиях, – вспоминал Хор. – А время от времени я получал подробную информацию о том, усиливается или ослабевает сейчас его влияние»[226].

Среди документов, добытых в те дни, важным английским трофеем становится копия доклада прокурора Святейшего синода, относящаяся к случаю, когда император вроде бы решил «наконец ликвидировать вопрос о Григории Распутине и отослать его от двора, как только будет найден новый массажист для царевича»[227].

В своих воспоминаниях Хор не без гордости сообщал:

«Новогодним вечером 1916 года[228] я отправил в Лондон срочную телеграмму, которая, ввиду ее строгой секретности, была зашифрована ключом леди Мод, с сообщением, что предыдущим утром в одном из петроградских частных домов был убит Распутин. Мое донесение было первым сообщением об убийстве Распутина на Западе, и позднее я первым из иностранцев узнал о нахождении тела»[229].

Произошло это так: в субботу во второй половине дня Хор присутствовал на заседании комитета по ограничению ввоза товаров из вражеских стран. Занятие это он не особенно любил, но участие в этом мероприятии входило в обязанности. И как только сонная атмосфера готова была сковать его сознание, как уже часто бывало, Хор заметил, что вдруг несколько членов комитета покинули заседание, а вернувшись, принялись что-то шептать своим соседям. Англичанин уверяет, что не придал этому особенного значения. И как только закончилось заседание, он вместе с председателем комитета Струве удалились в отдельную комнату, чтобы обсудить деятельность торговых фирм и предприятий, внесенных в черный список в связи с их подпольной и контрабандной торговлей с Германией и ее союзниками, как вдруг в комнату вошел сотрудник Министерства торговли и без всяких предисловий объявил, что сегодня рано утром великий князь Дмитрий Павлович и Феликс Юсупов убили Распутина.

Это событие было столь невероятно, что председатель комитета профессор Струве приказал принести любую вечернюю газету. Этим изданием оказались «Биржевые ведомости».

Струве просмотрел анонсы. Первый из них сообщал о мирных предложениях, второй о боях в Румынии, а третий гласил: «Смерть Григория Распутина в Петрограде». Заметка в газете занимала лишь строку, и к тому же на 2-й странице. Вот ее текст: «Сегодня в шестом часу утра в одном из аристократических особняков центра столицы, после раута внезапно окончил жизнь Григорий Распутин-Новых».

С этого момента, собственно, и начинается расследование Хора, а точнее, мониторинг русского расследования убийства Распутина. В нем есть несколько несомненных удач, которые следует принять во внимание. Они уже зафиксированы в том первом сообщении от 1 января по-европейски, и 19 декабря по-русски, отправленном в Лондон.

«Мне сообщили, что согласно опросу в его квартире на Английском проспекте[230] он покинул дом вечером в пятницу 29 декабря[231] и уехал на машине в сопровождении неизвестного офицера, с тех пор его не видели. В то же время создается впечатление, что заинтересованные люди нарочно распространяют фантастические и невероятные слухи для дискредитации всей истории. Никто не видел тела Распутина, и это играет на руку официальному опровержению и усиливает противоречия»[232].

Шифрограмма, посланная в Лондон на следующий день, дает не меньше пищи для размышлений: «Точно установлено, что Распутина действительно убили в доме князя Юсупова, а не в машине. Вечером прогремело несколько беспорядочных выстрелов, которыми была убита собака и разбито окно. Рано утром во дворе появились шесть человек, которые вынесли завернутый в шубу труп и положили его в ожидавшую машину. Насколько я знаю, все эти детали подтверждаются в отчетах агентов тайной полиции, ожидавших Распутина во дворе. Знакомый русский рассказывал мне, что один из его друзей видел отчеты, где во всех подробностях описано, как ночью к дому князя Юсупова подъехала машина, а затем отъехала от него.

Также говорят, что гости собрались довольно поздно, потому что большинство было вначале на званом вечере у мадам Головиной»[233].

В мемуарном тексте Хора есть и такое цитирование документа, посланного им в Лондон: «Кроме того, из абсолютно надежного источника мне сообщили, что императрице рассказали о преступлении в субботу вечером или в воскресенье утром»[234]. То есть это произошло или вечером 17-го, или утром 18 декабря.

«Мне известно еще, хотя из менее надежного источника, – сообщает Хор в Лондон, – что Ее Величество направила императору в ставку телеграмму следующего содержания: „Мы лишились нашего друга. В этом участвовали Дмитрий и Феликс (князь Юсупов)“»[235].

Сообщение источника Хора взято из телеграммы, посланной императрицей 17 декабря из Царского Села в Ставку. Передача текста источника несколько расходится с текстом императрицыной телеграммы в 16 часов 37 минут, но в целом соответствует ключевой фразе. Возможно, что это было подслушано в момент редактирования, и тогда объясняет, что фраза в телеграмме «Мы лишились нашего друга» в передаче в английском документе превращается в «Наш друг исчез». В оригинале телеграммы дальнейшая фраза звучит как: «Замешаны Феликс и Дмитрий»[236]. В передаче же источника: «В этом участвовали Дмитрий и Феликс (князь Юсупов)».

Но сегодня мы можем предположить, что таким «источником» для Хора был преподаватель английского языка цесаревича Алексея – британский подданный Сидней Гиббс. Он с самого начала был под подозрением у охранки и Департамента полиции, внесших его в «Список о справках по делу „Темного“ и других лиц, по особо важным обстоятельствам и случаям. За 1915–1916 г.».

В частности, там имеется «Гиббс, Сидней Иванович – великобританский подданный, 36 лет, протестантского вероисповедания, холост, почетный секретарь убежища и бюро для английских и американских гувернеров. Проживает в д. № 1/58, кв. 12, по Можайской улице, прибыл на жительство 21 июня 1910 г. из д. № 5 по Свечному пер. и прописался по заграничному паспорту, явленному в Русском консульстве в Лондоне 21 августа 1914 года. Занимает квартиру в 4 комнаты с платой 70 рублей в месяц. Имеет приходящую прислугу, мещанку г. Тулы, Екатерину Максимовну Щеглову, 32 л.

В той же квартире в 1911 году проживал великобританский подданный Генрих-Павел Дюкс, 21 года…»[237]

То есть квартира Гиббса даже стала в какой-то момент и квартирой известного британского агента Поля Дюкса. Только такой человек, как Гиббс, находясь в ближайшем окружении императрицы, фактически внутри царской семьи, мог быть свидетелем первых сведений об убийстве Распутина, поступавших царице.

Хор активно собирал различные сообщения, касающиеся покушения. Он достаточно точно описывает обстановку в доме Распутина в канун покушения и некоторые весьма тонкие обстоятельства мрачной ночи.

В «Донесении № 3» от 5 февраля 1917 года он докладывал в Лондон:

«Данные подробности можно считать достоверными, поскольку они были получены от людей, непосредственно связанных со всей историей.

Последние дни перед смертью Распутин очень нервничал и чувствовал себя не особенно хорошо.

Попытка самоубийства казачьего офицера, помолвленного с его дочерью, повергла его в состояние шока. Постоянно опасаясь за собственную жизнь, он был чрезвычайно осторожен, стараясь, чтобы его местонахождение всегда оставалось в тайне. Но двум доверенным лицам, Симоновичу и епископу Исидору, он каждый раз говорил, где находится и куда идет. Симонович – некрещеный еврей и торговец редкостями, а Исидор – епископ, уволенный на пенсию из-за дурного поведения. Они живут вместе на Николаевской улице. Распутин имел привычку звонить им по телефону, когда уходил из дома, и сообщать, где его можно будет найти. Вечером 29 декабря он был в своей квартире по адресу Гороховая, 64, с обеими дочерями, племянницей и секретарем, – они живут вместе и сами выполняют всю домашнюю работу. Поздно вечером он отослал агентов тайной полиции, сказав, что больше в них не нуждается. Вскоре после этого подъехала открытая машина с откинутым верхом, и кто-то постучал в заднюю дверь. Это был мальчик, часто приходивший к Распутину, которому он всегда сам открывал дверь. Мальчик что-то сказал Распутину, и тот ответил: «Я поеду». Потом оба поехали на машине по направлению к Фонтанке и у моста повернули направо. Об этой машине больше узнать ничего не удалось. Вскоре к дому князя Юсупова подъехала машина. Но закрытая, а не та, которую видели отъезжающей от дома на Гороховой, 64. Дворник в доме князя Юсупова или очень глупый, или очень хитрый, и узнать у него ничего не удалось. Но он согласился, что шофер был в форме и выглядел очень просто. Предположительно, это был брат великой княгини Ирины»[238].

В этих сведениях, собранных Хором, возникает и некий шофер в форме, который приехал в закрытой машине. Отметим для себя и фразу: «Предположительно, это был брат великой княгини Ирины». Она нам поможет позднее установить того, кто привез убийцу.

Внимание Хора привлекло и необычное поведение Марии Головиной, одинаково близкой Распутину и Юсупову, на следующее утро после покушения.

«Тем временем на Гороховой, 64, в доме Распутина царило возбуждение. В 7 утра пришли Симонович и Исидор. Они не понимали, почему Распутин не сообщил им, где его искать. Вскоре пришла подруга Распутина мадемуазель Головина, заявившая: „Я знаю, где он, все в порядке, я сейчас позвоню“. Говорила по телефону она почему-то по-английски и, окончив разговор, сказала: „Он скоро будет здесь“. Но она казалась недовольной и позвонила опять, на этот раз из общественного телефона на улице, поскольку явно не хотела, чтобы Симонович и Исидор ее слышали. Вернувшись, она сказала: „Он уже покинул то место, где я рассчитывала его застать“»[239].

Все эти важные детали, которые привлекли внимание Хора, имели большое значение для понимания обстоятельств преступления.

В своих документах о деле Распутина, отправленных в Лондон, Хор подчеркивал: «Данные подробности можно считать достоверными, поскольку они были получены от людей, непосредственно связанных со всей историей». Он упоминает также о существовании «других надежных источников». Что это за источники английской разведки и могли ли таковые существовать?

В книге, вышедшей в Германии в 1935 году, Хор прямо называет своих информаторов, и они производят впечатление. Например, англичанин, сообщая в Лондон об обнаружении тела Распутина, говорит, что уже 19 декабря утром, буквально накануне вскрытия, к нему пришел прямо в бюро полковник, представитель жандармского корпуса при Генеральном штабе, заявивший, что в подтверждение дружеских отношений хочет оказать большую услугу.

«Только что нашли тело Распутина. Его не видело еще ни одно важное лицо. Не желаете пойти вместе со мной и стать единственным иностранцем, который его увидит?» Стояло темное и страшное петроградское утро, а я только приходил в себя после тяжелой простуды. Неужели можно упрекнуть меня в трусости и нехватке предприимчивости, что я, поблагодарив его за любезность, отклонил это заманчивое предложение? Боюсь, что я показался полковнику немужественным человеком и сильно упал в его глазах»[240].

Начальник военного отдела полиции при Генеральном штабе – это не кто иной, как начальник 9-го делопроизводства Департамента полиции Николай Валерьевич Волчанинов, в сущности, глава русской политической контрразведки. Донесение № 3 от 5 февраля 1917 года, которое также приводится в немецких мемуарах британского агента, не оставляет сомнения, что другими его источниками информации были министр юстиции Макаров и, возможно даже, прокурор Завадский, который фигурирует в опубликованном донесении под псевдонимом Заравацкий. В отличие от Волчанинова и Макарова, на момент подготовки публикации Хора в 1935 году Завадский был еще жив.

А вот что вспоминает британский представитель при русском Генеральном штабе генерал Гэнбери-Уильямс: «30 декабря 1916 года (по старому стилю 17 декабря).

Нынче вечером у меня в номере (гостиницы „Астория“) находился Чарли Бэрн, мой старинный друг, встреча с которым меня очень порадовала. В это время мне позвонил Вильтон (петроградский) корреспондент „Таймс“: „Они таки добрались до него, генерал“. Я понял, о чем идет речь. Вильтон имел в виду убийство Распутина»[241].

И в английской военной миссии, и в английском посольстве, как следует из материалов, в том числе и Хора, были всесторонне осведомлены о многих подробностях этого резонансного убийства. Как мы видим, этот контроль не был отнюдь простым интересом. С самого начала британцам удалось контролировать ход расследования на самом высоком уровне и получать важные документальные свидетельства от лиц, проводивших дознание и следствие.

7 января 2017 года в Times вышла архивная публикация сообщения британского журналиста в Петрограде Роберта Вильтона, которая представляла собой срочное сообщение, полученное из столицы России в связи с убийством Распутина. Предисловие к публикации написал известный британский колумнист и историк Бен Макинтайр. Он разъясняет, почему в момент получения сенсационной новости из столицы России она все же не была сделана шапкой Times или центральным материалом этой серьезной британской газеты: «Детали были слишком сенсационными, слишком лихорадочной была международная ситуация, – поясняет Макинтайр и добавляет: – Согласно официальной истории этой газеты, тогдашний редактор, влиявший до некоторой степени на Министерство иностранных дел, решил, что яркие интересные детали не подходили по стилю для колонок „Таймс“». Поэтому вместо публикации получился клочок объявления под заголовком «Большие военные новости», в котором просто сообщалось, что «печально известный российский монах мертв»[242].

Публикация же из архива Times материала Вильтона нам интересна некоторыми деталями, которые хоть и не содержатся в прокурорском деле, однако подтверждаются другими документами. Приведем выдержку:

«Сегодня, приблизительно в 2:30 утра, полицейский, который стоит на страже в доме Министерства внутренних дел, расположенного на Морской улице, услышал выстрелы из дворца князя Юсупова, расположенного на противоположной стороне Мойки. Поскольку это специальный пост и полицейскому на дежурстве запрещают оставлять его, он вошел в помещение участка Министерства внутренних дел и поговорил по телефону с полицейским сержантом соседнего участка. Отсюда уже новости о стрельбе были переданы в Казанский полицейский участок, на территории которого расположен дворец. Начальник полиции, полковник Рогов, с группой выдвинулся к указному месту.

Опрос дежурившего у смежных зданий дворника выявил, что выстрел был сделан из крыла дома князя, примыкающего к дворцу. Чтобы выяснить причины стрельбы во дворце, полицейскому, помощнику капитана Крылова, приказали войти в здание, и ему сообщил дворецкий, что внутри продолжается прием и что одна из августейших персон, принимающих в нем участие, стреляя по цели, промахнулась и выстрелила в окно, в доказательство этого капитану Крылову было показано разбитое окно во втором этаже, выходящем на сад.

Данные, полученные посредством расследования, были сообщены полковником Роговым той же самой ночью полицмейстеру 2 отделения Петроградского градоначальства генерал-майору Григорьеву и М. Чаплыгину, дежурному чиновнику в Префектуре.

Едва полицейские отошли от дворца, как легковой автомобиль проехал вдоль канала Мойки и остановился около небольшого пешеходного моста, выходящего прямо к дворцу. Было замечено, как вышли четыре мужчины. Их лица были закрыты какой-то черной материей. Как только пассажиры вошли в автомобиль, шофер немедленно погасил свои огни и на максимальной скорости уехал вдоль канала.

Эта сцена была засвидетельствована детективом, приписанным к охранке по имени Тихомиров, который был поставлен полицейским управлением, чтобы наблюдать за Распутиным. Тихомиров, предполагая, что замаскированные мужчины в маске, которые вошли во дворец не через главный вход, а от боковой двери, расположенной в задней части сада, были грабителями, поспешил через канал в отделение полиции и отсюда позвонил и сообщил о том, что он наблюдал, генералу тайной полиции Комиссарову»[243].

В картотеке агентуры Петербургского охранного отделения, хранящейся в ГАРФ, действительно имеются данные о филере (то есть сыщике-наблюдателе) Федоре Тимофеевиче Тихомирове, отставном унтер-офицере, из крестьян Ярославской губернии Мышкинского уезда, в звании полицейского надзирателя. Имеющаяся переписка о нем прослеживается до 1915 года.

Обращение сыщика к Михаилу Степановичу Комиссарову тоже не кажется невозможным. До марта 1916 года, когда его отправили в отставку, генерал-майор был помощником начальника Петроградского охранного отделения и считался одним из друзей Распутина: теоретически филер Тихомиров мог знать своего начальника. Интрига состоит в том, что сам Комиссаров находился не так уж и далеко от места убийства Распутина. Вот что показала его жена членам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. «С июля 1916 года мой муж нигде не служил и никаких отношений в Министерстве внутренних дел не имел. Проживал в гостинице „Астория“»[244].

Что делал в сугубо военном отеле этот весьма осведомленный человек, остается только гадать. Но, возможно, он выполнял там роль квалифицированного наблюдателя за сотрудниками британской миссии, также проживавшими в «Астории».

Тут надо указать и еще на один поразительный факт: сообщение Роберта Вильтона почти полностью, за исключением небольших деталей, текстуально совпадает с так называемым Донесением полиции от 30 декабря 1916 года, которое британский дипломатический курьер и ювелир Альберт Стопфорд, как он уверяет, получил от посла Бьюкенена. Этот документ с подзаголовком «буквальный перевод официального донесения, составленного полицией», якобы попавший в английское посольство прямо из штаба расследования, был опубликован Стопфордом в своих первоначально анонимных мемуарах в лондонском издательстве Хайнемана в 1919 году[245]. Правда, фамилия Комиссарова здесь уже отсутствовала.

И в неопубликованном материале Вильтона, и в сообщении, появившемся в мемуарах Стопфорда, мы также видим пересказ истории об автомобиле, в который погрузили тело и который впервые узнали со слов Арона Симановича.

И хотя многое в обоих материалах выглядит правдоподобным, часть изложенных историй с погоней и прочими лихими поворотами сюжета кажутся придуманными специально.

Однако сегодня понятно, почему в 1917 году «Таймс» отказалась от публикации сообщения Вильтона, ведь такая заметка могла вызвать подозрение в прямом контроле за русскими следователями со стороны англичан, а это привело бы к международному скандалу и прямому конфликту с царем.

Парадокс, но русская пресса узнала об убийстве Распутина намного раньше, чем полиция и прокуратура.

Сотрудник редакции «Петербургской газеты» писал: «В 2 часа ночи на 17 декабря я был послан в квартиру Распутина на Гороховой, 64, кв. 20, проверить слух об его убийстве, который был сообщен в это время в редакцию. Служащие дома, дворник и швейцар сообщили, что Распутин только что уехал на автомобиле. Это было в четверть третьего»[246].

Из этой информации непонятно, в четверть третьего Распутин уехал из дома или в это время туда прибыл корреспондент? Однако это «только что» в русском языке понятие растяжимое.

Но для нас важно то, что в два часа ночи кто-то в редакции уже располагал информацией об убийстве и эту информацию сотрудник мог получить только от заговорщиков или лиц, с ними напрямую связанных. Только такая сенсационная новость могла заставить репортера посреди ночи ломиться в двери распутинского дома и будоражить заспанных дворника и швейцара. Причем эта информация поступила до 2:30, когда во дворе дома Юсупова прозвучали четыре выстрела. Значит, кто-то из заговорщиков решил опередить события и сообщить о еще предстоящем покушении как о случившемся факте. Этот кто-то, а скорее всего хозяин дома Феликс Юсупов со своего телефона, позвонил редактору «Петербургской газеты» и как слух сообщил об убийстве Распутина, что и привело к тому, что редактор послал сотрудника ночью проверять информацию, которая, что удивительно, в момент его прихода на Гороховую, 64 оказалась правдой!!!

Напомним, что уличные выстрелы прозвучали лишь через полчаса – в 2:30!

Первая попытка выяснить информацию о смерти Распутина закончилась ничем. Но уже ближе к вечеру «Петербургская газета» снова заставляет своего репортера отправиться на выяснение обстоятельств возможной смерти царского фаворита. Поражает уверенность редакции в произошедшем, хотя труп жертвы еще не найден.

«…В 5 часов вечера по поручению редакции, – пишет репортер, – я вторично поехал проверить слух об убийстве Распутина „в одном из особняков, принадлежащем высокопоставленной особе“. Заехав (по дороге) в этот дом /Мойка 92–94/ на квартиру Распутина по Гороховой улице я снова узнал, что Распутин с ночи домой не возвращался»[247].

В несколько искаженном виде, но в верном направлении, о событии пишет «Русская воля»: «В начале шестого часа утра к городовому, занимавшему пост на набережной Мойки между Синим и Полицейским мостами, подошел неизвестный и заявил, что он был свидетелем убийства, совершенного у подъезда особняка, и назвал имя убитого будто бы выстрелами из револьвера»[248].

Поражает дружный похоронный тон русской прессы и ее ироничное отношение к случившемуся. Причем все это происходило в момент, когда тело еще не было найдено. Вот что пишут, например, «Русские ведомости»: «Во всяком случае, Распутин, если оставить в стороне сексуальную сторону его биографии, по-видимому, все же лучше той среды, которая сотворила из него кумира. Но этот неслыханный скандал все же пора прекратить раз и навсегда»[249].

Надо сказать, что в целом печатавшиеся в газетах заметки выглядели правдоподобно и изобиловали подтвердившимися впоследствии деталями. Они во многом верно описывали события, произошедшие в ночь с 16 на 17 декабря. Приведем лишь некоторые:

«Сенсационные слухи об убийстве, распространившиеся вчера, продолжают волновать не только политические круги, но и весь город, и принимают все более правдоподобный характер»[250].

«Последняя версия убийства подтверждает участие в этом деле небольшого кружка великосветской молодежи, среди которых много титулованных особ»[251].

«В квартире Григория Распутина кутежи и попойки были обычным делом, но чаще всего он сам уезжал на „рауты“, после которых возвращался довольно поздно ночью в нетрезвом состоянии»[252].

«Из компетентных источников сообщают, что некоторые из видных представителей полиции и охранного отделения просили освободить их от производства расследования по данному делу»[253]. Это соответствовало правде – прокурор Завадский написал заявление, и его заменили Ставровским.

«Вечернее время» в статье, озаглавленной «Таинственное убийство», сообщало: «Через некоторое время по черному ходу вышло несколько лиц, с какой-то большой ношей в руках. Ношу эту положили в автомобиль и куда-то увезли»[254].

«Новое время» пускается в драматические спекуляции на темы родства: «Когда старшая дочь узнала об исчезновении отца, с нею случился тяжелый обморок. На Гороховую был вызван психиатр профессор Розенбах, пользовавший семью Распутина»[255].

Мир слухов, видимо, тревожил редакцию «Русской воли», и она обращалась к субъективному мнению: «У меня уже был куплен билет, чтобы уехать сегодня домой. Но остаюсь в Петрограде. Избиратели предадут меня суду Линча, если не привезу всех подробностей, – говорит депутат из провинции»[256].

В Петрограде в прессе действовало неофициальное пожелание царя, чтобы печатно имя Распутина нигде не упоминалось. Хотя газеты постоянно писали о нем. Для того чтобы избежать неприятностей с официальными властями, они использовали различные эвфемизмы, как, например, «известное лицо» и другие.

Фигура Распутина сама по себе была символом конфронтации общества. Накал страстей вокруг случившегося достиг такого градуса, что органы полиции были вынуждены провести превентивные короткие аресты сторонников покойного, дабы избежать беспорядков в Петрограде.

В «Родословной росписи князей Юсуповых от Абубекира», созданной в 1602 году, утверждалось, что начало рода была положено легендарным Абу Бакром (572–634), сподвижником и тестем самого пророка Мухаммеда. Именно этот Абу Бакр был после смерти пророка избран первым халифом ислама.

Этот факт до сих пор вызывает сомнения, но доподлинно известно, что важная часть генеалогического древа Юсуповых уходила на Восток, но не к татарам, как считал Распутин, а к действительному уроженцу Багдада всесильному Мухаммеду Абу Бакру ибн Райку, верховному главнокомандующему при халифе ар-Ради би-л-Лахе, период правления которого приходится на 934–940 годы.

С обсуждения этого вопроса и начинает свое исследование «О роде князей Юсуповых», вышедшее в 1866–1867 годах, князь Николай Борисович Юсупов. Обращаясь к происхождению семьи и выясняя личность основателя, автор замечал по поводу родства с пророком Мухаммедом: «Но это был не Абубекир – тесть Магомета, после него правивший мусульманами, а соименный ему через три века Абубекир Бен-Раиок, действительно также правивший всеми мусульманами и пользовавшийся титулом Эмира-эль-Омра (верховного главнокомандующего). Это был верховный сановник калифа Ради-Биллага, предоставившего ему всю власть свою в духовном и светском значении».

Другим именитым предком этого рода был хан Юсуф (1480–1555), при котором Ногайская орда, располагавшаяся в степях на южных рубежах России, достигла высшего расцвета. После вероломного убийства Юсуфа, совершенного его младшим братом Измаилом-мурзой, два сына покойного были отосланы в Москву, где правил тогда молодой Иван Грозный. С этих пор имя вельмож Юсуповых стало навечно связано уже с русской историей. Люди весьма состоятельные, они могли позволить себе иметь дворцы и поместья в Санкт-Петербурге и Москве и даже соревноваться в роскоши с монархами.

Когда был обнаружен труп Распутина, МВД пригласило для допроса одного из главных подозреваемых в убийстве – князя Феликса Юсупова. Он был человеком, знавшим почти все обстоятельства и последовательность событий той ночи. Позднее князь написал несколько воспоминаний об этом, охотно давал прессе интервью, но тем не менее всегда пытался скрыть важные обстоятельства.

То, что он сообщил дознавателям МВД, мало чем отличалось от текста его письма, направленного 17 декабря императрице в Царское Село.

«Протокол

1916 года, декабря «18» дня, в г. Петрограде, я, Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Попов на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил: „Зовут меня – Феликс Феликсович Юсупов-граф-Сумароков-Эльстон.

От роду имею 29, вероисповедания православного.

Проживаю – в Дворце Великой княжны Ксении Александровны в г. Петроград.

На предложенные мне вопросы отвечаю: с Григорием Ефимовичем Распутиным я познакомился около пяти лет тому назад в доме Марии Евгеньевны Головиной. В последние годы встречался с ним два раза в доме Головиных. В настоящем 1916 году встретил его в ноябре месяце тоже в доме Головиных, причем он произвел на меня гораздо лучше впечатление, чем в предыдущие годы. Так как я чувствую боль в груди и медицинское лечение не приносит мне осязательной пользы, я говорил по данному поводу с Марией Головиной, и она мне посоветовала съездить на квартиру к Распутину и с ним поговорить, так как он многих излечил и сможет быть мне полезным. В конце ноября я отправился к Распутину вместе с Головиной, Распутин делал надо мной пассы, после которых мне показалось, что будто бы наступило некоторое облегчение в моей болезни. Во время моих последних посещений Распутина последний, между прочим, сказал мне: „мы тебя совсем поправим, только нужно еще съездить к цыганам, там ты увидишь хороших женщин и болезнь совсем пройдет“. Эти фразы Распутина произвели на меня неприятное впечатление. Около 10 декабря Распутин позвонил мне по телефону и предложил поехать к цыганам, но я отказался под предлогом того, что у меня на другой день должны быть экзамены. Во время свиданий Распутин заводил разговоры о моей супруге, где и как мы живем, и высказывал желание познакомиться с моей супругой, на что я сказал уклончиво, что, когда возвратится жена из Крыма, можно будет увидеться, но сам не хотел Распутина водить в свой дом.

Я отделывал спешно помещение в моем доме на Мойке № 94, и Великий Князь Дмитрий Павлович предлагал мне устроить у себя вечеринку по поводу новоселья. Решено было пригласить на вечеринку Владимира Митрофановича Пуришкевича, несколько офицеров и дам из общества. По вполне понятным причинам я не хочу называть фамилии дам, бывших на вечеринке. Не хочу называть и фамилии офицеров, присутствовавших на вечеринке, так как это может возбудить какие-либо толки и повредить этим офицерам, буквально ни в чем не виноватым, по службе. Вечеринка была назначена на 16 декабря. Чтобы не стеснять дам, я приказал прислуге все приготовить для чая и ужина, а потом не входить. Большинство гостей должны были приехать не с парадного подъезда дома № 94 по Мойке, а с бокового хода от дома № 92, ключ от какового входа я имел лично. В столовой и кабинете приготовлено было для гостей все в исправности. Около 11½ часов вечера приехал Великий Князь Дмитрий Павлович с парадного подъезда, а потом съехались все и остальные гости. Все дамы приехали, безусловно, с бокового подъезда от дома № 92, а как приезжали мужчины, не помню. Собравшиеся пили чай, играли на рояле, танцевали и ужинали. Около 12½—1 часа ночи приблизительно я поднялся в свой кабинет в этом же помещении и тут раздался звонок. Оказалось, что по телефону говорил Распутин и приглашал меня приехать к цыганам, на что я ответил, что не могу, так как у меня гости. Распутин советовал бросить гостей и ехать, но я отказался. На вопрос мой Распутину, „откуда он говорит“, он не хотел мне сказать. Вопрос этот я задал Распутину, потому что при разговоре по телефону слышны были голоса, шум и даже визжание женских голосов, отчего я вывел заключение, что Распутин говорит не из дому, а из какого-нибудь ресторана от цыган. После этого разговора я спустился в столовую к гостям сказал им: „Господа, сейчас со мной говорил Распутин и приглашал ехать к цыганам“, на что последовали со стороны гостей шутки и остроты, предложение поехать, но все остались и продолжали ужинать. Около 2½-3 часов ночи две дамы пожелали ехать домой и вышли боковым ходом, с ними уехал Великий Князь Дмитрий Павлович. Когда они вышли, я услышал выстрел во дворе, почему позвонил и приказал какому-то из служителей посмотреть. Возвратившийся служитель доложил, что все уехали и на дворе ничего нет. Тогда я сам вышел во двор и во дворе увидел лежащую у решетки убитую собаку.

…я приказал позвать с улицы городового, которому сказал, что, если будут спрашивать о выстрелах – скажи, что убил собаку мой приятель. Бывший в это время в кабинете Пуришкевич стал что-то говорить городовому, что он говорил, я полностью не слышал…»[257]

Полицейских в этом рассказе должно было, безусловно, интересовать время. Оказывается, в «12½-1 часа ночи» Юсупову звонил Распутин. Другое любопытное время, упоминаемое Юсуповым, это «около 2½-3 часов ночи», когда две дамы пожелали ехать домой и вышли боковым ходом, с ними уезжал якобы и великий князь Дмитрий Павлович. На время их выхода приходится выстрел, который услышал Юсупов.

Эти сведения любопытно сопоставить с показаниями двух полицейских.

Ефимов: «В 2 ч. 30 м. ночи я услыхал выстрел, а через 3–5 секунд последовало еще 3 выстрела, быстро, один за другим, звук выстрелов раздался с Мойки, приблизительно со стороны дома № 92. После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский, крик; шума не было слышно никакого».

Власюк: «Около 4 часов ночи я услыхал 3–4 быстро последовавших друг за другом выстрела. Я оглянулся кругом – все было тихо. Мне послышалось, что выстрелы раздались со стороны правее немецкой кирхи, что по Мойке…»[258]

Несмотря на то что показания Власюка расходятся с остальными, можно сказать, что действительно роковые выстрелы раздались в 2:30 ночи или на несколько минут раньше.

Однако этот уверенный рассказ Феликса Юсупова полицейскому чиновнику все же отличается от того, что он поведал прокурору. Вот что вспоминал Завадский: «Если не ошибаюсь, прокурор суда тогда же сообщил, что какая-то собака действительно убита: окоченелый собачий труп был извлечен из-под снега в саду дворца, чтобы свидетельствовать о правде слов князя Юсупова. Но к ночи выяснилось, что собака была совершенно напрасно принесена в жертву сокрытия следов преступления. В. Н. Середа известил меня приблизительно в полночь, что взятая им кровь по исследовании оказалась человеческою»[259].

Вот как прокурор фиксирует новую версию Феликса о попадании человеческой крови на порог и снег под стеной его дворца: «Что касается следов человеческой крови, обнаруженных в садике, то князь Юсупов, совершенно исключая возможность убийства Распутина в его, князя, помещении, допускает возможность использования лицами, замыслившими убить Распутина, бывшей у князя вечеринки. Эти лица, как кажется свидетелю, могли пролить человеческую кровь в том месте садика, где она была обнаружена»[260].

В любом случае этот пассаж говорил о том, что «лица, замыслившие убить Распутина» князю Юсупову известны. Однако их имен он не сообщает. Собственно, об этом же говорит и ведущий следователь Ставровский, резюмируя результаты расследования: «Изложенные обстоятельства, не исключая в себе указаний на лиц, непосредственно совершивших самое убийство Распутина, тем не менее с достаточной определенностью устанавливают, что это убийство совершено или в отдельном помещении молодого князя Юсупова, во дворце князя Юсупова или же в садике соседнего с дворцом дома. При этом с большей вероятностью можно допустить, что Его Императорскому Высочеству Великому князю Дмитрию Павловичу, князю Феликсу Феликсовичу Юсупову графу Сумарокову-Эльстону и члену Государственной думы Пуришкевичу могут быть известны прямые виновники упомянутого убийства и сама его обстановка. Но, оберегая доброе имя и покой гостей, присутствовавших на пирушке, происходившей в ночь на 17 декабря, князь Юсупов и действительный статский советник Пуришкевич, по-видимому, не желая назвать этих виновников по именам и с полной откровенностью описать все обстоятельства убийства, и таким образом навлекают на себя подозрение в укрывательстве насильственного лишения жизни Григория Распутина»[261].

Любопытно, что еще накануне выхода первых парижских мемуаров Феликса Юсупова в СССР в VII томе сборника документов Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства об этом аристократе писали: «В его дворце и при его непосредственном участии был убит в ночь на 17 дек. 1916 Распутин…»[262]

Издание объявляло его соучастником, но не непосредственным убийцей.

Это связано с тем, что, как мы видели, сам он также сомневался в этом и даже намекал следствию, что лица, замыслившие убить Распутина, могли использовать проходившую у него вечеринку.

Конечно, встал вопрос и о тех женщинах во дворе садика. И хотя Феликс отказался их назвать, полиция довольно быстро выяснила, кто были эти две дамы. Одной из подозреваемых стала актриса балетной труппы Московских императорских театров Вера Коралли. Она была звездой немого кино и, конечно, примой Большого.

«Справка

Декабрь 1916 г.

Господину Директору Департамента Полиции. Артистка балетной труппы Московских императорских театров Вера Алексеевна КОРАЛЛИ, 27 лет, православного вероисповедания, прибыв 12 сего декабря из г. Москвы в столицу, остановилась в гостинице „Медведь“ /Конюшенная ул./, где заняла комнаты №№ 103 и 115 и прописалась по паспортной книжке, выданной конторой Московских императорских театров 16 августа 1914 г. за № 2071, сроком на 5 лет.

Вместе с нею прибыла прислуга, кр.[263] Ковенской губернии, Вилькомирского уезда, Жмудской волости Вероника Осиповна КУХТО, 25 лет, римско-католического вероисповедания, имевшая паспорт, выданный приставом 2-го участка Тверской части Московской столичной полиции 16 июня 1915 года за № 2038 сроком на пять лет. 19-го сего декабря с поездом, отходящим в 7 часов 20 минут вечера, эти лица выбыли в Москву. Билеты им были доставлены лакеем в дворцовой форме.

За время проживания в столице КОРАЛЛИ посещали: Его императорское высочество, великий князь ДМИТРИЙ ПАВЛОВИЧ с неизвестным офицером /небольшого роста, брюнет/ и адъютантом Его императорского высочества Михаила Александровича /в чине поручика/…

За время проживания в столице Коралли ночевала все ночи дома, точно так же не было замечено ее отсутствия в ночь с 16-го на 17-е декабря сего года. Неблагоприятных сведений в отношении всех поименованных лиц в делах вверенного мне отделения не имеется»[264].

Срок пребывания Веры Коралли в Петрограде полностью совпадал с временем осуществления убийства и заканчивался днем, когда был найден труп Распутина.

Балерина Большого тетра Вера Коралли была любовницей Дмитрия Павловича, впрочем, как и его любовником был Феликс Юсупов.

Дмитрий Павлович находился в интимных отношениях с женой своего дяди, великого князя Михаила Александровича, графиней Натальей Брасовой, а также с еще одной родственницей «г-жой Д.» – его сводной, по отцу, сестрой – Марианной Эриковной фон Дерфельден, дочерью княгини Палей (морганатической супруги отца Дмитрия – великого князя Павла Александровича). Она являлась женой сотрудника канцелярии Императорского двора и уделов фон Дерфельдена.

25 декабря, то есть почти через неделю после убийства, в четверть первого Марианна была подвергнута домашнему аресту. Задержание ее было произведено уже известным нам жандармским генералом Поповым, сопровождаемым двумя офицерами, четырьмя городовыми и четырьмя понятыми.

К сожалению, в 357-м деле 246-й описи архива Особого отдела Департамента полиции не содержится упоминания об этом событии. Но зато об этом упоминается в прокурорском деле: «В ночь на 25 того же декабря генералом Поповым, по его заявлению, был проведен обыск у госпожи Дерфельден, согласно распоряжению Директора Департамента Полиции с целью отобрания у нее переписки, устанавливающей ее связи»[265].

Описание этого обыска сохранилось в анонимном источнике за подписью неких сестер «А.», подруг Дерфельден в декабре 1920 года. К тому времени одна из трех дам, бывших на «памятном вечере» в Юсуповском дворце, уже была замужем за графом Заркенау и как актриса играла в Малом театре Нерису в «Венецианском купце» Шекспира.

«24-го декабря днем Марианна была у нас; лица на ней нет. К обеду она поехала на елку в Царское Село к матери; а вечером у нас не должна была быть. В 12¼ и в 12½ ч. ночи я протелефонировала Марианне, и мне сказали, что трубка снята[266]. В 12½ часа – телефон, и я слышу загробный голос графа Николая Константиновича Заркенау, который мне говорит, что сейчас к нему прибегал лакей Марианны Дерфельден с запиской от нее, где она пишет, что она арестована и что телефон у нее снят. Граф Заркенау и ротмистр Косиковский немедленно полетели к ней и просидели у нее до утра.

Дело было вот как: в 12¼ ч. раздался звонок, и когда открыли дверь, к ней явились: жандармский генерал Попов, два офицера жандарма, 4 городовых и 4 понятых. М. Э. Дерфельден, слава Богу, не растерялась (хотя ноги уже дрожали) и спросила: „Что вам угодно?“ Генерал Попов ей представился и сказал, что им приказано сделать у нее обыск и арестовать ее домашним арестом по приказанию начальника военного округа генерала Хабалова и министра внутренних дел Протопопова. С места сняли трубку и начали обыск»[267].

Понятыми были избраны лакей Дерфельдена, и ее горничная. У подозреваемой была изъята интимная переписка с Дмитрием Павловичем. Осмотру подверглись и вещи личного пользования. В шкафах и комодах полицейские искали дополнительные улики. Возможно, одежду, имевшуюся на подозреваемой в момент ее предполагаемого присутствия на убийстве. Обыск длился полтора часа. Перед дверями были выставлены два секретных сотрудника полиции и еще два в швейцарской. Записывались в специальный блокнот все, кто звонил, однако хозяйка к аппарату не допускалась.

Перед окончанием обыска генерал Попов предложил Дерфельден подписать два документа. Первый уведомлял хозяйку о том, что с этого момента она находится под домашним арестом и ей запрещены любые телефонные разговоры. Вторая бумага – акт о производстве в ее доме обыска, состоявшегося в присутствии понятых и завершившегося изъятием ее личной переписки.

Когда Попов и часть его людей покинули апартаменты, баронесса попросила лакея передать записку в аптеку, якобы для лекарств. Полицейские, бывшие в доме, посоветовавшись, все же пустили слугу на улицу, а тот в свою очередь передал послание Дерфельден графу Заркенау, который на следующее утро просил всех, кто может, навестить баронессу.

На следующий день к домашней заключенной хлынули посетители. Одной из первых ее навестила великая княгиня Мария Михайловна-младшая, затем в доме перебывали члены Государственной думы и Госсовета. Все гости фиксировались приставленной к Дерфельден охраной. Но уже в 11 вечера Дерфельден по телефону было сообщено, что она свободна.

Это освобождение было в большей степени связано с усилиями ее брата. Днем он съездил в Царское Село, в домик к Вырубовой. Фрейлина сообщила по телефону о его визите царице, и та приехала к ней для беседы с визитером. Брат Дерфельден спросил о причине ареста сестры, в ответ услышал вопрос императрицы: «А разве она не участвовала в этом деле?» Затем Александра Федоровна позвонила министру внутренних дел и просила его принять брата арестованной.

В девять вечера эта встреча состоялась. Брат уверял министра, что его сестра не участвовала в убийстве. Затем Протопопов телефонировал генералу Попову и велел снять домашний арест. Но в половину 12 ночи министр все же позвонил Дерфельден и просил ее быть завтра, 26 декабря, в полдень, в его кабинете для конфиденциальной беседы.

Диалог, состоявшийся там, весьма любопытен.

«Она ему с места: „По какому праву вы меня арестовали?"

Он: „Голубушка, не сердитесь, кто не ошибается? Ну, вот и мы ошиблись! А вы не участвовали в этом деле?"

Она: „К сожалению, не участвовала, и глубоко об этом сожалею. Я только не понимаю, отчего из убийства этого мужика делают такое grand cas[268]. Ведь если бы я убила моего старшего дворника, на это бы никто не обратил даже внимания“.

Он: „Вы молоды, волнуетесь; говорите осторожнее. Вы можете себя погубить“.

Она: „Я ничего не боюсь, у меня совесть чиста!"

Он: „Я знаю, что вы храбрая, мне рассказывал генерал Попов, как Вы прекрасно себя вели, когда у Вас делали обыск“.

Она: „Мне бояться нечего. Я должна вам передать от великого князя Павла Александровича, что он глубоко огорчен, что волею судеб он сейчас неминуемо должен остаться и жить в стране, где такой произвол“.

Он: „Я уже Вам сказал, моя родная, чтобы Вы были осторожнее. А скажите мне, пожалуйста, что общего между Вами и великим князем Павлом Александровичем"[269]?

Она: „Я удивляюсь, что вы не знаете“.

Он: „Как мне знать? Ведь я совсем не из Вашего общества; я никого не знаю“.

Она: „Удивляюсь! Надеюсь, что со мной такие шутки больше не повторятся!"

Он: „Будьте спокойны, пока арестов не будет. Позвольте мне называть Вас барышней, Вы так молоды!"

Она: „Прошу относиться ко мне с уважением; я замужем и у меня 8-летний сын“.

С этими словами ушла»[270].

Баронесса вела себя нагло. Министр же, отменив домашний арест, все же не отменил наружного наблюдения за подозреваемой. Ее спасло только заступничество родственника и мягкость императрицы. А ведь это был бы действительно скандал, если бы вдруг обнаружилось, что жена барона Дерфельдена, мать 8-летнего сына, оказалась ночью в одной компании с Распутиным, со своим сводным братом-любовником Дмитрием Павловичем, Верой Коралли и Юсуповым. Подозрение на участие 4 взаимных любовников в убийстве Распутина заставляло предположить, что ночная акция, помимо покушения, могла иметь и характер кровавой эротической оргии. Именно этого и боялся Феликс Юсупов, когда в последующих воспоминаниях исключил из числа соучастников женщин.

Однако прокурор Ставровский, сотрудник не МВД, а Министерства юстиции, все же устроил допрос «Дерфельден, которая удостоверила, что об убийстве Распутина ей известно только из газет. По словам Дерфельден, она познакомилась с Распутиным лет 5 тому назад у своей тетки Головиной, но последние 2 года с ним не встречалась. С молодым князем Юсуповым она также была знакома, однако в доме у него никогда не бывала. Участники вечеринки, бывшей у князя Юсупова 16-го минувшего декабря, ей неизвестны. Накануне Рождества у нее в квартире действительно был произведен обыск. Чем был вызван последний, Дерфельден, по ее заявлению, не знает, но в связи с делом об убийстве Распутина его не ставит»[271].

Почему все же в расследовании возникла фигура Дерфельден?

Об этом рассказал министр внутренних дел Протопопов, давая впоследствии показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства: «Приказ об этом я получил от б. Царицы; передала мне это по телефону Вырубова; основанием для обыска являлось заявление о том, что на ее, Дерфельден, квартире происходили совещания по поводу убийства Распутина…»[272]

Сегодня мы можем предположить дату, когда произошла сходка заговорщиков и окончательно был принят план убийства в ночь с 16 на 17 декабря. И ориентиром в этом нам станут показания дочерей Распутина, данные полиции и прокурору, а также дневниковая запись архитектора Белобородова, занимавшегося оформлением так называемой гарсоньерки (то бишь мальчишницы) для Феликса Юсупова.

В материалах прокурорского расследования мы читаем: «Около 12 часов дня Матрена Распутина ушла в гости, и, возвратившись домой в 11 часу вечера, застала дома отца, который ей сообщил, что он собирается в гости к „маленькому“, который еще за неделю пригласил его к себе, обещая за ним заехать. О предполагаемой поездке к „маленькому“ Распутин просил дочь никому не говорить ввиду того, что „маленький“ свое знакомство с ним почему-то скрывал. „Маленький“ был у Распутина всего раза три, и последний раз за неделю до указанного числа…»[273]

В показаниях полиции дата последней встречи перед покушением уточняется Матреной Распутиной: «Князя Юсупова я видела у нас на квартире дней 5–6 тому назад, следовательно, около 12 декабря сего года»[274].

В еще одном прокурорском документе находим более интересное уточнение: «Анна Распутина видела „маленького“ у Распутина всего один раз, дня за четыре до убийства последнего»[275]. Если принять за фактическую дату отъезда Распутина в Юсуповский особняк начало ночи 17 декабря, то нехитрая арифметика выдаст нам дату: 13 декабря!

Именно это число в дневнике архитектора подвала Белобородова возникает как дата принятия окончательного решения об убийстве Распутина. Вот что он пишет:

(13 декабря): «Князь Юсупов говорит мне: „Андрей Яковлевич, послезавтра у меня собираются несколько друзей; я бы хотел их принять в нижней столовой; постарайтесь закончить в ней все к вечеру этого дня. На другой день мы поедем с вами в Москву и оттуда в Архангельское“»[276].

И все же к указанной дате не успевали с обстановкой будущего места убийства: (75 декабря): «С раннего утра кипит работа под землей. Еще недавно здесь был банальный погреб для угля. Весь этот день прошел в лихорадочной работе в подземелье…»[277]

И только после всех приготовлений в подземелье дата становится окончательной: «15 декабря 1916 г., полночь. Встреча с князем, чтобы бросить последний взгляд на помещения, приготовленные к ночному приему…»[278]

В 2001 году, находясь в Париже, я приехал на русское историческое кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Проходя по аллеям этого впечатляющего пантеона отечественных имен от Тарковского и Нуриева до деятелей русской эмиграции, я наконец обнаружил и могилу князя Феликса Юсупова. На каменной плите был укреплен традиционный для старой России православный крест с козырьком. Однако только теперь, признаюсь, я понимаю, что он мне чем-то напоминал крест работы Васнецова, поставленный когда-то на месте покушения на великого князя Сергея Александровича в Кремле.

Странным было то, что человек, который был погребен под этим русским крестом, был причастен к убийству, которое потрясло Россию и стало началом крушения империи.

Когда-то в семье Юсуповых после потери первого сына Николая, застреленного на дуэли, мать и отец князя были обеспокоены пороком единственного наследника. И так как весь Петербург тогда говорил о чудотворце с Гороховой улицы, исцелявшем прямо на глазах, то они решили определить к нему свое чадо. Последствия этого шага отразились на дальнейшей судьбе Юсупова.

«Доктор» Распутин должен был излечить Феликса от гомосексуализма, однако в действительности он раскрыл тайну порока самому царю и назвал государю имя человека, с которым Феликс был в интимной связи и который уже сватался к дочери царя Ольге. А это вывело Николая II из себя. Ему было неприятно узнать все это, тем более о будущем зяте – о князе Дмитрии Павловиче. Он был сыном брата царя, Павла Александровича, одного из самых близких Николаю родственников.

Поэтому то, что о Дмитрии и Феликсе сообщил Распутин, повергло монарха в шок. Он не мог предположить, как все это далеко зашло. Интимные отношения Феликса и Дмитрия уязвляли императорскую власть хуже большевистской пропаганды.

Распутин же продолжал пугать неприятной информацией. «Он был против брака одной из царских дочерей с великим князем Дмитрием Павловичем, предупреждая ее и даже советуя не подавать ему руки, так как он страдает болезнью, которой можно заразиться даже при рукопожатии. Если же рукопожатие неизбежно, то Распутин советовал сейчас же после этого умыться сибирскими травами»[279].

Так как дело касалось непосредственно царской семьи и ее родственников, Николай II попытался разрушить отношения Феликса и великого князя Дмитрия Павловича, используя для этого все имеющиеся у него средства. Дворцовой агентуре и полиции было поручено отслеживать Юсупова и препятствовать его контактам с членом царской семьи всеми возможными способами. Из мемуаров Феликса Юсупова следует, что унизительная слежка доводила князя до отчаяния.

Он вспоминал: «Мои отношения с Дмитрием должны были на время омрачиться. Их Величества, знавшие о скандальных толках на мой счет, неодобрительно смотрели на нашу дружбу. В конце концов они запретили великому князю видеть меня, а сам я оказался под неприятным надзором»[280].

Скандал имел еще одну неприятность. Подходило к концу пребывание Юсупова в Пажеском корпусе, теперь бы он мог выбрать себе новое место службы. Князь мечтал быть зачисленным в лейб-гвардию, где его друг Дмитрий Павлович служил в чине штаб-ротмистра и флигель-адъютанта. У Юсупова имелись все шансы рассчитывать на службу в самом привилегированном соединении в империи. У лейб-гвардейцев была самая красивая форма в русской армии, а престиж их связывался с участием в парадах и дворцовых церемониях. Скандал положил конец надеждам Феликса на службу в лейб-гвардии. Тем более, у Николая II были все основания считать, что именно Феликс, ездивший недавно в Англию и подражавший Оскару Уайльду, часто преображавшийся в травести-певца, совратил Дмитрия.

Постепенно страсти вокруг Феликса улеглись, и он, на радость своих родителей, обвенчался с красавицей Ириной 22 февраля 1914 года. Так в семью Романовых пришли деньги одного из самых богатых родов России. А семья Юсуповых стала обладать неприкосновенностью царских родственников. Но все-таки эта неприкосновенность, как оказалось, была неполной.

18 декабря Феликс Юсупов был еще на свободе и попытался отправиться в Крым. Он прибыл на Николаевский вокзал в сопровождении братьев своей жены и английского офицера, своего друга Освальда Рейнера.

Уже войдя на перрон, Феликс заметил там скопление сотрудников дворцовой полиции.

«Фундамент Дворцовой полиции заложили в декабре 1861 года с образованием особой Дворцовой городской стражи»[281], сообщает «История государственной охраны России. Собственная Его Императорского Величества охрана».

Дворцовая полиция была своеобразным подразделением российских спецслужб. Это было что-то вроде нынешней российской ФСО[282]. Главной функцией этой службы была внешняя охрана императорских дворцов и резиденций. Во главе ее стоял флигель-адъютант, полковник отдельного корпуса жандармов Борис Герарди, напрямую подчинявшийся министру двора Его императорского величества уделов, канцлеру Российской империи, царскому ординарцу и командующему главной императорской квартирой Владимиру Борисовичу Фредериксу.

Дворцовая полиция несла постоянную охрану вместе с военными постами. Она занималась и предварительной проверкой на благонадежность лиц, посещавших императорские резиденции, составляла специальные списки, которые перепроверялись через МВД. Узнать сотрудников дворцовой полиции на перроне было нетрудно, так как они отличались особой формой и внушительным ростом.

Юсупов пишет: «Когда я поравнялся с жандармским полковником, он подошел ко мне и, очень волнуясь, что-то невнятно проговорил.

– Нельзя ли погромче, господин полковник, – сказал я, – а то я ничего не слышу.

Он немного оправился и громко произнес:

– По приказанию Ее Величества выезд из Петербурга вам запрещен. Вы должны вернуться обратно во дворец великого князя Александра Михайловича и оставаться там до особых распоряжений»[283].

ГАРФ, Ф. 111, Оп.1, Д.2981, Лл. 12–12 (об.)

Зимой 2003 года я посетил баронессу Ольгу Николаевну (Эриковну) Кройц. Она жила в Париже на улице Георга V в фешенебельном доме. Подходя к ее подъезду, я заметил, как к этому же дому на мотороллере подъехал Жерар Депардье.

Баронесса напоила меня чаем и пригласила посмотреть старые фото времен ее отрочества. На снимках был Распутин на берегах реки Туры в традиционном сибирском малахае. Все фото были в идеальном состоянии, а часть из них были довольно известными. Их автором являлась Анна Вырубова. Она пользовалась фотоаппаратом «Кодак», одним из тех, что император дарил своим детям и близким, прививая любовь к этому техническому творчеству.

Теперь попытаюсь объяснить, кто же такая Ольга Николаевна и какое отношение моя собеседница имела к моему повествованию.

Ольга Николаевна застала последние балы в Зимнем дворце и была племянницей Марии Головиной, являющейся для нашей истории ключевой фигурой. Только увидев фотографии альбома Ольги Николаевны, я понял, сколько же лет моей собеседнице, и до конца не мог это осознать. Хозяйка говорила, что у нее были и другие снимки, но они погибли во время наводнения в Испании, где она жила во времена Франко.

Положение Ольги Николаевны Кройц было особенным. На фотографии 1911 года, сделанной в Биаррице, представлена ее семья. Слева направо: графиня О. В. Гогенфельзен, с 1915 г. княгиня Палей, это мать Ольги Николаевны. Урожденная Ольга Карнович, она была дочерью камергера высочайшего двора Евгения Карновича и родной сестрой Марии Головиной, секретаря Распутина, – также урожденной Карнович. Далее на фото дети графини от первого брака: сын Александр Эрикович фон Пистолькорс и Марианна, в девичестве Пистолькорс, по мужу Дерфельден. Та самая, что фигурировала в деле Распутина в качестве предполагаемой ночной гостьи.

В центре великий князь Павел Александрович с дочерьми Ириной и Натальей и сыном Владимиром. Так как этот брак был морганатическим, то есть неравным по родовитости, дети великого князя не могли носить фамилию Романовых. И они получили соответственно титулы князя и княжны Палей – по первым буквам имени отца Павла Александровича. И наконец, справа еще одна дочь от графини от первого брака, графиня Ольга Кройц, урожденная Пистолькорс. Очевидно, что этот фатальный брак Павла Александровича превратил всех детей новой супруги от первого брака и Ольгу Николаевну Кройц в родственников Дмитрия Павловича. Ну и, конечно, она была племянницей Марии Головиной, также находившейся в непрямом родстве со своим любовником – Феликсом Юсуповым, женатым на княжне Ирине Романовой. Поэтому понятно, что убийство Распутина носило характер внутрисемейного заговора.

Обвинения Марии Головиной в соучастии начались сразу же, в первые часы после убийства. Подозрения на ее счет имелись и у следственных органов.

Сама она так говорила об этих упреках со стороны царицы и фрейлины Вырубовой: «На меня очень рассержены, говорят, что я предательница»[284].

«Предательнице» припомнили и странный утренний звонок в первые часы после исчезновения фаворита, и ее уверения, что он жив.

Для предупреждения демонстрации на похоронах Григория Распутина отделением по охране общественной безопасности и порядка в столице в ночь на 20 декабря на короткое время, буквально до утра 21 декабря, был задержан ряд лиц, близких к покойному, в числе которых оказался царскосельский 2-й гильдии купец Сергей Михайлович Виткун. В специальной записке, содержащейся в секретном журнале особого отдела Департамента полиции, имеются его показания: «При опросе Сергей Виткун рассказал, что он большой почитатель покойного Распутина и лично задушил бы его убийцу, далее Виткун рассказал, что в отобранном у него письме на имя Анны Александровны Вырубовой / оставленном не вскрытым/ он пишет о своих подозрениях, что Распутина „предала“ стоявшая близко к нему его поклонница Головина»[285].

Предала или все же поддалась чарам Юсупова?

У Муни Головиной была причина, по которой она доверяла Феликсу слепо и почти гипнотически. Доверяя так, как она доверяла только Распутину. Причина эта была интимной и в большой степени связанной с печальной историей смерти брата Феликса – Николая Юсупова. Другая связана с оккультизмом.

Начало 1910 года было ознаменовано в Санкт-Петербурге небывалым спиритическим ажиотажем. Сюда, в столицу империи, ехали со всего мира различные медиумы и волхвы. Спиритические сеансы, проходившие в многочисленных кружках, скрашивали жизнь российской элиты, пресытившейся балами, картами, кутежами с цыганами в «Вила роде» и публичными домами.

Оккультный журнал «Ребус» разместил на своих страницах объявление: «В настоящее время при санкт-петербургском кружке для психических исследований проводятся сеансы с медиумом Янеком. Как нам передают, на этих сеансах развиваются довольно сильные явления. Обычный спутник сеансов Янека – „материализованный зверек“ – проявляет себя на этих сеансах, и говорят, что его даже удается видеть при красном освещении»[286].

Ян Феликсович Гузик проводил свои сеансы начиная с 19 декабря 1909 года по 11 марта 1910 года. Он вызывал в основном духов животных, так называемых элементалиев и человеческие души – души известных покойников. Например, Наполеона, Пушкина или Александра Македонского.

Импресарио Гузика выступал господин Чеслав фон Чинский.

«Небезызвестный нашим читателям фон-Чинский, – предупреждал журнал „Ребус“, – „великий посвященный“ в искусство извлечения и усвоения презренного металла, открывает охоту за русскими рублями!»[287]

Подданный Германии Чинский практиковал в Дрездене как врач-психиатр, где у него возник роман с богатой пациенткой. Родственники аристократки подозревали врача в гипнотическом воздействии на баронессу с целью завладеть ее состоянием и пытались помешать их контактам. Но любовники вели себя решительно. Чтобы запутать следы и уйти от погони, организованной настойчивой родней баронессы, они покинули Дрезден, перебрались в Швейцарию, а затем в Мюнхен. Туда был вызван бывший священник из Вены, который на скорую руку и обвенчал «молодых».

Родственники баронессы устроили скандал и инициировали судебный процесс. К участию в нем привлекались известные немецкие психиатры, практиковавшие гипнотизм, – эксперт Йенского университета профессор Прейер и авторитет в области телепатического воздействия и ясновидения барон фон Шренк-Нотцинг, родственник баронессы.

20 декабря 1895 года суд присяжных города Мюнхена вынес приговор по этому запутанному делу, в котором приговаривал Чеслава фон Чинского к трехлетнему тюремному заключению, уличив его в подлогах документов и различных махинациях с брачным свидетельством.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда Чинский, отсидев положенный срок, появился в России, у него возникли проблемы с Департаментом полиции.

9 июля 1910 года гипнотизер и мистик вручил градоначальнику Санкт-Петербурга Драчевскому заявление о своем назначении с 2 мая этого года членом верховного совета ордена мартинистов и генеральным делегатом ордена для России. В справке на имя начальника Санкт-Петербургского охранного отделения о таинственной организации, делегировавшей Чинского, сообщалось: «К сему департамент полиции добавляет: ложа Ордена мартинистов находится в Париже и, имея свой особый ритуал, примкнула к Всемирному масонству на федеративных началах»[288].

Агентура охранного отделения вычислила адрес Генерального делегата: «Кузнечный переулок, д. 16, кв. 2»[289]. Наружное наблюдение, установленное за мистиком, не обнаружило за ним никаких криминальных грехов. Но легализация ордена мартинистов так и не состоялась, потому что делегат не представил устав объединения.

Но это Чинского не остановило: он развернул агитацию, в которой ему помогали медиумы. Связь с миром духов, которой владел Чинский, сделала делегата авторитетом среди петербургских мистиков.

Братья Николай и Феликс Юсуповы с 1906 года увлекались спиритизмом и различными мистическими поисками. Любовь к этим предметам и сблизила их с чернокнижником и мартинистом – Чеславом фон Чинским. Особенно сильное впечатление он произвел на Феликса, который в ту пору постигал восточные учения и йогу, и вскоре заезжий маг оказался вовлеченным в семейную драму Юсуповых.

Николай Юсупов влюбился в известную петербургскую красавицу Марину Гейден. Беда была в том, что она уже была помолвлена с лейтенантом конной гвардии бароном Монтейфелем. Юсуповы резко воспротивились выбору Николая.

В преддверии свадьбы с Монтейфелем Марина Гейден поехала в Париж за свадебными аксессуарами. И вдруг счастливому барону сообщили, что его невесту видели в столице Франции в обществе Николая Юсупова. Разгневанный Монтейфель отправился в Париж и убедился в том, что это так и есть, вызвал князя на дуэль, которую назначили в Петербурге 22 июня 1908 года. Для Николая поединок закончился смертью.

Позднее в своих «Мемуарах» Феликс утверждал, что нашел письма, «из которых выяснил, что гнусную роль в этом деле сыграл некто Чинский, известный оккультист. Из писем явствовало, что Николай был полностью под его влиянием. Чинский писал, что он Николаю ангел-хранитель и что с ним воля Господня. Замужество девицы он объяснял брату видимостью и научил его поехать за ней в Париж»[290].

Но в петербургских салонах эту историю рассказывали иначе. Подружка князя Владимира Палея, некто Т. 3., утверждала: «Дуэль брата Ф.[291] Николая была подстроена Ф.(еликсом) же и неким чернокнижником Чинским. Что будто бы Ф. через подземный ход провел Чинского в спальню к 3. Ю.[292] и что Чинский сказал: „Завтра ваш сын Н. будет драться на дуэли и будет убит. Дайте мне 500 000, и я не допущу дуэли“. Она не поверила и прогнала его. Николай был убит, и Чинский опять явился тем же путем и сказал: „Дайте мне ту же сумму денег, как я прошу, и ваш сын встанет из гроба и скажет вам слово…“ Она вновь ответила, что не верит, что это простое совпадение. И Ф. сделался единственным наследником»[293].

Семья Юсуповых была одной из самых богатых семей России, и Чинский знал, что сумма в 500 000 рублей для них вполне реальная.

Но женщиной, которая действительно хотела выйти замуж за Николая Юсупова, была Мария Головина. Она сильно переживала его увлечение Мариной Гейден. Николай был завидным женихом, и когда его не стало, Мария все свое внимание обратила на Феликса. Она стала ключевой фигурой в истории знакомства одного из убийц и его жертвы. Вспоминая начало отношений с Григорием Ефимовичем, Феликс Юсупов писал: «Очень скоро мне позвонила приятельница моя, барышня Г., у которой в 1909 году я познакомился с Распутиным…»[294]

В показаниях, данных прокурору, Юсупов подтверждает, что стало причиной его знакомства с Григорием: «Относительно покойного Григория Распутина князь Юсупов заявил, что познакомился с ним недавно, посредством Марии Евгеньевны Головиной, интересуясь им как объектом для оккультизма»[295].

Секретарь Распутина Арон Симанович подтверждает все вышесказанное, когда, описывая печальное утро, припоминает разговор с дочерьми покойного и выясняет странную взаимосвязь.

«У меня уже не было сомнений, что Распутин сделался жертвой страшного заговора.

– Как же Юсупов с ним встретился? – удивленный, спросил я. – Ведь они были большие враги.

– Через Маню Головину, – к моему удивлению, ответила дочь Распутина.

Для меня это было непонятно. Головина была фанатичной поклонницей Распутина, и я не мог себе представить, что она могла бы явиться участницей заговора. Я отправился к Мане Головиной и не скрывал от нее мою тревогу.

– Григорий убит, – сказал ей я.

Но она мне не верила.

– Нет, вы ошибаетесь, – ответила она. – Григорий жив.

Я спросил ее, для какой цели она способствовала сближению Распутина и Юсупова. Для меня было ясно, что она и понятия не имела о заговоре. Она сообщила мне следующие подробности.

Родители Юсупова не были довольны своим сыном, и поэтому послали его для получения образования в Англию. Только после убийства из-за какой-то проститутки[296] на дуэли старшего брата ему было разрешено вернуться в Петербург. Так как Феликс был гомосексуалистом, то родители пытались его вылечить с помощью Распутина. Лечение, которому подвергался Феликс, состояло в том, что Распутин укладывал его через порог комнаты, порол и гипнотизировал. Немного это помогло. Но Феликс поссорился с Распутиным, так как последний был против его брака с дочерью великого князя Александра Михайловича, Ириной. План женитьбы Юсупова на великой княжне Ирине имел целью влить несметные богатства князей Юсуповых в семью Романовых.

Князья Юсуповы были татарского происхождения. Поэтому Распутин часто говорил, что в их жилах не течет русская кровь, и советовал Николаю не выдавать Ирину замуж за Феликса Юсупова, так как он вообще не мог быть мужем. Молодой Юсупов узнал об этих выражениях Распутина и страшно возмутился. Произошло очень бурное столкновение, после которого они не встречались, пока их опять не помирила Маня Головина»[297].

Признание Головиной в любви к Феликсу Юсупову зафиксировано в неожиданном документе – показаниях бывшего министра Протопопова Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Вот что он говорит: «К вечеру П. А. Бадмаев[298] мне сообщил, что М. Е. Головина ему призналась в своем горе. Она знала накануне о намерении Распутина кутить и ужинать у Юсупова. Его же Распутин звал „маленький“, она все это скрыла от А. П. Балка[299] и меня, потому что была неравнодушна к кн. Ф. Юсупову и боялась обвинения его в убийстве „отца“, которого тоже любила и почитала»[300].

Да, действительно, Маня разрывалась между преданностью Распутину и любовь к Юсупову. Но любовь к последнему все же взяла верх, и не приходится сомневаться, о ком идет речь, когда Юсупов пишет: «Позвонила меж тем м-ль Г. Рассказала, что человек двадцать распутинцев-фанатиков собрались у ней дома и поклялись мстить. Она своими ушами все слышала. Потому умоляет быть осторожными. Возможно покушение»[301].

Владимир Митрофанович Пуришкевич был уроженцем Бессарабии, от которой он и был избран в Государственную думу. В 1915 году этот деятельный человек стал начальником санитарного поезда, с которым длительное время находился на Румынском фронте. Там шли кровопролитные бои, и нужда в медицинской помощи была серьезной. К чести Владимира Митрофановича следовало бы сказать, что создание этого санитарного поезда было его инициативой. Этот комфортный состав, наверное, нельзя было бы в полной мере назвать медицинским. Здесь не перевозили раненых. Но имелась обширная аптека с запасами медикаментов, необходимых в полевых условиях и для военной хирургии. Кроме того, тут находилась целая библиотека, рассчитанная на офицеров и часть солдат. Поезд был во многом показательным, и он удостоился даже визита царя, который состоялся 29 мая 1916 года, когда состав прибыл в Могилев.

Дочь Распутина, Мария, хорошо помнила появление депутата Пуришкевича в квартире отца на Гороховой: «Когда жители Санкт-Петербурга впервые поверили в политическое влияние моего отца, к нему несколько раз приходил этот демагог, считавший, подобно многим другим политикам такого типа, что это его миссия – оказывать господствующее влияние на судьбу России. Его амбиции в то время были направлены на то, чтобы занять пост министра внутренних дел, который в сентябре 1916 года[302] был пожалован Государем Протопопову. С того дня визиты Пуришкевича прекратились, и я помню, как отец иронизировал по этому поводу. Но Пуришкевич, который был готов на что угодно для удовлетворения своих амбиций, уже с того времени начал считать моего отца препятствием, которое он полон решимости устранить»[303].

В кулуарах думы Пуришкевич стал разыгрывать роль прозревшего слепого и пророка. Орудием своей мести он избирает трибуну. Его разоблачительная речь прозвучала как гром среди ясного неба. Он говорил о всевластии Распутина, о влиянии на царя «темных сил», о германских интригах.

Посол Франции Морис Палеолог отметил в своем дневнике от 2 декабря (19 ноября ст. ст.) 1916 года выступление депутата: «К изумлению своих политических единомышленников, он произвел стремительную вылазку против „позорящих и губящих Россию закулисных интриг“»[304].

Распутин отреагировал на речь Пуришкевича телеграммой, посланной дворцовому коменданту:

«23 ноября.

Срочно. Ставка. Генералу Воейкову.

Вот, дорогой, без привычки даже каша и та не сладка, а не только Пуришкевич с бранными устами, теперь таких ос расплодилось миллионы, так вот и поверь, как касается душа, а надо быть сплоченными друзьями, хоть маленький кружок, да единомышленниками, а их много, да разбросаны, сила не возьмет, в них злоба, в нас правда. Посмотри на Аннушкино[305] лицо, для тебя оно лучшее успокоение.

Григорий Новый»[306].

Но вот 24 ноября, спустя день после распутинской телеграммы, в 22:00 его недоброжелатели собрались в санитарном поезде Пуришкевича на Варшавском вокзале для обсуждения плана убийства фаворита. Здесь уже присутствовали пять основных героев будущего убийства: сам Пуришкевич, вольноопределяющийся врач санитарного поезда Лазоверт, Феликс Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович и поручик Сухотин. Это заседание длилось два часа и закончилось выработкой плана действий. На нем были четко распределены роли всех присутствующих. Вот как, вполне реалистически, описывает структуру будущего преступления сам Пуришкевич: «…в назначенный день или, вернее, ночь мы все собираемся у Юсупова ровно в 12 часов ночи. В половине первого, приготовив все, что нужно, в столовой у Юсупова, помещающейся в нижнем этаже его дворца, мы поднимаемся наверх, в его кабинет, откуда он, Юсупов, выезжает к 1 ч. ночи за Распутиным на Гороховую в моем автомобиле, имея шофером д-ра Лазоверта.

Привезя Распутина к себе, Юсупов проводит его прямо в столовую, подъехав к ней со двора, причем шофер должен вплотную подогнать автомобиль к входной двери с таким расчетом, чтобы с открытием дверцы, автомобиля силуэты выходящих из него не были бы видны сквозь решетку на улицу кому-либо из проходящей публики как по эту сторону Мойки, так и по ту, где в № 61 находится полицейский участок и помимо всего могут прогуливаться шпики, ибо нам неизвестно, уведомляет ли всегда и уведомит ли на этот раз также Распутин своих телохранителей, где он проводит добрую половину ночи»[307].

Мы видим, что участники планировавшегося покушения отдавали себе отчет в близости круглосуточного полицейского поста.

«По приезде Распутина в дом Юсупова д-р Лазоверт, скинув с себя шоферские доспехи, по витой лестнице, ведущей от входа мимо столовой в гостиную князя, присоединится к нам, и мы, то есть Дмитрий Павлович, я, С. С. Лазоверт, становимся наверху у витой лестницы на всякий случай, дабы оказать помощь находящемуся внизу, в столовой, Юсупову в случае необходимости, если бы внезапно дело пошло не так, как нужно»[308].

То есть Пуришкевич признает, что план «Б» все-таки существовал.

«После смерти Распутина, которая, по нашим соображениям, должна была бы наступить через десять-пятнадцать минут по его прибытии во дворец и в зависимости от дозы выпитого им в мадере яду, князь Юсупов подымается наверх к нам, после чего мы все спускаемся обратно в столовую и, сложив в узел возможно большее из одежды Распутина, передаем это поручику С., который, облачившись в распутинскую шубу (С. по комплекции и росту в шубе может быть принят шпиками, коих мы все-таки опасались, за Распутина, прикрыв лицо поднятым воротником) и взяв узелок вещей Распутина, выходит с великим князем во двор и садится в автомобиль, на коем доктор Лазоверт опять за шофера; автомобиль направляется к моему поезду на Варшавский вокзал, где к этому времени в моем классном вагоне должна быть жарко затоплена печь, в каковой моя жена и жена д-ра Лазоверта должны сжечь все то из одежды Распутина, что привезут С. с великим князем.

Засим Лазоверт и его пассажиры погружают мой автомобиль на платформу, входящую в состав поезда, и пешком или на извозчиках отправляются на Невский во дворец великого князя Сергея Александровича; откуда, сев в автомобиль великого князя Дмитрия Павловича, возвращаются уже в этом автомобиле на Мойку, во дворец Юсупова, и опять-таки со двора, подъехав вплотную к дому, поднимаются в гостиную, где князь Юсупов и я должны поджидать их возвращения.

Засим, спустившись все вместе в столовую, мы оборачиваем труп в какую-либо подходящую материю и, уложив мумию в крытый автомобиль великого князя, отвозим его в заранее намеченное место и бросаем в воду, привязав к телу цепями двухпудовые гири, дабы труп не всплыл случайно на поверхность через какую-либо прорубь…»[309]

Обсуждение этого плана, как утверждал Пуришкевич, заняло всего два часа.

Этот оперативный план, как мы видели, во многом был выполнен.

Заметим себе, что цианистый калий действует почти мгновенно и нет смысла растягивать событие на 10–15 минут. Поэтому выпил бы ядовитое вино или съел ядовитые пирожные Распутин, было не столь важно – важно, что он должен был умереть именно в течение пятнадцати минут, даже «если бы дело внезапно пошло не так». Значит, кто-то должен был стрелять в Григория Распутина при провале главного плана.

Весь план покушения, приведенный Пуришкевичем, интересен с хронологической точки зрения. Его можно сличить со свидетельскими показаниями и обстоятельствами, установленными как факт в прокурорском деле.

Итак:

1) «Юсупов выезжает к 1 ч. ночи за Распутиным на Гороховую в моем автомобиле, имея шофером д-ра Лазоверта».

«Около 1 часа ночи на 17 декабря 1916 года в г. Петрограде к дому № 64 по Гороховой улице, в коем проживал Григорий Распутин, подъехал на автомобиле, управляемом неизвестным шофером, молодой человек, прошедший в квартиру Распутина с черного входа. Вскоре затем Распутин в сопровождении этого лица уехал на том же автомобиле…»[310]

2) «Привезя Распутина к себе, Юсупов проводит его прямо в столовую, подъехав к ней со двора, причем шофер должен вплотную подогнать автомобиль к входной двери с таким расчетом, чтобы с открытием дверцы автомобиля силуэты выходящих из него не были бы видны сквозь решетку на улицу кому-либо из проходящей публики…»

«Около 2 часов ночи, по удостоверению дежурного дворника дворца князя Юсупова Лазукова, к небольшой боковой двери в отдельное помещение молодого князя Юсупова, ключ от которого находился у последнего, подъехал автомобиль, на котором незадолго до того выехал Распутин из своей квартиры в сопровождении „маленького“…»[311]

3) «После смерти Распутина, которая, по нашим соображениям, должна была бы наступить через десять-пятнадцать минут по его прибытии во дворец…»

Из прокурорского дела мы знаем, что «после часа ночи городовой видел, как к дому-особняку князя Юсупова подъехал светлый открытый автомобиль, после чего спустя несколько минут послышались выстрелы и женские крики»[312].

Все именно так, как и задумывалось.

Кроме одного – жертва не умерла, а выбежала на улицу…

Впоследствии в своих мемуарах, вышедших в Париже, Юсупов упомянул и о провалившемся плане «А», в котором был цианистый калий. Пуришкевич же в мемуарах, впервые изданных значительно раньше – в Киеве в 1918 году, – делает важное уточнение: «Князь Юсупов показал нам полученный им от В. Маклакова цианистый калий как в кристалликах, так и в распущенном уже виде в небольшой склянке…»

Описанию приготовления яда и манипуляций с ним Пуришкевич посвящает несколько строк, где подробно рассказывает, как Юсупов передает доктору Лазоверту несколько камешков с цианистым калием, и тот строгает яд на тарелку. После чего цианистым калием начиняются пирожные с розовым кремом.

А Юсупов уже в своих воспоминаниях укажет, что общее количество яда получилось огромное, во много раз сильнее того, которое необходимо для смертельного исхода.

Затем, также в своих мемуарах, Юсупов вспоминает, как предложил Распутину попробовать чудесных пирожных. От них жертва не отказалась. Распутин стал ими закусывать мадеру. Известно, что цианистый калий, которым эта еда была начинена, действует за несколько секунд. Но на Григория он почему-то не оказал никакого влияния. Вот как Пуришкевич описывает впечатление Юсупова от неуязвимости Распутина: «Нет, говорит, невозможно. Представьте себе, он выпил две рюмки с ядом…»[313]

Впоследствии доктор Лазоверт, соучастник покушения, сообщил незадолго до своей смерти, что не смог нарушить клятву Гиппократа и вместо яда положил Распутину безвредный порошок. Этим и объясняется то, что жертва пребывала в нормальном состоянии[314].

Сегодня находятся исследователи, которые считают, что яд был и он был нейтрализован действием крепленого вина и пирожными. В подтверждение своих слов они даже утверждают, что у Распутина «пусть и получившего смертельную дозу, проявились все признаки интоксикации: обильное слюноотделение, раздражение слизистой горла»[315].

Но из самых банальных данных известно, что на телах людей, отравившихся цианистым калием, имеются очевидные признаки: вишнево-красный цвет ушных раковин и трупные пятна. Во время вскрытия головного мозга чувствуется запах горького миндаля.

А что же нам говорит об этом патологоанатомический осмотр тела Распутина из прокурорского дела? А вот что: «Обнаруженный при вскрытии трупа Распутина спиртовой запах из черепной полости и от содержимого желудка, а также состояние слизистой оболочки этого органа указывают, по мнению врачей, на то, что покойный в момент наступления смерти находился в состоянии алкогольного опьянения»[316]. Ни о каком яде здесь даже не упоминается. Интоксикация в таком очевидном случае была только алкогольная.

И что еще более интригующе, это заявление Маклакова, который пишет: «Пуришкевич пошел еще дальше; он утверждает, будто даже цианистый калий я дал Юсупову. Это совершенная неправда…»[317]

Зачем же тогда была затеяна вся эта история с цианистым калием? Был ли у нее смысл?

Считается, что рассказ о попытке отравления Распутина впервые появился в воспоминаниях Пуришкевича, опубликованных в Киеве еще в 1918 году. Но оказывается, что этот сюжет появился значительно раньше. Корреспондент газеты «Русские ведомости» передал специально для редакции по телефону из Петрограда подробный материал, опубликованный 19 декабря 1916 года в № 293. Вот как описано это в подробной криминальной хронике: «По одной из версий, первоначально было задумано покончить с Распутиным посредством отравления его цианистым калием. Отравить хотели во время пирушки в том доме, куда был привезен Распутин. В числе находившихся там лиц был, говорят, врач, который должен был выполнить эту миссию, но поведение одного из заговорщиков преждевременно обнаружило готовящееся отравление, и намерение это было оставлено»[318].

Получается, что с самого начала тема яда не была тайной и даже в газете она излагалась в согласии с мемуарами Пуришкевича, которые выйдут только в 1918 году?!

Однако и там, и в его подробных мемуарах в глаза бросались некоторые весьма важные обстоятельства, изложенные у автора с небольшими расхождениями с принципиальными обстоятельствами дела.

Странным уже выглядело достаточно долгое мемуарное пребывание Распутина в доме Юсупова. Странным было и долгое пребывание его убийц в соседней комнате, куда, по мемуарам, периодически поднимался Феликс, сообщая о том, что яд на Распутина не действует. А у них ведь был с самого начала, как мы видели, и запасной план.

Пуришкевич приводит слова Дмитрия Павловича после очередного прихода: «Погодите, Феликс: возвращайтесь обратно, попробуйте еще раз и не оставляйте его одного, не ровен час, он поднимется за вами сюда и увидит картину, которую менее всего ожидает, тогда придется его отпустить с миром или покончить шумно, что чревато последствиями»[319]. Феликс Юсупов в своих мемуарах пишет, что он предложил Распутину остаться в столовой, пока у жены гости.

«Войдя в дом, я услышал голоса моих друзей. Покрывая их, весело звучала в граммофоне американская песенка. Распутин прислушался:

– Что это – кутеж?

– Нет, у жены гости, они скоро уйдут, а пока пойдемте в столовую выпьем чаю»[320].

Если читателю когда-либо случится побывать в этом странном полуподвале во дворце Юсупова, то он волей-неволей отметит одно обстоятельство: место, где пировал Распутин, и так называемый кабинет, куда якобы удалялся князь, разделяет всего несколько шагов. И пройти туда Распутину в любом случае не составило бы труда. Даже минутная отлучка Феликса возбудила бы подозрение! Более того, любой разговор в соседней комнате мгновенно насторожил бы Распутина.

Но именно туда, где будто бы, по словам Феликса, находилась его жена, а на самом деле заговорщики, на глазах у фаворита почему-то поднялся привезший его шофер.

Вот как описывает Пуришкевич этот момент: «Еще мгновение – слышим сухой стук автомобиля, топот стряхивающих снег ног внизу и голос Распутина: „Куда, милой?“ Засим дверь от столовой закрылась за обоими приехавшими, и, через несколько минут, снизу по лестнице поднялся к нам д-р Лазоверт в своем обыкновенном костюме, снявший и оставивший внизу шоферские доху, папаху и перчатки»[321].

Это весьма любопытный момент: «внизу» – а значит, в этом самом помещении, где будут пировать Феликс и Распутин, Лазоверт неожиданно раздевается, снимает с себя профессиональное облачение и на глазах у Распутина удаляется наверх к заговорщикам и к жене Феликса, у которой, по словам князя, гости, которые скоро уйдут. Но тем не менее почему-то именно к ним и прошел шофер, а Распутин должен был ждать.

«Кутеж» в верхней соседней комнате тоже шел как-то странно, потому что Феликс, например, пишет о том, что в комнате, где они сидели с Распутиным, «царила напряженная зловещая тишина»[322]. И даже не было слышно никакого американского марша «Янки-дудль», который якобы, по словам Пуришкевича, крутили наверху по граммофону. Процитируем этот пассаж депутата: «Полагаю, что мы простояли у лестницы не менее получаса, бесконечно заводя граммофон, который продолжал играть все тот же „Янки-дудль“»[323].

Поверим, что Пуришкевич и его товарищи в это время якобы ждут в комнатке наверху. Владимир Митрофанович пишет о длительности времени ожидания: сначала «не менее получаса», затем «прошло еще добрых полчаса», потом «прошло еще четверть часа».

Между тем как ему и всем остальным должно было быть известно о мгновенном действии яда!

«Яд продолжал не оказывать никакого действия…»[324]

Во время рандеву Юсупова с Распутиным произошел и еще один странный инцидент: доктору Лазоверту, находившемуся в верхней комнате с заговорщиками, стало плохо. И он решил выйти на улицу.

Вот как описывает этот эпизод Пуришкевич:

«– Где Лазоверт? – спросил я поручика С. по уходе Юсупова.

– Не знаю, – ответил последний, – должно быть, у автомобиля!

„Странно“, – подумал я и намеревался уже спуститься за ним, как вдруг увидел его бледным, осунувшимся, входящим в дверь кабинета.

– Доктор, что с вами? – воскликнул я.

– Мне стало дурно, – прошептал он, – и я сошел вниз к автомобилю и упал в обморок, к счастью, ничком, снег охладил мне голову, и только благодаря этому я пришел в себя»[325].

Чем больше вчитываешься в воспоминания Пуришкевича или Юсупова и сравниваешь их с реальным местом события, тем больше понимаешь, что все описанное ими носит легендарный характер и имеет к реальным обстоятельствам покушения весьма условное отношение.

В том же 1918 году, когда вышло первое издание воспоминаний Пуришкевича, в Киеве находился и следователь Сергей Завадский, который когда-то начинал вести дело об убийстве Распутина. Он ознакомился с мемуарами Пуришкевича, и у него возникло множество вопросов, которые он впоследствии опубликовал в VIII томе «Архива русской революции» в статье «На великом изломе».

«Отнюдь не думая утверждать, будто медицинская экспертиза не может ошибаться, я только отмечу здесь, что рассказ Пуришкевича не совпадает с выводами экспертов»[326].

Мы уже видели, что в ночном разговоре с полицейским Власюком Пуришкевич взял на себя всю вину за убийство Распутина. А что же произошло дальше? В прокурорском деле Владимир Митрофанович Пуришкевич предстает в совсем уже странном свете.

Вот что он сообщает следователю: «Вечером 16-го декабря минувшего года я находился в гостях у молодого князя Феликса Феликсовича Юсупова графа Сумарокова-Эльстона в его доме № 94 по набережной реки Мойки. Кроме меня там было несколько человек, с которыми меня познакомили, но при представлении фамилии их не расслышал. Когда я ушел с этой вечеринки, в точности не помню, но утверждают, что не задержался, так как на 17-е число утром мною были приглашены в вверенный мне поезд Красного креста члены Государственной думы, которым я его и показывал 17-го числа в 9 часов утра…

На Ваш вопрос, следователь, был ли во время вечеринки приглашен в кабинет молодого Юсупова городовой и разговаривал ли я с ним, отвечаю, что не помню этого. Ни на этой вечеринке, ни вообще никогда Распутина я не видел. Об убийстве Распутина я узнал из газет, и никаких других сведений у меня об этом нет. На вопрос Ваш, следователь, слышал ли я выстрелы во время вечеринки, отвечаю, что не помню»[327].

В проекте же всеподданнейшей записки решено было внести дополнительное разъяснение о причине забывчивости депутата: «В свою очередь действительный статский советник Пуришкевич, давая судебному следователю показания в качестве свидетеля, заявил… все участники вечеринки были в веселом настроении – пили вино»[328].

Подобным заявлением Пуришкевич вставал в глухую оборону и фактически отказывался брать на себя вину, как это он сделал ночью 17 декабря.

Депутат вообще отрицал факт ночной встречи с городовым и ставил его в положение клеветника, решившего его оговорить.

Кроме того, Владимир Митрофанович вел себя весьма дерзко по отношению к следственным органам и полиции.

Серьезность заявлений Пуришкевича, его опровержение всего, что говорил Власюк, заставила следствие подвергнуть полицейского и дворецкого Бужинского, который, как выясняется из рассказа, и позвал его во дворец, очной ставке.

Думается, следователь Ставровский был удивлен тем, что произошло на его глазах. И вот что сообщает документ: «Власюк остался при своем первоначальном показании, что его пригласил Бужинский, которого он знает около 2 лет, и несмотря на то, что в указанную ночь было очень темно и улицы были плохо освещены, ошибиться он не мог. Бужинский же утверждал, что позвал Власюка к князю не он»[329].

Зачем же тогда была затеяна вся эта история с цианистым калием? Был ли у нее смысл? Был ли смысл у всех этих тягучих подробностей, созданных в мемуарах постфактум?

Да, он был – если мы уберем из этой истории цианистый калий, как того требует от нас прокурорское дело: яда в теле не обнаружено.

Байка с ядом должна была сыграть роль отвлекающего эпизода. А все последующие события из мемуаров, сплетен, поддельных документов предлагают нам как минимум двух, а то и трех случайных убийц, участников якобы спонтанного акта политических психопатов.

Один из них – Феликс, который описывает свой выстрел в подвале дома.

Другой – бегущий Пуришкевич, стреляющий на ходу по жертве на улице: «Выхватил из кармана мой „Саваж“»[330]. А затем: «Я бросился за ним вдогонку и выстрелил»[331].

И третий – Дмитрий Павлович, по словам Феликса, убивший во дворе собаку.

Но если яда нет и он не предполагался – мы сразу увидим, что с самого начала планирования убийства нужен был только один убийца и только с одним оружием. Каковым и должен был быть браунинг 7,65.

Именно выстрел оправдывает выбор подвала для убийства и то, что убийцы крутили на граммофоне мелодию «Янки-дудль»: чтобы заглушить звук выстрела. А для отравления звукоизоляция не нужна.

В случае удачного идеально спланированного убийства у всех были свои роли: Лазоверт ведет машину, на которой Феликс отправляется за Распутиным. Их задача Распутина привезти. Дмитрий Павлович, как член царской фамилии, нужен, чтобы исключить при любом расследовании возможность обычного следствия, две дамы – для того, чтобы показать Распутину, что в подвале действительно пирушка. Пуришкевич, недавно обличавший Распутина в думе, видимо, для того, чтобы обличить его перед убийством. Поручик Сухотин, чтобы после убийства, переодевшись Распутиным, сымитировать его отъезд.

И должен быть сам убийца.

Кто он?

Он тот, кого городовой Ефимов видел из своей будки как человека в военно-походной форме. Думается, его же проезжающим в машине по Мойке должен был видеть и городовой Власюк, ведь если, услышав выстрел, он отправился к реке, мимо него должен был проехать таинственный автомобиль.

Примечательно, что в советском фильме Элема Климова «Агония» (1974), посвященном убийству Распутина, сценаристы Семен Лунгин и Илья Нусинов логично выдумали сцену подготовки покушения, когда все участники убийства, входя в подвал, сразу стреляют в портрет Григория, тем самым показывая, что у заговорщиков не было желания тянуть со смертью царского фаворита. Однако гипноз мемуаров и тяга к мрачной романтике в духе Цезаря Борджиа заставили и их повторить легенды мемуаристов.

В прокурорском деле доктор Станислав Лазоверт не упоминается. Впервые мы узнаем о его причастности к событиям из мемуаров Пуришкевича, опубликованных в 1918 году в Киеве. В них сообщается, что доктор был врачом из санитарного поезда и к тому же выполнял важную роль в версии убийства Распутина, изложенной Владимиром Митрофановичем: он должен был сделать начинку из цианистого калия для пирожных и отравить вино, приготовив смертельную трапезу. А после этого под видом шофера поехать с Юсуповым в дом к Распутину на Гороховую и привезти жертву во дворец на Мойке.

В 1921 году в Париже Юсупов называет имя доктора Лазоверта в показаниях, данных следователю Соколову[332]. А в 1923 году в Нью-Йорке выходят и короткие воспоминания самого Лазоверта, полные фантастических подробностей, связанных с убийством Распутина, изобилующие выдуманными деталями и потому более других вызывающие недоверие. Процитируем отрывок из этих мемуаров:

«В полночь партнеры князя скрыли себя, в то время как я сел в автомобиль и поехал в дом монаха. Он допустил меня лично. Распутин был в веселом настроении. Мы поехали быстро в дом князя и спустились в библиотеку, освещенную только сверканием полыхавшего огромного камина. Маленький стол был заставлен пирогами и редкими винами – три вида вина были отравлены и пироги – также.

Монах бросился на стул, его юмор увеличивался вместе с теплотой комнаты. Он сказал о своих успехах, о неизбежном успехе немецкого оружия и что кайзер будет скоро замечен в Петрограде. В надлежащий момент ему предложили вино и пироги. Он выпил вино и пожрал пироги. Часы пронеслись, но не было никакого знака, что яд вступил в силу. Монах был еще более весел, чем прежде. Мы были охвачены безумным страхом, что этот человек оказался неуязвим, что, будучи сверхчеловеческим, он не мог быть убит. Это была ужасная сенсация. Он впивался взглядом в нас черными-черными глазами, как будто он прочитал наши мысли и одурачит нас. И затем через некоторое время он поднялся и пошел к двери. Мы боялись, что наша работа была напрасна.

Внезапно, когда он повернулся у двери, кто-то выстрелил в него быстро…»[333]

Далее в том же духе. Возможно, доктор Лазоверт решил потешить читателей серьезного труда о Первой мировой войне сатирической интермедией?

Главная его миссия в этой истории состояла в участии в транспортировке Распутина от дома на Гороховой, 64 непосредственно к Юсуповскому дворцу. Как мы видели, это именно та часть, которая действительно удалась.

Оставим в стороне легенду о цианистом калии, которую авторы других мемуаров, Пуришкевич и Юсупов, связывают именно с доктором. Отметим лишь важный факт: отъезд автомобиля с Лазовертом из двора перед дворцом произошел до того, как прозвучал выстрел. Это удостоверяют показания дворника Лазукова. Так что все остальные детали случившегося этот участник мог знать только с чужих слов.

Среди соучастников убийства Распутина один, как правило, оставался в тени мемуарных выдумок Пуришкевича и Юсупова, упоминавших его иной раз под буквой «С». Только много лет спустя стало известно, что речь идет о Сергее Михайловиче Сухотине. Он вообще-то был толстовцем и испытал сильное влияние Льва Николаевича, причем это влияние было прямым.

Овдовев, отец Сухотина Михаил Сергеевич женился на Татьяне Львовне Толстой, а так как с графом они были соседями, то и визиты в Ясную Поляну были для Сережи Сухотина весьма частыми, и он даже принимал участие в домашних чтениях и разного рода беседах, которые вел писатель как со взрослыми, так и с детьми.

И хотя Сухотин впоследствии и учился в Лозаннском университете, незадолго до войны, в 1911 году, он вернулся в Россию и поступил в 4-й Стрелковый императорской фамилии полк. Он воевал в составе Гвардейского корпуса Безобразова. Тяжелая контузия приводит к тому, что Сухотина переводят на стационарное лечение в тыл и помещают в Юсуповский лазарет.

Свидетельство тому мы находим на одном из снимков, хранящихся ныне в Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов (ЦГАКФФД). На фотографии «Члены императорской семьи среди персонала и раненых лазарета Юсуповых (Литейный проспект, 42)» Сухотин справа сидит на полу, положив руку на колено великого князя Федора Александровича, брата Ирины и шурина Феликса, которые также присутствуют здесь. За Сухотиным еще один Романов – на этот раз Никита. А в третьем ряду слева великий князь Андрей Александрович, также шурин Юсупова. Отметим для себя, что братья Андрей и Федор, как указал Феликс в мемуарах, были посвящены в обстоятельства ночи на Мойке.

К концу февраля 1916 года поручик признается негодным к строевой службе, и уже с июня получает тыловое назначение переводчиком в Главное управление по заграничному снабжению Военного министерства (Главзахрана).

Женитьба на музыкантке Елене Энери, которой покровительствовала мать Феликса Юсупова княгиня Зинаида Николаевна, вводит его в дом, где позже произошло покушение на Распутина.

Собственно, так Сухотин сблизился с участниками покушения и принял активное участие в событиях ночи с 16 на 17 декабря.

Есть весьма интригующий документ – послание к Сухотину от агента британской разведки Освальда Рейнера, отправленное ему за неделю до покушения – 8 декабря 1916 года:

«Дорогой Сухотин,

у меня есть к Вам тоже большая просьба. Вы не можете прийти сюда завтра (суббота) к десяти часам утра? Я бы хотел советоваться с Вами насчет дел Феликса. Невозможно дозвониться – я долго старался. Ваш искренний друг Oswald Rainer»[334].

Исследовательница биографии поручика Свидзинская подчеркивает, что во время допросов высокопоставленные заговорщики умолчали о С. М. Сухотине, и это вроде бы указывало на него как на фигуру умолчания и убийцу Распутина.

«Итак, Сергей Михайлович Сухотин – вероятно, тот самый, главный»…[335] В другом месте исследования автор пишет: «Между тем обязательство неразглашения факта участия Сухотина в убийстве Распутина, судя по источникам, действительно имело очень большую силу»[336]. Впрочем, среди всех доказательных особенностей Свидзинская касается и такого факта: «В истории заговора фамилия С. М. Сухотина появляется последней – в воспоминаниях Ф. Ф. Юсупова, опубликованных в Париже в 1927 г. и озаглавленных „Конец Распутина“»[337].

Она не первая, кто указал на это. Еще в 1959 году на это же обстоятельство обратил внимание князь Ищеев, писавший: «Принято считать, о чём все до сих пор писали, что Распутина убил Пуришкевич. На самом же деле в него стрелял и его фактически прикончил Сухотин. Но чтобы его не подвести, об этом решили скрыть и держать в секрете, а его выстрелы принял на себя Пуришкевич – иначе ему бы не поздоровилось. Если великий князь Дмитрий Павлович был сослан в Турцию, то, что бы сделали с простым поручиком?»[338]

Как раньше, так и сегодня исследователи совершают одну традиционную ошибку, когда дело касается убийства Григория Распутина: они апеллируют исключительно к полицейскому, по сути, инспекторскому дознанию, где действительно нет упоминаний об этом русском офицере.

В прокурорском же деле имя Сухотина… есть!

В Представлении прокурора Петроградского окружного суда фон Нанделынтедта 10 января 1917 года дворецкий дворца Юсуповых Бужинский, во время очной ставки с городовым Власюком, делает важное заявление. Оно фиксируется и передается уже начальствующей инстанции – прокурору Петроградской судебной палаты. В документе сказано: «Кроме того, допрошенный свидетель Бужинский показал, что вечером 16-го минувшего декабря к князю Юсупову вместе с Великим князем Дмитрием Павловичем приехал офицер Сухотин, которого он, Бужинский, знает лишь по фамилии, но в какой он служит воинской части, ему не известно»[339].

И не только Бужинский «сдает» Сухотина. 10 февраля 1917 года прокурор Ставровский приезжает в Ракитное, где находится в своеобразной ссылке – под домашним арестом – Феликс Юсупов. Здесь вновь заходит разговор о событиях декабрьской ночи. «Дав, тем не менее, затем некоторые объяснения, свидетель из лиц, участвовавших на вечеринке у него в ночь на 17 декабря, никого назвать не пожелал, кроме Великого князя Дмитрия Павловича и члена Государственной думы Пуришкевича. Кроме того, князь Юсупов пояснил, что в числе гостей у него действительно был офицер одного из стрелковых полков – Сергей Михайлович Сухотин»[340].

Его имя упоминает и сенатор Степанов, глава Первого департамента Министерства юстиции, в переписке с великим князем Николаем Михайловичем. Вот что он сообщает: «Из лиц, бывших в тот вечер у князя Юсупова, прислуга назвала только Великого князя Дмитрия Павловича и поручика Сухотина»[341].

Как мы видим теперь, имя этого офицера не было под запретом, и Бужинский, и Феликс Юсупов решили его доверить важному прокурорскому протоколу. Сенатор Степанов даже предполагал, что поручик будет вызван в прокуратуру. Он писал 27 января 1917 года: «Теперь остается допросить только одного Сухотина, допрос которого задерживается неизвестностью его местопребывания. Надо думать, что эти показания не прибавят к следствию ничего нового»[342].

Имя Сухотина было бы названо в суде, если бы такой суд состоялся, и он точно был бы объявлен соучастником преступления.

Но не убийцей!

Роль Сухотина в первоначальной схеме убийства действительно сводилась к тому, что после тихой смерти Распутина он должен был, переодевшись им, уехать в неизвестном направлении, чтобы осложнить дальнейшие поиски старца. Однако, так как убийство тихим не получилось, Сухотин стал лишь свидетелем и соучастником кровавого финала Распутина.

К середине января 1917 года у ведущих дело об убийстве Распутина следователей сложилось парадоксальное представление: был труп, были участники ночи, во время которой было совершено убийство, были даже свидетели… Однако кто именно убил по факту – так и не выяснилось. Подозреваемые делали все, чтобы следствие не открыло эту фигуру или фигуры.

В своеобразном отчете о ходе расследования глава Первого департамента Министерства юстиции Степанов писал великому князю Николаю Михайловичу: «Вся прислуга Юсуповых заявила, что она ничего не знает и никого не видела, установлено только, что стол был накрыт на 8 кувертов, но у стола никто не служил, потому кто был, неизвестно. Дворецкий Бужинский, спрошенный по поводу синего сукна со стола, в которое были завернуты ноги Распутина, заявил, что такого сукна в доме Юсуповых никогда не было, и при этом так густо покраснел, что следователю стало ясно, где истина. Однако это личное впечатление следователя в протокол не занесено и никакой роли при направлении дела играть не может»[343].

В переписке возникает и тема чрезвычайной медлительности следствия, которое приводит к потере важных вещественных доказательств.

«Сегодня производился осмотр дома Юсуповых. Чем он закончился, мне неизвестно, но совершенно очевидно за истечением такого промежутка времени осмотр в смысле улик ничего дать не может. Поэтому надо думать, что месяца через два к удовольствию всей Благомыслящей России, дело за отсутствием улик будет прекращено»[344].

Главным тормозом для этого процесса стал Дмитрий Павлович и вот почему: для следствия, располагавшего показаниями Юсупова, почему-то сообщившего, что выстрелы во дворе были сделаны великим князем, было ясно, что этот человек один из серьезных фигурантов ночной истории.

Поэтому, когда полиция обнаружила труп Распутина и это было сообщено императрице, Александра Федоровна решилась на следующий шаг: она приказала арестовать бывшего друга семьи и потенциального зятя. Для этого царица вызвала генерал-адъютанта и помощника командующего императорской главной квартирой Константина Максимовича. Ему было отдано распоряжение: срочно ехать к Дмитрию Павловичу и подвергнуть его домашнему аресту. Утро в Сергеевском дворце, где проживал князь, началось с того, что туда приехал Феликс Юсупов и сообщил о том, что ввиду понятных обстоятельств он переселяется на время жить к Дмитрию Павловичу. Генерал Максимович предварительно позвонил Дмитрию и заявил, что он по повелению императрицы арестован и просит князя не покидать апартаментов. Сам же полицейский обещал скоро приехать.

Максимович прибыл в Сергеевский дворец, где жил подозреваемый и, встретившись с великим князем, еще раз довел до его сведения, что тот арестован. Дмитрий Павлович спросил, чьим именем он арестован, и жандарм объявил, что именем императрицы. Князь протестовал, он заявлял, что его может арестовать только царь, так как он присягал только ему. Максимович был в нелепом положении, он со слезами на глазах умолял князя пощадить его седины и, притворившись больным, просто сидеть дома, на что Дмитрий в конце согласился.

Но еще одно приказание царицы он наотрез отказался выполнять: Александра Федоровна требовала снять с погон арестованного императорские вензеля Николая II. Дмитрий Павлович заявил, что сделать это может только лично сам государь.

Теперь он оставался под домашним арестом. Но арестом специфическим, проведенным дворцовой полицией.

Судьба Дмитрия Павловича – это особый сюжет. Когда-то его отец великий князь Павел Александрович женился на греческой принцессе, и та во время родов умерла, оставив сына Дмитрия. Это произошло в подмосковной усадьбе Ильинское. Павел служил тогда в Гродненском полку. После смерти жены он влюбился в супругу адъютанта великого князя Владимира. Она развелась со своим мужем, и они поженились. У них была любовь. Но двор увидел в этом браке вызов и нарушение всех приличий. Во-первых, член царской семьи не мог вступать в брак с особой не равнородной, а во-вторых, разведенным женщинам был закрыт доступ во дворец. Но эта опала не разрушила отношений: Павел Александрович с новой женой уехал в Париж, а сына оставил в России.

Дмитрий Павлович стал воспитываться в семье великого князя Сергея Александровича, московского губернатора. Когда террорист Каляев взорвал экипаж Сергея Александровича, Дмитрий Павлович переселился в семью Николая II. Долгое время он считал царскую чету своими родителями. Так как детей мужского пола в семье еще не было, царь привязался к нему, считая Дмитрия не просто членом своей семьи, но и перспективным зятем своей дочери Ольги, то есть потенциальным преемником и будущим монархом.

Позднее в своем письме, хранящемся в архиве Бахрушинского музея в Москве, любовница великого князя балерина Большого театра Вера Коралли напишет: «…собирались Дмитрия женить на Ольге /Николаевне/, о чем Дмитрий мне говорил, но добавлял „этого никогда не будет“»[345].

Когда 21 апреля 1905 года состоялся молебен и парад 2-го Царскосельского батальона, шефом которого был покойный великий князь Сергей Александрович, взорванный террористом Каляевым, именно Дмитрий Павлович, тогда еще подросток, был представлен Николаем II этой лейб-гвардейской части. Передача почётного шефства сопровождалась раздачей служащим серебряного жетона в виде Андреевского ордена, который считался регалией правящего императора и ассоциировался с тронным Андреевским залом Большого Кремлевского дворца, местом, где прошедший таинство миропомазания и коронации новый царь знакомился с элитой империи. В центре нового жетона был помещен вензель великого князя Дмитрия Павловича. И хотя уже родился царевич Алексей, глядя на фотографии церемонии в Царском Селе, невольно кажется, что Николай II демонстрирует ближайшему окружению будущего монарха Российской империи.

В любых исследованиях, посвященных покушению на Григория Распутина, встает вопрос об уровне вовлеченности Дмитрия Павловича в убийство и его участии в ликвидации старца. Безусловно, роль великого князя не ограничивалась только присутствием во дворце Юсупова и гарантией царского следствия, на что рассчитывали покушавшиеся.

Приезжавшая в Петроград в дни перед кровавыми событиями балерина Вера Коралли вспоминает о поручении Дмитрия: «Этот вечер омрачился немного заботой о „предстоящем событии“. Надо было написать письмо женской рукой Распутину. Я это сделала. Конечно, писала в перчатках и измененным почерком. Это надо было для того, чтобы в будущем запутать следы»[346].

Эта часть воспоминаний дает указание на то, что причиной приезда Распутина во дворец Юсупова было именно предполагаемое знакомство с женой Феликса Ириной.

Взаимоотношения Дмитрия с Верой Коралли были на грани свадьбы и, если бы не вовлеченность в убийство, брак состоялся бы. Великий князь присутствовал на триумфальных выступлениях балерины в Петрограде, и его подарки ей не ограничились только букетом цветов: «среди поднесенных вещей были три громадных аквамарина в бриллиантовой оправе»[347].

Любовь к Коралли, однако, не мешала Дмитрию Павловичу продолжать интимные отношения с Феликсом Юсуповым. И иной раз он присутствует на их совместных завтраках.

Однако процитируем временами путанные, но весьма интригующие воспоминания балерины, касающиеся событий 16–17 декабря: «Но другой день был уже менее веселый, т. к. у Дмитрия предстояло это „событие“ с невеселым „времяпровождением“. Днем мне пришлось ехать в хотель и принять кое-кого из знакомых, а вечером, как было условлено, я должна была быть у Дмитрия, пока он отсутствовал… Я, конечно, сидела как на иголках. От обеда отказалась и велела подать в кабинет только немного сэндвичей и чай. Дмитрий звонил мне каждые четверть часа, сообщая о происходящем, зная, что я очень волнуюсь, а затем вдруг влетел взволнованный и все на лету рассказал, переодевшись с помощью своего воспитателя, – уехал… Я должна была опустить написанное письмо, а затем поехала в хотель. Рано утром Д. прислал за мной автомобиль и тогда уже подробно рассказал о происшедшем. Все вышло не так, как предполагалось.

В это время Юсупов, вызванный, не помню куда, кажется, к министру юстиции, давал показания, почему у него в доме стреляли. Это, конечно, нас очень взволновало, т. к., если бы в это время опросили бы Д., он бы не знал, что говорить, т. к. не знал, что сказал Юсупов. Вообще до 3 часов мы сидели как на иголках. Наконец, приехал Юсупов, и мы вздохнули. Так как Дмитрий был лицо неприкосновенное помимо высочайших повелений, то Юсупову пришлось сказать, что Д., будучи у него, выпив лишнее, вышел в сад и выстрелил в бежавшую собаку. Другого выхода у него не было, и тогда все упало на Дмитрия и за компанию с ним попала и я»[348].

Мы сегодня имеем документальное подтверждение того, что за балериной вело наблюдение охранное отделение. В этих мемуарах Коралли не упоминает, что в ночь убийства была во дворце Юсупова. Она ограничивается лишь упоминаем весьма странной просьбы великого князя быть в его дворце, пока он будет во дворце Юсупова, и упоминанием звонков, которые он якобы делал в минуты убийства на Мойке.

Но стоит напомнить, что эти мемуары – одно из нескольких писем, направленных эмигранткой советской любительнице театра Галине Васильевне Крадиновой для представления на получение советского гражданства в консульстве в Вене, и неизбежно должны были быть прочитаны в Комитете государственной безопасности.

История пребывания в Петрограде в дни убийства оканчивается у Коралли весьма откровенно: «Итак, наши счастливые дни были уже омрачены, т. к. наверху был Содом и Гоморра, а на Дмитрия крики, чуть ли не расстрелять. В это время началось уже следствие и розыски. Я могла остаться еще неделю в Петрограде, имея отпуск, т. к. в Большом театре репертуар был составлен без моего участия. Мы доживали наши счастливые, несмотря ни на что, дни! Мы надеялись на лучшее. Когда мы однажды завтракали втроем /с нами был и Юсупов/, обсуждая положение вещей, а также и мое, которое было тоже не из веселых, Дмитрия вызвали к телефону и объявили ему, что он «по высочайшему повелению» арестован. Я должна была немедленно оставить его дом»[349].

Этот эпизод относится к 18 декабря 1916 года, так как именно в этот день императрица подвергла Дмитрия аресту.

Николай II испытывал мощное давление родственников, пытавшихся защитить подозреваемых от репрессий и фактически вывести их из-под любого суда. Великих князей и княгинь прежде всего волновала судьба Дмитрия Павловича. Поэтому в императорскую приемную выстроилась очередь титулованных ходатаев.

Одним из принципиальных оказался визит к императору тестя Юсупова, великого князя Александра Михайловича. Эта встреча монарха с родственником была инициирована другими Романовыми. В своих воспоминаниях Александр Михайлович откровенно сообщает: «Члены императорской семьи просили меня заступиться за Дмитрия Павловича и Феликса перед государем. Я это собирался сделать и так, хотя меня мутило от их неистовства и жестокости. Они бегали взад и вперед, совещались, сплетничали и написали Ники преглупое письмо. Все это имело такой вид, как будто они ожидали, что император всероссийский наградит своих родных за содеянное ими убийство!»[350]

Но тяжелый разговор состоялся. Аргументация великого князя была логична. Он просил царя не смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича как на обычных убийц, ибо ими руководил патриотический порыв, который повел их по ложному пути…

Однако Николай II парировал эти рассуждения весьма примечательной фразой: «Ты очень хорошо говоришь, – сказал государь, помолчав, – но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать»[351].

Результат этой встречи был весьма неожиданный. 21 декабря великий князь Дмитрий Павлович получил высочайший приказ немедленно покинуть столицу и отправиться в распоряжение начальника персидского экспедиционного корпуса генерала Баратова. Таким образом получалось, что один из подозреваемых освобождался от участия в дальнейшем ходе следственного дела, и царь сам своей высочайшей волей вынес ему приговор, прекращая уголовное преследование. Это шло вразрез с уставами, изданными Александром II: они ограничивали царскую власть в судебном деле, оставляя за монархом лишь право помилования. В данном случае от суда освобождался человек, который не сознался в преступлении, не объяснил свою роль в нем и даже не раскаялся в убийстве, к которому оказался причастен.

Однако с точки зрения процессуальной подозрения в адрес Дмитрия Павловича отнюдь не закончились. На это и указывал начальник Первого департамента юстиции Степанов: «Сейчас по поручению Министра Юстиции для меня составляется подробнейшая записка по этому делу и теперь вопрос сводится к тому, как будет прекращено это дело, то есть выйдет ли Минюст с всеподданнейшим докладом о прекращении этого дела в настоящем его положении или следователями будет составлено постановление о том, что лица, бывшие у князя Юсупова, виновны в укрывательстве убийства, так как среди них был великий князь, то все дело подлежит высочайшей юрисдикции»[352].

Высочайшая юрисдикция – это суд царя.

Вот эти позиции и были причиной появления 751 дела и того, что оно стало кратким изложением пропавшего основного дела об убийстве Распутина. Коллизия была весьма весомой, тем более что мы видим, как прокуратура была не против отдать это дело полностью на усмотрение монарха. Однако уверенности в том, что все пойдет этим путем, у сенатора Степанова тоже не было.

«Вопрос о дальнейшем направлении дела остается открытым, преобладает мнение о подведомственности этого дела Государю, но, разумеется, только при условии, если бы было доказано участие великого князя. Если же будет доказано только участие Юсупова, то дело должно получить нормальное направление»[353].

Да, следствие в отношении Феликса Юсупова продолжалось. Правда, весьма своеобразно. Подозреваемый высылался в его имение под Курском, в Ракитное, где с него и должны были снимать показания прокуроры, ездившее туда в командировку, как на это указано в прокурорском деле.

«Господину министру Юстиции Прокурора судебной палаты рапорт:

Имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что при допросе 5-го сего февраля в имении „Ракитное“ Курской губернии, судебным следователем Петроградского окружного суда по важным делам Ставровским, по делу об убийстве крестьянина Григория Распутина /Новых/ в качестве свидетеля князя Феликса Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона, с соблюдением ст. 722 угол. суд. Названный свидетель заявил, что он признает протокол, составленный на основании его объяснений генералом Поповым и им, князем Юсуповым, подписанный, исчерпывающим и окончательным, между прочим и потому, что содержание его было доложено ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ, и на основании этого протокола он, свидетель, был подвергнут высылке из Петрограда. Поэтому он категорически отказывает давать показания об обстоятельствах, записанных в протоколе генерала Попова»[354].

Депутат Государственной думы Пуришкевич ушел в оборону, ссылаясь на потерю памяти и свое алкогольное состояние. А такие лица, как поручик Сухотин[355], дважды упоминающийся в деле, и доктор Лазоверт, вообще в ход следствия не были вовлечены.

Мысли Дмитрия Павловича о его участии в убийстве Распутина имеются в его переписке с отцом от 1917 года. Они относятся к тому периоду, когда этот подозреваемый, сопровождаемый доверенными лицами царя, отправлялся в Персию – в корпус Баратова, сражавшийся на Ближнем Востоке с турками. Общий тон переписки с отцом носит характер вынужденного объяснения, мучительного переживания разлуки с подростковыми интонациями, просьбой найти способ вернуть его в подмосковное Усово… Но есть и оценка…

«Она, наша Родина, не могла быть управляема ставленниками по безграмотным запискам этого конокрада, грязного и распутного мужика. Пора было очнуться от этого кошмара, пора было увидеть луч чистого солнца»[356].

Чуть позже князь, уже после Февральской революции, прямолинейно пишет отцу: «Наконец последним актом моего пребывания в Петрограде явилось (мое, это) сознательное и продуманное участие в убийстве Распутина – последняя попытка дать возможность Государю открыто переменить курс, не беря на себя ответственность за удаление этого человека»[357].

Но вот что примечательно: этот патриотизм и борьба за нравственность, которыми мотивировал свои действия Дмитрий Павлович в 1916–1917 годах, через одиннадцать лет сдулись, и он стал смотреть на случившееся все-таки иначе.

В парижской «Матэн» от 19 июля 1928 года он признавался: «Убийство было совершено нами в припадке патриотического безумия. Мы обязались никогда не рассказывать об этом событии. Юсупов поступил совершенно неправильно, опубликовав книгу. Я сделал все возможное, чтобы удержать его от этого намерения, но не имел успеха. Это обстоятельство прекратило нашу дружбу, вот уже пять лет мы не встречаемся»[358].

В других публикациях в эмигрантской прессе он ссылался на какую-то таинственную силу, толкнувшую его на преступление. Она будто бы мешала раньше и впоследствии поднять занавес над этим событием.

Оставим пока в стороне вопрос о таинственной силе.

Озадачимся другим: а были ли серьезные мотивы у заговорщиков, заставившие их пойти на такое тяжелое преступление, как убийство?

В разнообразных исследованиях на тему убийства Распутина мотивы соучастников рисуются в исключительно научных терминах и с максимумом нейтральных эпитетов и эвфемизмов.

Приведем в качестве примера одно из таких объяснений.

Дуглас Смит, автор книги «Распутин: вера, власть и сумерки Романовых» (Rasputin: Faith, Power, and the Twilight of the Romanovs. New York. 2016). Из интервью радио «Свобода» от 7 декабря 2016 года:

«Думаю, что подлинной причиной убийства была неспособность российского общества осознать сложность и неоднозначность ситуации, сложившейся в ходе войны, понять причины поражений на фронте и трудностей в тылу. Как обычно, люди хотели получать простые ответы на сложные вопросы. Во всем винили предателей и шпионов. Вспыхнула разнузданная кампания шпиономании, захлестнувшая страну. Повсюду мерещились немецкие агенты, во всем винили предателей. Подозрений и обвинений не избежала даже царица, благо она была немецкого происхождения. Главой этих предателей и шпионов называли Распутина, который якобы находится в заговоре с царицей и дает предательские советы царю. Надо сказать, что Распутин действительно не был сторонником войны».

Но преступники в своих действиях, как правило, руководствуются не академическими мотивами, тем более, когда речь идет о жестоком убийстве, которое было заранее подготовлено и не является результатом внезапно ослепившего группу людей аффекта, вызванного чтением желтых газет или эмоциональными пересудами будуарных сплетников.

Мотив у преступников был, и он был им более чем очевиден.

Лето 1927 года. Казалось бы, дело Распутина уже одиннадцать лет как сдано в Архив Октябрьской революции. Уже давно не существует Российская империя, нет царского МВД и Минюста, расстреляны или бежали за границу те, кто когда-то имел отношение по службе к незаконченному уголовному делу. С чего бы после Гражданской войны, унесшей столько жертв, вспомнить о погибшем царском фаворите?

Но новая череда убийств и террористических актов заставляет вспомнить события загадочной декабрьской ночи в доме на Мойке и почему-то кажется, что тень Распутина встает из тьмы загробного мира и грозит своим гипнотическим жестом миру, так и не восстановившему элементарную справедливость.

7 июня 1927 года на вокзале в Варшаве эмигрант террорист Борис Коверда со словами: «Это за национальную Россию, а не за Интернационал!» стреляет в советского посла Петра Войкова. Дипломат сражен наповал. Жертва – один тех «проверенных товарищей», которые в 1918 году имели прямое отношение к гибели царской семьи в Екатеринбурге.

Но убит он не за это. Коверда признается польским властям: «Я действовал во имя России, не Советской России, а нашей Родины!» Коверда – сын активного члена организации Савинкова «Союз защиты Родины и Свободы» Софрона Коверды.

Уже через три дня после теракта в газете «Правда» печатается жесткое заявление: «Ввиду открытого перехода белогвардейцев и монархистов, действующих из-за границы по инструкциям и на деньги иностранной охранки, к террористической борьбе, Коллегия ОГПУ в заседании своем от 9 июня приговорила к расстрелу следующих 20 человек…»

Далее внушительный список жертв. Его открывал князь Долгорукий, член ЦК партии кадетов, обвинявшийся когда-то в нелегальном проникновении на территорию УССР. Сразу за ним Георгий Эльвенгрен. О покойном скупо сообщалось, что он бывший капитан царской армии и участвовал вместе с британским шпионом Рейли в организации покушения на советскую делегацию в Генуе. На территорию СССР он проник в 1926 году и тут же был схвачен оперативниками.

Этот русский швед родился в сентябре 1889 года в семье отставного полковника царской армии Эльфенгрена. Семья жила в Выборгской губернии, входившей тогда в Великое княжество Финляндское. При рождении он получил имя Георг – в честь Георгия Победоносца. Семья Эльфенгренов исповедовала лютеранство. Отец прочил своему чаду военную карьеру. И в отрочестве определил его в столичный Кадетский корпус имени Александра II. После него юноша окончил курс в Николаевском кавалерийском училище по первому разряду в звании рядового юнкера. Благодаря высокому росту он был зачислен в эскадрон лейб-гвардии Кирасирского Её Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны (синего) полка. Ему определили жалованье в 720 рублей в год, с добавочными и квартирными.

Предполагая продолжить свою службу в дальнейшем, в 1911 году Георг Унович Эльфенгрен переменил свое имя и отчество, став Георгием Евгеньевичем Эльвенгреном. Это обстоятельство сыграло для него положительную роль. Он стал быстро продвигаться по службе и в 1916 году уже имел звание штаб-ротмистра.

Быть «синим» кирасиром и служить в столице великой империи – все это считалось большой удачей. Тем более что сама лейб-гвардия часто участвовала в торжествах и кирасир видел многих высоких особ воочию. И в первую очередь государя.

Подразделение Эльвенгрена было одним из самых элитарных, входивших в так называемый «Государев конвой». Его офицеры по традиции не только несли охрану монарха, но и часто выполняли конфиденциальные поручения.

После революции Эльвенгрен – активный противник советской власти.

Офицер царской армии, он сознательно вступил в ряды террористической организации Савинкова «Союз защиты Родины и Свободы». Участвуя вместе с британским шпионом Рейли в организации покушения на советскую делегацию в Генуе, Эльвенгрен мог предполагать, что имеет шанс попасть в руки ОГПУ. На территорию СССР он проник в 1926 году, и тут же был схвачен оперативниками.

В специальной шифротелеграмме зампреду ОГПУ от 23 июня 1927 года Сталин предлагал устроить над Эльвенгреном и Рейли показательный процесс, упрекая Вячеслава Рудольфовича Менжинского в том, что «опубликование показаний Эльвенгрена теряет в убедительности ввиду неизвестности автора статьи» и далее добавлял: «публикация таких показаний имеет громадное значение, если обставить ее умело, а авторами соответствующих статей выдвинуть известных юристов, адвокатов, профессоров…»[359]

Именно смерть Эльвенгрена, а не гибель других 19 заложников Советской власти, привела 6 июля 1927 года в советское полномочное представительство в Берлине странного посетителя – нациста, барона Хохен-Эстена.

Это был один из тех свидетелей, которых не хватало прокурорскому дознанию в декабре 1916-го – феврале 1917 годов. Но его появление в стенах царского МВД или прокуратуры было бы событием немыслимым и скандальным.

Хотя именно он мог бы рассказать главному дознавателю МВД генералу Попову или прокурору Завадскому существенные факты о мотивах и предпосылках преступления, после чего сами соучастники убийства выглядели двусмысленно.

Хохен-Эстен и раньше появлялся в советской дипломатической миссии. Но обычно он приходил как референт посольства Венгрии и беседовал по вопросам, связанным с международными отношениями.

К тому же барон был членом нацистской партии и сотрудником ее прессы. Возможно, это и насторожило Райвида, который и сам был не только карьерным дипломатическим чиновником СССР, но и сотрудником ОГПУ, – вряд ли посетитель этого не знал.

Весь разговор с нацистом показался Райвиду настолько важным, что он занес его в дипломатический дневник, и эти несколько страниц потом стали частью небольшого, но весьма интересного дела НКВД. И в нем, как мы убедимся, все имеет значение. И вот что там написано: «Сегодня у меня был барон фон Хохен-Эстен, который иногда ходит ко мне беседовать по разным политическим вопросам, якобы по неофициальному поручению венгерского посланника в Берлине Канья. Он является сотрудником венгерского посольства, где, видимо, реферирует по русским вопросам. Кроме того, он является членом фашистской национал-социалистической партии и сотрудником прессы этой партии. По происхождению он разорившийся балтийский аристократ.

Сегодня он рассказал мне кое-какие интересные вещи, относящиеся к попытке заключения сепаратного мира в 1916 году между Россией и Германией и к истории убийства Распутина. Хохен-Эстен сказал мне, что его побудило прийти и рассказать эту историю то обстоятельство, что один из живых свидетелей и участников этого дела Эльвенгрен, перед которым он был в известной мере обязан сохранением общей тайны, ныне больше не существует, будучи расстрелян ГПУ. В июне 1916 года, по словам Хохен-Эстена, он вместе с другими лицами, имен которых он пока еще не желает назвать, был послан близкими ко двору Вильгельма II кругами (графиня Волькенштайн и другие) неофициально, для связи с элементами русского двора, которые имели стремление добиться заключения сепаратного мира с Германией»[360].

Графиня Волькенштайн? Да, такая дама была и имела свой влиятельный политический салон, такой же, как «Звёздная палата». Ее звали Мария Шляйниц-Волькенштайн. Ее муж был известным австрийским дипломатом, когда-то служившим и в Санкт-Петербурге. Мария Шляйниц была влюблена в музыку Вагнера и даже способствовала открытию фестивалей в Байройте. В салоне Волькенштайн собирались различные политические фигуры: от кайзера Вильгельма, видных немецких и австрийских дипломатов, прусской аристократии до представителей крайне правой мысли, таких, например, как французский дипломат Артюр де Габино. Здесь можно было встретить и художника Беклина, и физика Гельмгольца. О Марии Шляйнец-Волькенштайн имеется обширная библиография[361].

Правда, в 1912 году хозяйка салона умерла. Но не исключено, что сам салон в другом виде или в качестве иного салона продолжал существовать, перейдя, скажем, к ее племяннице Кристине Волькенштайн-фон-Тростбург, которой Мария передала самый важный элемент салона – Вагнеровский фестиваль в Байройте. Кристина была и приятельницей известного пацифиста и дипломата графа Генри Клеменса Ульриха фон Кесслера, который в 1916 году был одним из самых горячих сторонников заключения мира с Россией.

Но вот что далее сообщал Хохен-Эстен советскому дипломату:

«Связь между обоими дворами не прерывалась во время войны и поддерживалась неофициальными и нелегальными путями через различных элементов, близких к общим дворам»[362].

И это тоже правда.

Датская кабельная компания «Большое северное телеграфное агентство» в дни войны обслуживалась исключительно иностранными сотрудниками. Датчане утверждали, что оборудование телеграфной линии слишком сложное и непонятное для русских специалистов. Это положение сильно беспокоило российские военные власти. Четырнадцатого июня 1916 года председатель Петроградской военно-цензурной комиссии генерал-майор Батюшин дал указание об удалении иностранных граждан от обслуживания кабеля на русской территории. Пришедшие им на смену отечественные специалисты внимательно изучили устройство системы и к своему изумлению 18 июня 1916 года обнаружили подключение германской телеграфной сети к аппаратам станции в Александровске. В тот же день они приняли 14 немецких телеграмм (в том числе и шифрованных), отправленных из Берлина и Щецина. По этому поводу было возбуждено расследование. В своей записке, адресованной начальнику Штаба Петроградского округа, Адабаш сообщал, что сложные британские аппараты Уитсона, усовершенствованные датчанами, и ряд других технических обстоятельств исключали возможность случайного подсоединения немецкого кабеля. Отсюда возникал вопрос: кто посылал и кто получал телеграммы? Эти подозрения бросали тень на лиц, близких к правящей чете.

Все, что рассказывал странный немец в советском посольстве, нашло подтверждения, хотя и выглядело подчас фантастически.

«Задачей его поездки в Ленинград[363], – рассказывал Хохен-Эстен, – было воспользоваться тяжелым внутренним положением России и предупредить влиятельные элементы русского двора, что от грядущей революции может спасти только выход России из войны с Германией и некоторые внутренние реформы. Ему было поручено, в случае необходимости, работать вместе с другими лицами над проведением дворцового переворота и устранением Николая II от трона, так как последний был лично противником сепаратного мира с Германией. По своем приезде он связался со следующими тремя лицами, которые вместе с бывшей царицей Александрой работали над сепаратным миром, – Штюрмером, директором Департамента полиции Белецким и одним из руководителей Синода Василием Михайловичем Скворцовым. Вся группа людей вместе с германскими агентами поставила своей задачей обработать Распутина в направлении того, чтобы он возглавлял вместе с царицей движение за мир с Германией. Так как Николай II был против сепаратного мира (позицию свою он мотивировал якобы тем, что как дворянин он не может нарушить своего слова, данного им союзникам), то было решено произвести подготовку дворцового переворота, который был назначен сначала на 6 декабря, а потом на 10 января 1917 года».

Николая якобы удалось убедить, что он 6 декабря (день его именин) откажется от трона в пользу наследника Алексея, для того чтобы предоставить возможность регентше царице Александре заключить сепаратный мир. Он говорил, что «я лично, давши слово своим союзникам, этого сделать не могу, но ни царица, ни наследник этого слова сами не давали и потому лично не связаны словом чести». Предполагалось далее, что регентша опубликует манифест о том, что тяжелое положение России требует заключения, во-первых, сепаратного мира и, во-вторых, проведения внутренних реформ»[364].

Удивительно, но тоже самое Феликс Юсупов сообщает британскому дипломатическому агенту Альберту Стопфарду 6 июня 1927 года в Ялте: «Войдя в столовую, Феликс Юсупов вовлек Распутина в длинный разговор, в ходе которого последний подтвердил, что Императрица Александра Феодоровна собирается объявить Себя Регентшей 10 января (нового стиля)»[365].

Это получается 27 декабря. То есть убийство Распутина происходит ровно за десять дней до запланированного события.

Более обстоятельно Юсупов поясняет эти причины следователю Соколову в Париже с 3 по 4 января 1921 года.

«От Распутина всегда я слышал, что не надо этой войны, что довольно пролито крови и надо войну прекратить. Он об этом говорил настойчиво-определённо. Я его раз спросил: „А как на это смотрят в Царском“? Он мне ответил: „Да что там смотрят? Конечно, дурные люди Им дурное говорят. Да все равно все по-моему будет. И Государь устал, и все устали. Ведь ОН Божий человек. Куда ЕМУ справляться с таким делом. Вот царица у нас мудрая. Ей нужно все в руки дать. Чтобы ОНА всем управляла. Тогда все хорошо будет. Это народная воля“»…

Распутину и было поручено вызвать к жизни три фактора или хотя бы один из них: устранение ГОСУДАРЯ от дел путем передачи Престола Алексею Николаевичу при регентстве ИМПЕРАТРИЦЫ; заключение при помощи безграничной воли Распутина на волю ИМПЕРАТРИЦЫ сепаратного мира, роспуск Государственной думы»[366].

Разъяснения немца советскому дипломату вскрывают события ночи с 16 на 17 декабря с неожиданной стороны. Вот что пишет Райвид далее: «Якобы предполагалось, что в манифесте написано обещание „передачи земли народу“ и т. п. Хохен-Эстен утверждает, что он вместе с Распутиным и некоторыми другими лицами составил проект манифеста, причем он разъяснил мне обещание земли народу как объявление о принудительном выкупе государством земли у помещиков и продаже ее в рассрочку на 50–60 лет крестьянам. В подготовке дворцового переворота участвовало много элементов дворянства и высших сановников, близких ко двору. Среди них были Пуришкевич и Юсупов, и др. Соглашаясь с необходимостью дворцового переворота, однако некоторые элементы во главе с Пуришкевичем выступали против двух предполагавшихся лозунгов манифеста, прокламирующего этот переворот, против сепаратного мира с Германией и против лозунга земли народу».

Это очень важный момент – если верить этому документу, то и Пуришкевич, и Юсупов были участниками подготовки процесса близкой передачи власти: от царя к наследнику и императрице. И не было нужды еще что-то узнавать от Распутина, они были посвящены в важные дворцовые тайны.

«Так как предполагалось, по словам Хохен-Эстена, придать „народный характер“ дворцовому перевороту, то в качестве такого „народного представителя“ фигурировал Распутин. Распутин был целиком за сепаратный мир, всячески одобрял лозунг „земли народу“»[367].

Как уже говорилось выше, пацифистские взгляды Распутина не были секретом. Борьбу против войны он считал своим делом и этому остался верен. Один из секретарей Ленина Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, которого сложно заподозрить в симпатиях к Григорию Ефимовичу, имел с ним продолжительный диалог еще в 1914 году, и взгляды Распутина на мир и землю находят подтверждение:

«И он смотрел на себя, пришельца из далекой Сибири, как на человека, на которого пал жребий идти и идти, куда-то все дальше и все выше, и представительствовать за „крестьянский мир честной“… Вот, в сущности, содержание всей его „политической“ мысли, которую он только мог собрать и полусловами, полунамеками высказать, когда у него спрашивали, что он, собственно, хочет, к чему стремится. Отсюда такая воистину пламенная ненависть к малейшему призраку войны, к малейшему намеку, что вновь и вновь забряцает оружие на поле брани.

– Тебе хорошо говорить-то, – как-то разносил он при мне, полный действительного гнева, одну особу с большим положением, – тебя убьют там, похоронят под музыку, газеты во-о какие похвалы напишут, а вдове твоей сейчас тридцать тысяч пенсии, а детей твоих замуж за князей, за графов выдадут, а ты там посмотри: три целковых в зубы, семеро детей по миру пошли, в кусочки побираться, землю взяли, хата раскрыта, слезы и горе, а жив остался, ноги тебе отхватили, – гуляй на руках по Невскому или на клюшках ковыляй да слушай, как тебя всякий дворник честит: – Ах ты такой-сякой сын, пошел отсюда вон! Марш в переулок! (…)

– Нет, войны не будет, не будет, не будет! – И он заходил, забегал, шатаясь по комнате, встряхивая насыпающимися на глаза длинными волосами, тревожно смотря вверх вдруг потускневшими, белесоватыми закатывающимися глазами. (…)

– Ах, грех, грех… Ишь, как я распалил-то себя… А ты знай понимай, мужик-то ведь всех вас кормит, а вы у него где? Вот тут, на горбушке, сидите. – И он похлопывал себя по затылку… (…)

– Умрешь – все равно, что тебе, что мне – одну сажень дадут, больше не пола-га-ат-ца!.. Или ты и за смертью оттягаешь земли-то больше и там расширишься?.. А?»[368]

Такова емкая политическая и житейская парадигма Распутина, и остается только пожалеть, что мы знаем о ней исключительно в пересказе его врагов.

Ну а кем же предстают в монологе Хохен-Эстена Юсупов и Пуришкевич?

Предателями и злобными интриганами.

«Именно поэтому группа Пуришкевича и Юсупова, как сказал Хохен-Эстен, предала этот дворцовый переворот и убила Распутина, рассчитывая сорвать этим движение за сепаратный мир. В связи с этим Хохен-Эстен рассказал, как удалось убить Распутина.

Так как в кругах царизма знали о готовящемся покушении на Распутина и не особенно доверяли полиции и охранке, формально охранявшей Распутина, то Распутину были даны три телохранителя секретно от охранки. Этими тремя телохранителями были Эльвенгрен, расстрелянный теперь ГПУ, капитан егерского полка Езерский и корнет атаманской сотни Пхакадзе. Эти три лица никогда не покидали Распутина, и случилось лишь как-то так, что в вечер убийства Распутина эти три лица были не с Распутиным вместе. Хохен-Эстен рассказывает, что в вечер убийства Распутина последний вместе со своими телохранителями были в гостях у него и в 1 Р/г час вечера поехали домой, причем Эльвенгрен, который в этот вечер был дежурным при Распутине, хотел за ним через пять минут последовать. Однако за эти пять минут произошло непредвиденное обстоятельство. Будучи пьяным, Пхакадзе неудачно покушался на самоубийство, и это задержало на один час Эльвенгрена, отсутствием коего воспользовались Юсупов и Пуришкевич, увезли с собой из дому Распутина и там его и убили. Хохен-Эстен окончил свой рассказ тем, что, по его мнению, Эльвенгрен виновен косвенно в убийстве Распутина и этим самым – в срыве подготовлявшегося дворцового переворота и сепаратного мира.

Само собой разумеется, нельзя ни с какой стороны поручиться за правильность всего этого, что здесь изложено. Хохен-Эстен человек авантюрного типа. В случае нужды способен врать, и кое-что в его рассказе звучит фантастично. Однако, возможно, что как сырой материал рассказ этот может иметь для нас применение.

Райвид»[369].

Эльвенгрен? Опять Эльвенгрен!

Да!

Есть такой человек и в материалах прокурорского дела об убийстве Распутина! И он действительно находился 16 и 17 декабря в доме Распутина, как и сообщает весьма осведомленный Хохен-Эстен!

Вот что говорит об этом документ: «В дополнение к представлению моему от 31 января сего года за № 127, имею честь донести Вашему Превосходительству, что 1-го сего февраля по делу об убийстве крестьянина Григория Распутина /Новых/ допрошен в качестве свидетеля поручик запаса Гвардейской кавалерии Георгий Эльвенгрен, который показал, что 17-го декабря минувшего года, когда он находился в квартире Распутиных, туда явился офицер в нетрезвом состоянии, пожелавший по секрету переговорить с дочерью Распутина Матреной. Последняя пригласила его в приемную, где он заявил ей, что он приехал из ресторана «Медведь», получив сведения об убийстве Распутина. Однако, поведение явившегося офицера было настолько непристойно, что семья Распутина обратилась к нему, Эльвенгрену, с просьбой удалить его из квартиры. Выйдя в приемную к названному офицеру, Эльвенгрен узнал в нем прапорщика, приходившего около месяца тому назад на прием к Распутину просить защиты ввиду угрожавшего ему наказания за скандал, произведенный им в нетрезвом виде в Москве»[370].

Мы еще вернемся к этому чрезвычайно важному и, как кажется, анонимному посещению квартиры Распутина таинственным знакомым этого Эльвенгрена.

Любопытно, что Хохен-Эстен правильно называет грузинскую фамилию (Пхакадзе) жениха дочери Распутина, хотя многие русские, знавшие этого человека, в том числе и сам Распутин, часто не могли ее выговорить.

Упоминание о корнете Пхакадзе, женихе дочери Распутина, также есть в прокурорском деле: «Явившись к Распутину утром 16 декабря, Симанович застал его в очень нервном состоянии, которое сам Распутин объяснял предстоящей свадьбой своей дочери и говорил, что не допустит ее брака с Хакадзе, считая его „партией“ не подходящей для своей дочери»[371]. «Особенно же встревожился Распутин 15 декабря сего года, получив сведения о покушении на самоубийство жениха своей старшей дочери корнета Семена Ивановича Хакадзе»[372].

Речь, конечно, идет о Пхакадзе. Вот что сообщает о нем охранное отделение в справке от 28 мая 1916 года: «По наведенным справкам, в Петроградской военной гостинице, бывшая „Астория“, помещающейся в д. № 12–39 по Морской улице, оказалось проживал Пхакадзе Семен Иванович, 22 лет, православного вероисповедания, прапорщик 17-го гусарского Черниговского полка по службе»[373].

Создается ощущение – либо Хохен-Эстен был знаком с документами прокурорского дела, либо он действительно участвовал в секретных переговорах о мире Германии и России. Заметим, что в полицейских материалах по поводу смерти Распутина, в отличие от прокурорских, имя Эльвенгрена не упоминается вовсе.

Нас же должен интересовать важный момент: значит, в это же самое время параллельно с подготовкой убийства фаворита Юсупов и Пуришкевич были вовлечены в план подготовки дворцового переворота, главным двигателем которого был сам Распутин. И в этом рассказе Хохен-Эстена все выглядит логично.

6 декабря 1916 года как дата возможного переворота выбирается не случайно – это так называемый день тезоименитства царя, попросту день ангела. (Напомним, что в этот день Распутин ночью прислал телеграмму царю.) Надо было придать какое-то символическое значение государственному событию.

В этот день по традиции гофмаршалы, церемониймейстеры, скороходы, егеря, камер-фурьеры, конюхи, метрдотели и шоферы ожидали подарков. Обычно это были золотые портсигары с императорским вензелем из бриллиантов, золотые портсигары, броши и кольца. Фон праздника как нельзя кстати подойдет к объявлению мира и государственного переворота. Но все-таки в результате некоторых трудностей заговорщики решили перенести событие с 6 декабря 1916 года на 27 декабря (10 января) 1917 года.

Эта дата заставляет нас вспомнить о так называемом пророчестве Распутина, которое впервые было опубликовано в книге Жуковской: «Я пишу это письмо, последнее письмо, которое останется после меня в Санкт-Петербурхе. Я предчувствую, что умру до 1 января 1917 года. Если я буду убит обычными убийцами, особенно русскими крестьянами, то ты, Папа, не должен бояться за Детей своих, – они будут править в Рассей еще одну сотню лет. Но если я буду убит боярами и дворянами, если они прольют мою кровь, и она останется на руках их, то двадцать пять лет им будет не отмыть моей крови со своих рук. Им придётся бежать из Рассей. Братья будут убивать братьев, все будут убивать друг друга и друг друга ненавидеть, и через двадцать пять лет ни одного дворянина в России не останется»[374].

Если мы знаем о возможном событии 10 января 1917 года, то тогда пророчество Распутина и не пророчество вовсе, а здравый и мудрый политический прогноз, предупреждающий монарха о том, что в случае срыва мира с Германией империю ждет революция и кровавая Гражданская война.

Позднее, при дознании, устроенном Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, близкий к кружку Распутина и одновременно к департаменту полиции Манасевич-Мануйлов проговорился: «Время было такое, большое политическое брожение, и выдвигались фигуры реакционные. Распутин, между прочим, говорил о том, что группа Государственного совета усиливается правыми элементами и его толкают на то, чтобы провести несколько правых…

Председатель: Это Распутин говорил?

Мануйлов:…в Госсовет для того, чтобы усилить: но Распутин говорил – „Какого черта от них толку? Все равно – что право, что лево – папаша ничего не понимает“. Он все упирал на то, что царь не гож.

Председатель: То есть в связи с той мыслью, что Александра Федоровна должна стать Екатериной II?

Мануйлов: Несомненно, в тайниках души вопрос шел о регентше.

Председатель: О низвержении Николая II и о регентстве Александры Федоровны?

Мануйлов: Это чувствовалось. Он был очень ловкий человек и не договаривал»[375].

Следы существования «Манифеста» подтвердил Н. Маклаков в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии в кратком заявлении от 23 августа 1917 года. Датой представления проекта манифеста царю он назвал 19 или 20 декабря 1916 года. Маклаков вспоминал: «…после этого я писал еще письмо и проект Манифеста, и в памяти не осталось отчетливых следов всех этих документов в их подробностях». Запомним эти даты: 19 или 20 декабря 1916 года.

Между ними и 17 декабря, когда был убит Распутин, всего один-два дня.

В своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства Родзянко напомнил детали атмосферы 1916 года: «Но определенно ходили слухи, и ко мне приезжали даже какие-то частные люди с заявлением о том, что они знают, что через шведское посольство Распутину передаются большие деньги из-за границы. Это я определенно помню. Я знаю, что все эти сведения доводились до сведения ген. Беляева, потому что он был во главе контрразведки»[376].

Шведское посольство фигурирует здесь, видимо, не случайно. Наиболее безопасный путь в Россию из Германии лежал через эту нейтральную страну, которая была заинтересована в скорейшем мире двух воюющих стран.

Об охране, имевшейся у Распутина, помимо банковских соглядатаев и филеров МВД, имеются разнообразные сведения, однако персонально ее члены не назывались, за исключением документов полиции. В частности, Воронин выше упоминал: «Мне известно, что группа офицеров, жившая и бывавшая в квартире Гюллинга, поставила себе задачу оберегать Распутина от дурного влияния на последнего Симановича, Мануйлова и др. с тем, чтобы направить деятельность Распутина на добрые дела»[377].

В группу этих офицеров входили уже упомянутые Эльвенгрен, Пхакадзе, а также Езерский.

Единственное место, по данным наружного наблюдения полиции, кроме дворца Юсуповых, который посетил Распутин в вечер перед убийством, была квартира Гюллинга на Фонтанке, 54. Здесь, видимо, и разыгралась эта странная история с попыткой повторного самоубийства Пхакадзе, та, что на пять минут задержала Эльвенгрена, а сообщникам дала единственный, но очень важный шанс, которым они и воспользовались. Но в этом случае волей-неволей возникает вопрос о личности неудавшегося зятя Распутина и его роли не только в судьбе потенциального тестя, но и в планах заговорщиков. Отметим для себя одно важное обстоятельство: согласно данным прокурорского дела, Эльвенгрен проживал в доме по Троицкой улице (ныне Рубинштейна) в доме 15[378]. Там же проживал и неудавшийся зять Распутина – Семен Иванович Пхакадзе[379].

Уроженцы Петербурга знают этот специфический огромный многоквартирный дом. Он прошивает целый квартал, и его фасады выходят и на Фонтанку под номером 54, и на Троицкую улицу (ныне Рубинштейна) под номером 15–17. Тогда становятся понятными приведенные выше слова Воронина: «группа офицеров, жившая и бывавшая в квартире Гюллинга…»

В дневнике наблюдения полиции мы находим адрес места последнего посещения Распутина 16 декабря 1916 года. Он приписан карандашом от руки, и это «Фонтанка, д. 54»[380].

Кто же этот Гюллинг?

Был ли он известен полиции? Волей-неволей такой тип должен был заинтересовать следствие, ведь он мог располагать важными сведениями о намерениях жертвы перед убийством, планах Распутина на эту ночь и т. д.

Но в прокурорском деле его нет! Хотя прокурорам этим домом следовало бы заинтересоваться.

В оперативных данных, имевшихся у охранного отделения, сообщалось, что Гюллинг «40 лет. Уроженец Финляндии, родом из Гельсингфорса»[381], то есть из Хельсинки.

Первая его зарегистрированная охранкой встреча с Распутиным относится к 29 июля 1916 года. Но визиты, как видно из документов полиции, были взаимными и очень частыми. Особенно интенсивно они происходили осенью: весь октябрь, ноябрь и, конечно, декабрь. 7 декабря Распутин сам наведывался к нему, а 8-го уже Гюллинг посещает фаворита[382].

Любопытно, что встреча с этим финном идет одновременно или сразу после визитов Распутина в Царское Село и конкретно после посещения домика фрейлины Вырубовой, где обычно фаворит виделся с царицей. Вот что сообщает дневник наружного наблюдения охранки: «Царское Село. Церковная улица, д. 2 дек. 5, 9, 10, 12, 14. Квартира Вырубовой»[383].

Разнообразного рода свидетельства об этом лице мы находим и в других документах. В частности, в показаниях бывшего товарища министра внутренних дел Степана Белецкого, данных Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства после падения царского режима: «По поводу неправильной политики Ф. А. Зейна, отразившейся, между прочим, и на далеко не дружественном отношении Швеции к России, между прочим, через А. А. Вырубову была подана записка Государю, составленная сыном финляндского сенатора А. О. Гюллингом, специально для этой цели познакомившимся с Распутиным через Скворцова, который также познакомил меня с Гюллингом»[384].

Гюллинг действительно являлся сыном финского сенатора Сейма Оскара Гюллинга, известного сторонника максимальной автономии Финляндии, тогда еще входившей в состав Российской империи, его даже можно было бы назвать жестким сторонником независимости Финляндии.

Полицейское расследование продолжалось своими путями, порой отличными от прокурорских дел. 19 декабря был задержан ряд знакомых Распутина. Эта мера оправдывалась тем, что власти якобы стремились избежать столкновений на демонстрации, которая могла быть устроена сторонниками покойного. Но, возможно, все объяснялось угрозой жизни недавним заговорщикам.

Были ли такие опасения серьезными?

Да. В день, когда был обнаружен труп Распутина, то есть 19 декабря, Юсупова охватила тревога уже за свою жизнь. «Ночь мы провели беспокойно, – писал он. – Около трех ночи доложили, что какие-то подозрительные субъекты проникли во дворец с черного хода, уверяя, что посланы нас охранять. Никаких бумаг в подтверждение они не предъявили и были изгнаны, а на охрану у дверей встали верные люди»[385].

Угроза покушений на подозреваемых в убийстве усиливалась день ото дня. И МВД принимало свои меры для сохранения их жизни и продолжения следствия. «3-го[386] вечером, – сообщает Юсупов, – пожаловал во дворец на Невском агент охранки. Заявил он, что имеет от Протопопова приказ защитить великого князя Дмитрия от возможных покушений. Дмитрий ответил, что в защите Протопопова не нуждается и полицию к себе не впустит. Агенты тем не менее остались сторожить близ дворца. Вскоре подоспели новые сторожа, на сей раз жандармы, посланные петербургским генерал-губернатором Хабаловым по настоянию председателя Совета министров Трепова, узнавшего, что распутницы затеяли заговор против нас»[387].

Чтобы сбить накал ситуации, МВД и прибегло к превентивному аресту.

Задержание провело отделение по охране общественной безопасности и порядка в столице особого отдела Департамента полиции. О чем и была сделана запись в секретном журнале за № 2606: «Для предупреждения демонстрации на похоронах Григория Распутина в ночь на 20-е сего Декабря были задержаны: 1/ хорунжий 34-го Донского казачьего полка Семен Иванов Пхакадзе, 2/ Гвардии штабс-капитан, личный Адъютант Командира 3-го Армейского корпуса Николай Семенов Езерский, 3/ прапорщик Дагестанского конного полка князь Нестор Давыдович Эристов, 4/ военный чиновник 103-го головного эвакуационного пункта Сергей Владимирович Владимиров, 5/ царскосельский 2-й гильдии купец Сергей Михайлович Виткун, 6/ финляндский уроженец Артур Оскарович Гюллинг и потомственный почетный гражданин Леонтий Фомич Воронин.

Все поименованные лица днем 21-го сего Декабря были освобождены»[388].

Среди задержанных фигурирует и уже знакомый нам Гюллинг. Как это ни удивительно, но хранящиеся в ГАРФ материалы полиции и Минюста об убийстве Распутина не содержат допроса финна.

Но… здесь имеется лишь небольшое сообщение о нем.

«Артур Гюллинг возбудил подозрение в возможной причастности к шпионажу тем, что в его квартире проживало и бывало много офицеров, а также тем, что, обладая, по его словам, состоянием в 100 000 финских марок, платит ежемесячно за квартиру 600 рублей и своему секретарю Воронину – 300 рублей. Далее Гюллинг рассказывал, что, участвуя во многих предприятиях, ничего не нажил, но вложил денег много»[389].

В деле имеются показания секретаря этого финна Леонтия Воронина, у которого была обнаружена специфическая записная книжка. Она показалась дознавателям настолько интересной, что о ее судьбе есть примечательная запись: «Докладывая об изложенном, доношу, что дальнейшая разработка адресов, записанных в записной книжке Воронина, производится и затем будет передана в контрразведывательное отделение при Штабе Петроградского военного округа на театр военных действий»[390].

Департамент полиции давно интересовался личностями Воронина и Гюллинга и хотел получить исчерпывающую информацию о них.

«Среди адресов в записной книжке Воронина имеются фамилии лиц, проходивших по подозрению в шпионаже. Независимо сего Воронин и ранее был заподозрен лично в шпионаже, о чем доносилось в Департамент полиции по 6-му Делопроизводству 20 января 1915 г. за № 4008. Виткун женат на германской подданной, а Воронин на австрийской, Гюллинг, по словам Воронина, является родственником шведского министра Валленберга»[391].

Последнее весьма примечательно: Гюллинг находится в родственных отношениях с Кнутом Агатоном Валленбергом – министром иностранных дел Швеции.

Вот что удается выяснить еще:

«Протокол 1916 г., декабря 21 дня в г. Петроград, я, отдельного корпуса жандармов подполковник Прутенский на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:

зовут меня: Леонтий Фомич Воронин. От роду имею 44 г., вероисповедания православного. Звание мое потомственный почетный гражданин. Журналист, заведующий политическим отделом газеты «Колокол», бывший венский корреспондент, личный секретарь Гюллинга, от коего получал 300 руб. в месяц.

Проживаю: В. О.; Большой проспект, д. № 56, кв.81, где снимаю 2 комнаты у старшего помощника Секретаря Сената Балицкого.

На предложенные мне вопросы отвечаю: Служу секретарем у Вице-герадсгевинга[392] А. О. Гюллинга. Получал 300 руб. в месяц и бывал у него на квартире ежедневно с 10 часов утра по 5–6 час вечера, исполняя разные письменные работы по политическим и коммерческим делам. К разряду политических работ г. Гюллинга принадлежит проект создания антигерманской коалиции Скандинавских государств – проект, обработанный мною по указанию г. Гюллинга. К коммерческим делам относятся копии домашнего договора между Действительным тайным советником А. Данилевским и Гюллингом по переуступке первым своих прав на Мурманскую концессию и черновик гарантийного письма на имя Г. Е. Распутина об уплате ему комиссии в виде одного миллиона рублей за посредничество в деле продажи целого торгового флота «Добровольному флоту». Последний документ не был использован. Мне известно, что группа офицеров, жившая и бывавшая в квартире Гюллинга, поставила себе задачу оберегать Распутина от дурного влияния на последнего Симановича, Мануйлова и др. с тем, чтобы направить деятельность Распутина на добрые дела.

Знаю также, что поручик Пхакадзе, будучи женихом, имел исключительное влияние на Распутина, лично предполагаю, что Пхакадзе, как кавказец, не оставит без мести смерть Распутина.

Лично я ни в каких отношениях с Распутиным не находился. Встречая его в квартире Гюллинга, я был лишь немым свидетелем веселых ужинов. Первое время меня даже не приглашали в те дни, когда бывал Распутин, и только лишь по настоятельной моей просьбе, вызываемой весьма понятными интересами к личности Распутина, я трижды был в его компании, причем один раз участником одного из ужинов был американец Ньюман, специально для этой цели приглашенный Гюллингом.

О возможности какой-либо демонстрации в день похорон Распутина не слыхал, а вообще о вышеупомянутой группе офицеров затрудняюсь сказать, так как, видимо, последние дни они меня избегали. Сам лично в подобной демонстрации я участвовать и не думал.

Л. Воронин

Подполковник Прутенский»[393].

Вообще Воронин довольно просто открещивался от многих подозрений. Однако гарантийное письмо Распутину на сумму в 1 миллион рублей в виде посреднической суммы, или комиссионных, в деле продажи «Мурманской концессии» и «Добровольного флота» наводит на размышления. Тем более, как явствует из документа, договор-то был «домашним», то есть не предполагающим обнародования ни при каких обстоятельствах.

«Милостивый государь

Григорий Ефимович

Настоящим обязуюсь уплатить Вам здесь в Петрограде в русской валюте один миллион рублей, если благодаря Вашему содействию будет достигнуто соглашение между нашей фирмой и Добровольным флотом о покупке последними у предложенных нам и Вам известных торговых пароходов общего тоннажа не менее 50 000 тонн»[394].

Сумма в 1 миллион рублей, да еще и комиссионная, в качестве презента от человека, чье состояние исчислялось лишь суммой в 100 000 финских марок, наводила на серьезные размышления. Вся эта затея с кораблями могла быть прикрытием для посреднической акции Распутина.

И, тем не менее, Гюллинг был отпущен.

Но был ли Гюллинг действительно родственником некоронованных властителей Швеции Валленбергов?

Генеалогические данные родства Маркуса, а не его брата Кнута Валленберга указывают на то, что 19 августа 1890 года он женился на Гертруде Амалии Хагдаль, дочери доктора Чарльза Эмиля Хагдаля и его супруги Эмилии Хагдаль, урожденной Гюллинг. Таким образом Гюллинги действительно были родственниками жены Маркуса Валенберга.

Сегодня известно, что министр иностранных дел Кнут Валленберг, родной брат Маркуса, искал возможности сыграть важную роль в процессе примирения России и Германии. Так, в доверительной беседе с немецким банкиром Максом Варбургом, который вел в Стокгольме неофициальные переговоры о возможности вступления Швеции в войну против России, шведский министр иностранных дел заметил: «Для меня есть одно решение: это союз трех империй… Но я опасаюсь, что немцы будут чересчур жесткими, потребуют слишком много земель у России»[395].

Идея Валленберга заинтересовала Варбурга, и он запросил Берлин об инструкциях в отношении переговоров с Валленбергом. Рейхсканцлер Бетман-Гольвег рекомендовал рассеять подозрения Валленберга насчет жестких условий мира, заявив, что: «мы должны ограничиться необходимыми в военном отношении изменениями границ и торговым договором»[396].

В итоге гамбургский банкир выразил готовность, если это будет нужно, вновь поехать в Стокгольм, но уже для обсуждения возможности шведского посредничества между Россией и Германией и перспектив сепаратного мира[397].

Вот для чего нужен был Оскар Гюллинг и для чего он встречался с Распутиным и, видимо, какими-то еще политическими деятелями Российской империи, возможно, с теми, что названы в разговоре с Хохен-Эстеном.

ГАРФ, Ф. 111, Оп.1, Д. 2979, Л. 270, Лл. 290–291

Российская империя была втянута в изнурительную войну со своим главным торговым партнером Германией. Армии обеих стран были сильны, и народы изматывали друг друга в заведомо бессмысленной войне.

В 1916 году армии Франции и Британии держались исключительно на костях армии русской. Военный министр генерал В. А. Сухомлинов вспоминал, как задолго до этого в первые дни войны к нему обратился английский посол Бьюкенен, по словам Сухомлинова, «не признававший никаких других интересов, кроме английских».

«Но и в этом, казалось бы, естественном побуждении британский сверхэгоизм сказался характерно, когда г. Бьюкенен явился ко мне в начале войны с требованием об отправке корпуса русских войск в Лондон. Экспедицию эту, для охраны английской столицы, предполагалось направить через Архангельск, куда прибудет необходимый для этого английский флот. От военного министра удовлетворение подобного оригинального требования совершенно не зависело, а в Ставке великого князя Верховного главнокомандующего нашли, что Бьюкенен сошел с ума. Николай Николаевич предложил собрать на Дону полк из стариков и этих бородачей казаков отправить в Лондон. От этого Бьюкенен, конечно, отказался – ему желателен был целый корпус, на случай появления на цеппелинах германцев, которых опасались в Англии»[398].

Конца войне не было видно, и логично, что и Россия царская, и Россия Временного правительства, и Россия большевиков были обречены заключить мир с Германией. И действия к этому стали предприниматься в нейтральных странах.

И вот, когда в начале мая 1916 года тогда еще заместитель председателя Государственной думы Александр Протопопов, возглавлявший делегацию думы и Государственного совета во Францию и Англию, возвращался в Петроград, он навестил ясновидящего Карла Перрена, обладавшего связями с германской и австро-венгерской политической элитой. Этот медиум и гипнотизер проживал в Стокгольме. Французская контрразведка сообщала, что чародей был посредником Протопопова «при переговорах относительно сепаратного мира. Между ним и министром до последнего времени велась переписка при посредстве официальной вализы российской миссии в Стокгольме»[399].

До войны во время своих приездов в Петербург и Ялту Перрен проверялся б, 7, 8 и 9 делопроизводствами Департамента полиции, то есть и контрразведкой, и сыскным отделением, и на политическую благонадежность![400] За ним были установлены гласный и негласный полицейский надзоры по 5 делопроизводству, занимавшемуся пресечением антигосударственной деятельности.[401]

Во время войны Перрен проживал в Стокгольме со своей любовницей бельгийкой Анной Гетгебьюр. И здесь он находился в поле зрения русской военной контрразведки, которая даже завела на него «Дело об установлении наблюдения за американским подданным Перином Карлом, подозреваемым в шпионаже. 14 января 1915 года – 21 августа 1917 года»[402].

Оккультист и хиромант Перрен сыграл важную роль в организации встречи Протопопова и сотрудника немецкой миссии Фрица Варбурга. Брат известного гамбургского коммерсанта был прикомандирован к посольству в качестве консультанта по продовольственным вопросам. Британский посол Бьюкенен считал, что эта встреча Протопопова могла «серьезно его скомпрометировать»[403].

Позднее, в 1918 году, находившийся в большевистской тюремной больнице Протопопов – одно из главных действующих лиц встречи и бывший глава МВД – сообщит некоторые подробности сотруднице Политического Красного Креста Марии Рысс: «Все разумные люди в России, в их числе едва ли не все лидеры „Партии Народной Свободы“(кадеты), были убеждены, что Россия не в состоянии продолжать войну». Материально истощенная, без значительной тяжелой индустрии, с невежественным населением, склонным к анархии, – Россия находилась на пороге революции. Но эта революция не может не принять форм дикого бунта, губительной для России анархии. Поэтому представлялось необходимым нащупать почву, при каких условиях немцы согласны заключить мир со всеми союзниками: о сепаратном (между Россией и Германией) мире не думал ни он, Протопопов, ни кто-либо из его единомышленников. Вот почему Александр Дмитриевич Протопопов не счел возможным уклониться от свидания с Варбургом. Далее: 1) об этой встрече заранее были осведомлены все члены делегации[404]; 2) о сепаратном мире вопрос не поднимался; 3) свидание до некоторой степени носило официальный характер.

Эти два последних пункта подтверждаются тем, что переговоры Протопопова с Варбургом велись в присутствии русского посла Неклюдова[405].

Другими словами, то, о чем все говорили, – Александр Дмитриевич Протопопов сделал. «Только в этом и была моя вина», – заключил свой рассказ бывший министр. Все те мысли, которые он исповедовал, он – по его словам – и положил в основание записки, представленной царю в конце 1916 года, то есть перед самой революцией.

Согласно словам Протопопова, России следовало за несколько месяцев до этого сообщить союзникам… что, «будучи неспособной продолжать войну, она вынуждена была вступить в переговоры с Германией. Все эти месяцы союзникам и России надо было вести эти переговоры. В случае же отказа союзников от переговоров Россия в упомянутое время, после заключения мира с Германией, могла выйти из войны. Таким образом она стала бы нейтральной страной»[406].

3 июня 1916 года, возвратившись в Россию, Протопопов информировал об этих беседах государя. Возможно, встреча в Стокгольме стала причиной повышений по службе, когда 16 сентября 1916 года Протопопов был назначен управляющим МВД, то есть исполняющим должность до назначения, а с 20 декабря, буквально через три дня после смерти Распутина, утвержден в должности главы МВД.

«Обнаруженный на Гатчинском шоссе автомобиль оказался принадлежащим 6 автомобильной роте, а автомобиль, в котором перевозили тело Распутина, следователями не найден»[407], – пишет великому князю Николаю Михайловичу сенатор Степанов, возглавлявший Первый департамент Минюста, которому подчинялась Петроградская судебная палата, проводившая следствие.

Действительно полиция тщетно разыскивала машины, из тех, что могли быть использованы для перевозки трупа. Исходя из цели такой транспортировки, особое внимание обращалось на военные грузовики. Но была ли такая машина в распоряжении сообщников? Нужен ли им был именно грузовик?

Вопрос о марках автомобилей и их хозяевах, участвовавших в преступлении, увязан в этой истории с этапами преступления и определения личности преступника. Конечно, в конце декабря 1916 года ответить на него было бы проблематично, но сегодня мы можем сделать это, потому что время и лица, участвовавшие или причастные к убийству, дали нам неожиданные подсказки. Как, впрочем, и само 751 дело.

Но для начала выясним, сколько автомобилей преступники задействовали в ночь с 16 на 17 декабря. Что это были за марки? Каковы были их функции? И, конечно, кому принадлежали машины?

Первый автомобиль, который появляется у Юсуповского дворца, – это машина Дмитрия Павловича. В показаниях полиции Юсупов свидетельствовал: «Около НИ часов вечера приехал Великий князь Дмитрий Павлович, с парадного подъезда, а потом съехались и остальные гости».

Это же подтверждает и глава МВД Протопопов во всеподданнейшем докладе царю: «…Его Высочество изволили прибыть к парадному подъезду дома».[408]

Машина, которая принадлежала великому князю Дмитрию Павловичу, хорошо известна – это дубль-фаэтон бельгийской фирмы «Металлуржик» (Metallurgique 15/30 CV). Она запечатлена на многих фотографиях с именитым хозяином и имперским штандартом на крыле. Навряд ли он подошел бы для транспортировки трупа, так как был фактически даже в зимнем варианте открыт для внешнего осмотра и в случае остановки полицией тело жертвы не составляло бы труда обнаружить.

Второй автомобиль, который появляется в этом деле, – тот, что поехал за Распутиным на Гороховую, 64, шофером которого был переодетый в кожаный костюм доктор Лазоверт.

Вот как это описывается в деле:

«Около часа ночи на 17 декабря 1916 года в Петрограде к дому № 64 по Гороховой улице, в коем проживал Распутин, подъехал на автомобиле, управляемом неизвестным шофером, молодой человек, прошедший в квартиру Распутина с черного входа. Вскоре затем Распутин в сопровождении этого лица уехал на том же автомобиле…»[409]

Приметы этого автомобиля рисует нам дворник Коршунов: «По удостоверению Коршунова, в 2-м часу ночи 17 декабря во время дежурства у ворот названного дома, к последнему подъехал автомобиль, серо-зеленого цвета, очень длинный, открытый, с поднятым парусным верхом…»[410]

Описание той же машины с несколько другими цветом имеется в телеграмме в Ставку от 17 декабря в 22 ч. 10 мин. «Ранее сего, именно после полуночи на Гороховую к квартире Григория подъехал автомобиль, открытый, серый, с парусиновым верхом»[411].

Машина была придана Пуришкевичу и его военно-медицинскому поезду: она устанавливалась на железнодорожную платформу и путешествовала до пунктов, где происходили различные акции санитарного отряда. И по мемуарам, и по свидетельским показаниям из дела, несложно догадаться, что речь идет о самой распространенной в русской армии военных лет машине «Руссо-балт Е 15/35 Торпедо», с тентом, цвета хаки.

«Около 2 часов ночи, по удостоверению дежурного дворника дворца князя Юсупова Лазукова, к небольшой боковой двери в отдельное помещение молодого князя Юсупова, ключ от которого находился у последнего, подъехал автомобиль, на котором незадолго до того выехал Распутин из своей квартиры в сопровождении „маленького“. Однако выходивших из этого автомобиля лиц Лазуков не заметил…»[412]

Следователь Середа вспоминал: «Из опроса дежурного дворника дома Юсуповых, мальчика 18 лет, идиота, можно было только установить, что в ту ночь, времени он не мог указать, к дому Юсупова подъехал автомобиль военный…»[413]

Тут стоит обратить внимание на важную деталь такой машины – она именно под тентом, и она открытая, то есть человек со стороны, наблюдающий за этой машиной, сможет детально разглядеть и шофера, и пассажиров.

Третий автомобиль – машина князя Юсупова – появляется в самом конце преступной ночи. Полицейский Власюк показывает: «Около 6 ч. утра он опять пришел ко мне и позвал меня к Приставу Полковнику Рогову, которому мы доложили о всем происшедшем. После этого я ушел домой. Мотор был собственный князя, на котором он всегда ездил. Этот мотор я хорошо знаю, он небольшой, коричневого цвета».

Это ландо «Роллс-Ройс», с номером 1947. Оно зарегистрировано даже в Справочнике Пашкевича, где машина обозначена, как принадлежащая Феликсу Юсупову[414]. Она могла быть и в крытом варианте, однако, для того чтобы разместить в ней труп и пассажиров, понадобилось бы много места.

И наконец самый таинственный «крытый автомобиль».

Тот самый неизвестный в военной форме, как мы знаем со слов городового Ефимова, выходил именно из крытого автомобиля.

«По словам Бороздина, Ефимов ему доложил, что в упомянутую ночь, в третьем часу он видел, как к особняку князя Юсупова подъехал закрытый автомобиль, из которого вышел и направился в подъезд названного особняка одетый в военную форму человек, лица которого за дальностью расстояния Ефимов рассмотреть не мог»[415].

«По удостоверению дворника Лазукова, в ночь на 17 декабря он дежурил у дома князя Юсупова /№ 94 по Набережной реки Мойки/ с 2 часов. Вскоре после вступления его на дежурство в открытые ворота дома въехал во двор автомобиль весь закрытый и остановился у закрытой двери упомянутого дома»[416].

Этот же крытый автомобиль и увозил тело жертвы на Большой Петровский мост. Поэтому важно установить, что это была за машина и кому она принадлежала.

И вот что сообщает британский резидент Самюэль Хор в своих посланиях в Лондон: «Дворник в доме князя Юсупова или очень глупый, или очень хитрый, и узнать у него ничего не удалось. Но он согласился, что шофер был в форме и выглядел очень просто. Предположительно, это был брат великой княгини Ирины»[417].

О каком брате жены Феликса Юсупова Ирины идет речь? Их у Ирины было шестеро! Какое отношение мог иметь шурин Юсупова к событиям у его дворца? Почему именно он оказался доверенным лицом Феликса? И что же это все-таки за крытый автомобиль двойного назначения – так называемая «бандитка» и катафалк в одном?

Оставим пока открытым вопрос, кого именно из братьев имел в виду дворник Лазуков. Обратим внимание на то, почему этот брат был так необходим Феликсу и как это связано с автомобилем убийцы.

Дворцовый комплекс, который принадлежал тестю Феликса великому князю Александру Михайловичу, находился напротив Новой Голландии. И пусть фасад дворца на Мойке, 106 кажется не столь впечатляющим, как у Юсуповского дворца, однако комплекс зданий, который в него входит, под стать тому, которым владели родители зятя.

В глубине великокняжеских построек, где сегодня располагается Институт Лесгафта, в доме 35 Б по Офицерской улице, находился гараж Александра Михайловича.

Предыстория приобретения транспорта аристократом такова: в мае 1907 года во Франции, в Биаррице, великий князь, основатель и шеф русской военной авиации, заказывает себе новый автомобиль.

Моделью, соответствующей его статусу, была французская марка «Делоне-Бельвиль». Эти автомобили класса люкс выпускались с 1903 по 1948 год. Особо узнаваемой деталью машин в начале века были круглые фары и круглая решетка радиатора. Кузова для автомобилей «Делоне-Бельвиль» можно было заказать по своему усмотрению в кузовных ателье. Фирма «Делоне-Бельвиль» изготавливала лишь шасси. Эта марка была одной из тех, что имелись в императорском гараже, и обладание ею было показателем родства с правящим в России домом.

В своих мемуарах великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Я заказываю большой автомобиль фирме „Делоне-Бельвиль“, в соответствии с размерами нашей семьи: восемь мест внутри и два около шофера. Я сам управляю им, так как хорошо знаю местность»[418].

Автомобиль немаленький – салон крытый, на десять человек. На этой машине вся семья великого князя проделывает путь от Биаррица до Санкт-Петербурга.

Есть даже дополнительный съемный модуль на крыше, видимо, для лакея. Сам автомобиль сделан как микроавтобус. В такой машине легко было перевозить жертву, положив ее на дно. Даже полицейские, если они ночью остановят машину, вряд ли заметят на дне салона лежащего человека. Такой автомобиль в этом отношении выгодно отличается от всех остальных марок участников убийства Распутина.

Если бы тогда, в 1916 году, установили владельца машины, это привело бы к серьезному прорыву следствия и, думаю, к грандиозному скандалу с великим князем Александром Михайловичем, тестем Юсупова. Именно ему были бы предъявлены обвинения, и тот должен был указать, что на момент преступления его действительно не было в Петрограде и, значит, за рулем мог быть только один из его сыновей.

Но, выяснив это обстоятельство, мы совсем иначе читаем отрывок из воспоминаний Юсупова, касающийся того, что происходило на другой день: «За обедом присутствовали три старших брата моей жены, которые тоже ехали в Крым, их воспитатель англичанин Стюарт, фрейлина великой княгини Ксении Александровны С. Д. Евреинова, Рейнер и еще несколько человек. [Кроме князя Феодора Александровича и Рейнера, никто из присутствующих за обедом не был посвящен в наш заговор]»[419]. Дальше – больше!

«После отъезда великого князя Николая Михайловича князья Андрей и Федор и Рейнер снова пришли ко мне. Я им сказал, что завтра утром перееду в Сергиевский дворец к великому князю Дмитрию Павловичу, чтобы быть вместе с ним до определения нашей участи. Затем я подробно объяснил им, что они должны отвечать в случае допроса. Все трое обещали мне точно следовать моим указаниям и, простившись со мной, ушли»[420].

Значит, и Федор, и еще один шурин Андрей, и англичанин Рейнер все-таки были в курсе событий ночи во дворце и имели отношение к крытому автомобилю, пусть он и не фигурирует в словах Феликса.

В своих мемуарах, рассказывая о возращении из Юсуповского дворца во дворец своего тестя на Мойке, 106, после убийства, Феликс вспоминал: «Войдя в свою комнату во дворце, я застал в ней брата моей жены, князя Федора Александровича, не спавшего всю ночь в ожидании моего возвращения.

– Слава Богу, наконец, ты… Ну, что?

– Распутин убит, но я не могу сейчас ничего рассказывать, я слишком устал, – ответил я»[421].

Феликс часто меняет свои утверждения в мемуарах, но для нас важно, что один из двух братьев – либо Федор, либо Андрей – был шофером этого автомобиля в ночь убийства. А их пассажиром оказался англичанин Освальд Рейнер.

Что же еще, кроме автомобиля, могло связывать всех: Федора, Андрея и Освальда Рейнера?

Тайна Большого Петровского моста!

Мы видим на фотографиях, сделанных криминалистами, что на снегу отчетливо видны следы крови, ведущие к одному из пролетов. Это значит, что всю дорогу от Юсуповского дворца до Малой Невки салон автомобиля заливала кровь Распутина. И подошвы обуви тех, кто сидел в салоне рядом с трупом, также были вымазаны кровью. После возвращения автомобиля в гараж великого князя Александра Михайловича салон нужно было тщательно вымыть и очистить от следов преступления, я думаю, именно этим и должен был заняться Федор, которому Феликс сообщил утром о благополучном убийстве Распутина, и произошло это еще до возвращения Андрея Александровича на семейном «Делоне-Бельвиль» от того самого Большого Петровского моста.

В мемуарах Пуришкевича описывается множество пассажиров, которые садятся во вместительный автомобиль: «Теперь шофером был великий князь, рядом с ним поручик С., а в карету сели с правой стороны д-р Лазоверт, с левой я, а на трупе уместился второй солдат из слуг Юсупова, коего мы решили взять с целью помочь нам сбросить в прорубь тяжелое тело»[422].

То есть места они занимали немало. Отметим такой важный факт, на который указывал британский резидент Хор в своем послании в Лондон: «Рано утром во дворе появились шесть человек, которые вынесли завернутый в шубу труп и положили его в ожидавшую машину».

Однако вот что вспоминал следователь Середа: «Мотор, шедший со стороны города к Крестовскому острову, сперва шел посередине моста и у пятого устоя взял влево к панели. Здесь виднелись пятна крови, и снег на балюстраде против этого места смешан на протяжении около аршина. Судя по пятнам крови, один человек вынимал труп убитого, прислонил к балюстраде, и затем, взяв за ноги, перекинул через перила…»[423].

Это означало, что все, кто тащил Распутина к крытому автомобилю из дворца, были перепачканы кровью, которая, несмотря на то, что труп был завернут, сочилась из трех ран жертвы. Выходить из автомобиля в момент сбрасывания тела соучастники не захотели, опасаясь лишний раз замараться, и поручили «процедуру» тому самому солдату, о котором упоминает Пуришкевич.

Обратим внимание на еще один интересный эпизод, который есть на этот раз в полицейских материалах и отсутствует в прокурорских. Буквально через дорогу от гаража, что в доме 35 Б по Офицерской улице, где стоял автомобиль убийцы и жертвы, в доме 36 произошел 22 февраля обыск. Начальник отделения по охране общественной безопасности и порядка в Петрограде сообщал: «Во исполнение отдельного требования начальника Контрразведки Петроградского Военного округа от 18 сего февраля за № 364, 19 сего февраля у секретаря князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона поручика-зауряд 308 пехотной Петроградской дружины Леонида Рамбюр, проживающего в доме № 36 по Офицерской улице, обнаружено две фотографические карточки убитого Григория Распутина и ключ от несгораемого ящика в Азово-Донском банке за № 912.

Обысканный Рамбюр, о котором в прежнее время дел в отделении не производилось и сведений о политической его неблагонадежности не поступало, оставлен на свободе»[424].

Фотографии убитого Распутина? Значит, ночью во дворце Юсупова произошла и фотоссесия трупа, а затем эти фотографии были переданы на хранение поручику Рамбюру.

Для чего это было сделано? На смысл этих действий намекается в мемуарах Пуришкевича: «А знаете, Дмитрий Павлович, я считаю большой ошибкой с нашей стороны то, что мы кинули труп в воду, а не оставили его где-нибудь на виду. Мне кажется, что могут появиться лже-Распутины, так как это ремесло довольно выгодное»[425].

Вообще же появление в этой истории подданного Великобритании Освальда Рейнера наводит на один простой вопрос: а Юсупов, его шурины, Пуришкевич, Дмитрий Павлович понимают, что они принимают участие в силовой операции иностранного государства? Понимают ли они, что какими бы ни были их патриотические мотивы, тут встает вопрос о государственной измене? О том, о чем намекала в телеграммах царю императрица, предлагая сорвать с погон Дмитрия Павловича царские вензели?

Движение открытого автомобиля с Распутиным и закрытого автомобиля с убийцей

«Министру юстиции было указано, что следствие ведется недостаточно энергично и слишком медленно»[426], – писал глава Первого департамента Минюста сенатор Степанов.

Торможение дела, которое раздражало царя, происходило не только со стороны следствия, но и со стороны тех, кого подозревали в соучастии. В бойкот были вовлечены даже слуги. И, следовательно, они всё прекрасно знали, но не хотели дать показаний.

Степанов сетовал: «Вся прислуга Юсупова заявила, что она ничего не знает и никого не видела, установлено только, что стол был накрыт на 8 куверт, но у стола никто не служил, а потому кто был, неизвестно. Дворецкий Бужинский, спрошенный по поводу синего сукна со стола, в которое были завернуты ноги Распутина, заявил, что такого сукна в доме Юсуповых никогда не было, но при этом он так густо покраснел, что следователю стало ясно, где истина»[427].

Прокуроры не верили в то, что говорили участники мрачной ночи. И более того: они сомневались даже в том, что они и есть убийцы. Но так как в расследовании наступил момент обструкции и возникло препятствие в установлении истины, необходимо было найти выход из положения.

Всеподданнейшая записка должна была обозначить завершение первого этапа уголовного расследования. Второй бы предполагал судебное давление на укрывателей расследования с целью раскрыть имя реального убийцы или убийц. Но, как мы знаем, царь, по сути, уже принял решение досрочно: он отправил в Месопотамию на войну Дмитрия Павловича, а Феликса Юсупова сослал в Ракитное. При этом другие фигуранты этого дела – депутат Пуришкевич, денщик Нефедов, помогавший запутывать следы с кровью и убитой собакой, дворецкий Бужинский, который был вовлечен в процесс чистки помещения после убийства и, следовательно, в укрывательстве убийцы, поручик Сухотин, который все же зафиксирован в деле, – остались за рамками всеподданнейшего доклада.

Примечательно, что 21 февраля 1917 года, день подготовки проекта всеподданнейшего доклада, – это первый день Февральской революции. Собственно, последний росчерк в деле был поставлен уже 25 февраля, когда была составлена окончательная редакция. А через неделю царь написал отречение.

Убийца так и не был назван.

Но что мы знаем об этом «инкогнито» из документов следствия 1916–1917 годов, а также из поздних документов и мемуаров соучастников?

Главным пунктом поисков, после обнаружения трупа, стал закрытый автомобиль. Выше мы узнали, что таким автомобилем был «Делоне-Бельвиль» тестя Феликса Юсупова, великого князя Александра Михайловича. Мы знаем, что в историю с машиной были вовлечены шурины Юсупова – Федор и Андрей. А также английский подданный и сотрудник британской разведки Освальд Рейнер. Эти трое получали от Феликса инструкцию, что им следует говорить в случае, если за ними придут прокуроры.

И полицейское дознание, и следствие были на правильном пути, когда стремились установить принадлежность машин, которые ночью были припаркованы у дворца Юсупова. Ведь человек в военно-походной форме, который вышел из крытой машины, – и вошел в подвал и убил Григория Распутина. Именно его и видел полицейский Ефимов, когда тот стрелял в садике у ворот.

Напомним, что говорил своему начальнику приставу Бороздину городовой: «Ефимов ему доложил, что в упомянутую ночь, в третьем часу, он видел, как к особняку князя Юсупова подъехал закрытый автомобиль, из которого вышел и направился в подъезд названного особняка одетый в военную форму человек, лица которого за дальностью расстояния Ефимов не мог рассмотреть»[428].

А вот показания дворника дворца Юсуповых: «По удостоверению дворника Лазукова, в ночь на 17 декабря он дежурил у дома князя Юсупова /№ 94 по Набережной реки Мойки/ с 2 часов. Вскоре после вступления его на дежурство в открытые ворота дома въехал во двор автомобиль весь закрытый и остановился у закрытой двери упомянутого дома. После этого означенный автомобиль выехал обратно, и Лазуков закрыл ворота. Спустя некоторое время Лазуков услышал выстрелы и пошел на указанный двор справиться, не там ли стреляют. Убедившись, что во дворе никого нет, Лазуков вышел на улицу, где встретил городового…»[429]

В мемуарах Феликс Юсупов подробно вспоминает о событиях 17 декабря и выводит нас на главного подозреваемого, когда рассказывает о возвращении в дом своего тестя: «На лестнице я встретил моего товарища, английского офицера Освальда Рейнера. Он знал обо всем и очень за меня волновался. Я его успокоил, сказав, что все пока обстоит благополучно».

Далее эта интрига раскрывается окончательно: «За обедом присутствовали три старших брата моей жены, которые тоже ехали в Крым, их воспитатель англичанин Стюарт, фрейлина великой княгини Ксении Александровны С. Д. Евреинова, Рейнер и еще несколько человек. [Кроме князя Феодора Александровича и Рейнера, никто из присутствующих за обедом не был посвящен в наш заговор]».

Нам также известно о его переписке с одним из участников ночи 16/17 декабря Сухотиным. И также о его роли в редактировании мемуаров Феликса Юсупова.

И кроме того, Рейнер совершил непростительную ошибку, которая указывала на него как на соучастника. Он пришел проводить князя на поезд в Крым. Вот что об этом событии пишет Феликс Юсупов: «До отхода поезда оставалось полчаса. Простившись с присутствующими, мы отправились на вокзал. Со мной в автомобиль сели братья моей жены князья Андрей, Федор и Никита; Стюарт и Рейнер»[430].

Именно в этот момент Юсупову дворцовой полицией было объявлено, что выезд ему из Петрограда запрещен. Можно не сомневаться, что информация о всех провожающих поступила в тот же день царской семье. Далее Рейнер отнюдь не покидает уже объявленного на положении домашнего ареста Юсупова.

«По моей просьбе, – вспоминает Феликс, – со мной остались князь Федор и Рейнер; оба они волновались и опасались за мою судьбу»[431].

Если бы полиции удалось вычислить принадлежность крытого автомобиля, то в поле ее зрения автоматически попал бы Освальд Рейнер, его бы и назвали убийцей и арестовали.

Глава британской разведки Камминг был первым человеком в Лондоне, который узнал об убийстве Распутина. 2 января 1917 года Самюэль Хор посылает в Лондон десятистраничное сообщение об убийстве Распутина. Его адресат – заместитель главы британской разведки Фредди Браунинг. В откровенном послании Хор полагает, что эту информацию целесообразно сообщить королю Георгу V. Глава британской резидентуры открыто говорит: «Это из тех преступлений, которые своей величиной размывают четко определенные правила этики, и их результаты изменяют историю поколения. Если бы это было написано в стиле «Daily Mail», то мой ответ был бы, что это столь сенсационный вопрос, что его нельзя описать так, как если бы это был обычный эпизод войны»[432].

Как видно, англичане понимали: то, что произошло в подвале Юсуповского дворца, выходило за рамки этики и становилось именно преступлением, главным организатором которого был Самюэль Хор.

В своем донесении в Лондон британский резидент указал и на такой факт: «На следующий день после исчезновения Распутина Великий князь Дмитрий Павлович тоже собрал гостей во дворце Великой княгини Елизаветы Федоровны, верхние этажи которого заняты англо-российским госпиталем. Эта вечеринка отличалась особенным буйством и окончилась не ранее 7.30 утра»[433].

Следующий день? Это уже утро 17 декабря!

С начала появления представительства английской разведки на Мойке, 19, в задачу этой миссии входило отслеживание передвижения немецких и австрийских войск на восточном фронте, анализ и борьба с немецкой пропагандой в столице Российской империи, борьба с антианглийской пропагандой и пропагандой других антибританских элементов. Экспертом в этой области считался выпускник оксфордского Ориент-Колледжа, филолог, лейтенант Освальд Рейнер. Вот что пишет о нем современный английский историк Жиль Мильтон: «Свободное владение Рейнером русским, французским и немецким языками не избежало официального уведомления, когда он стремился присоединиться к армии при внезапном начале войны. Такая лингвистическая способность была очень полезна в военное время. Рейнера послали в Петроград в ноябре 1915 с задачей координирования цензуры телеграмм. Это было незадолго до того, как он сыграл в намного более опасную игру»[434].

Был ли Рейнер лучшей кандидатурой на роль в опасной игре? Думается, нет. Лингвист, филолог. Он скорее был бы хорошим профессором в Оксфорде, но никак не убийцей. Однако именно эту роль ему приказал сыграть Самюэль Хор, которому высшее руководство Великобритании поручило ликвидацию Распутина. Событие должно было состояться до приезда важной британской делегации Мильнера-Вильсона. И англичане боялись, что она может повторить судьбу Китченера, если Распутин узнает о ней заранее. Таково было их убеждение.

Но если бы произошло отречение Николая, состоялось бы регенство императрицы и был бы подписан мир с Германией, визит английской миссии Мильнера-Вильсона в Петроград не имел бы смысла.

Несмотря на утверждение британского посла о том, что Рейнер был студенческим товарищем Феликса Юсупова, учившегося в Оксфорде, это далеко не так. Да, время их обучения совпадает. Но Ориент-Колледж, где учился Рейнер, готовил языковедов, а Феликс Юсупов стал изучать политическую экономику. Кроме того, они принадлежали к разным сословиям, что для Англии немаловажно: Феликс был аристократом, а Рейнер – сыном провинциального драпировщика.

Одним из важных элементов заговора являлось то, что Юсупов, Дмитрий Павлович, Сухотин и Рейнер состояли в особых отношениях. По сути, это и было ядро заговорщиков, к которому впоследствии присоединились Пуришкевич и Лазоверт.

При первом взгляде на русских участников покушения поражает один нетипичный для российской политической действительности тех лет момент. В России группы для покушения, терактов и экспроприаций создавались по политическому принципу, что было бы логично в стране, где партии социал-демократов, социалистов-революционеров, анархистов имели группы боевиков. Так было бы, если бы эту группу сформировал, скажем, Савенков или знаменитый Андрей Вышинский, который был главой группы меньшевистских боевиков.

Но будущие заговорщики были объединены по сословному принципу, который и сейчас важен в Британии. Великий князь Дмитрий Павлович представлял самый верх российского общества и был потенциальным наследником престола. Князь Юсупов был представителем старой аристократии, Пуришкевич являлся дворянином-помещиком, Сухотин – офицером-фронтовиком, Лазоверт – разночинным интеллигентом.

Их связным с британской резидентурой и стал Освальд Рейнер. Его статус тоже имел значение: он был не только офицером британской разведки, он являлся личным представителем Георга V, осуществлявшим роль курьера между королем и русским царем. Таким образом, будущее убийство должно было иметь символическое и назидательное значение. Жертва должна была представляться врагом всего русского народа, ну, и, конечно, англичан, если бы их след был выявлен. Поиски возможных убийц среди русских, видимо, провалились, потому что тот, кто должен был быть только связным и только руководителем этой группы, оказался и киллером из закрытого автомобиля.

10 марта 1961 года в провинциальной газете Nuneaton Observer вышла статья-эпитафия «Смерть блестящего ученого». Но подзаголовок к ней был отнюдь не с академическим налетом. Он разъяснял, о каком ученом идет речь: «Он был во дворце, когда был убит Распутин».

Есть смысл привести текст этой надгробной публикации полностью:

«6 марта майор Освальд Рейнер умер мирно в его доме в Оксфорде. Майор Рейнер был кузеном г-жи Д. С. Джонс, из Олд-Мидоубалкингтон-Лейн, Нунитон. Он был блестящим ученым, дипломированным адвокатом и бегло говорил на пяти языках, включая русский язык. Во время Первой мировой войны он стал посланником короля, и в его обязанность входило поддержание сообщения между Букингемским дворцом и Санкт-Петербургом. Он был личным другом принца Юсупова, который организовал заговор против Распутина и был на самом деле во дворце, когда Распутин был убит.

Позже, когда принц написал книгу о Распутине, майор Рейнер перевел ее на английский язык. На нем лежала и печальная обязанность объявить королю Георгу V о трагической гибели русской царской семьи в 1918 году. У майора Рейнера были свои корни в Нанитоне, дедушка покойного Томас Рейнер был менеджером Газового завода в Нанитоне многие годы».

Как видно, эта эпитафия в скромной газете должна была быть данью жизни таинственного человека, бывшего во дворце Юсупова ночью 17 декабря.

20 декабря 1916 года (4 января 1917 года по новому стилю) в далеком Лондоне в «Дейли Миррор» на первой странице публикуется фотография Феликса Юсупова и его жены Ирины. Под ней красноречивая подпись: «Тайна смерти монаха Распутина» и далее текст: «Принц Юсупов, чье имя связано со смертью монаха Распутина, и его жена, племянница Царя. Князь бывал в Оксфорде и был известен как Сумароков-Эльстон в Лондоне. Тело монаха было обнаружено в проруби на Неве. Указано, что он был убит в петроградском доме одной из самых аристократических семей в России и впоследствии брошен в реку».

Характерно что над шапкой «Дейли Миррор» был напечатан еще один интригующий и таинственный заголовок: «Мистер Вильсон знает немецкие мирные условия – Вражеское заявление».

Имелся в виду генерал Генри Вильсон, особо уполномоченный по делам России, наследник миссии покойного Китченера. Новая британская делегация во главе с ним ожидалась 6 (29) января 1917 года.

Эта странная газетная шапка была, видимо, адресована русскому монарху и российскому правительству. И англичане постарались донести до царя, что они имели в виду, но, правда, специфическим способом.

30 декабря 1916 года Николай II сделает в своем дневнике лаконичную запись: «В 11 час. принял англ. Посла Бьюкенена и Барка»[435].

Через несколько лет в 1923 году английский дипломат раскроет тайну их разговора, в котором прозвучало имя английского подданного, подозревавшегося в причастности к громкому преступлению, потрясшему империю.

Разговор, как явствует из мемуаров, затеял сам дипломат. Он не боялся показаться навязчивым. Бьюкенен считал своим долгом убедить Николая II в непричастности одного из своих соотечественников к ликвидации Распутина. В мемуарах, выпущенных в Лондоне шесть лет спустя после последнего царского новогоднего приема, сэр Джордж Бьюкенен вспоминал: «Я больше ничего не сказал о внутреннем положении, но, так как я слышал, что Его Величество подозревает молодого англичанина, школьного товарища князя Феликса Юсупова, в соучастии в убийстве Распутина, я воспользовался случаем заверить его, что подозрение это совершенно не основательно»[436].

Сам тон и неожиданный поворот в беседе вызывают подозрение, что инициатором этого разговора был все-таки не британский дипломат, а Николай II.

Заметим: ни в публикациях петроградских газет за 1916 год, ни в документах полиции и прокуратуры имя этого англичанина оглашено не было. Информация Бьюкенена основана исключительно на его осведомленности о том, что царь знает о причастности молодого англичанина к убийству.

Кто мог быть источником этой информации для Николая II и мог ли такой человек быть вообще?

Предупреждения царю о действиях британской разведки поступали регулярно. «Государь заявил мне, – вспоминала Вырубова, – что знает из верного источника, что английский посол, сэр Бьюкенен, принимает деятельное участие в интригах против их величеств и что у него в посольстве чуть ли не заседания с великими князьями. Государь добавил, что он намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннюю политику России, усматривая в этом желание Англии устроить у нас революцию и тем ослабить страну ко времени мирных переговоров»[437].

Как мы видели выше, в своих мемуарах Феликс Юсупов не делает секрета из анонимного школьного товарища – Освальда Рейнера. Более того, англичанин фактически открыто сопровождал князя даже в самый опасный для подозрений момент.

Сегодня известно: начиная с конца октября 1916 года из британского лазарета к дому Юсупова подъезжал крытый санитарный «Мерседес». Об этих визитах мы знаем из дневника шофера госпиталя Вильяма Кемптона, хранящихся в Архиве Красного Креста в Лондоне. В его машине к Юсупову приезжали сотрудники британской разведки Освальд Рейнер и Джон Скейл. Эти визиты зафиксированы в дневнике шофера 26, 29 октября, 3, 4, 9, 16, 28 ноября и хранятся в Архиве Красного Креста в Лондоне[438].

Посол Бьюкенен в своих воспоминаниях также подтверждает осведомленность англичан о готовящейся ликвидации: «…за неделю до убийства Распутина я знал о предстоящем покушении на его жизнь»[439].

Это утверждение английского дипломата согласуется с материалами прокурорского дела, которые следует повторить: «Около 12 часов дня Матрена Распутина ушла в гости, и, возвратившись домой в 11 часу вечера, застала дома отца, который ей сообщил, что он собирается в гости к „маленькому“, который еще за неделю пригласил его к себе, обещая за ним заехать. О предполагаемой поездке к „маленькому“ Распутин просил дочь никому не говорить ввиду того, что „маленький“ свое знакомство с ним почему-то скрывал. „Маленький“ был у Распутина всего раза три, и последний раз за неделю до указанного числа…»[440]

Это означает, что именно 10 декабря, в момент, когда после уговоров и посулов Распутин подтверждает свой приезд на новоселье в гарсоньерку Юсупова, английскими высшими лицами в Петрограде принимается решение о его ликвидации. Но, конечно же, не лично Рейнером или Юсуповым, а еще одним «однокашником» Феликса, правда, закончившим Оксфорд чуть ранее.

Им был глава британской миссии при русском генеральном штабе Самюэль Хор.

Хор действительно встречался с депутатом Думы Пуришкевичем и утверждал, что был поставлен в известность относительно намерений некоторых лиц физически устранить фаворита: «Однако лишь после разговора с Пуришкевичем я понял, какое дурное влияние этот сибирский крестьянин оказывал не только на Российскую империю, но на весь ход войны. Не знаю, справедливо или нет, но для русского народа императорский фаворит был воплощением реакции в родной стране и предательства интересов союзников за рубежом. Пуришкевич и его коллеги в думе видели в этом человеке препятствие для любых смелых надежд и высоких идеалов, с которыми он и его друзья вступили в войну.

Несмотря на дебаты в думе и общее недовольство, осенью 1916 казалось, как будто власть этого дурного человека скорее растет. Зная, что у него очень хорошая охрана, я сомневался в осуществимости угроз Пуришкевича, если только Распутин не оставит своей обычной осторожности и, предавшись временной оргии, будет убит во время каких-нибудь уличных беспорядков»[441].

Генерал-майор отдельного корпуса жандармов в Царском Селе Александр Спиридович впоследствии задавался вопросом о роли английского резидента в убийстве: «Было бы интересно знать, кого же из русских властей предупредил тогда полковник Самюэль Хор о подготовляющемся убийстве, когда получил о том заявление в официальном учреждении при Русском генеральном штабе. А если он никого не предупредил, то как надо рассматривать подобный его поступок?»[442]

23 июля 1933 года в русской эмигрантской газете «Возрождение» появится статья «Сэр Самюэль Хор и убийство Распутина».

«На обеде в честь индийской полиции в Лондоне сэр Самюэль Хор, теперешний министр по делам Индии, сделал следующее любопытное признание: „Насколько я знаю, я – единственный из английских министров, который когда-либо был заподозрен в политическом убийстве. Во время войны в течение полутора лет я заведовал нашей военной и тайной разведкой в России и знал очень многое. Так, например, я знал об убийстве Распутина гораздо раньше, чем кто-либо другой, за исключением самих участников преступления. Моими сведениями я поделился с русскими властями. Это произвело такое большое впечатление на покойного царя и его министров, что британский посол должен был специально поехать в Царское Село, чтобы уверить императора в моей непричастности к убийству. В окружении царя в то время распространился упорный слух, что я стал организатором этого преступления».

Как мы видим, Хор раскрывает еще один поворот в беседе царя и Бьюкенена: оказывается, разговор в открытую шел не только об убийце Распутина Освальде Рейнере, но и о его непосредственном начальнике, главе разведывательной миссии в России, Самюэле Хоре.

Безусловно, и Хор был причастен к этому убийству. Он курировал все это событие и до, и после покушения, когда стал проводить мониторинг прокурорского и полицейского расследования убийства. Именно для этого и предназначался сейф с утрамбованными деньгами.

И нашлись русские полицейские, прокуроры, которые, видимо, небезвозмездно, решились сообщать ему о ходе следствия. И это напрямую отмечено им в мемуарах.

Хор в своих публичных высказываниях принимает на свой счет слова посла Бьюкенена из мемуаров и считает, что это его кандидатуру имел в виду британский дипломат на встрече с Николаем II, когда говорил об анонимном «школьном товарище». Да, все трое учились в Оксфорде – и Юсупов, и Рейнер, и Хор!

Так как же происходило убийство Распутина?

Феликс приезжает за Распутиным на Гороховую, 64, под предлогом познакомить его со своей женой Ириной.

Затем они вместе выходят и садятся в поджидающий их автомобиль во дворе дома. По Гороховой же они направляются во дворец. На Семеновском мосту со стороны нечетной части набережной Фонтанки уже стоит крытый автомобиль, за его рулем князь Федор, шурин Феликса Юсупова и Освальд Рейнер, который и должен убить Распутина. Мимо них проезжает открытый автомобиль, и они видят, что жертву удалось увезти. Тогда крытый автомобиль начинает на некотором расстоянии двигаться за открытым.

Примерно после двух часов ночи на Мойку приезжает автомобиль с Распутиным, Юсуповым и Лазовертом. Распутин и Юсупов заходят в дом через этот боковой подъезд, дверь закрывает Феликс, но не запирает на ключ. Он оставляет проход для убийцы. И абсолютно правильно и логично, что полицейские и прокуроры интересовались этим ключом.

Первые 15 минут пребывания в подвале дома Юсупов и его гости пытаются споить Распутина, чтобы усыпить его бдительность и облегчить задачу убийце. Это им удается.

Эти 15 минут были необходимы и в качестве предосторожности – нет ли филеров, которые могли бы пронаблюдать за дверью. Не обнаружив таковых, через 15 минут после приезда Лазоверт на открытом автомобиле с тентом уезжает.

Его отъезд видят шофер и пассажир крытого автомобиля, который стоит на набережной Мойки за Почтамтским мостиком. Этот выезд – условный ему сигнал: «все в порядке – можете заезжать. Жертва на месте».

Абсолютно правильно ставит вопрос Середа:

«Остается еще одна вещь гаданная. Ежели убийство произошло в доме Юсупова, в подвальном помещении, где столовая, за двойными зимними рамами, то выстрелы не могли быть слышны по ту сторону Мойки у дома № 61. Возможно, что убийство произошло в передней при приоткрытых дверях…»

Не в передней, но в подвале прямо у лестницы и да! – при открытой двери, которую за собой не захлопнул убийца Рейнер.

Середа восклицает: «Вряд ли в присутствии дам могло произойти убийство».

Из телеграммы мы знаем: «причем был слышен человеческий крик и затем отъезд мотора»[443]. Что подтверждает и полицейский Ефимов: «После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский крик»[444].

И тем не менее женщины кричат!

Много что пошло не по плану. Рейнер дождался, пока его крытая машина уедет со двора. Затем спустился вниз по лестнице, но дверь оставил распахнутой. Внизу прямо у лестницы он встретил Распутина.

Почему Распутин там оказался? Потому что Юсупов сказал ему, что это приехала его жена, великая княгиня Ирина, и предложил Распутину ее встретить. Это было так и задумано убийцами. Как только Распутин подошел к лестнице, на ней появилась не Ирина. Там оказался Рейнер.

Англичанин подошел вплотную к Распутину и выстрелил в левую нижнюю часть груди. Присутствующие дамы Коралли и Дерфельден закричали.

Этот выстрел и крики услышал городовой Ефимов.

Затем, вместо того чтобы упасть, как рассчитывал Рейнер, Распутин отталкивает его и бежит по лестнице вверх. Замешкав, Рейнер устремляется за ним. И там уже в свете газового фонаря, сближаясь с раненым Распутиным, он производит подряд три выстрела. Первый мимо. Второй в спину. Распутин падает навзничь, тогда Рейнер стреляет в третий раз, уже в упор в голову, и в ужасе убегает в подвал Юсуповского особняка. Вот это, собственно, весь акт убийства. Он умещается в несколько секунд!

Как в хорошем триллере – убийца сразу на грани провала! Полицейский Власюк подходит прямо к забору, за которым еще лежит умирающий Распутин, и только чудом Юсупову и его дворецкому удается спасти ситуацию и отвлечь городового словами о том, что, видимо, кто-то стрелял. В этот момент они еще не придумали, что Дмитрий Павлович убьет собаку. Как только полицейский уходит, заговорщики поспешно заносят труп в дом, перепачкавшись в крови. Она бьет из трех ран. Они решают отнести жертву в большой сад за домом и там тело начинают паковать.

Упаковав труп, они решают отвлечь Власюка и вызывают его в дом. Зачем?

Тут две цели. Первая – в момент перед повторным появлением Власюка действительно убивается собака. А затем уезжает автомобиль с Дмитрием Павловичем, Дерфельден и Коралли. Это необходимо, чтобы дезориентировать полицейских.

Власюк входит через центральный подъезд в дом. А в это время в кабинете Юсупова разыгрывается сцена: пьяный Пуришкевич признается, что он убил Распутина. Звонящий как будто бы Дмитрию Павловичу Юсупов спрашивает по телефону: «А это ты убил собаку»? И действительно, в 4 часа перед выездом машины Дмитрия Павловича с дамами, убивается собака. (А этот выстрел слышал и полицейский Власюк.) А в садик подъезжает закрытый автомобиль за Рейнером.

Куда происходит его эвакуация? В квартиру Стивена Элли, еще одного британского агента, проживавшего на Малой Конюшенной, 3, где остановился во время своей командировки в Россию и Рейнер. Англичанин уверен, что его видел полицейский. Другое дело – что полицейским не видел его лица, но заметил крытый автомобиль и военно-походную форму убийцы.

Пока другой полицейский, Власюк, огорошенный событиями ночи, еще стоит на своем посту, на этот раз уже к черному ходу, с Офицерской улицы, возвращается крытый автомобиль. Теперь уже за телом Распутина.

Эта машины подъезжает к воротам сада, откуда и заносят тело Распутина, автомобиль выезжает через Максимилиановский переулок на Мойку, проносится ранним утром перед домом Юсупова. В этот момент машина едет на Большой Петровский мост, со многими участниками этой преступной ночи.

В машине едут Пуришкевич, Сухотин, солдат-денщик. Они и везут тело на Большой Петровский мост, где солдат в одиночку сбрасывает тело на устои, откуда труп сваливается в реку.

А в это время Юсупов на своем ландо возвращается в дом 106, паркует в гараже автомобиль и ожидает возвращения автомобиля тестя, за рулем которого шурин.

Надо было еще очистить дно салона от крови жертвы.

Эти два автомобиля в 1919 году были конфискованы у Феликса Юсупова мобилизационной комиссией. Автомобиль «Делоне-Бельвиль» его тестя, использованный для увоза тела, был в юсуповском гараже и находился в разобранном состоянии».

А теперь самый интригующий момент этого расследования: это убийство было раскрыто уже вечером 17 декабря!

Правда, ни полиция, ни прокуратура об этом так и не узнали. Хотя и в документах полиции и прокуроров есть детали этого сенсационного события.

В сообщениях, которые Самюэль Хор цитирует в своей книге, есть упоминание о том, что императрица была осведомлена об убийстве Распутина уже на следующий день или утром 18 декабря. В частности, в своем донесении от 2 января 1917 года он сообщает в Лондон: «Кроме того, из абсолютно надежного источника мне сообщили, что императрице рассказали о преступлении в субботу вечером или в воскресенье утром. В субботу днем, когда новость появилась на страницах «Биржевых ведомостей», она еще ни о чем не подозревала. Но в воскресенье утром она приказала провести литургию в императорской часовне в Царском и особенно помолиться за Распутина.

Мне известно еще, хотя из менее надежного источника, что Ее Величество направила императору в ставку телеграмму следующего содержания:

„Мы лишились нашего друга. В этом участвовали Дмитрий и Феликс (князь Юсупов)“»[445].

Возникает вопрос: а возможно ли было, чтобы еще до обнаружения тела, то есть до выяснения всех подробностей полицией и прокуратурой, буквально на следующий день после убийства, царица уже получила важную информацию? Возможно ли, что ей хватило только тех, хитроумных по способу получения, точных, но тем не менее ограниченных сведений о покушении, которыми Арон Симанович поделился с главой МВД Протопоповым, о чем я писал ранее?

Парадокс всей этой истории заключается в том, что у этого преступления был важный свидетель, который хоть и не участвовал в убийстве, но оказался прекрасно о нем осведомлен и получил самые первые сведения напрямую от заговорщиков.

Кто же это такой? Для того чтобы понять, кто это, нам нужно задаться вопросом: куда должен был поехать в четыре часа утра автомобиль великого князя Дмитрия Павловича, который, по показаниям Феликса, должен был отвезти дам. Таких дам было две. Первая – Марианна Дерфельден, которая проходит по документам прокурорского дела, а полиция даже посадила ее под временный домашний арест. Во время обыска у нее даже была отобрана любовная переписка с Дмитрием Павловичем. Вторая – любовница, имя которой возникает только в петроградской прессе того времени. Но именно на нее и есть смысл обратить внимание. Это Вера Коралли, балерина Большого театра и актриса немого кино. Марианна Дерфельден жила на Театральной площади в доме 8: это в двух шагах от Мойки, 94. Поездка туда не отняла бы много времени, а вот Коралли жила в гостинице «Медведь». Напомним, что об актрисе сообщала охранка.

«Справка Декабрь 1916 г.

Господину Директору Департамента Полиции.

Артистка балетной труппы Московских императорских театров Вера Алексеевна Коралли 27 лет, православного вероисповедания, прибыв 12 сего декабря из г. Москвы в столицу, остановилась в гостинице «Медведь» /Конюшенная ул./[446], где заняла комнаты №№ 103 и 115 и прописалась по паспортной книжке, выданной конторой Московских императорских театров 16 августа 1914 г. за № 2071, сроком на 5 лет…»[447]

В том же документе сообщается, что за время с 12 декабря до 19 декабря, то есть во время, в которое укладывается покушение на Распутина, актрису посетили всего два человека: «Его императорское высочество, великий князь Дмитрий Павлович с неизвестным офицером /небольшого роста, брюнет/ и адъютантом Его императорского высочества Михаила Александровича /в чине поручика/»[448].

Имя последнего офицера охранным отделением, однако, не приводится. Для таинственности были причины. И, как ни странно, определить этого человека и его роль в событиях раннего утра и ночи 17 декабря помогут нам документы прокурорского дела.

17 декабря неизвестный офицер приходит в дом Распутина и заявляет его дочери Матрене подробности, связанные с убийством ее отца.

Вот что говорит об этом 751 дело: «Офицер, бывший в нетрезвом состоянии, заявлял, что ему известно, будто Григорий Распутин убит в ресторане „Медведь“[449]… А этот человек между прочим „говорил, что ему известны лица, убившие Распутина“»[450].

Но когда прокурор решил допросить Георгия Эльвенгрена, выполнявшего роль личного телохранителя старца, на которого и ссылалась Матрена, намекая, что ему известен посетитель, то выяснилось нечто иное о словах незнакомца: «он заявил ей, что приехал из ресторана „Медведь“, получив сведения об убийстве Распутина»[451].

То есть убийство произошло не там – это не пьяный бред. В ресторане было только получено известие об этом событии.

Ресторан «Медведь» находился в гостинице «Медведь», в которой жила Вера Коралли!!

Прокурорское дело, со слов Эльвенгрена, называет нам и фамилию незнакомца – это некто прапорщик Карелин. Но так ли это?

Что мог делать прапорщик в ресторане «Медведь» – одном из самых дорогих и фешенебельных заведений Петрограда? Да и прапорщик – это не офицер, как утверждала Матрена Распутина. Отметим, что ресторан «Медведь» действительно пользовался популярностью у офицерской молодежи во время Первой мировой. Другое дело, если Эльвенгрен сознательно вводит в заблуждение следователей, и прапорщик на самом деле… поручик.

А вот такой человек был знаком Вере Коралли и даже был отмечен полицией в числе ее двух петроградских посетителей за период с 12 декабря по 19 декабря 1916 года.

Напомним, что одним из этих посетителей был великий князь Дмитрий Павлович, а другой – некто «небольшого роста, брюнет», «адъютант Его императорского высочества Михаила Александровича в чине поручика»[452].

Среди адъютантов великого князя Михаила Александровича только один имел это звание!

Этого брюнета, адъютанта-поручика звали Николай Николаевич Джонсон. Его предки, Джонсоны, переселились в Россию в XVIII веке. Великий князь Михаил Александрович в шутку называл его Брайаном Джонсоном. Николай Николаевич был хорошо знаком и с Дмитрием Павловичем, с которым даже запечатлен на одной из фотографий в Гатчине в 1915 году.

Если «прапорщик Карелин» это на самом деле поручик Джонсон, то тогда события отъезда Дмитрия Павловича из дворца Юсуповых выглядят интригующе – он сразу едет с двумя любовницами, но не на Караванную, как говорил великому князю Андрею Владимировичу, а на Конюшенную, в ресторан «Медведь», где их уже ожидает Николай Джонсон. Собственно, там и происходит празднование покушения и первый, видимо, подробный и яркий рассказ о том, как был убит Распутин.

И вот после этого Джонсон, потрясенный рассказом, приходит на Гороховую, 64 и передает все услышанное Матрене Распутиной: он сообщает ей, что ее отец погиб и ему даже известны лица, имевшие отношение к этому убийству. Он даже приходит несколько раз, вплоть до того момента, когда Эльвенгрен вынужден его вывести.

Этот «прапорщик Карелин» так и не был допрошен следствием. Однако он важный и информированный свидетель!

А что нам о самом Джонсоне говорит дневник его командира – великого князя Михаила Александровича?

Мог ли он вообще в те дни находиться в Петрограде?

И вот что мы узнаем: 6 декабря в «Ай-Тюдоре» в Крыму около 3 часов дня великий князь Михаил и Джонсон проезжают имение Юсуповых (где, как утверждал в мемуарах Феликс, лежит простуженная жена Ирина), а затем «В 7 ч. Джонсон, именинник[453], поехал в Севастополь на автомобиле Марии Васильевны. Сегодняшним вечерним поездом он едет в Гатчину»[454]. И следующая встреча с адъютантом Джонсоном происходит только 20 декабря в Брасово, под Владимиром[455].

Так что с 7 по 19 декабря поручик должен был находиться в Петрограде…

Ничего не стоило Матрене Распутиной передать слова этого посетителя фрейлине Вырубовой или даже самой по телефону 64646 позвонить в Царское Село, в покои императрицы, и пересказать все, что говорил Джонсон.

Николай Николаевич Джонсон будет расстрелян большевиками вместе с великим князем Михаилом Александровичем 13 июня 1918 года.

Уже закончив книгу, я оказался на вернисаже в одной из московских галерей. В приятной суете события меня познакомили с одной женщиной, и наш разговор для меня невольно перешел к поискам, которыми я одержим. Внезапно я заметил, что новая знакомая стала со мной спорить и горячо отстаивать ту легенду об убийстве Распутина, которую когда-то поведали миру Пуришкевич и Юсупов в своих мемуарах.

– Но ведь следственные материалы рисуют нам совсем другую картину? – возразил я.

– Я больше верю участникам событий, – напирала моя знакомая. – Я сама лицензионный гид и вожу группы, в том числе и по Юсуповскому дворцу, я сама изучала этот вопрос и нахожу, что история, принятая музеем-дворцом и лицензией, и есть то, что было. И пока вас не признают лицензионные гиды, я вас тоже не буду признавать, и истиной будет то, что написал Юсупов…

Конечно, эта книга создавалась не как руководство для лицензионных гидов. Хотя волей-неволей им ее придется прочитать, хотя бы для того, чтобы отмахнуться от вопросов, которые могут задать экскурсанты.

Моя цель была совсем иная: докопаться до сути события и обстоятельств преступления.

Но не скрою: я был бы рад, если бы когда-нибудь уличное пространство слева от фасада Юсуповского дворца было бы музеефицировано, так как именно там произошла драматическая развязка русской истории. Там вы не увидите лицензионных гидов. Они обходят это место стороной и ведут свою группу исключительно в подвал, где прозвучал первый выстрел. И там рассказывают каноническую легенду.

А я мечтаю, что когда-нибудь, и я в это верю, будет реконструирован забор с воротцами и будкой дворника Лазукова. У забора встанет одинокий фонарь, как тот, что освещал финальные моменты трагедии, а в самом сквере будет поставлен небольшой гранитный камень со скупой надписью: «Здесь в 2 часа 30 минут 17 декабря 1916 года погиб Григорий Распутин».

Это историческая веха, которую никогда не поздно напомнить гражданам, по-разному относящимся к Распутину, но являющимся субъектами национальной истории, уроженцами России.

1. Архив Государственного музея Политической истории России, Санкт-Петербург.

2. Архив ГЦТМ А. А. Бахрушина – Архивно-рукописный отдел Государственного центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина.

3. ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации.

3. Исторический архив Омской области.

4. РГАДА – Российский государственный архив древних актов.

5. РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории.

6. РГИА – Российский государственный исторический архив.

7. РГВИА – Российский государственный военноисторический архив.

8. ТФГАТО – Тобольский филиал государственного архива Тюменской области.

9. ЦГАКФФД – Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга.

10. ЦГАЛИ – Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга.

11. Archive of the Red cross. London – Архив Красного Креста, Лондон.

12. Politisches archiv des Auswartigen Amts. – Политический архив Министерства иностранных дел Германии.

13. The National Archives (United Kingdom) – Национальный архив, Великобритания.

В. Н. Середа (1877–1920), русский юрист. На 1916 г. судебный следователь по важнейшим делам Петроградского окружного суда, участвовал в расследовании обстоятельств убийства Григория Распутина. После революции – сотрудник библиотеки Наркомпроса РСФСР.

В. Д. Ставровский (1869–1943), русский юрист, на 1916 г. – судебный следователь по особо важным делам Петроградского окружного суда, участвовал в расследовании обстоятельств убийства Григория Распутина. После революции эмигрировал.

Последние новости. 1932, № 4172.

С. В. Завадский (1871–1935), русский юрист и переводчик. На 1916 г. – прокурор Петроградской судебной палаты. С 17 по 19 декабря 1916 г. вел дело об убийстве Распутина. В 1917 г. сенатор при Временном правительстве, а также товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии, в 1918 г. державный секретарь (заместитель министра юстиции) в украинском правительстве Скоропадского, в 1919 г. – товарищ председателя Особой комиссии при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России по расследованию злодеяний большевиков. После 1921 г. в эмиграции.

Последние новости. 1932, № 4182. (Здесь и далее в цитатах сохраняется орфография источника. – Прим, авт.)

Последние новости. 1932, № 4182.

Проходивший по делу в качестве свидетеля полицейский Федор Кузьмич Кузьмин, обнаруживший на Петровском мосту кровь и калошу Распутина.

Последние новости. 1932, № 4187.

Последние новости. 1932, № 4187.

Олег Шишкин. Убить Распутина. М., 2000; Олег Шишкин. Распутин. История преступления. М., 2004.

Financial Times, 7 November, 2014.

Urban, Mark (2005). Generals: Ten British Generals Who Changed the World. London. P. 193–194.

Financial Times, 7 November, 2014.

Financial Times, 7 November, 2014.

Р. Г. Локкарт. История изнутри. М., 1991. С. 142.

George Н. Cassar, Kitchener, Architect of Victory. London, 1977. P. 476.

М. Гилберт. Первая мировая война. М., 2016. С. 213.

National Archives ADM137/4105.

Financial Times, 7 November, 2014.

Письмо из Царского Села от 5 июня (ст. стиля) 1916 г. – Переписка Николая и Александры Романовых, т. 4. М. – Л., 1926, с. 280.

Так в тексте. На самом деле 5 июня.

Dimanche, 1936, 7 aout.

А. Ф. Кошко. Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведывающего всем уголовным розыском Империи. Том 2. Париж, 1929. С. 133.

ГАРФ, Ф. 124, Оп. 57. Д. 751. Л. 1.

ГАРФ, Ф. 713. Оп. 1.Д. 48.

Святой черт. М.,1990. С. 128.

Умберто Эко. История иллюзий. М., 2017. С. 376.

Умберто Эко. История иллюзий. М., 2017. С. 376.

Подробнее об этом в моем предисловии к: Д’Альвейдр Сент-Ив, Рене Геной. Между Шамбалой и Агартой. М., 2005.

Святой черт. М., 1990. С. 128.

А. А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. М., 1988. С. 16.

А. А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. М., 1988. С. 16.

А. Я. Аврех. Масоны и революция. М., 1990. С. 313.

Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 274.

На тот момент она была женой герцога Лейхтенбергского.

Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 274.

Русские ясновидящие. Berliner Lokal Anzeiger, 28 февраля 1914 г.

Русские ясновидящие. Berliner Lokal Anzeiger, 28 февраля 1914 г.

Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 274.

Святой черт. Сб. М., 1990. С. 128.

Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 274.

Фрейлина Ее Величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 274.

Анна Вырубова. Размышления о Распутине.

В. Н. Коковцов (1853–1943), член Государственного совета, сенатор, видный политический деятель Российской империи.

В. Б. Лопухин. Записки бывшего директора департамента министерства иностранных дел. СПб., 2009. С. 213

Science. Vol. 326, 6 November, 2009. Р. 817.

А. Ф. Керенский. Россия на историческом повороте: Мемуары. М., 1996. С. 141.

И. А. Гофштеттер. Григорий Распутин как загадочный психологический феномен русской истории. М., 2017. С. 118.

Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах. XVIII–XX вв„М. Т. VIII. С. 151.

5° ГАРФ, Ф. 1467, Оп. 1. Д. 479. Л. 20.

И. А. Гофштеттер. Григорий Распутин как загадочный психологический феномен русской истории. М., 2017. С. 82.

Товарищем министра в то время называли его заместителя.

Филерская кличка Распутина, применявшаяся в служебных документах охранного отделения, осуществлявшего за ним наблюдение.

ГАРФ, Ф. 111. Он. 1. Д. 2981/а. Л. 9.

ГАРФ, Ф. 1467. Он. 1.Д. 442. Л. 81.

И. А. Гофштеттер. Григорий Распутин как загадочный психологический феномен русской истории. М., 2017. С. 86.

В некоторых случаях, как, например, с А. А. Макаровым (1911–1912) или с А. Д. Протопоповым (1916–1917), посты министра и шефа корпуса жандармов совмещались.

А. Попова-Гарднер. Проделки судьбы, или Непредви

денные повороты моей жизни. Воспоминания крестницы императрицы Александры Федоровны. М., 2001. С. 7.

П. Г. Курлов. Гибель императорской России. М., 1992. С. 161–162.

ГАРФ, Ф. 111. Оп. 1. Д. 2976. Л. 4.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1, Д. 2981 (а). Л. 3–4.

Товарищ министра внутренних дел.

М. Ф. Коттен (1870–1917), в 1909–1914 гг. начальник Петербургского охранного отделения.

Падение царского режима. Л., 1925. Т. IV. С. 148.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (а). Л. 3–4.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (а). Л. 3–4.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981. Л. 637–639.

Otto von Taube. Rasputin. Zurich – Bern, 1929. S. 22.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2978. Л. 4.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (а). Л. 3–4.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 38. Л. 1.

ГАРФ. Ф. 111. О. 1. Д. 2979/а. Л. 146.

Красный архив. М. – Пг., 1923. Т. 4. С. 198.

ГАРФ. Ф. 640. Оп. 2. Д. 50. Л. 1–2 (об.).

Фрейлина ее величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 265.

Владимир Николаевич Воейков (1868–1947), дворцовый комендант (1913–1917), генерал-майор Свиты, доверенное лицо императора.

Красный архив. М. – Пг., 1923. Т. 4. С. 199.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981/а. Л. 1.

Константин Клавдиевич Максимович (1849–1917), помощник командующего императорской главной квартиры.

Красный архив. М. – Пг., 1923. Т. 4. С. 200.

Ю. Данилов. На пути к крушению. М., 2000. С. 215.

Музей политической истории России. Ф. Ш-11354-2.

В дальнейшем с последовательностью этих событий разбирались и прокуроры по линии Министерства юстиции.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 29–29 (об.).

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 31.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 31.

ГАРФ. Ф. 102. Он. 246. Д. 357. Л. 31.

Теперь улица Декабристов.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 104.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 38.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 104.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 38.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 108.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 40.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 108.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 40 (об.).

События соответствуют мемуарам прокурора С. В. Завадского «На великом изломе (Дело об убийстве Распутина)». Архив русской революции. 1923. Т. VIII.

Ф. Ф. фон Нандельштедт (1873-?), русский юрист, прокурор Петроградского окружного суда, участник расследования обстоятельств убийства Распутина. После 1917 г. – столоначальник по делам страхования. В 1935 г. репрессирован.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig, p. 156.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 253. Д. 16. Л. 32–32 (об.).

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 111–112.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 3.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 34–34 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 3.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 36.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 52 (об.).

Падение царского режима. Л., 1924. Т. I. С. 163.

ГАРФ. Ф. 102, 1916 г. Оп. 246. Д. 357. Л. 17.

ГАРФ. Ф. 102, 1916 г. Оп. 246. Д. 357. Л. 17.

ГАРФ. Ф. 102, 1916 г. Оп. 246. Д. 357. Л. 17.

Аня – фрейлина императрицы Анна Вырубова.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 107.

Былое. 1917, 1, Пг. С. 77.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 7.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 7–7 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 13.

Былое. 1917, 1, Пг„С. 65–66.

12° ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 19.

Былое. 1917, 1, Пг„С. 65–66.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 36–37.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 21.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 19.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 27.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 27 (об.).

Петроградская газета, 11 марта 1917 г.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 13 (об.).

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 36.

«о ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 11.

Журнал «Источник». 1998. № 3.

I³² ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 11.

Последние новости. 1932. № 4182.

Журнал «Источник». 1998. № 3.

C. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 39.

C. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 37.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 37.

Журнал «Источник». 1998. № 3.

Alain Roullier. Raspoutine est innocent. Nice. 1998, p. 514–516.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 13 (об.)-14.

А. В. Маслов (1939–2004), один из ведущих советских, российских судмедэкспертов, профессор кафедры судебной медицины Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова, выступал экспертом по историческим самоубийствам Есенина и Маяковского.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 38.

Музей политической истории России. Ф. Ш-11354-19.

Эндрю Кук. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007. С. 340–341.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 13–13 (об.).

Падение царского режима. Л., 1925. Т. IV, 106.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 14.

Журнал «Источник». 1998. № 3.

ГАРФ, Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 9

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 76–77.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 17 (об.).

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 38.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 123.

Биржевые ведомости. 1917. № 16130. 11/24 марта. С. 6.

Новое время. 1917. № 14731. 19 марта / 1 апреля. С. 6.

Падение царского режима. Л., 1925. Т. IV. С. 107.

Музей «Наша эпоха». Протокол допроса князя Ф. Ф. Юсупова следователем Н. А. Соколовым (Париж, с 3 по 4 января 1921. Л. 6 (об.).

А. Н. Толстой. Хождение по мукам. М., 1972. Т. 1. С. 243.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1–1 (об.).

Alain Roullier. Raspoutine est innocent. Nice. 1998. P. 514–516.

Alain Roullier. Raspoutine est innocent. Nice. 1998. P. 514–516.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 97.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 123.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 3.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 38.

The New Times. № 28. 6 сентября 2010 г.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 124.

В. А. Маклаков (1870–1957), адвокат, политический деятель, депутат II, III, IV Государственных дум, член кадетской партии.

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина.

Париж, 1923. С. 85.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 100.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990, С. 103.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 13 (об.)-14.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 59.

А. Ф. Кошко. Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведывающего всем уголовным розыском Империи. Париж, 1929. Т. 2. С. 131.

Музей политической истории России. Ф. Ш-18793.

Ф. 1463. Он. 2. Д. 221, Л. 1.

Ф. 1463. Оп. 2. Д. 221. Титул.

Последние новости. 1932. № 4182.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 13 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 17 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 14.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 17 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 17 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 21.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 21.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 23 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 52 (об.).

Имеется в виду Почтамтский мостик.

S. Ноаге. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 150.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 17 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 25.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 36.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 18.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 25.

ГАРФ. ДП. ОО. Ф. 102. Он. 246. Д. 357. Л. 29–29 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 25.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 94.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 39.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 13 (об.).

Падение царского режима. Л., 1925. Т. IV, С. 105.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 36 (об.).

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 36. Л. 1.

Алексей Николаевич Хвостов (1872–1918), министр внутренних дел Российской империи с сентября 1915 по март 1916 г.

ГАРФ. Ф. 612. Оп.1. Д. 25. Л. 1 (об.).

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 8. Д. 347. Л. 493.

Исторический архив Омской области. Ф. 190. Оп. 1. Д. 332. Л. 5–5 (об.).

ТФГАТО. Ф.164. Оп. 1, Д. 437. Л. 62–63.

ТФГАТО. Ф. 164. Оп. 1. Д. 439. Л. 23.

ТФГАТО. Ф. 164. Оп.1, Д. 439. Л. 23–25.

ТФГАТО. Ф. 164. Оп.1, Д. 439. Л. 25.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1, Д. 27. Л. 1.

Александр Михайлович. Мемуары великого князя. М., 1999.

Дедщер В. CapajeBO. 1914. Белград, 2014. С. 463–464.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 745. Л. 23.

Революция и Церковь. 1919. № 3–5.

R. Hough, Advice to a grant-daughter. Letters from Queen Victoria to Princess Victoria of Hesse. London, 1975, p. 110.

См. Клио. 2011,5 (56). Статья И. В. Купцовой «Англо-русский госпиталь в Петрограде».

См. Клио. 2011,5 (56). Статья И. В. Купцовой «Англо-русский госпиталь в Петрограде».

S. Ноаге. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 81.

Роберт Брюс Локкарт. История изнутри. М., 1991. С. 143.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig, p. 82.

Роберт Брюс Локкарт. История изнутри. М., 1991. С. 127.

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 8. Д. 531.

Cambridge University Library (CUL), Templewood papers, Part II, Sir Samuel Hoare to Mr. B., 15.12. 1916, p. 2.

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 8. Д. 335. Л. 12.

S. Ноаге. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig, p. 140.

Idid, р. 140.

То есть 31 декабря по новому стилю и 18 декабря 1916 г. по старому.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig, p. 139.

Английский проспект, д. 3, кв. 10 – Хор ошибочно оставляет адрес предыдущей квартиры Распутина, до переезда его на Гороховую, 64.

По новому стилю, по старому 16 декабря.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 147.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 153.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig, p. 153.

S. Hoare. Das vierte siegel. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig, p. 153–154.

Красный архив. М. – Пг., 1923. Т. 4. С. 199.

ГАРФ. Ф. Ill, Оп. 1, Д. 2980. Л. 76–76 (об.).

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 154–155.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 156–157.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 160–161.

Handbury-Wiliams G. Emperor Nikolas II, a know Him, London, 1922. P. 129.

Times. January 7, 2017.

Times. January 7, 2017.

ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1, Д. 66. Л. 21.

The Russian Diary of an Englishman. Petrograd, 1915–1917. London, 1919. P. 75–77.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1, Д. 38. Л. 1.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 38. Л. 1.

Русская воля, 1916, № 5.

Русская воля. 1916. 19 декабря.

25° Ру_ССКИе ведомости. 1916. 18 декабря.

Русские ведомости, 1916, № 293.

Русские ведомости, 1916, № 293.

Русские ведомости. 1916. 18 декабря.

Вечернее время. 1916. 19 декабря. Вообще, у прессы, видимо, были свои источники как в полицейской среде, так и, возможно, среди участников убийства Распутина.

Новое время. 1916. 20 декабря.

Русская воля. 1916. 20 декабря.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 14–16.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 31.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. 1923. Т. VIII. С. 36.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 3–3 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 3 (об.)-4.

Падение царского режима. М. – Л., 1927. Т. VII. С. 441.

Крестьянка.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (б). Л. 12.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 42 (об.).

Сказали, естественно, на телефонной станции. – О. Ш.

РГИА. Ф. 948. Оп. 1. Д. 180. Л. 5–6.

Большое событие (фр.).

Павел Александрович, отец Дмитрия Павловича и отчим баронессы Дерфельден.

РГИА. Ф. 948. Оп. 1. Д. 180. Л. 9.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 47–47 (об.).

Падение царского режима. М. – Л., 1927. Т. IV. С. 37.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 36.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 19.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 36 (об.).

Русская мысль (Париж). 1956. 21 августа. № 941.

Русская мысль (Париж). 1956. 21 августа. № 941.

Русская мысль (Париж). 1956. 21 августа. № 941.

А. Симанович. Из сб. «Святой черт». М., 1990. С. 92.

Ф. Юсупов. Перед изгнанием. 1887–1919. М., 1993. С. 71.

История государственной охраны России. Собственная Его Императорского Величества охрана. М., 2006. С. 211.

ФСО – Федеральная служба охраны.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 114

Григорий Распутин. М., 1997. Т. 4. С. 188.

ж ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 32.

ребус. 1910. № 1.

Ребус. 1910. № 40.

ГАРФ. ДП. ОО. 1905, 12 ч. 2 пр. 3. Л. 19.

Там же.

Ф. Юсупов. Мемуары. М., 1998.

Феликса.

Зинаида Юсупова.

Кн. В. Палей. Поэзия. Проза. Дневники. М., 1996. С. 342.

Ф. Юсупов. Мемуары. М., 1998. С. 178.

ж ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 38.

«Проституткой» Симанович называет роковую красавицу Гейден. Это, конечно, оценочное суждение.

Григорий Распутин. М., 1997. Т. 2. С. 464.

П. А. Бадмаев (1851–1919), врач тибетской медицины, одно из доверенных лиц Распутина.

А. П. Балк, русский государственный деятель, с ноября 1916 г. по февраль 1917 г. градоначальник Петрограда.

Падение царского режима. Л., 1925. Т. IV. С. 105.

Ф. Юсупов. Мемуары. М., 1998. С. 219.

С 18 сентября 1916 г. управляющий МВД. В декабре 1916 г. утвержден в должности министра внутренних дел и главноначальника отдельного корпуса жандармов.

Rasputin, Maria, The real Rasputin, London: Long. 1929, pp. 125–126.

Распутин. М., 1990. С. 95.

Имеется в виду Анна Вырубова.

ГАРФ. Ф. 111. Оп.1. Д. 2980. Л. 434 (об.).

Сб. Григорий Распутин. М., 1997. Т. 4. С. 50–51.

Сб. Григорий Распутин. М., 1997. Т. 4. С. 50–51.

Сб. Григорий Распутин. М., 1997. Т. 4. С. 50–51.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 2.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 27.

В. М. Пуришкевич. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 73.

Dobson, Christopher, Prince Felix Yusupov: The Man Who Murdred Rasputin. London: Harrap Books, 1989, p. 93.

Эндрю Кук. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007. С. 395.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 14.

Современные записки. Париж, 1928. С. 272.

Цитируется по экземпляру газеты, хранящемуся в ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1.Д. 39. Л. 1 (об.).

В. Пуришкевич. Дневник. Киев, 1918.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 90–91.

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 71.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 93.

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 71.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 92.

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 74–75.

С. В. Завадский. На великом изломе. Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. VIII. С. 38.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 58–58 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 3 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 32 (об.).

В. М. Пуришкевич. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 81.

В. М. Пуришкевич. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 82–83.

Музей «Наша эпоха». Показания Юсупова Соколову. Париж, с 3 по 4 января 1921 г. Л. 6.

Source records of the great war. New York, V 5, p. 86–87.

РГАДА. Ф. 95. Оп. 1. Д. 63. Л. 51.

М. С. Свидзинская. Кто Вы, «поручик С.»? Историческая биография убийцы Распутина. М., 2016. С. 23.

М. С. Свидзинская. Кто Вы, «поручик С.»? Историческая биография убийцы Распутина. М., 2016. С. 21.

Там же. С. 22.

П. П. Ищеев, князь. Осколки прошлого. Воспоминания. 1889–1959. Нью-Йорк, 1959. С. 160.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 32 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 52–52 (об.).

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 3–3 (об.).

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 7.

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 1 (об.).

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 2.

Архив ГЦТМ. А. А. Бахрушина. Ф. 563. Д. 186–314808/9. Л. 4.

Архив ГЦТМ. А. А. Бахрушина. Ф. 563. Д. 186–314808/9. Л. 6.

Архив ГЦТМ. А. А. Бахрушина. Ф. 563. Д. 186–314808/9. Л. 7.

Архив ГЦТМ. А. А. Бахрушина. Ф. 563. Д. 186–314808/9. Л. 8.

Архив ГЦТМ. А. А. Бахрушина. Ф. 563. Д. 186–314808/9. Л. 8

Воспоминания великого князя Александра Михайловича. М., 1999. С. 263.

Воспоминания великого князя Александра Михайловича. М., 1999. С. 264

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 7 (об.).

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 6–6 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 52.

ass ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 52 (об.).

ГАРФ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 170. Л. 24 (об.).

ГАРФ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 170. Л. 58.

«Матэн», 19 июля 1928 года.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 71. Л. 29.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 27. Л. 4–6.

К примеру: Kurt von Reibnitz: Grafin Schleinitz-Wolkenstein. In: Die groBe Dame. Von Rahel bis Kathinka. Dresden 1931, Hans von Wolzoden: Nachruf auf Marie Grafin von Wolkenstein-Trostburg. In: Bayreuther Blatter. 1912

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 27. Л. 4–6.

Естественно, в Петроград, но советские чиновники перестали пользоваться этим названием.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 27. Л. 4–6.

The Russian Diary of an Englishman: Petrograd, 1915–1917. London, 1919. P. 85.

Музей «Наша эпоха». Показания Юсупова Соколову. Париж, с 3 по 4 января 1921 г. Л. 5–5 (об.).

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 27. Л. 4–6.

День. СПб., 1914. № 176 (618), 01(14).07.

ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 27. Л. 4–6.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 51–51 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 20 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 20.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981. Л. 535.

В. Жуковская. Мои воспоминания о Григории Ефимовиче Распутине, 1914–1916.

ГАРФ. Ф. 1467, Оп. 1, ед. хр. 314. Л. 24 (об.).

Падение царского режима. М. – Л., 1927. Т VII. С. 129.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 34.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 49 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 20.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981/а. Л. 291.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981/а. Л. 21.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2979 (а). Л. 257, 290.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2979 (а). Л. 291.

ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 442. Л. 58 (об.).

Ф. Юсупов. Мемуары. М., 1998. С. 221.

3 января – имеется в виду новый стиль. По старому 21 декабря.

Ф. Юсупов. Мемуары. М., 1998. С. 221.

ГАРФ. ДП. ОО. Ф. 102. Он. 246. Д. 357. Л. 32–33 (об.).

ГАРФ. ДП. ОО. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 32–33 (об.).

ГАРФ. ДП. ОО. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 32–33 (об.).

ГАРФ. ДП. ОО. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 32–33 (об.).

Наименование уездного председателя в судах Великого княжества Финляндского.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 34.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 33.

Politisches archiv des Auswartigen Amts. Schweden 56:1. Bd 1. H. 054931/35. Warburg an Zimmermann vom 6.07.1915.

Ibid. Bethmann Hollweg an das AA vom 10.07.1915.

Ibid. Н. 054931/35. Warburg an Zimmermann vom 15.07.1915.

Генерал В. А. Сухомлинов. Воспоминания. СПб., 2015.

С. М. Мельгунов. Легенда о сепаратном мире. Париж, 1957. С. 442.

ГАРФ. ДП, 6-е Делопроизводство. Ф. 102. Оп. 174. Д. 25. Т. 2. Л. 12.

Различные ссылки о его проверках есть в картотеке Департамента полиции, хранящейся в ГАРФе.

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 8. Д. 779.

Джордж Бьюкенен. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 185.

Делегации думы и Государственного совета, посетившие Францию и Англию летом 1916 г. и возвращавшиеся через Стокгольм в Россию.

Впоследствии Неклюдов отмежевался от этого события, сообщив, что не участвовал во встрече и был извещен о ней постфактум.

Голос минувшего. Берлин, 1926. № 2. С. 169.

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 1 (об.) – 2.

ГАРФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 150. Л. 5 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 1 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 18.

ГАРФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 150. Л. 1.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 2.

Это машина с Распутиным.

А. М. Пашкевич. Автомобильный справочник. СПб., 1911. С. 78.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 25.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 16.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 154–155.

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М„1999. С. 225.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 113.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 115–116.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 104.

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 89.

Журнал «Источник». 1998. № 3.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 246. Д. 357. Л. 115.

Из дневника В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. Париж, 1923. С. 91.

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 1.

ГАРФ. Ф. 670. Оп. 1. Д. 410. Л. 1 (об.).

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 25.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 16.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 114.

Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина. М., 1990. С. 114.

Keith Jeffery. The Secret History of MI6,1909–1949. P. 107.

Эндрю Кук. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007. С. 407.

Milton G. Russian Roulette: A Deadly Game – How British Spies Thwarted Lenin’s Global Plot. New York-London– New Delhi-Sydney. 2013. P. 24.

Дневники Императора Николая II. М., 1991. С. 617.

Дж. Бьюкенен. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 198. В Англии его мемуары вышли в 1923 году. Buchanan G. W. Му Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. I–II. – L., 1923.

Фрейлина ее величества Анна Вырубова. М., 1993. С. 287.

Archive of the Red cross. London, General Index of Personnel from World War I, William John Compton № 9440.

Дж. Бьюкенен. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 196.

ГАРФ. Ф. 124. Он. 57. Д. 751. Л. 36.

S. Hoare. Das vierte siegle. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 141.

А. И. Спиридович. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 г. Нью-Йорк, 1960. Т. II. С. 231.

ГАРФ. Ф. 111, Оп.1. Д. 2981/а. Л. 1.

ГАРФ. ДП.ОО, Ф. 102. Оп. 246, Д. 357. Л. 29.

S. Hoare. Das vierte siegel. Das ende eines russischen kapitees. Meine mission in Russland 1916/17. Berlin-Leipzig. P. 153–154.

Конюшенная ул., 27.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (б). Л. 12.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (б). Л. 12.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 49.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 45.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 57. Д. 751. Л. 51.

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2981 (б), Л. 12.

6 декабря День святого Николая – небесного патрона Николая Джонсона.

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича. М., 2012. С. 316.

Дневник и переписка великого князя Михаила Александровича. М., 2012. С. 320.