Его дом, как и все остальные дома в городе, был выстроен из имбирного теста повышенной прочности. Но – в отличие от остальных домов в городе – входная дверь у него была достаточно высокой, и вам бы не пришлось сгибаться в три погибели, чтобы войти.

Сам дом был полон дивных вещиц. Вместо лестницы со второго этажа на первый вела горка. Дверной колокольчик ловко вызвякивал «Бубенцы звенят!». И повсюду лежали игрушки. На кухонных полках теснились все сладости, которые только можно представить – шоколад разных сортов, пряники, морошковое варенье. В гостиной стояли часы с оленем – с виду они напоминали обычные, только вот вместо кукушки из них каждый час выскакивал олень. А, и вместо скучного человеческого времени эти часы показывали эльфийское – «Половина рановатого» и «Скоро пора спятого».

Долгие годы Отец Рождество жил совсем один, но потом он попросил Дремоткинса, эльфа-плотника, сделать ещё две кровати и «самую уютную корзинку» для Капитана Сажи.

– А я сегодня посплю внизу, на батуте, – сказал Отец Рождество в первую ночь и поспешил заверить нас, что это исключительно удобный батут.

Вы спросите, зачем Отцу Рождество вдруг понадобились ещё две кровати? Это из-за меня и Мэри Этель Винтерс.

Мэри – женщина, в которую Отец Рождество был влюблён. При виде неё он всякий раз заливался краской. И она его тоже очень любила.

Мэри – самая добрая и самая милая из всех, кого мне доводилось знать. Щёки у неё румяные, как спелые яблоки, а улыбка согревает вернее, чем чашка горячего чая с мёдом. Я встретила её в Лондоне вскоре после того, как случилось самое страшное, что только могло случиться. Моя мама зарабатывала на жизнь тем, что чистила дымоходы от сажи. Из-за этого она тяжело заболела. Я ухаживала за ней, как могла, но болезнь оказалась сильнее, и мама всё равно умерла. Папа оставил нас, когда я была совсем крошкой, так что после маминой смерти меня отправили прямиком в работный дом мистера Иеремии Мора. В стенах этого ужасного заведения я почти позабыла, что такое счастье. Мэри работала на тамошней кухне и всегда была ко мне добра. Она тайком добавляла мёд в отвратительную овсянку, которой нас кормили изо дня в день. И я никогда этого не забуду.

Мэри тоже жилось несладко. Перед тем как попасть в работный дом, она скиталась по улицам Лондона, спала на скамейке возле Тауэрского моста и укрывалась голубями вместо одеяла.

Так что, когда Отец Рождество вызволил нас с Капитаном Сажей из работного дома, Мэри сбежала вместе с нами. И ни на миг об этом не пожалела – уж очень ей понравилось в Эльфхельме.

Мы прибыли сюда в Рождество, когда все дети в мире открывали подарки, и съели самый роскошный рождественский ужин, который я только видела в своей жизни. А ещё мы слушали восхитительную музыку, которую играла любимая группа всех эльфов – «Звенящие бубенцы». Мы смеялись, и пели, и танцевали свистопляску. Свистопляска – это очень сложный эльфийский танец. Для того чтобы его станцевать, нужно энергично дрыгать ногами, крутиться во все стороны и немножко парить над полом.

– Думаю, тебе здесь понравится, – сказал Отец Рождество через какое-то время, когда мы пошли кататься на коньках по замёрзшему озеру.

– Я тоже так думаю, – ответила я.

Мне и в самом деле понравилось. И нравилось довольно долго – пока я не умудрилась разбить своё счастье на миллион осколков.

– Они прекрасны, – с искренним восхищением произнёс Отец Рождество. – Одна оленья сила?

– Да, одна.

И они завели долгий и малопонятный разговор о спидометрах, видах упряжи, альтиметрах и компасах. Наконец Отец Рождество спросил:

– Ты разрешишь детям покататься на них, когда начнутся занятия?

Услышав это, Кип не на штуку встревожился.

– Нет, – решительно сказал он. – Это не детские санки. Посмотри, какого они размера. Только взрослым можно на них кататься.

– Что ж, – воскликнула Мэри, обнимая меня за плечи, – с этого года в вашей школе будет новая ученица. Готова поспорить, она выше любого эльфёнка. Да и любого взрослого эльфа, наверное.

– Познакомься с Амелией, – представил меня Отец Рождество. – Поверь мне, у неё талант управлять санями.

Кип уставился на меня и вдруг побелел, как снег.

– Ох. Да. Вижу. Что ж. Хм. Да. Хорошо.

А потом молча вернулся к полированию саней. Мы пошли дальше по улице.

– Бедняжка Кип, – тихо сказал Отец Рождество. – У него было тяжёлое детство.

Остальные эльфы, в противоположность Кипу, были настроены дружелюбно и охотно останавливались поболтать.

Матушка Брир, известная на весь Эльфхельм мастерица по поясам, одарила Отца Рождество новым поясом.

– Ох, Отец Рождество, – покачала она головой, – твой живот опять подрос! Придётся делать ещё одну дырку.

Потом мы направились в магазин сладостей, и его хозяйка, эльфа Лакричка, угостила нас новинками, над которыми как раз работала. Мы попробовали Пурпурную помадку из морошки, конфету с резким анисовым вкусом – Лакричка решила назвать её «Месть Блитцена», в честь любимого оленя Отца Рождество, – и Сладкий Утишитель.

– А почему Утишитель? – поинтересовалась я.

Лакричка указала на свою дочку – малышку Сьюки, очаровательную крошечную эльфу с острыми ушками. Та сидела в кресле-качалке и с довольным видом посасывала конфету.

– Всегда помогает, если малышка раскричится, – пояснила Лакричка.

Но самым необычным лакомством в магазине оказалась Ириска надежды.

– О, ириска! – воскликнула я, захлопав в ладоши. – Люблю ириски. А какой у неё вкус?

Лакричка посмотрела на меня так, будто я сморозила несусветную глупость.

– Это Ириска надежды. И вкус у неё будет тот, на который ты надеешься.

Сунув конфету в рот, я изо всех сил понадеялась, что на вкус она будет шоколадной. Такой она и стала. Потом я понадеялась, что она будет как яблочный пирог. Ириска нагрелась – и я ощутила на языке вкус яблочного пирога. Затем я подумала о жареных каштанах, которые ела на Рождество, пока мама не заболела, и рот наполнился вкусом тёплым, мягким и рассыпчатым – прямо как в воспоминании. Но хотя я всегда любила жареные каштаны, мамы со мной больше не было, и от этого мне стало грустно. Я торопливо проглотила ириску и попросила у Лакрички Смехонфетку. Она щекотала язык, и я от неожиданности рассмеялась.

Колокольчик над дверью приветливо звякнул, и в магазин вошла пара эльфов, одетых в элегантные красные туники. Один из них сверкал лысиной, а на носу у него поблёскивали очки, другой же был круглым, как шар.

– Здравствуй, Пи! – радушно поприветствовал Отец Рождество эльфа в очках.

Затем он повернулся ко мне.

– Пи будет учить тебя математике.

– Привет, – сказал Пи, жуя лакричную пастилку. – Ты человек. Я кое-что слышал о человеческой математике. На редкость нелепая наука.

– Я думала, что математика везде одинаковая, – озадаченно пробормотала я.

Пи рассмеялся.

– Совсем наоборот! – сказал он. – Совсем наоборот!

Затем меня представили второму эльфу. Его звали Колумбус.

– Я тоже учитель, – важно сообщил он. – Преподаю географию.

– А эльфийская география похожа на человеческую? – спросила Мэри.

Но вместо Колумбуса ответил Отец Рождество:

– Нет. Если верить человеческой географии, Эльфхельма вообще не существует.

Мы поели ещё конфет, купили немного домой, попрощались с Лакричкой, Пи и Колумбусом и вышли из магазина. Когда мы проходили мимо высокого здания с вывеской «Ежеснежник», Отец Рождество огорчённо воскликнул:

– Ох-ох-ох, очереди нет… Никто больше не хочет покупать «Ежеснежник».

Я уже кое-что знала о «Ежеснежнике», главной газете эльфов. Её бессменным главным редактором был Отец Водоль. А Отец Водоль был очень плохим эльфом. Он ненавидел Отца Рождество, и когда тот ещё мальчиком появился в Эльфхельме, тут же заточил его в тюрьму. Понимаете, Отец Водоль был главой Совета эльфов, он правил Эльфхельмом и старательно насаждал среди его жителей страх перед чужаками. Но потом главой Совета стал Отец Рождество, и Отцу Водолю пришлось довольствоваться «Ежеснежником». Он руководил газетой до прошлого года, пока не выяснилось, что он помог троллям напасть на Эльфхельм. В наказание Отца Водоля не отправили в тюрьму – у эльфов больше нет тюрем, – но сместили с поста главного редактора и отправили жить на задворках Эльфхельма, в маленьком доме на самой тихой улочке, которая так и называлась – Очень тихая улица. Это считалось у эльфов суровым наказанием, потому как они ненавидели тишину.

Новым главным редактором «Ежеснежника» назначили Нуш, эльфу, которая раньше была оленьим корреспондентом. И сразу случились две вещи. Во-первых, «Ежеснежник» стал значительно лучше. Во-вторых, эльфы прекратили его покупать. Судя по всему, жителям Эльфхельма было куда интереснее читать выдуманные истории Отца Водоля, чем правдивые репортажи Нуш.

Я рассказываю вам всё это сейчас, поскольку оно имеет непосредственное отношение к тому, что случится потом. Но тогда, выйдя из магазина сладостей, я беспокоилась совсем по другому поводу.

– Я никогда раньше не ходила в школу, – призналась я Отцу Рождество. – А в работном доме нас ничему не учили, только заставляли работать. И боюсь, в эльфийской школе я буду не к месту…

– Милая, ты себя недооцениваешь, – заверил меня Отец Рождество. – Вспомни, как быстро ты научилась управлять санями. Тебе достаточно было взять в руки поводья!

– Но что, если…

– Послушай, – сказал он. – Ни о чем не тревожься. Это Эльфхельм. Здесь всё возможно. Это как с ириской, которую ты съела. Если ты надеешься что-то почувствовать, ты обязательно это почувствуешь.

– Неужели здесь всё и вправду так просто, Николас? – спросила Мэри. Только она называла Отца Рождество человеческим именем.

– Так и есть, – ответил он.

В тот миг мне было очень легко ему верить. Мы шли по Главному пути, и всё вокруг сияло яркими огнями.

Я заметила, что Отец Рождество и Мэри держатся за руки, и подумала, что это выглядит невероятно мило. Наверное, милее всего, что мне доводилось видеть. Умиление переполнило меня до такой степени, что я внезапно озвучила мысль, которая крутилась в голове. А крутилось там вот что:

– Вам нужно пожениться!

Отец Рождество и Мэри остановились как вкопанные прямо посреди усыпанной снегом улицы, а потом медленно повернулись и посмотрели на меня. Лица их выражали крайнее удивление.

– Простите, – выпалила я. – Даже не знаю, что на меня нашло. Я не должна была этого говорить.

А они тем временем посмотрели друг на друга – и громко рассмеялись.

И Мэри сказала:

– Амелия, да ведь это же отличная идея!

А Отец Рождество сказал:

– Не просто отличная, а самая лучшая!

Вот так Мэри Этель Винтерс стала невестой Отца Рождество.

А ещё случилось землетрясение. Точнее, все подумали на землетрясение – но на самом деле это спешила в Эльфхельм троллиха из Долины троллей. Она была такой большой, что не влезла в ратушу, а потому уселась в пышный сугроб и наблюдала свадьбу через окно. Это была Ургула, предводительница троллей. Размерами она превосходила всех своих подданных – и унтертроллей, и убертроллей. Целиком я её разглядеть не смогла: видела только торчавшую за окном макушку, которая напоминала всклокоченное ветром дерево.

Зато Отец Рождество выглянул наружу и поприветствовал её, как старую знакомую.

– Рад тебя видеть, Ургула!

Та улыбнулась, продемонстрировав три зуба, – каждый величиной с прогнившую дверь.

– Я прийти, чтобы пожелать тебе и твоей любимой большущего счастья. От лица всех троллей!

– Как это мило, – сказала Мэри, вставая рядом с Отцом Рождество.

«Звенящие бубенцы», любимая группа всех эльфов, заиграли сочинённую как раз для такого случая песню «Ты прекрасна, душа моя (Хоть и выглядишь, как человек)».

Руководил церемонией Отец Топо, лучший друг Отца Рождество. Я быстро поняла, что свадебные обычаи Эльфхельма слегка отличаются от человеческих.

– Посмотрите друг другу в глаза, – сказал Отец Топо, – и постарайтесь не смеяться.

Счастливым молодожёнам неплохо это удавалось, пока Отец Топо не начал сыпать ужасными шутками.

– Что больше всего любят северные медведи?

– Не знаю, – ответила Мэри.

– Селёдку! Поняли? Потому что в ней есть лёд! СеЛЁДку!

– Да, – хмыкнул Отец Рождество. – Эту шутку я тебе рассказал!

Но у Отца Топо в запасе было ещё немало.

– Кто говорит «Ох-ох-ох»? Ты, когда идёшь задом наперёд! Потому что обычно ты говоришь «Хо-хо-хо». Ладно. Сколько нужно эльфов, чтобы раскрутить волчок? Двое! Потому что одного укусили за бочок! Поняли? Почему нельзя есть красную чернику? Потому что она зелёная!

Отец Топо продолжал и продолжал, и в конце концов Отец Рождество и Мэри всё-таки рассмеялись – не потому, что шутки были смешными, а потому, что они были до нелепости несмешными. И в это самое мгновение Отец Топо воскликнул: «Объявляю вас мужем и женой!» Потому что в Эльфхельме, чтобы вас сочетали узами брака, вам нужно одновременно рассмеяться во время свадебной церемонии.

Мэри автоматически стала Матушкой Рождество, потому что Отец Рождество был главой Совета эльфов. И ещё она стала полноправным членом Совета. Вот почему некоторых эльфов в Эльфхельме зовут Отцами и Матушками. Все Отцы и Матушки входят в Совет, посещают собрания и принимают решения, от которых зависит жизнь Эльфхельма и всех его обитателей. В теории кто угодно мог войти в Совет, но большинство эльфов не слишком-то туда стремились. Они прекрасно знали, что на собраниях бывает скучно до зевоты, а от скуки они покрывались сыпью, которая к тому же невыносимо чесалась.

Когда все отсмеялись, гости и новобрачные уселись за стол, который ломился от угощений. В зале снова зазвучала музыка, и эльфы пустились в свистопляску.

К концу празднества в ратушу явился сердитый на вид эльф с чёрной бородой. Он протолкался сквозь толпу, злобно скалясь на Отца Рождество и Мэри, а также на тех, кто выглядел счастливым, – то есть вообще на всех в зале, кроме, может быть, Пикси Правды. Дело в том, что она предпочла бы, чтобы Отец Рождество и дальше оставался один. Я своими ушами слышала, как она говорила об этом. Так что Пикси Правды было непросто присоединиться ко всеобщему веселью.

– Хорошо проводишь время? – невинно поинтересовалась я.

– Сегодня худший день в моей жизни, – честно (иначе она не умела) ответила Пикси Правды и запихнула в рот большущий кусок свадебного торта.

Сердитым эльфом был никто иной как Отец Водоль. Когда Отец Рождество встал, чтобы произнести последний тост, я заметила, что Отец Водоль неотрывно смотрит на бокал с морошковым соком у него в руке.

– Дорогие эльфы, пикси, люди, олени и ты, томтегаббе, конечно, тоже! Спасибо вам, что пришли. Сегодня для меня особенный день. Я счастлив так, будто отпраздновал Рождество тысячу раз. Потому что сегодня я женился на самой доброй, самой отзывчивой и самой весёлой женщине из всех, кого знаю. То есть на тебе, Матушка Рождество. И вы все пришли разделить эту радость со мной. Я хочу сказать ещё об одном человеке, который сейчас в этом зале. – Отец Рождество указал на меня. – Вон о той девочке. Амелии Визарт. Она спасла Рождество и многому меня научила. И прежде всего она научила меня тому, на что способна надежда. Вы ведь знаете, что надежда – это волшебство. Сейчас я всем сердцем надеюсь, что Эльфхельм примет Амелию и мою дорогую Мэри с распростёртыми объятиями и станет для них настоящим домом. Они, как и я, слегка не похожи на эльфов, но я вас уверяю, они прекрасно впишутся в нашу жизнь.

– Вот-вот! – поддержала Отца Рождество Нуш. Она стояла рядом со своим прапрапрапрапрадедушкой Отцом Топо и держала на руках Малыша Мима.

– Несомненно! – поддакнул Отец Топо. – Чем больше народу, тем больше веселья, в Эльфхельме всегда так было. Деревня, где живут одни только эльфы, похожа на чулок, в который из года в год пихают один и тот же подарок.

– Я очень рада быть здесь, среди вас, – сказала Мэри. – И Амелия тоже рада. Правда, Амелия?

Теперь весь зал смотрел на меня.

– Да, – сказала я. – Я тоже рада. Эльфхельм в тысячу раз лучше работного дома, поверьте мне на слово.

Эльфы довольно разулыбались, хоть и обменялись слегка озадаченными взглядами. Наверное, всё дело было в том, что я от них отличалась. Я отличалась даже от Мэри и Отца Рождество: во мне не было никакого чудовства. Чудовство – это особое эльфийское волшебство. С помощью него Отец Топо спас жизнь Отцу Рождество, когда тот был ещё мальчиком. А Отец Рождество использовал чудовство, чтобы спасти Мэри. Мне это волшебство пока было неподвластно, в отличие от эльфов, Отца Рождество и Мэри, которая брала уроки чудовства. Но я не переживала – во всяком случае, пока. Мне даже нравилось быть не такой, как все. В Лондоне я всегда ощущала себя невидимкой, очередной перемазанной в саже оборванкой, каких на улицах пруд пруди. Приятно было для разнообразия выделяться из толпы. Из-за этого я чувствовала себя особенной, чего со мной никогда ещё не случалось.

Правда, сейчас мне стало слегка неловко от столь пристального внимания, и Отец Рождество не замедлил меня выручить.

– Так давайте же поднимем бокалы за счастье и дружбу! Не так уж важно, кто они и откуда пришли, теперь они с нами в Эльфхельме, и мы с радостью примем их в свою семью.

Отец Водоль по-прежнему не сводил глаз с кубка в руке Отца Рождество. Внезапно тот задрожал и заметался, словно желая вырваться на свободу. Отец Рождество пытался его удержать, но тщетно. Кубок просвистел через зал и с громким звяком упал к моим ногам. Морошковый сок расплескался по полу яркой оранжевой лужей.

Никто не понял, что во всем виноват Отец Водоль, потому что никто не видел, как он смотрел на кубок.

– Что случилось? – озадаченно спросила Мэри.

– Понятия не имею, – ответил Отец Рождество.

– Это он сделал. – Я указала пальцем на чернобородого эльфа.

Гости мгновенно притихли и встревожились. Даже Отцу Рождество стало явно не по себе. Я тоже забеспокоилась и поспешила добавить:

– Это был Отец В…

Но закончить предложение так и не смогла. Невидимая сила закрыла мне рот, плотно склеив губы. Я не сразу поняла, что это тоже дело рук Отца Водоля.

– Не знаю, о чём говорит эта девочка, – с беспечной улыбкой заявил он. – Она определённо ошибается.

Я попыталась ответить, но не смогла. Отец Рождество и Мэри выглядели не на шутку встревоженными. Мне не хотелось портить им праздник, а потому я пожала плечами и неловко улыбнулась, не разжимая губ.

Отец Рождество посмотрел на руку, в которой недавно держал кубок, на оранжевую лужу у моих ног, – и выпятил нижнюю губу.

– Что ж, не будем плакать о пролитом соке. Мы собрались, чтобы веселиться! – Он хлопнул в ладоши. – «Бубенцы», сыграйте что-нибудь позадорнее.

Музыканты снова взялись за инструменты, и вскоре посреди зала развернулась настоящая танцевальная битва. Эльфы старались перещеголять друг друга в свистопляске. Я тоже танцевала, правда, как обычный человек, то есть совсем не по-волшебному. А потом Отец Водоль подошёл и встал прямо передо мной.

После эпизода с кубком и закрытым ртом я начала его побаиваться, но показывать этого не собиралась. Поэтому невинно спросила:

– Вы любите танцевать?

– Нет, не люблю, – ответил он. – Понимаешь ли, в чем дело: во время танца нужно всё время следить, куда ставишь ногу. Потому как если ошибёшься, это повлечёт за собой последствия.

Я рассмеялась.

– Вот уж не думала, что танцы – это так серьёзно!

Отец Водоль продолжал сверлить меня взглядом, и я сообразила, что он говорит не о танцах.

– Я говорю не о танцах, – тут же подтвердил он мою догадку.

– О.

– Я говорю о тебе.

– А почему мне нужно следить, куда я ставлю ноги?

– Потому что они у тебя слишком большие.

– Нормальные у меня ноги, такие, какие должны быть. Я же человек.

– Вот именно! – Глаза Отца Водоля расширились. Вид у него стал слегка безумный. – Ты человек. Тебе здесь не место.

– Отец Рождество тоже человек. Как и Мэри. Им здесь тоже не место? Мне кажется, остальные эльфы так не думают.

Музыка играла всё громче и громче. Отец Водоль наклонился ко мне и сказал очень тихо, но так, чтобы я расслышала каждое слово:

– Девочка, ты плохо знаешь эльфов. Видишь ли, они очень изменчивы. Один неверный шаг, и они от тебя отвернутся. Впрочем, скоро ты сама всё поймёшь. Уж я тебе обещаю.

– Я тебя не боюсь.

– Пока, – подчеркнул Отец Водоль. – Ты пока меня не боишься. Не забывай смотреть, куда ставишь свои большие ноги.

Сказав это, Отец Водоль развернулся и ушёл. Все вокруг были слишком увлечены танцами, чтобы заметить, как улыбка на моём лице сменилась выражением беспокойства. Я поняла, что самый злобный эльф в Эльфхельме стал моим врагом, и остаток вечера не могла выбросить это из головы.

Я совсем забыла, что на следующий день мне предстояло пойти в школу эльфов…

Всего в Классе снежков училось двадцать эльфят. Кроме Мерцалки, там был крошечный, но крайне энергичный эльфёнок по имени Печенька, чемпион по свистопляске среди юниоров, и маленькая эльфа Снежинка, которая немного раздражала меня тем, что смеялась всякий раз, когда я ошибалась. То есть довольно часто.

Разные предметы нам преподавали разные учителя. Но нашей классной руководительницей была Матушка Звеньк. Она всегда была добра ко мне, хотя я не могла избавиться от ощущения, будто в её глазах я только зря занимаю место в классе.

Именно Матушка Звеньк в первую неделю сказала мне, что я ещё не готова к урокам санного мастерства.

Я сразу почувствовала, как в груди сердитым чайником вскипела злость. В последний раз я так злилась ещё в работном доме, на Иеремию Мора.

– Но я уже управляла санями! И не просто санями, а санями Отца Рождество! Самыми большими в Эльфхельме!

Матушка Звеньк покачала головой.

– Мне очень жаль, но мы не допускаем учеников к управлению санями раньше, чем через полгода. Эти правила не я придумала, боюсь, их утвердил Кип.

– Но ваши ученики поступают в первый класс в пять лет, а мне уже одиннадцать.

– Одиннадцать человеческих лет, – подчеркнула Матушка Звеньк. – А это не то же самое, что одиннадцать эльфийских. Люди не созданы для того, чтобы управлять санями.

На этом разговор закончился. Я поняла, что мне придётся ждать – и разбираться с остальными предметами.

Например, с математикой. Пи не обманул, эльфийская математика и вправду отличалась от человеческой и была довольно причудливой. В эльфийской математике лучшим ответом считался не правильный, а самый интересный.

– Амелия, сколько будет два плюс два? – спрашивал Пи.

– Четыре, – отвечала я.

И весь класс покатывался со смеху. Не смеялась только Мерцалка.

– Мерцалка, скажи Амелии, сколько будет два плюс два, – просил Пи, когда веселье стихало.

Мерцалка выпрямлялась и громко и чётко отвечала:

– Снег.

– Именно, – кивал Пи. – Два плюс два будет снег. Или пуховое одеяло.

А Мерцалка смущённо смотрела на меня снизу вверх и просила прощения за то, что знала правильный ответ. От этого становилось только хуже.

С остальными предметами было не легче.

Мы занимались письмом, пением (оказалось, голос у меня недостаточно жизнерадостный), смехом в нелёгкие времена (очень сложный предмет!), шутовством, Рождествоведением, свистопляской (просто кошмар), практическим чудовством (ладно, я поторопилась, вот настоящий кошмар), пряничным делом, счастьесофией и географией.

Колумбус – учитель географии, которого мы встретили в магазине сладостей вместе с Пи, – показался мне довольно приятным эльфом, и на его уроки я возлагала большие надежды. География звучала очень обыденно и по-человечески, но, разумеется, на деле оказалась не менее безумной, чем другие предметы. Весь земной шар к югу от Очень большой горы именовался просто Миром людей. Эльфов ничуть не волновало, где находится Финляндия, Британия, Америка или Китай – все страны были для них на одно лицо. В конце концов, это забота Отца Рождество (а теперь и Матушки) – планировать маршрут, – вот он пусть и разбирается, над чем он там будет пролетать, когда придёт время развозить подарки.

Зато территории к северу от Очень большой горы изучались с особой тщательностью. Их называли Волшебными землями. Они включали Эльфийские территории, которые состояли из Эльфхельма и Лесистых холмов. Последние, строго говоря, были территориями пикси, но те плевать хотели на географию, так что не возражали. Ещё к Волшебным землям относилась Долина троллей, Ледяные равнины, где обитали томтегаббе, земли хюльдр (как можно догадаться, там жили хюльдры) и Страна нор и холмов.

Шли дни, а с ними недели и месяцы. Отец Рождество почти всегда засиживался на работе допоздна – этот год выдался самым напряжённым для Мастерской игрушек. Мэри тоже была вечно занята, ведь ей поручили разработку Рождественского маршрута. Ещё она посещала уроки практического чудовства, чтобы сполна овладеть доступной ей магией, и не сказать, чтобы они давались ей легко. В любом случае, они оба были по уши в делах, и я не хотела докучать им своими проблемами, так что шёпотом жаловалась Капитану Саже, а он сочувственно мурлыкал в ответ.

Я всегда считала себя девочкой, которая может сама о себе позаботиться. Строго говоря, у меня и выбора-то не было. И должна сказать, большую часть года мне это удавалось. Я даже успевала веселиться. Чего-чего, а веселья в моей жизни теперь хватало. Несмотря ни на что, жить в Эльфхельме всё равно было гораздо лучше, чем быть сиротой в Лондоне.

Я часто ходила в гости к Мерцалке, чтобы поиграть в эльфийский теннис. Он был очень похож на обычный, вот только вместо настоящего мяча мы играли воображаемым. Этот эльфийский спорт я освоила довольно быстро и даже добилась успехов. Жаль, что в школе мы в него не играли. Потом я возвращалась домой и читала, или прыгала на батуте, или читала, прыгая на батуте.

Даже на занятиях всё было не так плохо. Мне нравилось сидеть рядом с Мерцалкой, она знала много замечательных шуток (получше тех, что рассказывал на свадьбе Отец Топо), а Печенька на переменах развлекал нас свистопляской. Даже в плохие дни я напоминала себе, что всё образуется, когда меня допустят к управлению санями. Но прошло шесть месяцев, затем семь, а следом и восемь. Близился декабрь, а я по-прежнему сидела в пустой классной комнате и тоскливо смотрела в окно, за которым проносились эльфята на санях. В душе крепло подозрение, что мне никогда не позволят освоить это искусство.

До Рождества было уже рукой подать, когда я впервые решилась поделиться своими тревогами с Мэри и Отцом Рождество. Помнится, в тот же день я впервые услышала о Стране нор и холмов.

– Где она находится? – спросила я Колумбуса.

– Очень далеко. Так далеко, как это возможно в пределах Волшебных земель. Где-то в сотне миль от Долины троллей.

– А кто там живёт?

Мои одноклассники явно знали ответ, но почему-то, вопреки обыкновению, не стали хихикать, а наоборот, испуганно притихли.

– Очень опасные существа, – серьёзным голосом ответил Колумбус.

– Какие?

– Кролики.

Тут настал мой черед смеяться.

– Кролики? Да что же в них опасного?

Колумбус задумчиво кивнул.

– Я понимаю, о чём ты. Ты говоришь о кроликах, которые живут в мире людей. О маленьких прыгучих пушистиках с длинными ушами. Прыг-скок, прыг-скок! Отец Рождество мне о них рассказывал. Но кролики из Страны нор и холмов совсем не такие. Они гораздо крупнее. Ходят на задних лапах. И они… – Колумбус помолчал, собираясь с духом. – Смертельно опасны.

– Смертельно опасны? – Я не смогла сдержать улыбку. Это звучало просто смешно.

– Он не шутит, – шепнула Мерцалка.

– Да, – неодобрительно нахмурился Колумбус. – И смеяться тут не над чем… Кто расскажет Амелии о кроликах из Страны нор и холмов?

Снежинка первой подняла руку.

– Да, Снежинка?

– Ими правит Пасхальный кролик.

Я с трудом проглотила смешок.

– Правильно, – сказал Колумбус. – Пасхальный кролик у них за главного. Это всем известно. Ну, всем, кроме Амелии. Что ещё мы о них знаем?

Теперь подняла руку Мерцалка, чему я нисколько не удивилась.

– У них есть большая армия. Огромная! Их тысячи, даже десятки тысяч. Сотни лет назад они воевали с троллями и эльфами. В те времена эльфы населяли все Волшебные земли, но армия кроликов оттеснила их на юг, к Очень большой горе, забрав себе Страну нор и холмов. В Войнах троллей кролики тоже одержали победу.

Колумбус, довольный ответом, улыбнулся Мерцалке.

– Блестяще. В стародавние времена кролики обретались в норах глубоко под землёй. Тогда эльфы и кролики мирно уживались друг с другом. Но потом армию кроликов возглавил Пасхальный кролик. Его такое положение дел не устраивало. Он хотел, чтобы о кроликах узнал весь мир. Они по-прежнему спали и работали в норах, но больше не желали прятаться и дрожать в страхе. Особенно летом. Им нравился солнечный свет, они любили тепло и хотели бегать, где им вздумается. И всё бы ничего, но они не желали видеть вокруг никого, кроме кроликов. Поэтому они вынудили эльфов уйти – по крайней мере, тех, кто остался в живых. А таковых было немного.

– О нет, – вырвалось у меня. – Это ужасно!

Колумбус тяжело вздохнул.

– Что ж, это события давно минувших дней. С тех пор кролики живут сами по себе, а мы – сами по себе. Так что беспокоиться не о чем.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Так ведь он же учитель! – воскликнула Мерцалка, и все снова рассмеялись над моей глупостью. А мне не давали покоя вопросы. Они крутились в голове и выйти могли только через рот – что и не преминули сделать.

– А почему его называют Пасхальным кроликом?

Колумбус опять посмотрел на Мерцалку.

– Мерцалка, объясни, почему Пасхального кролика называют Пасхальным.

Мерцалка набрала полную грудь воздуха и выпрямилась так, будто ей к спине привязали палку.

– Его называют Пасхальным, потому что кролики вышли из своих нор на Пасху. А ещё именно на Пасху становится теплее и светлее, а ещё в этот день случилась первая и последняя битва между эльфами и кроликами.

– А как его называли до этого?

– Семь четыре девять, – ответил Колумбус вместо Мерцалки. – Кроликам больше нравятся цифры, чем имена. Они очень математически одарённые животные.

– Понятно, – сказала я, хотя на самом деле мне было понятно далеко не все. Например, если Пасхальный кролик и его армия хотели бегать, где им вздумается, почему они не забредали в Эльфхельм? Действительно ли кролики больше не угрожают эльфам? Жив ли Пасхальный кролик?

Вечером, вернувшись домой, я спросила о Пасхальном кролике Отца Рождество.

– Ох, – пропыхтел он, ловко вдевая одно бумажное кольцо в другое (мы делали гирлянды). – Война с кроликами закончилась задолго до того, как я прибыл в Эльфхельм. И задолго до того, как я родился. Только самые-самые старые эльфы помнят о том, как жилось в Стране нор и холмов. Отец Топо помнит. Ему было шесть, когда эльфам пришлось бежать. Отец Топо говорит, что в Стране нор и холмов не было ничего особенного. Большинство эльфов ничуть не жалеют, что оставили те земли. Они были довольно унылыми: ни лесов, ни холмов, вопреки названию. Вообще ничего, кроме кроличьих нор…

Час спустя, закончив с гирляндами, мы сидели за столом и пили чай с вишнёвым пирогом.

Я никак не могла перестать думать о кроликах. Мне распирало от любопытства.

– Но если в Стране нор и холмов так скучно, откуда мы знаем, что кролики не попытаются захватить Эльфхельм?

Отец Рождество ободряюще улыбнулся. В его глазах сверкнули искорки.

– Потому что это случилось триста лет назад. И за всё это время ни один кролик даже не подошёл к Эльфхельму. Что бы ни было у них на уме, они занимаются этим где-то далеко и до Эльфхельма им дела нет. Так что волноваться не о чем.

Слова Отца Рождество меня успокоили. Но, наверное, на моём лице все ещё проступала тревога, потому что Мэри спросила:

– Милая, что-то случилось?

Я вздохнула. Мне всегда казалось, что не стоит жаловаться на то, как мне живётся в Эльфхельме. Ведь тут в любом случае было лучше, чем в работном доме мистера Мора. Но Мэри смотрела на меня взглядом, который вынуждал говорить правду, так что я не стала юлить.

– Школа, – ответила я. – В школе не всё хорошо.

Мэри сочувственно склонила голову.

– А что не так со школой?

– Всё. Этот год был довольно сложным. Мне тяжело даются эльфийские предметы. Я никак не возьму в толк, о чём говорят учителя. И эльфийская математика совсем мне не даётся…

Отец Рождество понимающе кивнул.

– Да уж, к эльфийской математике нужно привыкнуть. Я тоже долго не мог поверить, что найти значение переменной можно только на перемене, а для деления в столбик нужно залезть на столб. Но не переживай, с математикой у всех так.

– Не у всех, – я упрямо выпятила губу. Перед глазами сразу возникла Мерцалка и то, как её рука салютом устремляется вверх. – И дело же не только в математике. У меня со всеми уроками беда. Такого нежизнерадостного пения школа не слышала с момента основания, а ведь я стараюсь изо всех сил! А смех в нелёгкие времена, как по мне, вообще предмет довольно глупый. Зачем смеяться, когда на душе кошки скребут? Я считаю, совершенно нормально грустить, если в жизни настали безрадостные времена. Не понимаю, зачем улыбаться по поводу и без повода.

– Ох, лишайник и мох, – пробормотал Отец Рождество. – Наверное, про свистопляску и спрашивать не стоит.

– Ага, – грустно кивнула я. – Человеческие ноги не предназначены для таких выкрутасов.

– Как я тебя понимаю, – поддакнула Мэри.

– Когда мы танцуем, стоя на полу, у меня ещё получается, но когда все начинают парить в воздухе… Это же просто невозможно!

Отец Рождество вздрогнул, будто у него перед лицом взорвался фейерверк.

– Не произноси это слово, – строго сказал он.

Но к тому времени настроение у меня совсем испортилось, так что я заартачилась и принялась повторять снова и снова:

– Невозможно. Невозможно. Невозможно. Невозможно.

– Амелия! – с мягким укором произнесла Мэри. – В нашем доме не ругаются.

– Но невозможно – это вовсе не ругательство! – воскликнула я. – Ведь в мире существуют действительно невозможные вещи. Обычному человеку не под силу освоить свистопляску. Или овладеть практическим чудовством. А иногда в понедельник утром даже счастье попадает в разряд невозможного!

– Счастье никогда туда не попадает, – возразил Отец Рождество. – Нет ничего невозможного. Невозможность – всего лишь…

– Знаю, знаю, – перебила его я. – Невозможность – всего лишь возможность, которую ты ещё не увидел. Сто раз уже слышала. Но вот, к примеру, разве можно ходить по потолку? Невозможно! Или полететь к звёздам? Невозможно же!

– Вообще-то нет, – пробормотал Отец Рождество. – Очень даже возможно, просто не стоит этого делать. А это две большие разницы.

– Послушай, милая, – вмешалась Мэри. – Я понимаю, что ты чувствуешь. Я уже год хожу на занятия по практическому чудовству и должна признаться, что почти не продвинулась. Но я не собираюсь сдаваться. Должны же быть предметы, которые тебе нравятся?

Я задумалась. Капитан Сажа потёрся головой о мою ногу, желая подбодрить.

– Пожалуй, есть, – призналась я. – Письмо. Мне нравится писать. Очень нравится. Когда я пишу, то чувствую себя свободной.

– Ну вот и замечательно! – улыбнулся Отец Рождество. – А как же санное мастерство? Тебе нравится управлять санями? У тебя здорово получается!

И тогда я наконец переборола стыд и обо всём им рассказала.

– Мне не разрешают управлять санями, – с горечью выговорила я.

– Что? – одновременно воскликнули Мэри и Отец Рождество.

– Это потому, что я только первый год учусь в эльфийской школе. И потому что я человек. Сначала мне сказали, что придётся подождать шесть месяцев, но прошло уже двенадцать, а меня по-прежнему не подпускают к саням. Ну да ладно. Возможно, они правы. И Отец Водоль был прав тогда, на вашей свадьбе. Наверное, я просто не подхожу для жизни в Эльфхельме.

– Какая немыслимая чушь! – воскликнула Мэри, и щеки её раскраснелись сильнее обычного. – Ты подходишь Эльфхельму не меньше, чем я, – и чем кто-либо другой. Амелия, таких людей, как мы с тобой, всегда заставляли чувствовать себя лишними. Нас ссылали в работный дом, с глаз долой! Но ты добрая девочка, Амелия, а доброте везде есть место. Не забывай об этом!

– Мэри права, – закивал Отец Рождество. – А Отец Водоль – всего лишь старый желчный эльф, и слушать его – последнее дело. Ты имеешь такое же право летать на санях, как и любой эльфёнок в твоём классе. Не переживай! Я замолвлю за тебя словечко в школе. И с Кипом в Школе санного мастерства поговорю. Я положу конец этим глупостям. Но при одном условии…

– Что за условие? – насторожилась я.

– Чтобы я больше не слышал слово «невозможно» в этом доме!

Я рассмеялась. И Мэри тоже. Даже Капитан Сажа, кажется, тихо фыркнул от смеха.

– Хорошо, – улыбнулась я Отцу Рождество. – Договорились.

– Это альтиметр для измерения высоты, это барометр надежды – его стрелка должна указывать вот сюда. Следи за тем, чтобы преобразователь надежды всё время горел зелёным. Компас прямо посередине. Тахометр показывает, как работает двигатель. Его стрелка должна находиться между восьмьюдесятью и сотней, но на взлёте нужно увеличить обороты до ста пятидесяти, а при посадке – сбросить до шестидесяти. Поводья на этих санях – лучшие из тех, что существуют на земле, они реагируют на малейшее движение. Чтобы повернуть, потяни легонько влево или вправо. Чтобы начать снижаться, потяни вниз. Если потребуется резко развернуться, дерни три раза. Всё запомнила?

– Запомнила, – кивнула я, не сводя глаз с барометра надежды. Он улавливал рассеянные в воздухе частицы надежды. А в эти дни, после заключения мира с троллями, их там было в достатке.

Кип пробурчал что-то себе под нос – вся эта затея явно была ему не по душе – и спрыгнул на снег. Протопав ко взлётной полосе, он повернулся к ученикам и принялся выкрикивать инструкции.

– Значит так, слушайте внимательно! Когда я назову ваше имя, дёрните за поводья пять раз, чтобы олень пустился в галоп.

Взлётная полоса на вид ничуть не отличалась от остальных укрытых снегом дорог Эльфхельма. И была довольно короткой. Ученикам требовалось поднять сани в воздух как можно скорее, в противном случае они рисковали врезаться в стену школы.

– Когда сани оторвутся от земли, – продолжал Кип, – откиньтесь назад и не выпускайте поводья. Самая трудная часть позади. Чтобы развернуться, потяните поводья вправо или влево. Всё поняли?

– Да! – хором ответили эльфята, уже приплясывавшие от нетерпения.

– Амелия! – крикнул Кип. – Ты меня услышала?

Я кивнула.

– Отлично, просто отлично. А теперь запомните самое главное правило, – со всей серьёзностью проговорил Кип. – Летать можно только над Эльфхельмом. Не вздумайте приближаться к Очень большой горе, и ради всего рождественского – не летайте к Лесистым холмам. Это очень важно.

Я снова кивнула, а затем вдруг услышала тихое мяуканье. Бросив взгляд вниз, я увидела возле полозьев зелёные глаза Капитана Сажи – и остального кота, разумеется, тоже. На снегу чётко проступали отпечатки кошачьих лап. Просто невероятно!

– Я сказала тебе сидеть дома! – прошипела я. – Иди домой. Тебе сюда нельзя! Котов в школу не пускают!

Пропустив мои слова мимо ушей, Капитан Сажа запрыгнул в сани.

– Нет! Вылезай! Вылезай немедленно! Иди домой! Капитан Сажа, у меня из-за тебя будут неприятности…

– Всё в порядке, Амелия? – Кип заметил, что я веду себя как-то странно, и теперь все эльфы на школьном дворе смотрели на меня.

Я не могла сказать им правду. Скорее всего, Кип воспользуется этим предлогом, чтобы отстранить меня от урока, и я снова почувствую себя ни на что не способной девочкой-переростком. Сегодня у меня наконец появился шанс показать: кое на что я все-таки способна. И упускать этот шанс я не собиралась.

– Всё хорошо, – ответила я, натянуто улыбнувшись.

Кип посмотрел на меня с подозрением, но настаивать не стал.

– Хорошо. Тогда бери поводья в руки. Мы сейчас начнём.

Я не знаю, с чем можно сравнить это чувство.

Эльфхельм остался далеко внизу; мы мчались по синему небу, ветер бил в лицо и свистел в ушах, а Блитцен тянул сани вперёд, перебирая копытами в пустоте.

Всё шло хорошо, даже лучше, чем хорошо. Кип с большим, выкрашенным в красный и белый орупором – так называли его эльфы – превратился в маленькую точку, которая без устали выкрикивала команды.

– Замечательно, Печенька! Натяни поводья, Мерцалка! Снежинка, притормози! Амелия, так держать! Отлично!

Я с трудом могла поверить своим ушам. Кип меня похвалил, сказал, что я отлично справляюсь! Но ведь я и в самом деле отлично справлялась, и другие эльфята, нарезавшие круги по небу, оборачивались, чтобы посмотреть на меня.

Поводья послушно отзывались на любое движение, как и обещал Кип. Блитцен летел по воздуху безо всякого напряжения. Барометр надежды уверенно держался на отметке «Обнадеживающе».

Я посмотрела вниз и увидела школу, Мастерскую игрушек и ратушу. Кажется, я даже разглядела Отца Рождество и Мэри: взявшись за руки, они гуляли по Улице семи извилин.

А сани всё мчались вперёд.

– Умница, Блитцен, – сказала я оленю. – Ты молодец!

– Ещё один круг! – крикнул снизу Кип. – И начинайте заходить на посадку. Пожалуйста, потяните поводья вниз. По очереди, один за другим. Печенька и Скакун, вы первые… Все меня слышали? Последний круг!

Всё шло так хорошо, что я не могла перестать улыбаться. Да что там, я почти смеялась в голос. Год назад я была несчастной девочкой, запертой в работном доме, где мне приходилось не покладая рук трудиться от зари и до зари. А теперь я живу в стране эльфов и чудес – и летаю по небу на санях. Конечно, некоторые предметы в школе мне пока не даются, но я преисполнилась уверенности, что отныне всё пойдёт на лад.

– Ух ты! – воскликнул Печенька, когда мы с Блитценом его обогнали. – У тебя здорово получается!

Затем мимо промчалась Комета: она неслась быстрее молнии, а Снежинка стояла в санях, натянув поводья.

– Амелия! – крикнула она. – Кажется, ты нашла своё призвание!

Ветер растрепал мои волосы и едва не сдул колпак, и я не выдержала и завопила: «ЭТО ПОТРЯСАЮЩЕ! ЖИЗНЬ ПОТРЯСАЮЩАЯ! ЙУ-ХУ!»

Замечу, что в те времена никто не говорил «Йу-ху». Уверена, я изобрела это выражение. Но честное слово, в тот миг я не могла придумать ничего другого, настолько правильной показалась мне моя жизнь. Практически идеальной.

Как вдруг…

Капитан Сажа, с самого начала уютно устроившийся под сиденьем, запрыгнул ко мне на колени.

– Капитан, слезь сейчас же! Здесь опасно, мы с тобой очень высоко.

Но у Капитана Сажи всегда были сложности с тем, чтобы следовать указаниям. Хотя чего ещё ждать от кота?

Взяв поводья в одну руку, другой я попыталась вернуть Капитана Сажу на прежнее место. Но у кота на уме было совсем другое. Ловко увернувшись, он вскочил на передок саней, встав прямо над приборной доской. И начал медленно соскальзывать вниз.

– О нет!

Когти Капитана Сажи беспомощно царапали заботливо отполированную обшивку «Снежной бури».

Бросив поводья, я вскочила и потянулась, чтобы достать кота. Сани стали терять направление.

– Амелия! Ты что творишь? – крикнула Снежинка откуда-то сзади.

Времени отвечать не было. Глаза Капитана Сажи расширились от страха. Я схватила его за загривок, но не слишком крепко – он сидел так далеко, что толком взяться не получалось.

– Не бойся, Капитан, я тебя держу, – постаралась я успокоить кота.

Кажется, прозвучало не слишком убедительно. От холодного ветра шерсть у Капитана Сажи стояла дыбом; бедный перепуганный кот дрожал от ушей до кончика хвоста.

А потом случилось кое-что ужасное.

Вывернувшись из моих рук, Капитан Сажа прыгнул.

– О нет, о нет, о нет…

Бесполезно – я не могла дотянуться. Капитан Сажа тем временем осторожно подбирался к загривку Блитцена.

– Нет, Капитан! Не туда, сюда! Иди ко мне. Давай же. Ну пожалуйста, Капитан, пожалуйста!

Я понимала, что бесполезно говорить коту «пожалуйста». Как и в принципе с ним разговаривать. Кот есть кот. Но что ещё мне оставалось?

Блитцен тем временем изо всех сил пытался убежать от Капитана Сажи. Что было довольно-таки непросто, поскольку Капитан Сажа крепко держался за его шею.

Я с опаской посмотрела вниз. Мы летели очень высоко. Выше деревьев, которые мелькали под копытами Блитцена. И Эльфхельм уже окончательно скрылся из виду.

– О нет, о нет, о нет, о нет, о нет, о нет, о нет. Блитцен! – в последний раз крикнула я обезумевшему оленю. – Всё в порядке. Всё хорошо. Всё…

И тут мне в голову пришла идея.

Идея невероятно глупая, но поскольку она явилась в гордом одиночестве, выбора у меня не осталось.

Мне нужно было приструнить Блитцена. А я не могла сделать это, сидя в санях, пока поводья трепыхались где-то за бортом.

Таким образом, я не видела иного способа успокоить Блитцена, схватить поводья и сгрести в охапку Капитана Сажу, кроме как прыгнуть оленю на спину.

Стараясь не слишком задумываться о том, что творю, я поставила ногу на приборную доску, прямо на барометр надежды, стрелка которого дрожала на отметке «Практически безнадёжно». Потом взялась за поручень над доской и закинула ногу на передок саней.

Ледяной ветер яростно ударил в лицо, отбросив мои волосы назад так, что они вытянулись в сосульку.

– Ладно, – выдохнула я. – Давай, Амелия. Ты сможешь. Капитан Сажа ведь смог. Хотя Капитан Сажа кот, а коты хорошо прыгают и ещё лучше приземляются… Так, хватит. Прекрати спорить сама с собой. Просто возьми и прыгни. ПРЫГАЙ!

И я прыгнула.

Я даже не успела почувствовать, как лечу через пустоту, потому что приземлилась чётко на круп Блитцена, прямо над хвостом. И без того перепуганный олень возомнил себя диким быком и бешено заскакал, пытаясь меня стряхнуть.

– Блитцен! – крикнула я, больно ткнувшись лицом ему в спину. – Что ты делаешь? Это же я, Амелия!

Кажется, он наконец меня услышал. Во всяком случае, перестал взбрыкивать и сменил сумасшедший галоп на вменяемый бег.

– Хороший мальчик, Блитцен. Умница!

Я потрепала оленя по холке, напряжённо размышляя, что делать дальше. Я могла либо взять в руки Капитана Сажу – либо схватить поводья.

Выбрав последнее, я тут же поняла, что совершила большую ошибку.

Едва мои пальцы сомкнулись на поводьях, Капитан Сажа, очевидно уставший цепляться за шкуру оленя, разжал лапы и тихо соскользнул вниз.

– Нет! – завопила я и рванулась вперёд, но успела лишь мазнуть пальцами по белому кончику хвоста.

Капитан Сажа маленькой чёрной кометой мчался к деревьям внизу.

– Капитааааан!

Покрепче схватив поводья, я резко потянула вниз. Вроде бы Кип сказал, что так нужно заходить на посадку.

– Вниз, Блитцен! Вниз!

Думаю, Блитцен наконец понял, что происходит. Да, когда Капитан Сажа вскочил ему на спину, он перепугался – просто потому, что не сообразил, кто вцепился когтями ему в круп. Олень решил, что на него напал странный чёрный зверь, и ему это, разумеется, не понравилось. Но теперь он догадался, что это был мой кот, кот, который был дорог мне, а значит, и Отцу Рождество. А если и было что-то, чего боялись олени – и в особенности Блитцен, – так это огорчить Отца Рождество. Теперь Блитцен послушно снижался, камнем падая туда, где чернел над лесом Капитан Сажа.

Сани тормозили нас, и потому я отстегнула упряжь, оставив «Снежную бурю 360» беспомощно болтаться в воздухе.

Чёрная точка меж тем росла и росла. Но чем ближе мы подлетали к Капитану Саже, тем быстрее он падал. Он уже поравнялся с зелёными верхушками гигантских сосен, росших на холмах. Но колючие хвойные лапы не смогли замедлить или смягчить его падение – Капитан Сажа умудрился угодить прямо в просвет между деревьями.

– Быстрее, Блитцен! Мчи во весь опор! Быстрее волшебства!

Как бы я хотела, чтобы Отец Рождество был рядом! Окажись он здесь, сотворил бы какое-нибудь чудовство и остановил время. Хотя, если бы Отец Рождество оказался здесь, ничего из этого вовсе не случилось бы.

Капитан Сажа был прямо под нами, бешено крутился в воздухе, и хвост его трепыхался оборванным знаменем.

Я потянулась и наконец схватила его над самой землёй, – а Блитцен в последний миг заложил дугу и резко взмыл в воздух, чем уберёг нас от столкновения с сугробами.

– Всё хорошо, Капитан! Я тебя держу! Ты в безопасности, мы живы. Хотя мне самой не верится!

Облегчение окатило меня волной тёплого молока. Блитцен уже замедлял бег, чтобы аккуратно опуститься на прогалину между деревьями, как вдруг чудовищный грохот разрушил наше недолгое счастье.

СКЫДЫЩЬ!

Испуганно обернувшись, я увидела, что великолепные сани «Снежная буря 360» рухнули где-то за деревьями. И судя по звуку, посадка вышла отнюдь не мягкой.

– О НЕТ.

Они лакомились словами, как медведь мёдом, и находились в постоянном поиске новых, необычных слов, чтобы приправить ими свои истории.

– «Но сейчас мне нужно проверить, как там мои сани», – нараспев повторил историкси и сморщился, будто на язык ему попало прокисшее варенье из морошки. Потом повторил ещё раз: – «Но сейчас мне нужно проверить, как там мои сани». Должен сказать, что всё это довольно заурядные слова.

– Прости, но со мной приключилась беда.

– «Прости, но со мной приключилась беда». Уже лучше. «Беда» – хорошее слово. Правда, не такое хорошее, как «катастрофа». Или «катаклизм». Или «невозможно». Это, кстати, эльфийское ругательство. Я люблю его повторять, особенно когда поблизости эльфы. Невозможно. Невозможно. Они так бесятся, любо-дорого посмотреть! – Историкси снова захихикал.

– Послушай, я бы с радостью с тобой поболтала, но мне в самом деле нужно узнать, что осталось от моих саней.

Летучий историкси разулыбался и хлопнул в ладоши.

– Да. Вот прекрасный образчик невозможного. Потому что, говоря начистоту, ничего от них не осталось. Я только что пролетал над твоими санями и могу тебя заверить: они совсем сломались.

– В любом случае, мне нужно самой на них посмотреть.

И я пошла дальше.

Вся весёлость историкси мигом улетучилась.

– Пожалуйста… – взмолился он. – Пожалуйста, дай мне хотя бы одно слово, которого я не знаю!

Я крепко задумалась. По всему выходило, что Летучий историкси не оставит нас в покое, пока я не сделаю то, о чём он просит.

Мальчишка тем временем заинтересовался Капитаном Сажей, который по-прежнему сидел у меня на руках.

– А это что такое? – спросил он.

Капитан Сажа рассерженно зашипел на не в меру любопытного пикси.

– Это кот.

– Кот? Кот? Кот! Отличное слово. Кот. Кот. Премного благодарен. Я такого слова никогда не слышал. И котов раньше не видел.

– Да они здесь вроде и не водятся, – сказала я и аккуратно поставила Капитана Сажу на землю. – Ладно, приятно было с тобой поболтать, но нам пора. Пока.

Пикси не стал нас больше задерживать и в мгновение ока скрылся за деревьями. А мы с Блитценом и Капитаном Сажей пошли к саням. Точнее, к груде обломков, которая ещё недавно гордо именовалась «Снежной бурей 360».

Пикси не соврал.

Они и в самом деле совсем сломались.

– Этого просто не может быть, – обескуражено прошептала я.

Приборная доска разбилась вдребезги. По барометру надежды пробежала трещина, и стрелка бестолково бегала по кругу. Отовсюду торчали пружины. Сиденье отвалилось и наполовину выпало из саней. Корпус тоже треснул. По сути, новые сани Кипа развалились пополам. Да уж, слово «катастрофа» подходило здесь гораздо лучше. Несколько минут назад я была счастлива, как никогда в жизни, а теперь к горлу подступил колючий ком.

– Ох, Блитцен, что же нам теперь делать?..

Блитцен не знал, что ответить. Он опустил голову к земле и снова фыркнул, но на сей раз его фырканье прозвучало тревожно.

Я окинула взглядом лес. Нас со всех сторон обступали деревья: высокие, тёмные сосны. Я понятия не имела, в какой стороне Эльфхельм, но знала, что скоро начнёт смеркаться. И тогда ничего хорошего не жди. Хотя, если я вернусь к Кипу без саней, ничего хорошего тоже можно не ждать.

– Ладно, Блитцен. Мы поступим вот как. Я запрягу тебя обратно в сани, и мы пойдём назад. Пойдём, а не побежим. И не полетим. Мы же не хотим, чтобы они окончательно развалились.

Я едва не плакала, когда говорила это, потому как понимала, что сама себя обманываю. От прекрасных саней почти ничего не осталось, так что разваливаться было нечему.

И всё же я запрягла Блитцена, взяла на руки Капитана Сажу, который уже начал дрожать от холода, и мы медленно побрели через лес.

Мы шли, и шли, и шли. Тишину нарушало лишь пение птиц да шелест крыльев Летучих историкси, которые время от времени мелькали за деревьями. То тут, то там краснели мухоморы. Воздух пах хвоей. Сосны-великаны упирались макушками в небо. Ветви их сплетались так густо, что солнечный свет почти не достигал земли. В лесу царил густой полумрак, и тени сосен на вид были столь же плотными, как и деревья, которые их отбрасывали. Казалось, что лесу нет ни конца ни края.

Но не это тревожило меня. Мне внушал беспокойство странный шум, напоминавший гудение. Я замедлила шаги и прислушалась, пытаясь понять, откуда оно доносится. Гудение становилось всё громче и громче – теперь оно доносилось буквально отовсюду. Я вдруг обратила внимание на высокие бирюзовые цветы. Прежде я их не замечала в голубых сосновых тенях, но теперь увидела, что они растут везде. И когда я наклонилась, чтобы получше их разглядеть, они загудели ещё громче. У меня мурашки по спине забегали от этого звука. Чем ближе я наклонялась, тем старательнее гудели цветы.

– Вырос как-то в лесу цветок, что гудел каждый часок, – вдруг раздался писклявый голос откуда-то сверху.

Я вскинула голову: среди ветвей сидела Летучая историкси. Она с аппетитом поедала ягоды и наблюдала за мной. Поскольку больше она ничего не сказала, я вернулась к бирюзовому цветку.

– Понюхать девочка его однажды захотела, и в тот же миг густая слизь в лицо ей прилетела, – протараторила пикси и тяжело вздохнула. – Это плюющиеся цветы. Если наклонишься слишком близко, они…

Цветок закончил предложение вместо пикси, плюнув мне в лицо струёй вонючего голубого сока.

– Эх, люблю истории со счастливым концом, – расхохоталась историкси и зашелестела крылышками, улетая. Впрочем, напоследок она бросила: – У тебя есть десять секунд до того, как он тебя убьёт.

– Что?! – опешила я.

– Да не бойся, я просто шучу. На самом деле, не десять, а пять.

Я торопливо стёрла сок с лица и с шерсти Капитана Сажи, которого цветок тоже заплевал. Потом встретилась с ним взглядом и прошептала:

– Прости, Капитан, мне так жаль. Ты был лучшим котом, о котором только можно мечтать.

И принялась ждать смерти.

Но пять секунд прошли, за ними десять, а потом и целая минута. Мы с Капитаном Сажей всё не умирали. Облегчённо выдохнув, я крепко обняла кота:

– Ура! – воскликнула я. – Мы живы, живы!

Капитан Сажа мяукнул с таким видом, будто ничего иного и не ожидал. И мы продолжили путь.

Гудящие бирюзовые цветы с отвратительным характером были не единственной странностью, с которой мы столкнулись в лесу. На самом деле, гораздо труднее было отыскать там что-нибудь обычное. Сперва нам встретилась двухголовая белка, а следом за ней – стадо миниатюрных четырёхглазых медведей размером с мышку. Преисполненные звериной отваги, они напали на ноги Блитцена и попытались его загрызть, но, кажется, только защекотали. А потом мы увидели самую странную странность. Поначалу я решила, что перед нами обычная сосна, но тут в коре прорезались два глаза, и дерево моргнуло. А затем пониже глаз у него открылся рот.

– Заблудились, да? – спросило дерево.

Я испуганно отшатнулась и стиснула Капитана Сажу так, что он возмущённо мяукнул.

– Говорящее дерево! – пискнула я.

– Верно подмечено. Я говорящее дерево, – вздохнула сосна. – Но вы-то заблудились?

– Откуда ты знаешь?

– Здесь все заблудились.

– Ну, строго говоря, мы не совсем заблудились. Мы точно знаем, куда идём. Просто не знаем, как туда добраться.

– Из чего следует, что вы заблудились, – снисходительно подытожило дерево.

– Наверное, можно и так сказать, но я не вижу в этом необходимости… Хотя ладно, нам и правда нужно попасть домой.

Рот дерева растянулся в улыбку, причём довольно-таки странную. Полагаю, так умеют улыбаться только деревья.

– Дом – не стены, не ворота, не окошко под трубой, ведь, куда бы ни пошёл ты, ты свой дом берёшь с собой.

– Чудесная загадка, спасибо, – кивнула я. – Но мне очень нужно попасть в Эльфхельм.

Дерево медленно выдохнуло. Оно никуда не спешило.

– Ты очень странный эльф, – неторопливо проговорило оно.

– Я не эльф.

– Тогда зачем идёшь в Эльфхельм?

– Потому что я там живу.

– Ага, а я маргаритка.

– Нет, я правда там живу. Пожалуйста, ты знаешь, в какую сторону нам идти?

Блитцен настойчиво толкал меня в плечо, словно пытался что-то сказать, но я только раздражённо его отпихивала. Впрочем, очень скоро я поняла, что хотел сказать олень. Что-то сомкнулось на моей лодыжке. Посмотрев вниз, я не поверила своим глазам. Корень сосны вылез из земли, плотно обвился вокруг моей ноги – и теперь тащил меня к дереву, прямо к разверстому рту.

– Мне очень жаль, – искренне сказало дерево. – Не воспринимай это на свой счёт.

К счастью, Блитцен не растерялся. Он укусил корень, и тот быстро отпустил мою ногу. Дерево взвыло от боли, а я торопливо отошла от него подальше. Разумеется, после этого говорить нам было не о чем.

Мы поспешили убраться от прожорливой сосны, и вскоре она скрылась за деревьями. Я отчаянно хотела поскорее выбраться из леса, пусть даже в Эльфхельме меня ждала встреча с разъярённым Кипом.

Мы прошагали где-то с милю мимо плюющихся цветов и камней, покрытых фиолетовым мхом. Говорящих деревьев нам, к счастью, больше не попадалось.

Затем под ноги мне подвернулась сосновая шишка, и я бездумно пнула её. Шишка улетела вперёд по лесной тропинке и исчезла…

В яме.

Прямо посреди тропы темнела яма с неровными краями. Внутри неё клубился мрак, по сравнению с которым бледнели даже лесные тени.

Пока Блитцен осторожно тащил «Снежную бурю 360» в обход дыры в земле, я подошла к самому её краю и заглянула внутрь. Яма была такой большой, что туда с лёгкостью пролезли бы сани.

А ещё там было очень, очень темно. Я живо вспомнила копотную тьму дымоходов, которые мне приходилось чистить. Кто мог вырыть яму посреди леса? Неужели тролли? Или кролики? Сначала я подумала, что для кроликов она великовата, но потом на память пришёл урок географии и рассказ Колумбуса о Пасхальном кролике и его огромных собратьях из Страны нор и холмов. Но ведь Колумбус говорил, что она лежит далеко-далеко на севере. Так что яму, скорее всего, вырыло какое-нибудь другое существо, о котором я никогда не слышала. В голову закралась мысль, что её вырыл сам лес, а темноту внутри соткал из теней. Мурашки вернулись на свои места. Вглядевшись во тьму, я, кажется, увидела, как в глубине что-то шевельнулось, и испуганно отскочила.

Потом отдышалась и снова сунула нос в дыру.

Ничего. Сплошная темнота.

Я шагнула назад, и под ногой у меня громко хрустнула ветка. От неожиданности я подпрыгнула и чуть не выронила Капитана Сажу.

– Ох, прости, Капитан. Надо идти, – сказала я.

Повернувшись к яме спиной, мы зашагали дальше сквозь лес, вниз по заросшему деревьями склону. Капитан Сажа явно заскучал у меня на руках: он постоянно вертелся и поглядывал то туда, то сюда.

– Успокойся, Капитан, – устало пробормотала я. – Всё в порядке. Уверена, мы уже близко.

Но Капитан не успокаивался.

Он продолжал вертеть головой, как любопытная птица. Потом заметил что-то на земле и, прежде чем я успела обхватить его покрепче, спрыгнул вниз. Ловко проскользнув у Блитцена между ног, Капитан Сажа обогнал оленя и кинулся вперёд.

Я побежала за неугомонным котом. Вскоре Капитан Сажа привёл меня к деревянному домику с жёлтыми стенами и жёлтой крышей. Домик был даже меньше тех, в которых жили эльфы. Моя макушка оказалась вровень с его трубой. Капитан Сажа направлялся прямо туда. Едва он ступил на порог, дверь отворилась, и кот прошмыгнул внутрь.

– Потрясающе, – выдохнула я.

Обернувшись, я увидела, как Блитцен медленно тащит сани. Творение Кипа натужно скрипело и стонало, волочась по земле.

– Блитцен, будь начеку и поглядывай по сторонам. Я пойду вытаскивать Капитана Сажу.

Чтобы осуществить задуманное, мне пришлось согнуться в три погибели. Из дома уже доносился шум и чей-то голос.

– Все в порядке, Маарта! Мамочка здесь, мамочка рядом.

Потом я услышала громкое мяуканье Капитана Сажи и трижды постучала.

Подождала.

Подождала ещё немного.

И наконец…

Дверь распахнулась, и наружу высунулась девочка-пикси. Она пытливо уставилась на меня своими большими, широко расставленными глазами. Остроконечные ушки – такими остроконечными ушами не мог похвастаться, наверное, ни один эльф, – торчали строго вверх.

Я сразу её узнала.

– Привет. Ты ведь Пикси Правды?

Пикси Правды кивнула.

– Разумеется, кто же ещё. Зачем задавать вопрос, ответ на который тебе известен? Ты прекрасно знаешь, кто я. Мы уже встречались. Ты человек, явилась к нам из мира людей. Я была первой пикси, с которой ты познакомилась. Так что сейчас ты вполне могла обойтись без вопросительного знака. Достаточно было сказать «Привет, Пикси Правды». Тебе всё понятно?

– Всё, – смущённо кивнула я.

– Отлично. Тогда хорошего тебе дня.

И Пикси Правды захлопнула дверь у меня перед носом.

Мне ничего не оставалось, кроме как снова постучать.

И ждать.

И ждать.

И ждать…

Когда Пикси Правды всё-таки открыла дверь, её худенькое личико вытянулось от огорчения. Она явно была не рада меня видеть.

– Ну что на этот раз? Я думала, мы разобрались со всеми вопросами.

– Нет! – воскликнула я. – Я даже спросить тебя ни о чём не успела.

– И о чём же ты хотела меня спросить? – устало поинтересовалась Пикси Правды.

– Могу я забрать своего кота?

– Кота? – недоумённо моргнула Пикси Правды. – Что такое «кота»?

– Да вот же он, мой кот, – сказала я и ткнула пальцем в Капитана Сажу, который привольно разлёгся на жёлтом коврике возле крошечного камина.

– А, я думала, это лошадь. Отец Рождество однажды рассказывал мне про лошадей. Чудесные безрогие создания с четырьмя лапами. Твой кот подошёл под описание, вот я и решила… – Пикси Правды печально вздохнула. – Приятно было вообразить себя хозяйкой лошади. Хотя, сказать по правде – а я всегда говорю правду, я же Пикси Правды, – Маарта ему совсем не обрадовалась.

– Маарта? – Настал мой черёд недоумённо моргать. – Это твоя…

Я собиралась сказать «дочь», но Пикси Правды воодушевлённо закивала и ответила:

– Мышь. Да, это моя мышь. Маарта по своему обыкновению ушла гулять в лес, и вдруг я услышала, как она истошно пищит под дверью. Я открыла её – дверь, не Маарту, – и она шмыгнула в дом. А твоя лошадь влетела вслед за ней.

– Кот, – машинально поправила я.

– Точно, кот, – кивнула Пикси Правды. – Маарта так перепугалась, что пришлось посадить её на полку.

Пикси Правды отворила дверь пошире, чтобы я увидела маленькую коричневую мышку. Та сидела на каминной полке и нервно грызла корку сыра, бросая косые взгляды на развалившегося внизу кота.

– Послушай, Пикси Правды, не стоит подпускать к ней Капитана Сажу, – поспешила предупредить я. – Видишь ли, в отличие от лошадей, коты едят мышей. Капитан Сажа охотился на Маарту, и если бы он её поймал, то обязательно…

– Ты уродливая, – вдруг сказала Пикси Правды.

– Что? – задохнулась я. – Как грубо!

– Прости, ничего не могу с собой поделать. Я Пикси Правды и всегда говорю правду, такова моя природа. Не принимай на свой счёт.

– Это, знаешь ли, не так-то просто.

– Почему? – Пикси Правды удивлённо подняла брови. – За всю свою жизнь я встретила трёх человек: Отца Рождества, Мэри и тебя. Все вы на вид довольно неказистые. Если тебя это успокоит, из вас троих ты наименее уродливая. Но все-таки уродливая. Ваша главная проблема в ушах. Они слишком круглые. И глазах. Сидят практически на носу! Из-за этого вид у вас ужасно глупый. К тому же вы невероятно высокие! Зачем было так расти, не могли вовремя остановиться? Я, конечно, в этом не разбираюсь, но у меня создалось впечатление, что люди стремятся занять куда больше места, чем им на самом деле нужно. Но не пойми меня неправильно, для человека ты выглядишь не так уж отвратительно.

– Ну спасибо.

– Да ты на Мэри погляди! – не унималась Пикси Правды. Видимо, она долго копила это в себе. – В жизни такой уродины не видела! Большущая, с выпуклостями всякими, страшная! И хотя на неё наложили чудовство, магии она так и не научилась. Во всяком случае, так я слышала.

– Эй, прекрати! – не выдержала я. – Мэри – самый чудесный человек в целом мире.

Пикси Правды погрустнела и опустила глаза, внезапно заинтересовавшись фиолетовым цветочком у себя под ногами.

– Да, человек она чудесный, особенно если на неё не смотреть.

– Почему тебя это так печалит?

Пикси Правды закатила глаза и торопливо закрыла рот рукой, словно хотела остановить рвущиеся наружу слова.

– Потому что она вышла замуж за мужчину моей мечты! – выпалила она. – Пожалуйста, не задавай больше воп…

– Мужчину твоей мечты? – Помнится, на свадьбе Пикси Правды говорила, что предпочла бы, чтобы Отец Рождество и дальше оставался один… – За Отца Рождество?

– Аыыы! – взвыла Пикси Правды. – Ну почему? Почему? Почему ты задаёшь такие вопросы? Я же Пикси Правды! Я всегда говорю правду и ничего, кроме правды, а ты спрашиваешь меня о том, о чем я хотела бы солгать! Но я не могу! И мне приходится говорить правду. Да, я люблю Отца Рождество, и да, день, когда он женился на милой пухленькой Мэри Винтерс из мира людей, стал самым грустным днём в моей жизни. Каждую ночь я обнимаю подушку, воображая, что это большой мягкий живот. И да, в канун прошлого Рождества я не спала, потому что боялась, вдруг с ним что-то случится. – Пикси Правды задыхалась, будто долго-долго бежала по лесу.

Я изумлённо смотрела на неё, не зная, что сказать.

– Прости, я даже не представляла… – наконец пробормотала я. – Мне… мне очень жаль.

– Знаю, ты меня осуждаешь, – шмыгнула носом Пикси Правды. – Думаешь, что крохотная пикси не должна влюбляться в большого уродливого человека. Но правда в том, что мне двести восемьдесят четыре года. Для пикси я довольно-таки молода, но все равно я старше Отца Рождество. К тому же пикси часто влюбляются в представителей других видов. Летучая историкси как-то влюбилась в тролля и даже стала жить с ним. Точнее, жить в нём. Прямо у него в ухе. Только ничего хорошего из этого не вышло – она умерла, увязла в ушной сере. Понимаешь ли, у троллей очень много серы в ушах. Ах, бедная-бедная Порхаша! Так что я совершенно согласна, что для очаровательной умной пикси влюбиться в волосатого, вечно хохохочущего человека, к тому же обожающего эльфов, – неслыханная глупость. Но я ничего не могу с собой поделать. Любовь есть любовь, с ней особо не поспоришь.

Я попыталась переварить услышанное, а потом спохватилась. Я же пришла сюда не за тем, чтобы болтать с пикси о любви. Мне нужно было забрать кота и как можно скорее вернуться в Эльфхельм, чтобы объяснить Кипу, почему его сани превратились в груду обломков…

Тем временем Пикси Правды обратила внимание на сломанные сани и Блитцена, который аккуратно тащил их между деревьев.

– Это же один из оленей Отца Рождество? – спросила она.

– Да.

– А с санями что стряслось?

Я вздохнула и рассказала Пикси Правды о, наверное, самом катастрофическом уроке управления санями за всю историю Школы санного мастерства. Пикси внимательно выслушала меня, а затем пригласила в дом – посидеть у камина, поесть пирога и забрать своего кота.

– Спасибо за приглашение, но у меня будут проблемы, если я опоздаю.

– У тебя и без того будут проблемы, – резонно заметила Пикси Правды.

– Большие? – с опаской спросила я. – Скажи честно.

Как будто Пикси Правды могла соврать.

– Очень большие. Понимаешь, эльфы вроде бы весёлые и забавные и вечно поют рождественские песенки, даже если на дворе июнь… Но на самом деле они очень строгие. В Мастерской игрушек они трудятся под началом Отца Рождество не покладая рук, потому что в глубине души, под этими нелепыми шляпами и яркими туниками, эльфы уважают порядок и дисциплину. Им нравится следовать правилам. Они любят, когда всё идёт своим чередом. И если кто-то совершает ошибку, они очень-очень-очень-очень-очень сильно сердятся.

– О нет! Ты повторила «очень» пять раз. Совсем как Кип, – пригорюнилась я.

– Что? – непонимающе посмотрела на меня Пикси Правды.

– Неважно. Спасибо, что предложила пирог, это очень мило с твоей стороны. Но мне в самом деле пора. И можно я всё-таки заберу кота?

Пикси Правды подняла Капитана Сажу с коврика у камина и принесла его мне. Для маленькой пикси кот был тяжёлой ношей, и лицо её покраснело от натуги.

– Ты уверена, что это не лошадь? – пыхтя, спросила она.

– Да. Абсолютно.

Я наклонилась и забрала у пикси Капитана Сажу. Тот довольно мурлыкал. Он явно успел оправиться от потрясения и уже забыл, как недавно чуть не разбился в лепёшку.

– Вот, держи. По твоим рассказам выходит, что этот кот проклят, – проворчала Пикси Правды.

– Да нет, это самый обычный кот, – пожала плечами я.

– Ну что ж, до свидания. И пожалуйста, пожалуйста, не говори Отцу Рождество о том, что я люблю его, обнимаю подушку и про всё остальное…

– Не скажу. Обещаю.

– Обещания для лжецов. Если ты всё время говоришь правду, обещания не нужны.

Я улыбнулась.

– Что ж, людям нужны обещания. И я даю тебе слово, что не проболтаюсь.

Блитцен тем временем подошёл совсем близко и теперь дышал мне в плечо, глядя сверху вниз на кроху-пикси.

– Это Блитцен, – представила я оленя.

Пикси Правды сердито на меня покосилась.

– Я знаю, кто это. Любимый олень Отца Рождество. Особенный. Может, будь я большой вонючей зверюгой с палками, торчащими из головы, Отец Рождество тоже считал бы меня особенной.

– Но ты и есть особенная, – сказала я. – Ты же Пикси Правды.

Пикси покачала головой и уткнулась взглядом в свои ботинки.

– Конечно. Я Пикси Правды. А кто любит правду? Да никто. Ты же встречала Пикси Лжи в худший день моей жизни?

– В худший день твоей жизни? А, точно, на свадьбе.

– Ну так вот, он мой старый приятель. Живёт неподалёку, к югу отсюда. И его все любят. Потому что он всем говорит то, что они хотят услышать. Тебе он скажет, что люди замечательные и что он в жизни не видел ушей красивее. И даже сам о таких мечтает. Если бы вы с ним сейчас встретились, он бы заявил, что в Эльфхельме тебя встретят с распростёртыми объятиями и никто даже не подумает сердиться, а если и посердится, то совсем чуть-чуть.

– Так и есть, – пробормотала я, вспомнив, что он сказал про мои уши. – Но он всего лишь был вежлив.

– Именно. Вот только он не вежливый. И не милый. Нельзя судить о пикси и эльфах по тому, что они говорят.

Я запрокинула голову и взглянула на небо, которое начинало розоветь за перекрестьем ветвей. Солнце уже садилось. Скоро стемнеет.

– Мне и в самом деле пора.

– Да уж, – кивнула Пикси Правды.

– До Эльфхельма ещё далеко? – спросила я.

– Спускайся с холма, пока не увидишь башню Мастерской игрушек. Спускаться быстрее, чем подниматься, так что через десять тысяч минут ты будешь на месте.

– Но десять тысяч минут – это очень долго… – приуныла я.

– Я говорю про пикси-минуты, – уточнила Пикси Правды. – Они гораздо короче ваших. Десять тысяч пикси-минут нужно, чтобы испечь торт.

– А! – воскликнула я. – Спасибо тебе, Пикси Правды.

А затем – может быть, потому что сумерки уже начали сгущаться, а вместе с ними сгущались тревоги в моей душе, – я спросила Пикси Правды ещё кое о чем.

– Ты знаешь что-нибудь о дыре в земле?

– О дыре?

– Да. Мы с Блитценом набрели на яму вон в той стороне, – показала я.

Пикси Правды кивнула.

– Да, я её тоже видела.

– Как думаешь, кто её вырыл? Тролли? Кролики? Пасхальный кролик? Или пикси?

– Не знаю.

– Я думала, ты Пикси Правды, – с лёгким разочарованием протянула я.

– Угу. Пикси Правды, а не Всезнания. Я просто говорю правду о том, что знаю, и честно признаюсь, если чего-то не знаю. Но насколько мне известно, большие ямы посреди леса обычно не к добру.

– И что сделает Отец Рождество, когда я ему расскажу?

– Начнёт беспокоиться. А беспокойство крадёт надежду.

– Но без надежды не будет никакого Рождества, – закончила я. – А ведь до него осталось совсем немного.

– Да, – вздохнула Пикси Правды. – Так и есть.

Помахав ей на прощание, я начала спускаться с холма и вскоре в самом деле увидела, как за далёкими заснеженными деревьями проступают разноцветные домики Эльфхельма. Глядя на них, я пообещала себе, что буду молчать о яме и других странностях, которые встретились мне в лесу. Сломанные сани и без того доставят нам немало проблем.

Мэри отрезала кусок пирога и положила мне на тарелку.

– Не переживай, милая, – участливо сказала она. – В мире случаются вещи и похуже. Главное, что ты цела и невредима. Верно, Николас?

– Да, – ответил Отец Рождество. – Конечно.

Но глубокая складка, залёгшая у него между бровей, никуда не исчезла. Я не знала, что сказать, чтобы её прогнать.

– Кип был очень-очень-очень-очень-очень расстроен, – наконец заговорил Отец Рождество. – Сказал, что в жизни не видел сани в таком состоянии. Барометр надежды починить не получится. А у Кипа и без того в последнее время дела не очень. Боится, что придётся закрыть школу, ведь эльфы теперь будут думать, что его сани небезопасны. Бедняга.

– О нет, – сказала я.

– О да.

– Но я ведь не виновата, – принялась торопливо объяснять я. – Я же не знала, что Капитан Сажа пойдёт за мной. Я увидела его только перед взлётом, и было уже поздно…

– Но ты же могла сказать Кипу, что у тебя в санях кот?

– Тогда Кип не разрешил бы мне лететь…

– И честно говоря, возможно, он был бы прав.

В груди горячей волной всколыхнулось чувство вины.

– Я помогу Кипу восстановить сани.

– Нет, – покачал головой Отец Рождество.

– Нет?

– Нет, – твёрдо повторил он. – Кип – довольно странный эльф. Я очень его люблю, но он странный. Кип не похож на других эльфов. Он сторонится остальных. Не любит праздники и шумные вечеринки. Я как-то предложил ему работу в Мастерской игрушек, но он отказался. Так что он единственный эльф – ну, помимо Отца Водоля, конечно, – который мне когда-либо отказывал. Кип очень ранимый. Понимаешь, когда он был маленьким эльфёнком… Ох, Амелия, это непросто объяснить. Я знаю, ты не хотела ничего дурного. Но ещё я думаю, что мы должны постараться всё исправить.

Я закивала.

– Конечно! И что мы будем делать?

Отец Рождество задумчиво почесал бороду.

– Сани, которые ты разбила, были очень дорогими. Модель «Снежная буря 360», так?

– Знаю. – Я уныло мотнула головой. – Кип уже сказал, что они стоят тысячу шоколадных монет.

– Мы должны за них заплатить, – объявил Отец Рождество.

– Но как? – удивилась Мэри. – Эльфы нам почти ничего не платят. И ты нам почти ничего не платишь.

– Ничего, мы достанем деньги, об этом не волнуйтесь. – Отец Рождество решительно хлопнул себя по необъятному животу. – Пирог подождёт, мы идём в Шоколадный банк.

– Благодарю. Это Мэри, а это Амелия, – поспешил представить нас Отец Рождество.

– Привет, – хором сказали мы с Мэри.

Фунтик захихикала.

– Ух, вы, люди, такие высокие! Почти как ты, Отец Рождество.

– Кхм, технически я тоже человек. Зачарованный чудовством, но всё-таки… Фунтик, мне очень нужно снять деньги со своего счёта.

– Конечно, Отец Рождество! Сколько денег ты хочешь снять?

Отец Рождество смущённо откашлялся.

– Тысячу золотых монет, пожалуйста.

Фунтик чуть не свалилась со стула.

– Тысячу золотых монет?! – ошарашенно переспросила она.

– Да, пожалуйста.

Фунтик вытащила из-под стола большую конторскую книгу, на обложке которой крупными буквами было написано: «СКОЛЬКО У КОГО ДЕНЕГ».

– Ох, – сказала Фунтик. А потом ещё раз: – Ох-ох-ох.

– Ох что?

– Ох, пресвятые прянички.

– Что с пресвятыми пряничками?

– У тебя недостаточно денег на счету.

– А сколько есть?

– Восемьсот тридцать семь монет. Хотя это очень странно! Ещё в прошлом ноябре у тебя на счету было двадцать три тысячи семьсот двадцать девять монет, – озадаченно пробормотала Фунтик.

Отец Рождество тяжело вздохнул и слегка покраснел.

– Тут такое дело… Я их съел.

Фунтик нахмурилась и неодобрительно покачала головой.

– Ты не должен был есть свои деньги, Отец Рождество.

– Но они такие вкусные… Это всё ноябрь виноват, я волновался из-за Рождества. И потом, зачем вы делаете монеты такими вкусными? Новый шоколад просто бесподобен!

– Так и есть, это новая формула Коко. Мы начали использовать её прошлой осенью.

– Бессмыслица какая-то, – проворчал Отец Рождество. – Если не хотите, чтобы ваши деньги ели, не делайте их такими вкусными.

Фунтик тяжело вздохнула.

– Это же Эльфхельм. Тут многое не имеет смысла. Вот например, ты возглавляешь Эльфийский совет, руководишь Мастерской игрушек и при этом платишь себе всего лишь пятьдесят монет в месяц.

– А почему я должен платить себе больше, чем тем, кто на меня работает? Они трудятся не меньше. К тому же я занимаюсь этим не ради денег.

– А может, стоило бы, – резонно заметила Фунтик.

Отец Рождество внимательно посмотрел на неё и спросил:

– А можно мне взять заём? Мне всего-то не хватает ста шестидесяти трёх монет.

Фунтик почесала голову, подумала, потом ещё почесала.

– Да. Ты можешь взять заём.

– Замечательно! – просиял Отец Рождество.

– Но придётся подождать шесть месяцев.

– Шесть месяцев? – Отцу Рождество показалось, что он ослышался. Увы, нет.

– Понимаешь, эльфы отличные труженики, но что касается бумажной работы… Да ты и сам знаешь. В этом им даже пикси дадут фору.

Отец Рождество нахмурил брови.

– Даже пикси? Быть такого не может. Пикси ненавидят возиться с бумажками.

– Мне очень жаль, – вздохнула Фунтик.

– Да ничего, – ответил Отец Рождество. – Значит, начну копить и скоро наберу нужную сумму.

– Я придумаю, как заработать деньги, – решительно заявила я, когда мы вернулись домой.

Услышав это, Мэри яростно замотала головой – я даже испугалась, что она отвалится.

– Не говори глупости, Амелия. Ты ходишь в школу. Тебе одиннадцать лет, ты ещё слишком мала, чтобы работать.

Я пожала плечами.

– Я с восьми лет чистила самые грязные дымоходы Лондона. Я создана для работы. Пойду к Кипу и спрошу, не нужна ли ему помощь в Школе санного мастерства.

Отец Рождество устало вздохнул.

– Я же говорил, Кип странный. Он предпочитает работать один.

– Помню. Но, может, он разрешит мне убираться в школе, когда его нет?

– Думаю, пока тебе лучше держаться от него подальше.

Капитан Сажа запрыгнул ко мне на колени и громко замурчал. Он чувствовал: что-то не так. Я откусила от морошкового пирога, который уже остыл, но все равно был невероятно вкусным. Увы, сейчас меня это ничуть не утешало. Горькое чувство вины отравляло каждый кусок, затмевало любую радость, даже радость морошкового пирога.

– Значит, снова начну чистить дымоходы, – угрюмо сказала я.

Глаза Мэри расширились от ужаса.

– Чистить дымоходы? Амелия! Ты делала это в прошлой жизни, от которой тебя спасли!

– И всё же трубочист из меня был неплохой. В эльфийских делах я не мастак, а как дымоходы чистить, знаю прекрасно. К тому же это было не так плохо. Уж всяко лучше, чем в работном доме.

Теперь и Отец Рождество замотал головой.

– Нет, Амелия, ты не можешь.

– Почему? – набычилась я.

– Ты видела, какого размера дымоходы у эльфов? Ты туда просто не пролезешь.

Тут он был прав. Эльфийские дымоходы – так же, как эльфийские дома и вообще всё эльфийское, – были куда меньше человеческих.

– Ты никак не пролезешь по эльфийскому дымоходу. А если и пролезешь, то застрянешь там намертво.

– А ты пролезаешь в любую трубу, – напомнила я.

– Но, как правило, в эльфийские я не суюсь. К тому же я – другое дело. На меня наложили чудовство.

– Так почему нельзя зачаровать и меня? – спросила я.

Будучи самым неволшебным существом в Эльфхельме, я чувствовала себя ужасно. Даже Капитан Сажа был волшебнее меня – просто потому что был котом, а коты по определению существа волшебные.

– Ты знаешь, почему, Амелия. Чудовство применяют к тем, кто умер – или находится при смерти. Оно возвращает к жизни. Нельзя просто так зачаровать кого-то. Чудовство – это магия истинной надежды. Её не подделаешь. К тому же это очень рискованное волшебство.

– И если на тебя наложат чудовство, это ещё не значит, что ты сама обретёшь способности к магии, – напомнила Мэри. – Меня зачаровали почти год назад. Я хожу на занятия по чудовству каждую неделю – и до сих пор не научилась ни над полом парить, ни предметы силой мысли двигать, ни время останавливать. Посмотри на эти несчастные снежинки!

Мы окинули взглядом разбросанные украшения и захихикали.

– Мне даже свистопляска не даётся! – хохотнула Мэри, и Отец Рождество ласково накрыл её руку своей.

– Ты научишься, милая. Всему своё время.

Мэри вздохнула и посмотрела на меня.

– Амелия, ты и безо всякого чудовства волшебная девочка.

Теперь настала моя очередь вздыхать. И я отнеслась к этому со всей ответственностью.

Пока я вздыхала, в глазах Отца Рождество заплясали весёлые искорки.

– Знаю! – воскликнул он. – Ты можешь работать в Мастерской игрушек.

– В Мастерской игрушек? – недоверчиво моргнула я.

– Да. В субботу. Причём не в какую-нибудь субботу, а в субботу перед Рождеством. За неделю до Рождества каждый эльф в Мастерской получает две сотни шоколадных монет в день.

– А что, если у меня не получится?

Отец Рождество расхохотался, будто ничего глупее в жизни не слышал.

– Разумеется, получится!

– Но в школе все мои игрушки прямиком отправляются в мусор.

Отец Рождество махнул рукой, словно мои тревоги были надоедливой мухой, которую можно отогнать.

– Ты удивишься, но в Мастерской игрушек делают не только игрушки. Там всем найдётся занятие. И тебе что-нибудь подберём.

Я улыбнулась. Отец Рождество не развеял мои страхи до конца, но я хотела во что бы то ни стало доказать, что тоже могу быть полезной.

– Хорошо, – кивнула я. – Когда начинаем?

– В Самый Ранний Час, – ответил Отец Рождество. – Любимое время эльфов.

– Но я же не эльф! – чуть было не воскликнула я, но сдержалась.

А потому сказала это про себя.

– Я подумал, что лучше тебе будет начать отсюда, – радостно объявил Отец Рождество. – Здесь начинают работать большинство эльфов.

И снова я едва удержалась от того, чтобы выпалить: «Но я же не эльф». Вместо этого я улыбнулась и сказала:

– Хорошо. Так куда мне идти?

– А об этом мы спросим Занудника. Пойдём, Амелия, тебе нужно с ним познакомиться.

Долго искать Занудника не пришлось.

– Вот и он! – воскликнул Отец Рождество и похлопал по спине нервного эльфа в полосатом сине-белом костюме, который, кажется, был ему слегка тесноват. От радостного похлопывания эльф чуть не слетел со стула, а очки его и вовсе свалились. – Занудник – помощник заместителя главы цеха игрушек, которые прыгают и вращаются.

Занудник смущённо покраснел и торопливо водрузил очки обратно на нос.

– Он работает едва ли не больше всех в Мастерской, – продолжал Отец Рождество. – Хотя он только помощник заместителя, по выходным он отвечает за производство всех игрушек, которые прыгают и вращаются. Привет, Занудник!

– П-п-привет, Отец Рождество, – сказал Занудник, не отрываясь от работы. Он стучал мячом об пол, а стоявший рядом с ним эльф измерял высоту прыжка рулеткой.

– Ты ведь знаешь Амелию, да? Она человек.

Занудник кивнул и тихо прошептал:

– Всё верно, всё верно.

– Она хочет работать в Мастерской. Пока только по выходным. Пусть она и выше любого эльфа, на самом деле ей всего одиннадцать, и она ещё ходит в школу.

– Привет, Занудник, – сказала я и протянула ему руку, на которую он воззрился с нескрываемым ужасом. Наверное, испугался её размеров. Но всё равно вежливо пожал.

– Привет, Ам-мелия, – ответил он.

– Вот и ладненько, – улыбнулся Отец Рождество. – Оставляю тебя с Занудником. Он тебе всё покажет. Увидимся через десять часов.

– Через десять часов?! – изумлённо переспросила я, но Отец Рождество уже скрылся за мандариновыми деревьями. Я повернулась к Зануднику.

– Что я должна делать?

– Крутить волчки, – ответил он. – Иди за мной.

– Не волнуйся, – ободряюще улыбнулась она. – Только постарайся не так сильно нажимать на кисточку.

На этот раз мне удалось удержать волчок на столе, и он даже на бок завалился не сразу. Я окунула кисточку в зелёную краску, поднесла её к крутящемуся волчку и попыталась повторить узор с карточки.

– Пресвятые прянички, – вздохнула Спиралия, а Люпин не выдержал и захихикал, глядя на мои потуги. – Тебе придётся работать быстрее. Ты должна нанести узор за то время, пока волчок вертится.

Я не стала спорить и попыталась работать быстрее. Но когда волчок остановился, громкий смех Люпина разносился уже по всему цеху. Мой волчок покрывали красные и зелёные загогулины. Честно говоря, я в жизни не видела игрушки уродливее.

Но хуже всего было даже не это. Пока я пыхтела над одним волчком, в очередь передо мной выстроились ещё три. Хотя погодите, не три, а четыре, нет, уже пять!

– Продолжай, – сказала Спиралия, пряча улыбку. – Со временем ты набьёшь руку.

Увы, её надежды не оправдались. Я крутила волчки и красила, крутила и красила, пока у меня голова не пошла кругом. Когда я пыталась ускориться, то начинала всё вокруг пачкать краской. Занудник подошёл проверить, как у меня получается, а я только-только окунула кисточку в горшок. Крупная капля краски сорвалась с кисточки, плюхнулась на волчок и разлетелась брызгами, покрыв зелёными крапинками и Спиралию, и Люпина, и меня с Занудником в придачу.

Причём Зануднику досталось больше всех: он как раз наклонился, чтобы получше разглядеть узор.

– Не переживай, – сказал он, протирая очки. – Это просто краска.

Но следом раздался металлический лязг, а за ним ещё один – это нераскрашенные волчки, отчаявшись дождаться своей очереди, принялись падать со стола.

Последний волчок, над которым я работала, тоже упал. Спиралия подняла его и протянула Зануднику.

Тот уставился на путаницу загогулин и шумно сглотнул.

– Что ж, мы можем положить его в чулок очень непослушному ребёнку… – пробормотал эльф.

– Я даже не представляю, что должен натворить ребёнок, чтобы заслужить такой подарок, – сказала Спиралия, и от её слов я совсем пала духом.

– Простите, – прошептала я, как никогда остро ощущая свою неуместную человекость. – Я старалась.

Перепачканный краской Занудник вымученно улыбнулся.

– Н-н-не волнуйся. Когда Рождество на носу, тут всегда сумасшедший дом. Возможно, тебе стоит поработать с мячами. Будешь проверять их на прыгучесть.

И я отправилась проверять мячи на прыгучесть.

Работа казалась лёгкой только на первый взгляд. Нужно было изо всех сил ударить мяч об пол, проследить, как высоко он подлетит, – и рулеткой измерить расстояние от пола до высшей точки. Последнее у меня никак не получалось, потому что я не успевала развернуть рулетку.

И когда Отец Рождество подошёл к Зануднику, чтобы справиться, как у меня дела, мяч стукнул его точнёхонько по макушке.

– Почему ты весь в зелёной краске? – спросил он Занудника, потирая голову.

– Ну… дело в том… – забегал глазами Занудник.

Я решила помочь ему и сказала всё как есть:

– Всё дело во мне. Это моя вина. Оказалось, что я…

Но Отец Рождество уже разглядел валяющиеся на полу волчки с беспорядочными узорами.

– Пресвятые прянички, – вздохнул он.

Занудник все ещё подбирал слова, чтобы ответить Отцу Рождество. Я видела, что он не хочет меня обидеть, но иначе не получалось.

– Не уверен, что Мастерская игрушек – п-п-п-подходящее место для человека, – наконец выдавил он.

– Что ж, я не сомневаюсь, в конце концов мы найдём, в чём ты хороша, – с теплотой в голосе отозвался Отец Рождество.

– Я хорошо чищу дымоходы, а больше ничего не умею, – угрюмо буркнула я.

Теперь Отец Рождество слегка рассердился.

– Это что ещё за глупости? Слышать ничего не хочу. Амелия, ты сама на себя не похожа. Амелия, которую я знаю, выжила в самом страшном работном доме Лондона. У тебя множество потрясающих качеств, мы должны только выяснить, как их применить.

– Каких это качеств? – Я бросила на Отца Рождество взгляд исподлобья.

– Например, храбрость. Ты невероятно храбрая девочка. И у тебя настоящий талант спасать Рождество.

– Ну и в какой работе мне это пригодится? – Я продолжала хмуриться.

Отец Рождество отчаянно пытался придумать, в чем ещё я хороша. И когда мне уже начало казаться, что он ничего не придумает, Отец Рождество радостно хлопнул в ладоши, и глаза его засияли.

– Ты умеешь писать! – воскликнул он.

– Что?

– Я сегодня встретил Матушку Бубенец. Так вот, она прочитала твою историю о коте, который застрял в дымоходе, и сказала, что в жизни не читала ничего интереснее.

– Правда? Она так и сказала?

– Так и сказала. А ты ведь любишь писать?

Я кивнула.

– Очень люблю. Так же сильно, как читать. На самом деле, это почти одно и то же. Писать – это как читать историю, которая уже существует в твоей голове, и переносить её на бумагу.

– Ну вот мы и нашли то, что у тебя получается. Может, ты станешь следующим Чарльзом Диккенсом. Почему бы тебе не написать книгу?

– Боюсь, это займёт много времени, – сказала я. – Я же пишу с человеческой скоростью, а не эльфийской.

Тут я обратила внимание на Занудника, который впервые за целый день широко улыбался.

– Мне в голову пришла одна идея, – застенчиво проговорил он. – Не знаю, конечно, но вдруг…

– Какая идея? – спросил Отец Рождество.

Занудник снял очки, протёр, потом нацепил обратно на нос. Прикусил нижнюю губу.

– Мне просто подумалось… Может, Амелия попробует поработать с Нуш?

– Нуш? – переспросила я.

– С моей женой. Её зовут Н-н-нуш. Ей дали имя в честь любимого чиха её матери.

– Да, я знаю, кто такая Нуш.

– Она главный редактор «Ежеснежника», – продолжал Занудник. – Стала им после того как Отец Водоль ушёл в отставку. Я ею очень горжусь. Она самая умная эльфа во всем Эльфхельме. И знает столько длинных слов! Например, античудотворение, троллетрясение и сквазипухлотухлофырчание.

Занудник снова снял очки и попытался стереть последние крапинки зелёной краски.

– Она как раз ищет новых авторов. Видите ли, Отец Водоль решил открыть новую газету, чтобы побить «Ежеснежник».

– О нет! – воскликнул Отец Рождество. Новость не на шутку его встревожила, хоть он и попытался спрятать это за улыбкой. – До меня доходили слухи, но Отец Водоль заверил, что у него даже мысли такой не было.

Занудник вздохнул.

– Не знаю, что он там говорил, но газету уже продают на Главном пути. Она называется «Снежная правда». И Нуш убеждена, что это работа Отца Водоля.

Я вспомнила, что сказал мне Отец Водоль в день свадьбы. «Ты плохо знаешь эльфов. Видишь ли, они очень изменчивы. Один неверный шаг, и они от тебя отвернутся. Впрочем, скоро ты сама все поймёшь. Уж я тебе обещаю».

Мне на ум пришли все неверные шаги, которые я сделала за последний год. Взять хотя бы разбитые сани.

– Сомневаюсь, что Отец Водоль назвал бы свою газету «Снежная правда», – рассмеялся Отец Рождество. – Уж его-то правда интересует меньше всего.

Но потом он задумчиво почесал бороду.

– И все же, как новая газета могла возникнуть из ниоткуда? Для газеты нужна редакция и типография… – Он мотнул головой, отгоняя непрошенные мысли. – Ладно, с этим мы ещё разберёмся. Занудник, есть только одна проблема. Амелия ходит в школу пять дней в неделю.

– Я могу работать в газете по выходным, – воскликнула я. Идея Занудника вдруг показалась мне на редкость удачной, она согрела меня изнутри, и я снова почувствовала себя как дома. – Подумать только, я стану настоящим журналистом!

Отец Рождество довольно хохотнул.

– Почему бы и нет? Пойдём, Амелия, нужно поскорее найти Нуш.

– Мне каждый день приходится вставать в Самый Ранний Час. А иногда даже раньше. До выхода из дома нужно проснуться, позавтракать и слепить снежного эльфа с Малышом Мимом – он настаивает, чтобы мы делали его по утрам. Потом я веду Малыша Мима в сад. Иногда его отводит Занудник, если работает в дневную смену.

Нуш отхлебнула из стоявшей перед ней чашки.

– Тройной горячий шоколад с шоколадной крошкой, – пояснила она. – Без него я до конца дня не продержусь. Уверена, что не хочешь?

– Спасибо, но у меня от шоколада голова болит, – ответила я.

– Ох! Наверное, с такой реакцией на шоколад тебе в Эльфхельме приходится несладко.

– Не без этого, – признала я, хотя на самом деле мне хотелось закричать: «Да я чувствую себя двухголовым чудовищем!»

– Итак, я слышала, ты хорошо пишешь, – перешла к делу Нуш.

– Ну, я знаю только, что мне нравится писать.

– Но писать для газеты и записывать выдуманные истории – не одно и то же, – предупредила Нуш.

– Я понимаю.

Нуш заметила, что я разглядываю старые заголовки «Ежеснежника». Один из них гласил: «РОЖДЕСТВО ДЛЯ ЛЮДЕЙ – ПЛОХАЯ ИДЕЯ!»

– Не бери в голову, – махнула рукой Нуш. – Раньше газетой руководил Отец Водоль. Он считал, что, если внушить эльфам ненависть к людям, они будут охотнее покупать «Ежеснежник». Поэтому настраивал жителей Эльфхельма против чужаков и призывал их думать только о себе. Как-то раз он даже затеял строительство стены, которая простиралась бы от моря до моря и ограждала Эльфхельм от людей.

Я перевела взгляд на другой заголовок: «ПОСТРОИМ СТЕНУ!» Следующий кричал: «НОВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОКАЗАЛИ: ЛЮДИ БЕССМЫСЛЕННО ВЫСОКИЕ!» Соседний едва помещался на полосе: «ЛЮДИ ОДНАЖДЫ ПОХИТИЛИ МАЛЫША КИПА, ЗНАЧИТ, ВСЕ ОНИ ПОХИТИТЕЛИ. ПОЭТОМУ НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ИМ, ЧТО БЫ ТАМ НИ ГОВОРИЛ ОТЕЦ РОЖДЕСТВО!».

– «ЭЛЬФХЕЛЬМ ДЛЯ ЭЛЬФОВ: ГОЛОСУЙТЕ ЗА ВОДОЛЯ!» – читала я. – «УЖАСНЫЕ ТРОЛЛИ УНИЧТОЖИЛИ РОЖДЕСТВО».

Нуш ткнула пальцем в кипу лежавших на столе газет.

– Свежий номер, – объяснила она. – Посмотри на заголовок.

Я прочитала: «КАК СДЕЛАТЬ СВЕЧКУ ИЗ УШНОЙ СЕРЫ».

Нуш тем временем достала из ящика стола ещё один номер.

– А это вчерашний.

Заголовок гласил: «СОЛИСТКА “ЗВЕНЯЩИХ БУБЕНЦОВ” ЖАЛУЕТСЯ НА ЛЁГКУЮ БОЛЬ в ГОРЛЕ».

– Мы посвятили этому десять полос. Взяли интервью у Можжевеллы и других участников группы.

Я улыбнулась.

– Мне нравятся «Звенящие бубенцы».

– Разумеется. Они всем нравятся! – кивнула Нуш. – «Олень над горой» – лучшая песня, написанная за всю историю эльфов, по моему скромному мнению. И ещё все любят «Рождество на пороге (Я так рад, что обмочил тунику)». Ты ведь слышала её?

– Кажется, нет, – смущённо ответила я.

– Тебе понравится. Но проблема в том, что новость о больном горле Можжевеллы не должна стоять на первой полосе. Мы, конечно, все за неё переживаем, но так ли это важно? Не думаю.

Я откинулась в кресле, вдохнула пряный запах имбирного теста и задала самый очевидный вопрос:

– Так почему ты поставила эту новость на первую полосу?

Нуш горячо закивала, как будто я сказала что-то очень умное. Потом встала, не прекращая кивать, и подошла к окну в дальней стене. Тому самому, откуда открывался вид на Эльфхельм.

– Иди сюда, – позвала она. – Хочу тебе кое-что показать.

Я послушно подошла. После Мастерской игрушек редакция «Ежеснежника» была самым высоким зданием в городе. Она располагалась в центре Эльфхельма, в конце улицы Водоля.

Я разглядела Блитцена и других оленей, которые паслись на Оленьем лугу. Увидела ратушу. Заметила, как эльф зашёл в магазин башмаков на Главном пути. Ещё один вынес мешочек с шоколадными монетами из Шоколадного банка. Я пробежала взглядом по Улице семи извилин и домикам, выстроившимся вдоль неё. Нашла глазами Тихую улицу и Очень тихую улицу. Первая выглядела тихой, вторая – очень тихой, в полном соответствии со своими названиями. Из окна кабинета можно было увидеть Мастерскую игрушек, Школу санного мастерства и Университет продвинутого игрушкоделания. На западе темнели Лесистые холмы. На юге огромным снежным треугольником высилась Очень большая гора. Я знала, что за ней, скрытые от наших глаз, лежат Лапландия с Финляндией. Мир людей. Высоких, похожих на меня существ с круглыми ушами.

– Что ты видишь? – прошептала Нуш, словно этот вопрос висел в воздухе.

– Много чего. Всё. Весь Эльфхельм.

Нуш снова закивала.

– Именно так. Но знаешь, что ещё ты видишь?

– Что?

– Ничего, – многозначительно ответила Нуш.

Я озадаченно на неё посмотрела.

– В смысле?

– В Эльфхельме всё – это ничего. Здесь ничего не происходит. Нет, конечно, что-то происходит: эльфята ходят в школу, взрослые эльфы – на работу. Члены Эльфийского совета собираются в ратуше и обсуждают ограничения скорости для летающих саней и лётные лицензии для оленей. Эльфы покупают башмаки и носят туники. Поют, танцуют свистопляску и говорят друг другу добрые слова. Усердно работают, с не меньшим усердием отдыхают. Но ничего интересного не происходит! Ни одной горячей новости с тех пор, как мы заключили перемирие с троллями. Помнишь первую полосу газеты, которая вышла, когда ты появилась в Эльфхельме? Смотри, её мы тоже поместили в рамку.

Я нашла глазами нужный заголовок: «ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ СПАСЛА РОЖДЕСТВО». Под ним красовался мой портрет.

– Нравится? – спросила Нуш.

– Похоже получилось, – ответила я.

– Матушка Миро нарисовала. Она работает штатной художницей в «Ежеснежнике». Отлично рисует. И выпуск получился хороший. Но кроме твоего появления в этом году, ничего интересного не произошло. Хотя если вспомнить, что случилось с санями…

– О нет. – У меня даже пальцы похолодели. – Ты написала об этом?

Нуш покачала головой.

– Пока нет. Хотела сначала с тобой поговорить. Думала взять у тебя интервью.

– А может, я сама напишу об этом? – с надеждой предложила я. – Репортаж от первого лица. Я бы написала о том, каково это – быть человеком в мире эльфов.

Нуш мои слова не вдохновили.

– Каково быть человеком в мире эльфов? Нет, боюсь, это не сработает. Понимаешь, история с санями заинтересует читателей, потому что они будут гадать, погибла ты или нет. Но если ты сама об этом напишешь, они расстроятся, ведь вся интрига пропадёт. И вместо хорошей истории будет сплошное разочарование – в журналистском смысле.

– А что насчёт погоды? – не сдавалась я. – Сегодня очень ветрено. Могу об этом написать.

– Ветер попадёт в заголовок, только если что-нибудь сломает. Или кого-нибудь унесёт.

– А Рождество? – Я готова была ухватиться за любую тему. – До Рождества осталось всего ничего. Могу написать, какие рождественские традиции существуют в мире людей.

– Почти все традиции люди позаимствовали у эльфов. – Нуш лишила меня последней надежды.

Я растерянно посмотрела по сторонам. Создавалось впечатление, что Нуш не горит желанием брать меня на работу.

– Беда в том, – сказала она, глядя в окно, – что помимо сломанных саней, больного горла Можжевеллы и открытия Отца Каспера насчёт свечей из ушной серы, писать не о чем. С троллями у нас мир. Пикси не озорничают. Все живы-здоровы. Никто на нас не нападает. Рождеству ничто не угрожает. В Эльфхельме здорово жить, но для газеты отсутствие новостей означает катастрофу.

Тут моё внимание привлекла длинная очередь у газетного киоска, вытянувшаяся вдоль Главного пути.

– Но смотри, вон тем эльфам, кажется, не терпится купить газету.

Нуш раздосадованно зарычала и вцепилась себе в волосы с такой силой, словно хотела их выдернуть.

– Конечно, конечно, им не терпится! Проблема в том, что они стоят в очереди не за «Ежеснежником».

– Нет?

– Нет. Ты ещё не видела? Это новая газета Отца Водоля. Сегодня вышел первый номер. Понимаешь, когда Совет эльфов проголосовал за то, чтобы Отец Водоль оставил пост главного редактора «Ежеснежника», никто не сказал, что ему нельзя открывать собственную газету. Все решили, что в подобном запрете нет необходимости. В конце концов, они и так сделали достаточно: выставили его из газеты, отправили жить на Очень тихую улицу и конфисковали все деньги. Но у него, видимо, имелся порядочный запас шоколадного золота. Когда много лет назад Отец Водоль был главой Совета, он платил себе десять тысяч монет в неделю. И это не считая тех денег, которые приносил ему «Ежеснежник». Сам же Отец Водоль почти ничего никому не платил. Я была главным корреспондентом по оленьим делам и радовалась, если получала тридцать монет в неделю.

– Ох, лишайник и мох, – пробормотала я, наконец разглядев надпись на флаге, который развевался над киоском: «СНЕЖНАЯ ПРАВДА».

Нуш хохотнула, но в её смехе не было ни крупицы веселья.

– «Снежная правда»! – с издёвкой воскликнула она. – Вот только на самом деле никакая это не правда. Отцу Водолю нет дела до правды. Его волнуют только продажи. И он не стесняется продавать газеты при помощи лжи. Печатает небылицы, пугая эльфов громкими заголовками. Когда Отец Водоль основал «Ежеснежник», то выдумывал глупости про пикси, троллей, кроликов и людей. И всё повторял, что страх – двигатель торговли. Да ты и сама, наверное, знаешь, что он стал говорить после того, как я заняла его место.

– Что?

– Он говорил – и говорит! – что это я пишу небылицы. Зовёт «Ежеснежник» фальшивкой. Но я ни разу не напечатала ни одной выдуманной истории. Какой прок от новостной газеты, в которой нет новостей?

– Подозреваю, что никакого.

Из груди Нуш вырвался долгий, полный отчаяния вздох.

– С этой «Снежной правдой» вообще много непонятного.

– О чём ты?

– Например, никто не знает, где находится редакция. Где Отец Водоль печатает тираж? Это же дело непростое. Из воздуха газету не напечатаешь… – Нуш прижалась лбом к стеклу и устало закрыла глаза. – Да уж, это дело непростое.

Мы вернулись к столу.

– Мне жаль это признавать, но мы работаем себе в убыток, – сказала Нуш. – Боюсь, без горячих – и правдивых! – новостей я не смогу взять тебя журналистом.

Я в последний раз попыталась придумать какой-нибудь интересный сюжет, но в голове было пусто, как в банке из-под варенья после праздников.

Я видела, что Нуш и без того переживает из-за проблем с газетой, и решила не усугублять ситуацию.

– Ничего страшного. Я, пожалуй, пойду.

Но едва я встала с подушки, как что-то врезалось в окно. Это была газета, свежий номер «Снежной правды». Видно, ветер вырвал её у кого-то из рук и принёс прямо к верхнему этажу редакции. Газета прижималась к стеклу первой полосой, так что можно было легко разобрать, что там написано.

– О нет, не смотри! – воскликнула Нуш. – Незачем тебе читать эту ерунду.

Но было уже поздно. Я успела разглядеть, чей портрет красовался под заголовком. Это была я собственной персоной. Но, в отличие от Матушки Миро, неизвестный художник «Снежной правды» изобразил меня противной и злобной. Под моим портретом располагалось изображение разбитых вдребезги саней, которые выглядели так, будто по ним хорошенько потоптался тролль. Что тоже не соответствовало действительности.

В глаза бросился заголовок: «ВРАГ СРЕДИ НАС»

Я даже успела прочитать начало статьи: «Не доверяйте Амелии Визарт, приёмной дочери Отца Рождество. Она мечтает разрушить Эльфхельм, и сломанные сани – всего лишь первый звоночек…» – прежде чем газета сорвалась и полетела прочь, хлопая страницами, как сбившаяся с пути птица.

– О нет, – ахнула Нуш. – Амелия, послушай…

– Я не враг, – тихо сказала я. – И не хочу уничтожить Эльфхельм. Я не специально сломала сани. Это был несчастный случай.

– Знаю, Амелия, – участливо откликнулась Нуш. – И любой эльф, в чьём сердце есть доброта, это понимает.

– Но ты только что сказала, что эльфы куда охотнее будут читать «Снежную правду», чем «Ежеснежник». Сотни эльфов прочитают о том, что мне нельзя доверять… – Я начала размышлять вслух. – Но я докажу, что это не так. Я всё исправлю. Заплачу за сани… И тогда ты сможешь об этом написать.

Нуш нахмурилась и глубоко задумалась.

– Хотела бы я дать тебе денег. Но пока ты не отыщешь интересную историю, правдивость которой не вызовет сомнений, я не смогу включить её в номер. Если эльфы начнут покупать правдивые новости, тогда я тебе заплачу.

– А как насчёт истории о моей невиновности? Давай напишем о том, что случилось на самом деле. Что Капитан Сажа забрался в сани, потом прыгнул на спину Блитцену, а тот взбесился от страха и помчал сломя голову. Капитан Сажа свалился вниз, и, чтобы мы успели его подхватить, мне пришлось отстегнуть постромки. Почему бы не написать об этом?

– Ох, я бы с радостью, – вздохнула Нуш. – Но как мы докажем, что это правда? У тебя есть свидетели?

– Боюсь, что нет, – признала я.

– Тогда наша статья лишь подтолкнёт Отца Водоля к написанию новых небылиц. Понимаешь, беда в том, что ложь не знает границ. Истории, начинённые ложью, растут ввысь и вширь. И Отец Водоль может раздувать их, сколько ему вздумается.

– Но в таком случае правде никогда не победить ложь! – в отчаянии воскликнула я.

Нуш возмущённо замотала головой.

– Не говори так. Нельзя в это верить. Нам просто нужно найти такую большую правду, чтобы любая ложь Отца Водоля показалась песчинкой по сравнению с ней. Невозможную правду, – шёпотом ругнулась Нуш. – Историю, которая положит конец небылицам. Вот о чём я мечтаю. О том, чтобы «Ежеснежник» снова стал самой любимой газетой эльфов. И чтобы мы поправили всё, что испортил своим враньём Отец Водоль.

Я лихорадочно пыталась сообразить, где же найти такую грандиозную и одновременно правдивую историю, но в голову ничего не приходило. Я могла думать лишь о том, что скажет Отец Рождество, когда ему в руки попадёт первый номер «Снежной правды».

– Прости, но мне пора бежать, – сказала я Нуш.

Эльфы в очереди к газетному киоску оживлённо зашептались, завидев меня. За прилавком стоял добрый старый эльф с торчащими из-под колпака клочками седых волос. Он посмотрел на меня с неподдельным сочувствием и сказал:

– Прости, милая. Я это не пишу, только продаю.

– Всё в порядке, – ответила я, старательно сдерживая слёзы, хотя печаль внутри росла, как тесто, в которое бухнули слишком много дрожжей.

Увы, долго сдерживаться не получилось. Слёзы прорвались и горячими ручейками потекли по щекам. И я пустилась бежать.

– ДА! БЕГИ ОТСЮДА! – крикнул кто-то мне вслед. – НАМ ЗДЕСЬ НЕ НУЖНЫ ТАКИЕ, КАК ТЫ!

Я пробежала мимо Шоколадного банка и Музыкального магазина Матушки Кутерьмы, мимо обувной лавки «БАШ! МА! КИ!» и магазина одежды «Красный и зелёный», мимо волшебного книжного, который так и назывался «Волшебные книги», и опомнилась только на Оленьем лугу. Здесь не было эльфов, только олени, а олени, как известно, газет не читают. Я почувствовала себя в безопасности, но не остановилась, а продолжила бежать. Блитцен отвлёкся от выкапывания лишайника и проводил меня озадаченным взглядом. А я всё бежала и бежала, пока не добралась до дома. Я постучала, но мне никто не открыл, и я постучала ещё раз, а потом ещё и ещё, пока не вспомнила, что в Эльфхельме никто не запирает двери. Тогда я повернула ручку, вошла в дом и расплакалась. Я плакала, и плакала, и плакала.

Капитан Сажа спал в корзинке возле разлапистой ёлки в гостиной. На стенах висели рождественские украшения. Огонь в камине не горел. Я тупо уставилась на тёмный очаг – отчего-то его вид меня успокаивал. Я подошла поближе, присела на корточки и какое-то время просто смотрела в темноту. Потом до меня донеслись шаги – кто-то шёл по тропинке к дому. Бросив взгляд в окно, я увидела Мэри: она шагала с корзинкой, что-то напевая себе под нос.

Должно быть, она ходила в Лесистые холмы собирать ягоды для рождественского пирога.

Мэри не видела, как я зашла в дом.

И я пока не хотела с ней встречаться. Мне вообще меньше всего хотелось с кем-то разговаривать.

Я не хотела плакать перед Мэри, не хотела, чтобы она печалилась и переживала из-за меня. Но я знала, что скоро она откроет дверь и войдёт в гостиную.

И тогда я сделала то, что умела лучше всех в мире – полезла в дымоход.

Дом Отца Рождество строили с учётом человеческих размеров, и дымоход в нём мало отличался от тех, что мне приходилось чистить в Лондоне. Забравшись повыше, я упёрлась ногами и спиной в покрытые сажей стенки и зависла в пропахшей дымом пустоте, прижав колени к груди.

И позволила себе поплакать вволю.

Мне хотелось навечно остаться в уютном полумраке, где я никого не могла потревожить, никому не могла навредить.

Пока я плакала, на меня снизошло озарение: мне нигде нет места. И как бы я ни старалась, это не изменится. Когда я жила в работном доме, Иеремия Мор ненавидел меня больше остальных. Даже там меня не приняли. А до работного дома я была девочкой-трубочистом, и другие дети сторонились меня. И теперь это повторяется, повторяется в Эльфхельме, когда я уже поверила, что моя жизнь отныне будет полна радости и чудес. В Эльфхельме, где я надеялась обрести счастье.

Но я плакала не от жалости к себе.

Ладно, не только от жалости к себе.

Я плакала из-за того, что по моей вине у Отца Рождество прибавилось забот. Что, возможно, теперь на него ополчится весь город.

Тщетно пытаясь унять рыдания, я услышала, как кто-то зовёт меня.

– Амелия?

Я наскоро вытерла глаза и посмотрела вниз. Мэри залезла в камин и взирала на меня со вполне понятным удивлением.

– Милая, что ты там делаешь?

– Просто хотела побыть одна, – хрипло ответила я.

– Нам всем порой хочется побыть наедине со своими мыслями. Уж мне-то точно. Но я не лезу в дымоход, а иду в свою комнату и закрываю дверь.

– Мне нравятся дымоходы, – откликнулась я. – Здесь я хотя бы знаю, что делать.

– Вылезай оттуда, поешь ягод и расскажи мне, что случилось.

Я сделала, как сказала Мэри.

– Ты только посмотри на себя, – ахнула Мэри, когда я вылезла из камина. – Вся в саже и в слезах.

Я нашла своё отражение в зеркале. На щеках темнели чёрные полосы.

– Амелия, что случилось? – с неподдельной тревогой в голосе спросила Мэри.

Я подумала о первой полосе «Снежной правды». О разбитых санях. О школе. О Мастерской игрушек. О том, как меня едва не съела говорящая сосна. Подумала об Отце Водоле, который с самого начала затаил на меня злобу. Об эльфах, которые стояли в очереди за газетой и таращились на меня.

– Много чего случилось, – выдохнула я.

И рассказала обо всём, что камнем лежало у меня на душе. А когда Отец Рождество пришёл домой, Мэри пересказала всё ему.

Хотя Отец Рождество и так уже знал.

– Я видел газету, – сказал он, тяжело опускаясь в кресло-качалку. Капитан Сажа привычно запрыгнул к нему на колени и замурчал. – Отец Водоль опять взялся за старое.

– Простите меня, – пробормотала я, шмыгнув носом. – Мне не следовало оставаться в Эльфхельме. Я должна вернуться в Лондон. Отец Рождество, ты сможешь сегодня отвезти меня туда?

– Амелия, не говори глупостей! – воскликнула Мэри.

– Но мне здесь не место!

– Чепуха, – сердито фыркнул Отец Рождество.

И в этот самый миг мимо дома прошёл эльф-коротышка в бело-зелёной шляпе. Увидев меня в окно, он крикнул:

– Тебе здесь не место!

Отец Рождество кинулся к двери, распахнул её и заорал:

– Проваливай отсюда и слова свои вонючие забери, Сосулий! Это отравленным вракам Отца Водоля здесь не место!

– Прости, Отец Рождество, – отозвался Сосулий. – Но человеческая девочка задумала разрушить Эльфхельм. Так в «Снежной правде» написали, а разве будут в «Снежной правде» писать неправду? Но мы ей не позволим!

Через открытую дверь я видела, что вокруг дома Отца Рождество собираются эльфы. Мог ли этот день стать ещё хуже?..

– Человекофобия – это беспричинный страх перед людьми, – объяснил Отец Топо, негромко, но так, чтобы ближайшие эльфы его услышали. Один из них – высокий, худощавый, слегка сутулящийся, выступил вперёд. Я сразу его узнала, и сердце застучало в груди, как испуганный барабан. Это был Кип.

– Может, этот страх вовсе не беспричинный, – сказал он.

Теперь все смотрели на него. Прочие эльфы считали Кипа немного странным. А он куда охотнее общался со своими учениками в Школе санного мастерства, чем со взрослыми собратьями.

– На самом деле, у нас есть множество причин бояться людей, – продолжил Кип.

Некоторые эльфы закивали и взволнованно зашептались.

Лицо Отца Рождество болезненно скривилось, будто он наступил на что-то острое.

– Но Кип, посмотри на меня, – сказал он. – Я ведь тоже человек.

– Как и твой отец, – ответил Кип. Толпа испуганно ахнула. – Все знают, что твой отец меня похитил.

Я сглотнула. Так вот почему Кип побелел как снег, когда впервые меня увидел. Я встала в дверях рядом с Отцом Рождество, чтобы поддержать его. Взглянув ему в лицо, я увидела, что глаза Отца Рождество блестят от слёз. Он старательно смаргивал их, не давая пролиться.

– Кип, ты знаешь, как мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Мой отец был непростым человеком.

Кип угрюмо покачал головой.

– Непростым похитителем.

Отец Рождество обернулся, чтобы проверить, не слышит ли нас Мэри. Но она уже занялась пирогом и складывала ягоды в кастрюльку, громко распевая на кухне. Отец Рождество повернулся к толпе – и Кипу – и заговорил:

– Послушай, Кип. Я – не мой отец. Бывают люди хорошие и плохие, а бывают хорошие люди, в которых есть плохое, и плохие, в которых есть хорошее. – Голос Отца Рождество набирал силу, так что теперь его слышали все. – Люди, знаете ли, не так уж отличаются от эльфов. Просто в жизни, лишённой волшебства, не много поводов для счастья. А несчастье порой толкает людей на дурные поступки. Не потому ли мы и решили помочь людям? Не потому ли решили хоть раз в год дарить им немного волшебства?

– Так и есть! – воскликнул Отец Топо.

– Так и есть! – поддержал его Отец Широпопс.

– Так и есть! – пискнул Малыш Мим.

– Так и есть! – поддакнула Матушка Брир, на руке которой висел новый кожаный ремень для Отца Рождество.

– Так и есть! – сказала Матушка Миро. Она уже натянула холст на мольберт и приготовилась запечатлеть эту сцену для следующего номера «Ежеснежника».

– Так и есть! – пропела Можжевелла, и к ней присоединились остальные «Бубенцы».

С Отцом Рождество согласились и другие эльфы, чьих имён я пока не знала. Ледяная глыба, придавившая моё сердце, начала потихоньку таять, но тут сквозь толпу протолкался чернобородый эльф в тёмной тунике. Бросая мрачные взгляды из-под кустистых бровей, Отец Водоль встал перед домом Отца Рождество и ткнул в меня пальцем.

– А вот и нет! – рыкнул он. – Эта человеческая девочка представляет опасность для всех нас. Моя газета не будет лгать о таких вещах.

Привлечённый шумом Капитан Сажа высунулся из-за моих ног и грозно зашипел на Отца Водоля. Отец Рождество решительно меня заслонил.

– Оставь её в покое! – сказал он. – Амелия – замечательный человек. Неужели ты забыл, что она спасла Рождество? То самое Рождество, которое ты пытался уничтожить при помощи Летучих Историкси и троллей.

– Ха! – фыркнул Отец Водоль. – Рождество! Рождество! Ну разумеется, человек пойдёт на всё, чтобы спасти Рождество. Ведь из-за Рождества эльфы обречены всю жизнь горбатиться в Мастерской и делать игрушки для человеческих детишек. Какому человеку это не понравится? Эта девчонка опасна! Она преступница и должна вернуться туда, откуда пришла.

Я выглянула из-за широкой спины Отца Рождество и увидела, что толпа разделилась. Половина эльфов одобрительно кивали, соглашаясь с Отцом Водолем, половина возмущённо качали головами. На нашу сторону встали пожилые эльфы, а также те, кто работал в Мастерской и потому много общался с Отцом Рождество. А вот остальные предпочли поддержать Отца Водоля.

Но чернобородый эльф ещё не закончил. Он повернулся к толпе и заговорил так громко, что встрепенулись даже олени на Оленьем лугу.

– Она уничтожила сани Кипа. И не просто какие-то сани, а «Снежную бурю 360» – величайший образец эльфийской технической мысли. Кип работал над этими санями целый год. Каждый день он трудился не покладая рук. Но теперь это неважно, ведь от саней осталась лишь груда обломков. А важно то, почему девочка их разбила. Вы хотите знать почему?

– Это был несчастный случай, – пробормотала я.

– Я вам скажу почему! – прогремел Отец Водоль. – Я вам всё расскажу!

Он выдержал эффектную паузу.

– Она целилась в эльфа!

– Что? – Слово облетело толпу быстрокрылой птицей.

– Подробности узнаете в завтрашнем номере «Снежной правды». Над статьёй работал один из моих лучших журналистов – Перчи. Мы же всем расскажем, что случилось, Перчи?

Из толпы высунулся светловолосый коротышка-эльф, фигурой напоминавший бочонок с сидром.

– Так точно, босс, – бодро откликнулся он. – Кип всё видел своими глазами. Это будет история недели – если не столетия!

Этого я стерпеть не могла. Злость захлестнула меня горячей волной. Я решительно вышла из-за спины Отца Рождество и встала перед толпой. Эльфы притихли и выжидательно посмотрели на меня. А я нашла взглядом Блитцена вдалеке, и мне показалось, что он одобрительно кивнул.

– Это ложь, – твёрдо сказала я. – Мне очень, очень жаль, что я сломала сани Кипа. Невероятно, чудовищно жаль. Но это случилось лишь потому, что я пыталась спасти своего кота. – Я взяла Капитана Сажу на руки, чтобы усилить впечатление. – Мне пришлось обрезать постромки, и сани упали посреди леса на холмах. Кипа там даже близко не было. И он никак не мог увидеть, что произошло.

Губы Отца Водоля растянулись в недоброй улыбке. Он подошёл ко мне и произнёс с затаённым торжеством:

– Видите, как легко люди врут? Вопрос в том, кому вы поверите: Кипу, эльфу, который прожил здесь всю жизнь, – или лживой человеческой девчонке, явившейся сюда из-за Очень большой горы и поселившейся в самом большом доме Эльфхельма? Она, к слову, не платит за жильё.

Отец Рождество задохнулся от возмущения.

– Видится мне, Отец Водоль, что ты хочешь разрушить ещё одно Рождество, – сердито сказал он. – Амелия не просто какая-то девочка. Она особенная.

Отец Водоль задумчиво погладил бороду.

– Что ж, Отец Рождество, я всегда знал, что ты больше печёшься о людях, чем об эльфах.

– Вздор! Будучи главой Совета, ты всех эльфов сделал несчастными. Теперь они могут петь и танцевать, сколько им вздумается. У них есть замечательная работа в Мастерской игрушек, и они знают, ради чего трудятся! Благодаря им в мире становится больше волшебства. В Мастерской игрушек целыми днями не смолкают рождественские песни.

Отце Водоль закрыл глаза и стиснул зубы. Его лоб покрылся морщинами, словно вода на ветру. Под кожей проступили вены.

– Кто-нибудь хочет заглянуть в завтрашний номер «Снежной правды»? – спросил он.

– Я хочу!

– И я!

– И мне дайте!

– Никакого чудовства, Отец Водоль, – предупредил его Отец Рождество.

Но было уже поздно. Отец Водоль решил не останавливаться ни перед чем. Не успели мы опомниться, как воздух наполнился шелестом крыльев, вот только летели не птицы, а газеты – сотни газет. Каждая опустилась в руки эльфа, так что хватило на всех.

Отец Водоль чуток притомился от такого мощного чудовства, но выглядел очень довольным собой.

– Волшебство на моей стороне, – ухмыльнулся он. – В последнее время мне казалось, что силы покинули меня, но теперь я чувствую, что настроения эльфов меняются. В воздухе крепнет иная надежда.

Отцу Рождество тоже достался номер «Снежной правды». Я увидела, что на первой полосе снова красуется мой портрет, вот только заголовок теперь кричал: «УБИЙЦА!»

Едва я начала читать, из дома выглянула Мэри.

– Что здесь происходит? – Она удивлённо посмотрела на собравшихся. Потом её взгляд упал на газету, и она изумлённо ахнула.

Теперь мы читали вместе.

«Человеческая девочка, известная под именем Амелии Визарт, не просто хотела уничтожить сани. Корреспонденту “Снежной правды” удалось выяснить, что Амелия, ныне проживающая в роскошном особняке Отца Рождество на Оленьей дороге, на самом деле пыталась убить маленькую эльфу и её маму. Да-да, всё верно. Хозяйка кондитерской Лакричка и её дочь, Малышка Сьюки, едва не стали жертвами жестокого нападения. К счастью, Сьюки успела криком предупредить мать об угрозе, и они укрылись до того, как на них рухнули сани.

Случившееся наблюдал своими глазами создатель вышеупомянутых саней, инструктор Школы санного мастерства Кип. В детстве люди похитили его и увезли из Эльфхельма, так что об их жестокости он знает не понаслышке.

– Я сам видел, как это случилось, – сообщил он корреспонденту “Снежной правды”.

Больше о смертельно опасной девочке из мира людей – на страницах 2, 3, 4, 5, 6, 7, 9, 10, 11, 15 и 17. Также читайте подробную инструкцию на двадцати четырёх страницах “Что делать, если к тебе приближается человеческая девочка (ну, кроме как разбегаться с дикими воплями и молить о пощаде)”».

У меня в глазах потемнело от злости. Никогда прежде я не испытывала такой ярости. Даже когда Иеремия Мор запер меня в холодном подвале. Ничто в жизни не заставляло моё сердце биться так отчаянно. Никогда ещё мои щёки так не пылали.

– А вот и Лакричка, – Отец Водоль отыскал в толпе хозяйку кондитерской. – И её милая Малышка Сьюки. Ну же, Лакричка, расскажи, что случилось.

– Если честно, я сама толком не поняла. Всё произошло слишком быстро. Я пошла в лес, чтобы набрать ягод для новых сладостей. Искала вдохновение. Мы с Малышкой Сьюки бродили среди деревьев, а потом я увидела, как прямо на нас мчатся сани, – сказала Лакричка.

Я почувствовала, что сейчас взорвусь. Но не только меня переполняла злость. Мэри рванулась вперёд, воинственно размахивая кастрюлькой с ягодным сиропом. Она явно метила в Отца Водоля.

– Мэри, не надо! – воскликнул Отец Рождество.

– Это плохая идея, – согласился с ним Отец Топо.

– О-оу! – охнул кто-то из «Бубенцов».

За год мирной жизни в Эльфхельме Мэри не растеряла былой прыти. Она подскочила к Отцу Водолю и вылила содержимое кастрюльки ему на голову прежде, чем он призвал на помощь чудовство – благо высокий для эльфа Отец Водоль едва доставал Мэри до пупка. Он и глазом не успел моргнуть, как горячий ягодный сироп залил ему лицо и заструился по бороде.

Собравшиеся вокруг эльфы ахнули и замерли, разинув рты.

– Да как ты посмел писать такое об Амелии?! – закричала Мэри и примерилась, как бы треснуть Отца Водоля кастрюлькой.

Но тот уже вытер сироп с глаз и вовремя увидел занесённую для удара посудину. Он поспешно сотворил небольшое заклинание. Мэри целый год усердно занималась на уроках практического чудовства, но особых успехов не достигла, так что не могла тягаться с опытным чудотворцем. И потому застыла на месте.

– Видите? – злорадно воскликнул Отец Водоль, потрясая пропитанной ягодным соком бородой. – Вы только посмотрите, как опасны люди! Неужели мы хотим жить бок о бок с этими жуткими существами?

– Разморозь её сию же минуту! – рявкнул Отец Рождество. Правда, он не стал дожидаться, пока Отец Водоль что-нибудь сделает, и сам сотворил чудовство. Секунду спустя к Мэри вернулась способность двигаться. Вернулась она и к кастрюльке, которую Мэри сжимала в руке. Но Отец Водоль успел отступить в сторону, и кухонный снаряд разминулся с его головой. Мэри потеряла равновесие, крутанулась и упала в сугроб.

Мы с Отцом Рождество поспешили ей помочь.

– Всё хорошо, Мэри. Не трать на него силы, – сказал Отец Рождество.

Отец Водоль презрительно фыркнул.

– Вы только посмотрите! Как трогательно они заботятся друг о друге. А нам следует держать ухо востро. Всего за год человеческое население Эльфхельма увеличилось ВТРОЕ!

Отец Рождество рассмеялся.

– Да уж, был один человек, стало три. И двое из нас зачарованы, так что технически мы уже и не люди. Человеком можно назвать только Амелию.

Его слова отозвались во мне гулким эхом, будто кто-то закричал в холодной пещере.

Только Амелию. Только Амелию.

Только Амелию.

Меня охватило жгучее желание вернуться во тьму дымохода и остаться там навсегда.

– Да, – сказал Отец Водоль, обращаясь к толпе. Почти все эльфы увлечённо читали небылицы, которые он напечатал в «Снежной правде». – Полагаю, ты прав. Амелия – единственный чистокровный человек в Эльфхельме. И она хуже всех вас. Мы знаем, что впереди Рождество, но Амелии здесь не рады.

– Но где же ей быть, как не здесь?

У меня голова пошла кругом. Я смотрела на эльфов, а те глядели на меня. Одни улыбались вполне дружелюбно и даже с сочувствием, лица других выражали откровенную неприязнь, но сути это не меняло. Я не была одной из них. Не могла танцевать, паря над полом, складывать числа так, чтобы получался снег, шить по тысяче плюшевых мишек в час и управлять летающими санями. В конце концов они все от меня отвернутся. Даже Отец Рождество. Чем дольше я буду жить с ним и Мэри – Матушкой Рождество, – тем ядовитее будут становиться сплетни и громче шепотки. И однажды он прислушается к ним.

Я поняла, что мне придётся уйти. Не могу же я жить в печной трубе – а в Эльфхельме покоя мне не видать.

– Не о чем тут больше говорить, – сурово произнёс Отец Рождество. – И смотреть больше не на что. Рождество не за горами, вот о чём нам следует думать. Амелия – хорошая девочка. Я уверен в ней, как в самом себе. Если вы постараетесь увидеть в ком-нибудь добро, оно обязательно засияет в ответ. У нас с Амелией так и случилось.

Сказав это, Отец Рождество взял меня за руку, зашёл в дом номер 7 по Оленьей дороге и тихо закрыл за собой дверь.

Капитан Сажа дрожал от холода. Я спрятала его под куртку и крепче прижала к себе. Карабкаться в гору было нелегко; с каждым шагом ноги всё глубже увязали в снегу.

– Всё в порядке, – снова и снова повторяла я, желая успокоить Капитана Сажу. А может, я убеждала в этом себя, хотя я-то точно знала, что всё совсем не в порядке.

Мой план был простым донельзя: идти на юг. Много лет назад, ещё до моего рождения, мальчик по имени Николас, позже ставший Отцом Рождество, проделал долгий путь от маленького финского города Кристиинанкаупунки до Очень большой горы, где едва не замёрз до смерти. Но я не собиралась уходить так далеко. Мне было достаточно дойти до ближайшей деревни или города по ту сторону горы. Хотелось верить, что там найдутся люди, которые не откажут в помощи ребёнку.

К тому же у меня был кот. А люди любят кошек.

Снег облепил мои ноги до коленей, и весили они теперь с сосновую колоду. Звёзды над головой мигали и расплывались, потому что глаза мне застилали слёзы. Наконец я добралась до вершины горы и посмотрела вниз. Там, на много миль окрест, раскинулся бескрайний тёмный лес.

– Погляди, – сказала я Капитану Саже, который высунул любопытный нос в прорезь между двумя пуговицами. – Это мир людей, где нам с тобой самое место.

Капитан Сажа озадаченно мяукнул.

– Да, я знаю, что ты не человек, – вздохнула я. – Но мир людей – это ещё и мир кошек. Люди и кошки принадлежат друг другу. Люди так уж точно принадлежат кошкам. Насчёт кошек я не уверена.

Капитан Сажа забился обратно под куртку.

А потом я вдруг услышала чей-то голос в морозной темноте. Я оглянулась. Голос доносился не сзади, а откуда-то сверху, с одного из острых горных пиков.

– Эй, ты! Ты что там делаешь?

Голос был высоким и тонким. «Эльф!» – испуганно подумала я, напряжённо вглядываясь в темноту. Кем бы ни был обладатель голоса, он стремительно приближался. И глубокий снег ничуть не мешал его коротким шустрым ножкам. Этот эльф был очень ловким, и будь в Эльфхельме свой цирк, его бы непременно взяли туда акробатом. Он не шагал по снегу, а двигался вперёд большими скачками. Наконец он сделал тройное сальто и приземлился на валун, который торчал из снега прямо передо мной.

На лице эльфа сияла широкая улыбка. На шляпе – я такой высокой ещё не видела – белела меховая опушка. Подобные шляпы называли снежными, их носили эльфы, которые по долгу службы много времени проводили на улице. Ещё я заметила у него на спине большой рюкзак.

– О, ты же человеческая девочка! – сказал он вместо приветствия.

«О-оу! – подумала я. – Начинается. Только ещё одного эльфа, которому запудрил мозги Отец Водоль, мне и не хватало».

– Просто оставь меня в покое, хорошо? – попросила я. – Вам, эльфам, больше не о чем тревожиться: я возвращаюсь к людям.

Эльф продолжал улыбаться, хотя глаза его чуть погрустнели.

– Ох, ну ладно, но я думал, что было бы здорово немного поболтать. Понимаешь, тут, на вершине Очень большой горы, одиноко… Сюда редко кто заходит. А мы, эльфы, существа общительные. Нам нравится разговаривать и собираться шумными компаниями. Но ты и сама, верно, уже заметила.

У меня перед глазами возникли эльфы, обступившие дом Отца Рождество.

– Да уж, заметила, – поёжилась я. – Но, если честно, прямо сейчас из меня вряд ли получится хороший собеседник.

Эльф задумчиво прижал палец к подбородку.

– А сейчас? Просто ты сказала «прямо сейчас», а «прямо сейчас» уже прошло. Понимаешь, с «сейчасами» такое дело, что они постоянно сменяют друг друга. Если подумать, тот «сейчас» миновал и наступил следующий. Этот «сейчас» уже не тот, прежний, да и он уже закончился. Штука в том, чтобы научиться их ловить.

Я совсем запуталась. Мы с этим эльфом только встретились, а он уже умудрился несколько раз сбить меня с толку. Но я подумала, что лучше быть сбитой с толку, чем УЖАСНО ГРУСТНОЙ (да, именно так, большими буквами).

– А знаешь, что поймать совсем легко? – спросил он вдруг.

– Что?

Эльф взмыл в воздух и, сделав ещё одно сальто, перелетел через мою голову. Затем он опустился на снег, но хотя на вершине горы его намело порядочно – я так и вовсе стояла по колено в сугробе, – эльф не провалился ни на дюйм. Очевидно, он в совершенстве освоил искусство мягкой посадки.

– Письма! – торжествующе объявил он и протянул мне конверт, ослепительно-белый в лунном свете. – Письма легко ловить. Во всяком случае, мне. Это моя работа.

– Ты письмолов?

– Так и есть! – гордо ответил эльф. – Письма, которые человеческие дети со всего света шлют Отцу Рождество, летят сюда. Подгоняемые ветром и силой желаний, которые в них заключены, они тысячами мчатся к Очень большой горе. И… – Он не успел договорить, потому что очередное письмо пронеслось у него перед лицом. Даже глазом не моргнув, эльф поймал его на лету и наконец вспомнил, что забыл представиться: – Меня зовут Пиппин. Для краткости Пип. Рад познакомиться.

– А я Амелия.

– Амелия. Амелия. А-МЕ-ЛИ-Я. Красиво звучит. Похоже на…

Капитан Сажа снова высунул голову из-под куртки.

Пиппин подпрыгнул от неожиданности.

– Аааа! У тебя две головы! Никто не говорил мне, что у человеческих детей две головы!

– Это кот, – сказала я.

– Что?

– Кот. Он тоже прибыл из мира людей. Как и я.

Пиппин убрал пойманные письма в рюкзак.

– Но как же Отец Рождество и Матушка Рождество? Ты же теперь с ними живёшь, разве нет?

Я присела на припорошённый снегом валун и печально кивнула.

– Жила. Но мне пришлось уйти.

– Почему? Отец Рождество на тебя рассердился?

– Нет. Хотя стоило бы.

– Почему?

Сидя на макушке Очень большой горы, где вся Финляндия раскинулась у наших ног, я рассказала Пиппину о том, что случилось. И о том, что хочу вернуться в мир людей.

– А ты была счастлива в мире людей? – участливо спросил он.

Я покачала головой.

– Не всегда. Даже не очень часто. Но там я хотя бы не чувствовала себя чужой. И не создавала проблем никому, кроме себя. Эльфы больше не хотят, чтобы я жила в Эльфхельме.

– Вот уж неправда, – возразил Пиппин. – Многие эльфы хотят, чтобы ты жила здесь. Я так радовался, когда узнал, что в Эльфхельме поселилась настоящая человеческая девочка!

Пиппин вдруг запрокинул голову и нахмурился.

– О, а вот это любопытно, – пробормотал он.

– Что такое?

– Посмотри вверх. На Северное сияние.

Я подняла глаза к небу, где колыхались, мерцая, изумрудные волны.

– Оно же горит каждую ночь? – спросила я.

– Да, но обычно Северное сияние гораздо ярче. Оно заполняет небо от края до края и освещает весь Эльфхельм. А сегодня оно почему-то потускнело. Того и гляди совсем погаснет! – взволнованно ответил Пиппин.

– И что это значит?

– Что в воздухе недостаточно волшебства. Вот почему сегодня до горы долетело меньше писем, чем обычно.

Я не сразу поняла, о чём он говорит. Бросив взгляд на заснеженный южный склон, я увидела на земле что-то белое. Ещё одно письмо. Пиппин тоже его заметил.

– А это ещё любопытственнее! – воскликнул он. – Знаю, такого слова нет, но если бы было, то именно так оно бы и звучало.

– В чём дело? – удивилась я. – Что в этом странного? Ты же сам сказал, что сюда всё время прилетают письма.

Пиппин кивнул.

– Именно! Прилетают сюда! А не застревают на склоне. С самого прошлого Рождества письма без труда добираются до вершины горы. Ещё два года назад, конечно, было иначе, но в последнее время дела идут хорошо, даже очень. Иногда мне приходится прыгать выше горы, чтобы поймать письмо.

В доказательство своих слов Пиппин вытянул правую руку и буквально подлетел в воздух, так высоко, что казалось – ещё чуть-чуть, и он коснётся ночного неба. Приземлившись, он снова уставился на не добравшееся до вершины письмо.

– Смотри, там ещё одно, прямо под первым.

Сказав это, Пиппин помчался вниз. В этот раз обошлось без сальто и головокружительных прыжков. Он сбежал по склону, схватил оба письма и вернулся к валуну, на котором я сидела. Распечатав конверт, Пиппин зачитал одно из писем.

Дорогой Отец Рождество,

Меня зовут Элиас. Я живу в городе Линчёпинге. Это в Швеции. Я очень хочу получить в подарок на Рождество колоду карт, чтобы играть с сестрой. Она сейчас сильно болеет. Спасибо, что заглянул к нам в прошлом году. Нам очень понравился волчок и мячики. Весь прошлый год был совершенно волшебным, потому что мы знали: на Рождество ты снова к нам придёшь. Так что ещё раз спасибо.

С наилучшими пожеланиями,

Элиас (9 лет)

Пока Пиппин читал, я вспоминала письмо, которое сама написала Отцу Рождество, когда жила в Лондоне, в доме номер 99 на Хабердэшери-Роуд. В письме я поблагодарила его за подарки, рассказала про Капитана Сажу – «иногда он крадёт сардины у торговца рыбой и дерётся с уличными котами», – а потом перешла к главному – к своим желаниям. Я попросила у него:

Новую щётку для чистки труб.

Волчок.

Книгу Чарльза Диккенса (это мой любимый писатель).

Чтобы мама поправилась.

Конечно, последнее моё желание он исполнить никак не мог. Из-за этого я злилась на него целый год, пока не поняла, что у волшебства есть свои пределы. Оно не всегда спасает от бед и не исправляет ошибки, но переживать тяжёлые времена легче, если знаешь, что в мире есть волшебство.

Пока я размышляла об этом, Пиппин сложил письмо и убрал в конверт. Вид у него был встревоженный.

– Швеция, – сказал он. А потом повторил, словно спрашивая себя о чём-то: – Швеция? Швеция? Швеция?

– В чём дело?

– Это письмо из Швеции.

– И что?

– Понимаешь, Швеция недалеко отсюда. Сразу за Эльфхельмом лежит Финляндия, а за ней Швеция. Эти страны граничат друг с другом. Письма из Швеции обычно летают выше остальных.

Пиппин посмотрел на второй конверт.

– Норвегия, – прочитал он, а затем поставил рюкзак на снег и принялся перебирать письма, вскрывая некоторые, чтобы прочитать адрес внутри.

– Финляндия… Финляндия… Норвегия… Финляндия… Швеция… Россия… Финляндия… Финляндия… Швеция… – бормотал он.

– Так в чём дело? – не выдержала я. Капитан Сажа пригрелся под курткой и крепко спал, мурлыча во сне. Пиппин посмотрел на меня. Он больше не улыбался.

– Дело в том, что ни одно из этих писем не прибыло издалека. Смотри, до всех этих стран отсюда меньше тысячи миль. Даже меньше пятисот. – Он нырнул в рюкзак чуть ли не целиком и достал несколько писем с самого дна. – Хотя погляди, вот это прилетело из Индии. А это из Америки. Вот письмо из Шотландии. Всё не так страшно… Впрочем, эти письма я поймал несколько часов назад. После них писем из далёких мест мне не попадалось. Тем, что из Швеции и Финляндии, нужно не так много волшебства, чтобы долететь до Очень большой горы. А если письма из дальних стран перестали до нас добираться, значит, что-то случилось. Рискну предположить, что мы столкнулись с энергетическим кризисом, – со всей серьёзностью заключил Пиппин.

– Энергетическим кризисом?

– С кризисом надежды. Резким снижением «сейчасов». Вот почему письма не долетают до горы. А те, что долетают, застревают на склоне. По той же причине потускнело Северное сияние…

– Но почему случился кризис? – Я крепче прижала к себе Капитана Сажу. От слов Пиппина мне стало не по себе.

– Понятия не имею, – ответил письмолов. – Видимо, в Эльфхельме что-то стряслось, причём недавно, сегодня вечером. И с этим срочно нужно что-то делать! Ты помнишь, какой сегодня день? Канун сочельника. К завтрашнему дню все письма должны попасть в Эльфхельм.

Пиппин посмотрел по сторонам, поднял глаза к небу, потом окинул взглядом тёмные леса Финляндии и наконец повернулся к Эльфхельму, светившемуся в ночи россыпью редких огоньков.

– Ты, – сказал он.

– Что?

– Энергетический кризис случился из-за тебя.

Мне снова стало очень грустно.

– Вот поэтому я и решила уйти. Ясно же, что мне здесь не место.

Пиппин затряс головой и погрозил мне пальцем.

– Нет, нет, нет! Ты всё не так поняла! Уровень надежды поднялся до небывалых высот, когда ты появилась в Эльфхельме. И начал падать, когда ты ушла. Подумай об этом. Если уйдёшь, Отец Водоль победит. Он отомстит Отцу Рождество. И эльфы снова начнут ему верить. Они станут думать, что человеческие дети злые и нехорошие. В конце концов они откажутся работать в Мастерской игрушек и помогать Отцу Рождество. Тогда бедный маленький Элиас из Линчёпинга и ещё несколько миллионов детей по всему миру не получат подарков на Рождество и забудут, что в этом мире есть волшебство.

Его слова заставили меня задуматься. Пиппин достал из кармана пряник, разломил его и протянул мне половину.

– Говорю тебе, – продолжил он с набитым ртом, – если спустишься с горы и навсегда оставишь Эльфхельм, Северное сияние погаснет. И мне будет нечего ловить.

– Ну, может, это не так уж и плохо? – неуверенно сказала я.

Пиппин поперхнулся пряником. Потом покачал головой и подпрыгнул.

– Издеваешься? Это же лучшая работа в мире! Да, здесь бывает одиноко, но если подумать, я в буквальном смысле ловлю мечты. Я мост между двумя мирами. Я приношу счастье Отцу Рождество. До того как стать письмоловом, я работал в медиа-продажах.

– Где-где? – переспросила я.

– О, это была самая скучная работа в Эльфхельме, – горестно вздохнул Пиппин. – Я продавал рекламные места в «Ежеснежнике». В те времена им руководил Отец Водоль, так что газета была полна врак и небылиц. К тому же Отец Водоль очень жадный. Он хотел до отказа набить «Ежеснежник» рекламой и заставлял меня ходить туда-сюда по Главному пути и предлагать владельцам магазинов разместить у нас рекламу. Но хуже всего то, что Отец Водоль подсовывал им эти штуки, которые называются контрактами. Сама знаешь, как у эльфов со всякими бумажными делами. Они подписывали контракты, потому что им было весело – Отец Водоль разрешал писать своё имя разноцветными буквами. Я для этого вечно таскал в кармане кучу карандашей. Вот только они понятия не имели, что подписывают. Владелец кафе «Фи́говый пудинг», сам того не зная, заключил контракт на годовую рекламу в «Ежеснежнике». Ему пришлось закрыться, потому что он задолжал Отцу Водолю кучу денег. Теперь-то в «Ежеснежнике» вообще нет рекламы. Нуш очень хорошая, она не подсовывает эльфам непонятные контракты. Она хочет зарабатывать, продавая газету, вот только никто её не покупает.

– Потому что Нуш пишет там одну правду.

– Да.

Капитан Сажа проснулся, и я скормила ему кусок пряника.

– Но как я могу остаться, если все меня ненавидят? – спросила я.

– Не думай, что ты единственная, кого тут ненавидели. Когда я продавал рекламу, эльфы меня сильно недолюбливали. А я пытался завоевать их расположение при помощи акробатических трюков. Я подпрыгивал и крутил сальто на Главном пути, но им не было дела до моих выступлений, пока я сжимал в руке контракты. И никого не волновало, что дома у меня сидят эльфята, которых нужно кормить. Но когда я начал работать на Отца Рождество, он разглядел во мне другого Пиппина, хорошего. Он по достоинству оценил мои прыжки и понял, чем я должен заниматься.

– Ловлей писем.

– Именно! Но если ты уйдёшь, я останусь без работы. Мастерская игрушек и Отец Рождество тоже станут никому не нужны. Но ты можешь его спасти. Ты можешь спасти весь Эльфхельм от козней Отца Водоля. Попомни моё слово: если ты оставишь город, мы оглянуться не успеем, как Отец Водоль снова станет главой Совета. И счастье покинет Эльфхельм, теперь уже навсегда. И ни один человеческий ребёнок больше не получит подарков на Рождество, – печально закончил Пиппин.

Капитан Сажа облизнулся. Пряник пришёлся ему по вкусу. Я погладила кота, обдумывая то, что сказал Пиппин.

– Но что я могу сделать? – спросила я наконец. – Отец Водоль может писать обо мне всё, что пожелает. Если я останусь, скоро ни один эльф ко мне на пушечный выстрел не подойдёт. И если Отец Водоль снова захватит власть, то первым делом откроет в Эльфхельме тюрьму и бросит меня туда. А может, ещё и Отца Рождество с Мэри – просто за то, что они тоже люди.

– Вот потому-то ты и должна его остановить.

– Но как? – в отчаянии спросила я.

– Сделав что-нибудь хорошее, – просто ответил он. – Ты сделаешь что-нибудь хорошее и тем самым докажешь эльфам, что не желаешь им зла.

Пиппин снял шляпу с меховой опушкой и почесал затылок.

– Ты знала, что, если хорошенько поскрести правильную часть головы, идеи сами туда запрыгивают? Главное – не ошибиться. Нельзя чесать абы где.

Пиппин принялся старательно начёсывать макушку, затем почесал по бокам и вернулся к затылку. Я тоже попробовала на всякий случай; вдруг это работает и для людей?

– Ага! – воскликнул Пиппин и подпрыгнул от возбуждения. – Придумал! Ты заплатишь Кипу за сани.

Я выдохнула облачко пара.

– До этого я и сама уже додумалась. Но где я возьму деньги? В эльфийских ремёслах я не сильна.

– А что у тебя хорошо получается?

– Я люблю писать.

– Тогда тебе нужно пойти работать в «Ежеснежник»! Ты напишешь самую интересную статью в истории Эльфхельма, и эльфы снова захотят его читать.

– Об этом я тоже думала. И даже обсуждала с Нуш. Но правда никогда не побьёт ложь. Это невозможно.

Пиппин поспешно прижал палец к губам.

– Тише! Никогда не говори это слово. Правда может быть волшебнее всякой лжи. Если Отец Водоль снова завладеет умами и сердцами эльфов, Эльфхельм лишится последней надежды. А без надежды не будет никакого Рождества. И в моей душе появится дыра размером с Очень большую гору, которую я никогда не смогу заполнить.

Я посмотрела в сторону – не туда, где простирались бескрайние леса Финляндии, а туда, где в лунном свете и в изумрудном сиянии небес спал Эльфхельм. Я видела его целиком. Вот Мастерская игрушек. Вот Олений луг. А вон там, к западу, лежат Лесистые холмы, где я разбила «Снежную бурю 360». Где-то между холмами и Эльфхельмом я найду свою историю. Историю, которая придётся по душе и Нуш, и эльфам. Историю, которая вернёт им надежду. Но что это будет за история?

А потом я вдруг поняла, что сказал Пиппин.

– Ну-ка повтори, – попросила я.

– Ладно, – письмолов пожал плечами. – Правда может быть волшебнее всякой лжи.

– Нет, не это. Самое последнее.

– В моей душе появится дыра размером с Очень большую гору…

Дыра.

Я поднялась с валуна. Под моими ногами пролегала граница между миром людей и волшебным миром эльфов.

– Вот оно, – сказала я.

– Что оно? – удивлённо посмотрел на меня Пиппин.

– Дыра. Когда я разбила сани, то набрела на яму посреди леса. Огромную дыру в земле! И появилась она там не просто так. А ещё я встретила Летучего историкси, и он говорил о бумажных птицах, которые вылетают из дыры. Бумажные птицы! Ведь это могли быть не птицы, а газеты. Я сама видела, как они летают. Отец Водоль поднимал их в воздух при помощи тёмного чудовства. Я выясню, кто и зачем вырыл эту яму – и что задумал Отец Водоль. Из этого получится отличная история.

– Звучит довольно рискованно, – поёжился Пиппин. Вдруг его внимание привлекло что-то к югу от горы.

– Смотри! – воскликнул он.

Зрение у меня было не столь острое, как у эльфов, но вскоре я смогла разглядеть, на что он указывает. К горе, кружась на холодном ветру, летел новый конверт. В отличие от своих предшественников, он уверенно набирал высоту и не нырнул в сугроб, а взмыл в небо, так что Пиппину пришлось подпрыгнуть, чтобы его схватить.

Письмолов радостно продемонстрировал мне конверт. На лицо его вернулась улыбка.

– Ты погляди! Квинсленд, Австралия. Это же на другом конце света! В воздухе снова разлилась надежда. И ты только посмотри на небо!

Я запрокинула голову. Северное сияние с каждой секундой разгоралось всё ярче.

– Должно быть, ты на верном пути! – крикнул Пиппин.

Печаль ушла. Теперь меня переполняли страх и радостное волнение.

Глубоко вздохнув, я повернулась к Эльфхельму. Капитан Сажа шевельнулся под курткой, и я рассеянно погладила его, а потом нашла взглядом Лесистые холмы. Интересно, что ждёт меня там? Я успела сделать лишь несколько шагов в сторону города, как в небе показались большие сани, запряжённые восьмёркой оленей. Они держали курс прямо на меня.

– Отец Рождество! – восторженно завопил Пиппин.

И не ошибся.

Сани зависли в воздухе всего в нескольких дюймах над снежным покровом.

– Амелия! Где ты была? – взволнованно спросил Отец Рождество.

– Прости, – виновато проговорила я. – Я решила, что мне не место в Эльфхельме. Думала, если останусь, будет только хуже. А вам с Мэри лучше без меня. Я хотела вернуться домой.

– Но Амелия, твой дом здесь, со мной и Мэри, на Оленьей дороге. Там твоё место!

От этих слов мне стало удивительно тепло. Я забралась в сани, положила голову на мягкое плечо Отца Рождество и помахала Пиппину на прощание.

На обратном пути я ни словом не обмолвилась об Отце Водоле и своём плане.

– Тут внизу семь туннелей, – сказала я Пикси Правды, которая стояла на краю. – Только они не такие большие.

Затем я по очереди заглянула в каждый туннель. Все они были тёмными, один таинственней другого. Но так сразу сложно было понять, есть ли внутри что-нибудь интересное. В каждом из них могла скрываться удивительная история. Или же её не было ни в одном.

Пикси Правды перегнулась через край.

– Да уж, ты в них точно застрянешь, – жизнерадостно заявила она. – Боюсь, тебе придётся написать: «Я обнаружила в лесу несколько нор. Потом поняла, что для меня они слишком маленькие, и пошла домой».

– Не застряну, – упрямо ответила я. – Если я в них пролезу, то и ты сможешь.

– Вот уж дудки, – замотала головой Пикси Правды. – Такой громадине, как ты, в них ни за что не пролезть. Да и мне тоже. Вот мышка бы смогла, но я оставила Маарту дома, так что…

– Я раньше чистила дымоходы, и некоторые из них были гораздо уже этих туннелей. Давай посмотрим, куда ведёт вот этот, – я ткнула пальцем в туннель, который убегал на восток, к Эльфхельму.

– Даже не знаю, – протянула Пикси Правды. Кажется, моя затея её уже не вдохновляла.

Я внимательно посмотрела ей в глаза.

– Когда Отец Рождество узнает, что ты мне помогла, он будет очень впечатлён, – сказала я.

– В самом деле? – недоверчиво спросила Пикси Правды.

– Точно тебе говорю.

И Пикси Правды полезла за мной в туннель. Мы уползали на четвереньках всё дальше в темноту. Свет, долетавший с поверхности, в конце концов померк, и нас поглотил мрак. В туннеле было очень тесно, но я довольно быстро приноровилась ползти на локтях.

Вскоре мы обнаружили, что туннель раздваивается. Мы могли повернуть направо или налево. Определив на ощупь, что левый туннель чуть шире правого, мы выбрали его.

– Тут у нас меньше шансов быть погребёнными заживо, – бодро заметила Пикси Правды.

Затем нам встретилась ещё одна развилка. И мы повернули направо. А потом налево. Потом оказались на перекрёстке и поползли прямо. Затем снова налево. И снова направо.

Пикси Правды тяжело вздохнула.

– Полагаю, мы заблудились. А значит, скорее всего, умрём в этих туннелях.

– Ну пожалуйста, – взмолилась я, – тебе обязательно об этом говорить?

– Это же правда, – отозвалась Пикси Правды. Она пожала бы плечами, будь в туннеле больше места.

– Но ведь ты можешь промолчать. Если ты молчишь, то не врёшь, а просто ничего не говоришь.

– Я всегда болтаю, когда нервничаю. Это напоминает мне о том, что я жива.

Такой темноты, какая царила в туннелях, я ещё не встречала. Люди думают, что в печных трубах темно, но это не так. Свет проникает в дымоходы снизу и сверху, и если просидеть там достаточно времени, начинаешь различать предметы. Например, если поднесёшь руки к лицу, увидишь пальцы. Но в этих туннелях я не видела абсолютно ничего.

– Каково это? – спросила Пикси Правды откуда-то сзади. – Жить с Отцом Рождество.

– Ну, я стараюсь найти своё место в Эльфхельме и… – начала было я, но пикси меня перебила.

– Да при чём тут Эльфхельм? Расскажи мне про Отца Рождество. Чем он занимается, когда приходит домой?

– Ну… – я задумалась. – Он ест. Много ест. И готовит.

– А он поёт? – жадно поинтересовалась Пикси Правды.

– Да, иногда поёт.

– А что поёт?

– Рождественские песни.

– Как предсказуемо… и всё равно очаровательно… А обо мне он когда-нибудь говорит?

На моей памяти такого не случалось, но, в отличие от Пикси Правды, я могла позволить себе капельку дипломатичности.

– Не знаю… Говорит, конечно. Уверена, он часто о тебе думает.

– А что он говорит? – не унималась Пикси Правды.

– Ну, что-то вроде «Мне очень нравится Пикси Правды. Пикси Правды замечательная. Хо-хо-хо».

– «Хо-хо-хо»? – с сомнением в голосе повторила пикси. – Зачем он говорит «Хо-хо-хо»?

– Да он всегда это говорит. Он же так смеётся. Все смеются «ха-ха-ха» да «хи-хи-хи». А Отец Рождество – «хо-хо-хо». У него такой округлый смех.

– То есть он смеётся надо мной, – заключила Пикси Правды.

– Нет, он смеётся, когда счастлив. То есть почти всё время.

– Какой же он чудик, – мечтательно вздохнула Пикси Правды. – Большой, круглый, смеющийся, невероятно очаровательный, пахнущий пряниками чудик.

Мы всё ползли, и ползли, и ползли. Прошёл час – а может, и больше, трудно сказать, – и туннель стал медленно расширяться, а мрак рассеиваться. Причиной тому были светящиеся червячки – очевидно, волшебные, поскольку светились они жёлтым, зелёным и полночно-синим.

– Цветные червяки, – сказала Пикси Правды. – Странно.

– Что тут странного?

– Цветные червяки не живут под землёй. Это древесные черви. Их можно найти на деревьях и в книгах, что, по сути, одно и то же. Моя тётушка говорила, что книги – это всего лишь деревья, которым снится сон. Она была Пикси Мечты, а не Пикси Правды. Пикси Мечты не врут, как Пикси Лжи, они придумывают самые дивные объяснения, которые только можно представить. Например, когда я спрашивала тётю, почему луна одна на небе, она отвечала, что луна поссорилась с солнцем и теперь очень грустит, буквально тает от тоски. И если ты смотришь на небо и видишь там месяц, значит, луна в глубокой печали, а если её там нет, значит, она совсем закручинилась. И про снег тётушка говорила, что он падает с луны, потому что луна шелушится. Но суть в том, что цветные червяки не живут под землёй. Для них это противоестественно.

– Как же они сюда попали? – Задав вопрос, я уже поняла, что знаю ответ. И Пикси Правды торопливо зашептала, повторяя мои мысли:

– Кто-то принёс их сюда, чтобы освещать туннели.

– Но кто?

– Тот, кто прорыл эти норы.

Мы добрались до очередной развилки. Нам снова нужно было выбрать из двух туннелей.

– Пойдём туда, где светлее, – предложила я. – И смотри, этот туннель просторнее.

– Нетушки, – заупрямилась Пикси Правды. – Там-то и сидят те, кто его вырыл.

– Именно! Вот почему мы должны пойти туда. Надо узнать, кто и зачем это сделал. Наша история там. До неё рукой подать. Так что пошли.

Пикси Правды неохотно последовала за мной, стараясь случайно не раздавить червячков, которые освещали нам дорогу. Благодаря им я сумела разглядеть на полу туннеля отпечаток чьей-то ноги. Хотя нет, не ноги. Это был отпечаток лапы. Я замерла и уставилась на него. Это определённо была лапа – круглая, с четырьмя короткими пальцами. И рядом с первым был ещё один, точно такой же отпечаток.

Пикси Правды протиснулась рядом со мной и внимательно посмотрела на след. Потом ткнула пальцем вперёд. Там тоже виднелись отпечатки лап.

– О-оу, – сказала она. – Это кролики.

– Кролики? Из Страны нор и холмов?

– Да. Но до неё двести миль. Не могли же мы проползти двести миль по этим туннелям?

– Нет, скорее кролики пришли сюда из Страны нор и холмов, а потом прорыли эти туннели в Лесистых холмах.

– Да, это вероятнее, – согласилась Пикси Правды. – И, скорее всего, эти норы не единственные. Вопрос в том, для чего они нужны? Может, в них скрывается страшный ужас, и кролики хотят выпустить его на свободу? Или это туннели-ловушки, и мы скоро станем чьим-то завтраком?

– Ты не могла бы мыслить более позитивно? – тоскливо попросила я.

– Я Пикси Правды, – напомнила Пикси Правды. – И не могу прятать голову в землю, пока по ней скачут кролики. Во всяком случае, пока… – Она вдруг замолчала. В радужном сиянии ползавших по стенам червяков мне было видно, как Пикси Правды сосредоточенно хмурится. Кончики заострённых ушей настороженно дёрнулись.

– О-оу, – прошептала она.

– Что такое?

– Ты разве не слышишь?

– Что я не слышу?

Но тут я услышала.

Из туннеля впереди доносился шум. Пока тихий, но с каждой секундой он нарастал.

Это были не голоса, скорее свист и хлопанье.

– Нам надо бежать, – испуганно проговорила Пикси Правды. – ПРЯМО СЕЙЧАС И ОЧЕНЬ БЫСТРО!

Но разве можно бежать ползком? Да и будь туннели просторнее, мы бы всё равно не успели.

Потому что они стремительно приближались.

– Птицы! – крикнула я. – Ложись!

Но у Пикси Правды не только слух был острее, она и видела лучше меня.

– Это не птицы, – ответила она. И оказалась права – на то она и Пикси Правды. Мы вжались в землю, пока над нами с шелестом проносились «не птицы».

Бумага. Эти штуки сделаны из бумаги.

Я вспомнила газеты, которые опускались эльфам прямо в руки. А ещё вспомнила Летучего историкси, с которым встретилась в лесу. И его мягкий шелковистый голос: «Давным-давно жила-была бумажная птица… Она вылетела из дыры и полетела прямо к свету…»

Схватив одну на лету, я прижала её к земле и на первой полосе увидела себя – прямо под названием «Снежная правда». Хотя теперь только моим лицом дело не ограничилось. Рядом художник разместил Отца Рождество и Мэри. Заголовок гласил: «ЛЮДИ ДОЛЖНЫ УЙТИ!»

Пикси Правды прочитала его и нахмурилась. Затем пробежала глазами статью.

– Да это же сплошная ложь! Отец Рождество не ненавидит эльфов! И не мечтает он о том, чтобы люди захватили Эльфхельм! И не прячет дома миллион шоколадных монет!

– Вот это уж точно, не прячет, – сказала я.

Газета так и рвалась у меня из рук, поэтому её пришлось отпустить. Радостно хлопая страницами, она тут же умчалась вслед за остальными. Скорее всего, они направлялись в Эльфхельм.

Когда шелест бумажных крыльев стих, мы поползли дальше. В туннеле становилось всё светлее и разноцветнее – спасибо многочисленным червякам. В какой-то момент я поняла, что уже не задеваю локтями стены. Теперь мы с Пикси Правды пробирались вперёд бок о бок.

– Должно быть, здесь Отец Водоль печатает свою газету, – сказала я. – Отец Рождество всё гадал, где же он это делает, раз «Ежеснежник» больше ему не принадлежит. Оказывается, вот где.

– Но Отец Водоль не кролик, – заметила Пикси Правды. – Мы видели следы кроликов, а не эльфов. Потому что у эльфов нет лап.

– И то правда.

– А что же ещё? Но в кроличьих туннелях не хватит места для печатного станка и редакции. Если только…

– Если только что?

Я выжидательно посмотрела на Пикси Правды, но та не ответила и снова навострила уши.

– Что теперь? – спросила я.

– Голоса.

Я прислушалась, но ничего не смогла услышать. Зато мой нос кое-что почувствовал.

Аромат был знакомый и очень приятный.

В туннеле пахло шоколадом.

– Голоса доносятся оттуда. – Пикси Правды указала на правый туннель.

Я принюхалась. Шоколадом тоже пахло из него.

– Что за голоса?

– Не знаю. И, сказать по правде, не горю желанием узнать. Я хочу домой.

– Мы должны держаться вместе, – напомнила я. – Послушай, тут явно что-то происходит. Что-то очень важное. Кролики, летающие газеты, норы. Запах шоколада. Всё это странно. Возможно, Отцу Рождество грозит опасность. Ты что, хочешь сбежать и упустить свой шанс стать героиней?

Пикси Правды, по-прежнему стоя на четвереньках, подняла на меня искажённое му́кой лицо.

– Я хочу ему помочь. Хочу стать его героиней. Хочу, чтобы он грезил обо мне так же, как я грежу о нём. Хочу, чтобы он сказал: «Пикси Правды, не знаю, что бы я без тебя делал», – выпалила она, а потом добавила сердито: – И хватит вопросов. Если ты меня о чём-то спросишь, я буду вынуждена ответить. Я физически не могу оставить вопрос висеть в воздухе. Я должна говорить правду. Говорить вслух. Это ужасно.

– Правда не бывает ужасной.

– Очень даже бывает, – возразила Пикси Правды. – Уж я-то знаю.

Я поползла на запах шоколада, и Пикси Правды неохотно последовала за мной. Вскоре я тоже начала слышать голоса. Минут через пять мы добрались до выхода из туннеля. Вот только он не выводил на поверхность, а наоборот, устремлялся куда-то вниз, где света было ещё больше. Мы с Пикси Правды подползли к крутому склону и увидели просторный зал, хотя правильнее было бы назвать его пещерой.

И там было полно кроликов.

Их были сотни и сотни, даже тысячи. Целая армия кроликов.

И это были не милые пушистые крохи, которых легко посадить в клетки. Нет, эти кролики размерами превосходили собак, а высотой – пикси. Некоторые были даже выше эльфов. И все они стояли на задних лапах.

В пещере было очень светло – и не только благодаря червякам. На стенах горели факелы. Я разглядела, что у этих кроликов есть ещё одно отличие от собратьев из мира людей. Они были одеты, причём в военную форму. На них были рваные бело-синие камзолы с золотыми пуговицами. У многих – особенно у тех, что стояли в первых рядах, – на головах виднелись чёрные шляпы-треуголки. Такие в своё время носил император Наполеон. У некоторых кроликов на нагрудных карманах даже поблёскивали золотые медали.

А посреди пещеры сиял боками огромный медный чан, похожий на гигантскую супницу.

Кролики стояли к нам спиной и смотрели на маленького кролика в чёрной шляпе и красном камзоле, который расхаживал взад-вперёд по земляной насыпи. Его длинные уши торчали строго вверх, хотя левое чуть болталось. Он разговаривал так громко и чисто, как позволяли ему крупные зубы.

Я подобралась поближе к краю, чтобы лучше видеть происходящее.

– Что ты делаешь? – спросила Пикси Правды так тихо, что её шёпот можно было спутать с ветерком.

– Смотрю, – прошептала я в ответ. – Это же наша история. Она происходит прямо здесь.

Пикси Правды закатила глаза, но осталась рядом. Мы сидели, прижавшись к земле, смотрели и слушали. Наши сердца бились так громко, что могли нас выдать.

– О нет, – вдруг пискнула Пикси Правды. – Я знаю, кто это!

Я повернулась к ней, и пикси ответила, не дожидаясь вопроса:

– Это Пасхальный кролик!

– Это точно, начистили им тролльи рыла! – заревели кролики.

– Но прежде всего мы художники, творцы. Да, может быть, эльфы хорошо делают игрушки, сани и прочую ерунду, но мы занимаемся настоящим искусством. Хитросплетением туннелей. Музыкой. Ремёслами. Достаточно вспомнить мою несчастную, безвременно погибшую матушку и её невероятные скульптуры – шоколадные яйца. В душе мы поэты. Наша сила – в воображении. Но ещё мы доблестные воины! И скоро доблесть снова нам пригодится. Кроликам опять грозит беда. Эльфы и люди хотят объединиться. У эльфов появился новый герой – толстый седой человек в глупом наряде. Он называет себя Отцом Рождество. А теперь в Эльфхельме появились и другие люди. Они явно замыслили присвоить себе Волшебные земли. Но мы им не позволим! Достаточно мы прожили на задворках. Мы кролики, и не просто кролики, но кролики из Страны нор и холмов. И мы говорим, что с нас хватит!

– С нас хватит! – согласились остальные кролики.

Пасхальный кролик рассмеялся. Такого безумного смеха я в жизни не слышала. Он откинул голову назад и завыл почти по-волчьи. Но, достигнув самой высокой ноты, смех смягчился, растерял задор и стал затухать, пока окончательно не угас.

Замолчав, Пасхальный кролик окинул взглядом пещеру. Потом посмотрел вверх. Я испугалась, что он нас заметил, и на миг забыла, как дышать. Но кролик опустил глаза и сказал:

– Сегодня я хочу представить вам особенного гостя. Он эльф, но мы простим ему этот недостаток.

Собравшиеся заговорили разом, но Пасхальный кролик решительно их прервал:

– Прекратите тараторить! – крикнул он. – И поддержите единственного эльфа, которому мы можем доверять. Эльфа, вместе с которым мы работали над нашим новым лабиринтом. Отца Водоля!

Значит, я не ошиблась. Отец Водоль в самом деле был замешан во всём этом. Мы с Пикси Правды, затаив дыхание, смотрели, как чернобородый эльф выходит на сцену.

– Спасибо, Пасхальный кролик, – с улыбкой поблагодарил он. – И спасибо вам, кролики. Спасибо, что позволили воспользоваться вашими ходами. Конечно, мы с моими сотрудниками не привыкли работать в таких условиях, но подземная редакция лучше, чем вообще никакой. И говоря о работе… у нас с вами одна цель. Я должен помешать Отцу Рождество и дальше промывать мозги эльфам, а вы должны убедиться, что люди не лишат вас жизни. Для этого мы должны ОСТАНОВИТЬ Рождество. И остановить ОТЦА Рождество.

Кролики заулюлюкали, соглашаясь с Отцом Водолем.

– Для этого мы с вами покажем всему Эльфхельму, что кролики и эльфы – друзья, несмотря на историю многовековой вражды. А люди – наши естественные враги. Мы должны доказать всем, что правда на нашей стороне. И лучший способ сделать это – соврать!

Пикси Правды рядом со мной ахнула. Некоторые кролики озадаченно переглянулись.

Отец Водоль продолжал:

– Прямо над нами находится Шоколадный банк. В его хранилищах… очень много шоколада.

Так вот откуда в пещере взялся этот дивный запах!

– Лучшего шоколада, который только можно найти. И весь он достанется вам. Вам! Мы заполним этот огромный чан расплавленным шоколадом, так что вы сможете отлить из него лучшие шоколадные яйца, какие только можно вообразить. В этом году человеческие дети не найдут в носках с подарками шоколадных монет. А эльфы не получат денег за тяжкий труд в Мастерской игрушек. Они разозлятся и станут искать виновного…

Пасхальный кролик внимательно слушал Отца Водоля и кивал, соглашаясь с его словами. Его левое ухо даже вытянулось в струнку, чтобы не пропустить ни слова. Потом он шагнул вперёд и положил лапу на спину Отцу Водолю.

– Станут искать и найдут, верно, Отец Водоль? Скажи им. Скажи!

– Обязательно, – ответил Отец Водоль. – В ограблении банка обвинят Отца Рождество.

Пасхальный кролик от волнения цапнул себя за лапу.

– Вот видите! Вот о чём я говорил! Пасха вернётся! Рождество снова станет тем, чем было всегда: просто ещё одним промозглым зимним днём. А Пасха, время, когда кролики выходят из-под земли на жаркое солнце, будет, как и полагается, главным праздником во всём мире! Прошу прощения, Отец Водоль. Продолжай.

Отец Водоль прочистил горло.

– «Снежная правда» расскажет об ограблении банка. Я гарантирую, что каждый эльф получит свежий номер прямо в руки.

Глаза Пасхального кролика от волнения стали размером с плошки. Он закивал яростнее, чем прежде.

– Но это ещё не всё, – продолжал Отец Водоль. – Мы расскажем о том, какой у преступника был мотив. Благодаря одной газете, вылетающей из кроличьих нор, весь Эльфхельм знает, что в последнее время у Отца Рождество возникли проблемы с деньгами. Он хотел заплатить за сани, которые уничтожила ужасная человеческая девчонка. А значит, у него было больше всех причин грабить банк. Наш план идеален. Отцу Рождество предъявят обвинение, посадят в тюрьму, я опять стану главой Совета и всего Эльфхельма, и тогда вы, кролики, сможете жить, где пожелаете! Все двери будут для вас открыты.

– Он же зло во плоти! – прошептала Пикси Правды. – Как кролики этого не видят?

Она была права. Отец Водоль заворожил кроликов, они жадно ловили каждое его слово. Пасхальный кролик снова выступил вперёд.

– Спасибо, Отец Водоль, – сказал он, сжимая подвеску, которая болталась у него на шее. – На сей раз про Рождество забудут навсегда. Пришло время снова сделать Пасху великой! А теперь слушайте все. Я хочу задать вам вопрос.

– О нет! – побледнела Пикси Правды. – Только не вопрос. Только не вопрос. Только не вопрос. Заткни мне уши!

Она быстро прикрыла уши руками. Я встревоженно посмотрела на пикси. Я уже знала, что она отвечает на любой вопрос, да так, чтобы спрашивающий обязательно услышал ответ. Она ничего не могла с этим поделать. Я положила руки поверх её в надежде, что так Пикси Правды не услышит, что говорит Пасхальный кролик.

Но он повысил голос, и слова разнеслись по всей пещере.

– Кто-нибудь, дайте мне честный ответ. Что вы думаете об Отце Рождество?

Глаза Пикси Правды расширились, и я поняла, что она всё слышала. Её остроконечные пикси-уши были ко всему прочему крайне чувствительными.

В пещере повисла мёртвая тишина. Кролики молчали, устремив уши к потолку в ожидании ответа.

– Кто-нибудь? – повторил Пасхальный кролик. – Ну давайте, не стесняйтесь. Вы же слышали вопрос. Что вы думаете об Отце Рождество?

Пикси Правды задрожала, лицо её сморщилось. Она задержала дыхание и покраснела, заранее зная, что не сможет удержаться. В отчаянии она попыталась зажать ладонями рот, но какая-то невидимая сила развела её руки в стороны, и Пикси Правды крикнула во весь голос, так что услышали и кролики, и Отец Водоль:

– Я ДУМАЮ, ЧТО ОН ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ!

Судорожный вздох вихрем пронёсся по пещере. Кролики заоглядывались, пытаясь вычислить ярого поклонника Отца Рождество.

– Кто это сказал? – быстро спросил Пасхальный кролик.

Пикси Правды снова попыталась зажать себе рот, но рука отказывалась её слушаться. Я попыталась ей помочь, но тщетно – это было всё равно что пытаться соединить одинаковые полюса мощных магнитов.

– Я СКАЗАЛА! – крикнула она, сама того не желая. – Я, ПИКСИ ПРАВДЫ!

– А! Пикси Правды! – сверкнул глазами Отец Водоль. – Я её знаю. Спросите её о чём угодно, и она ответит.

– Где ты? – крикнул Пасхальный кролик. – С кем ты пришла? И что ты там делаешь?

– Тише! – взмолилась я.

Но, разумеется, это не помогло.

– МЫ ЗДЕСЬ, НАВЕРХУ! Я ПРИШЛА с АМЕЛИЕЙ, ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕВОЧКОЙ! МЫ ШПИОНИМ ЗА ВАМИ! А СЕЙЧАС МЫ СОБИРАЕМСЯ УБЕЖАТЬ!

Пасхальный кролик посмотрел вверх и сразу нас увидел.

– Глядите! Вон они! Кролики, немедленно схватите их и приведите ко мне!

Мы начали торопливо отползать назад по туннелю.

– Прости, – сокрушённо прошептала Пикси Правды.

– Ты ни в чем не виновата, – успокоила я её.

– Ненавижу, когда так получается!

Мы повернули налево, потом направо, в туннель, куда раньше не заглядывали. Он был достаточно большим, чтобы мы могли бежать, выпрямившись в полный рост. Редкие цветные червяки с трудом рассеивали темноту. Нас подгонял нарастающий грохот, от которого сотрясалась земля и в воздух поднимались тучи пыли. Кажется, вся армия кроликов бросилась за нами в погоню.

– Беги! – кричала Пикси Правды. – Беги!

Но всё было без толку. Мы понятия не имели, куда бежим, а кролики знали эти туннели, как свои четыре пальца.

– О нет, – выдохнула я, заметив, что впереди сгущаются тени. – Поворачиваем! Туда нельзя!

Мы развернулись – и сразу увидели чёрные силуэты приближающихся кроликов. Одни бежали, другие прыгали, третьи мчались на четырёх лапах. Быстрее всех оказалась крольчиха в рваном камзоле с медалями на груди и с повязкой на глазу. В лапах она сжимала огромный сачок.

Секунду спустя мы с Пикси Правды уже барахтались в сети.

– Отличная работа, 382! – крикнул кто-то из кроликов, и нас поволокли обратно в пещеру.

– Мы должны выбраться отсюда, – шепнула я Пикси Правды, цепляясь пальцами за ячейки сети.

– Не получится, – едва слышно ответила она.

И, конечно, сказала правду.

– Нет, – устало ответила Пикси Правды. – Не представляю. Могу лишь предположить, что очень тяжело.

– Именно! – закивал Пасхальный кролик. – Но мои кролики – лучшие из лучших. А может, даже лучшие из лучших из лучших. Не скажу, что они лучшие из лучших из лучших из лучших, но они действительно хороши. И потрудились на славу.

– Тебе это с рук не сойдёт! – крикнула я. – В смысле, с лап!

Отец Водоль бросил на нас неприязненный взгляд.

– Ещё как сойдёт! – ухмыльнулся он. – Особенно теперь, когда вы значительно упростили нам работу.

Я уставилась на пушистые лапы, которые держали нас так крепко, что даже не давали вдохнуть полной грудью.

– О чём ты говоришь?

Пасхальный кролик посмотрел мне в глаза и, наверное, увидел в них страх, смешанный с яростью, – потому что в тот миг я чувствовала и то, и другое.

– Что ты обо мне знаешь? – сказал он. Вопрос был обращён именно ко мне – и я видела, что он искренне хочет услышать ответ. И хотя я не была Пикси Правды, юлить я не стала. В конце концов, терять мне было нечего.

– Знаю, что ты и твоя армия изгнали эльфов из Страны нор и холмов. Знаю, что многие эльфы при этом лишились жизни. Знаю, что вы жили под землёй, но однажды захотели выйти на поверхность. Знаю, что вы развязали войну.

– А ведь могла бы и промолчать, – укоризненно прошептала Пикси Правды. – Ты же не я.

Пасхальный кролик, всё это время сверливший меня взглядом, посмотрел на крольчиху, которая поймала нас с Пикси Правды.

– Слышишь, 382? Вот что им рассказывают, вот в какую ложь они верят. Даже правду загоняют под землю… – Пасхальный кролик подошёл ко мне и пошевелил длинными усами, которые закручивались на концах. Трудно было догадаться, что у него на уме. Поначалу я решила, что он злится, но потом заглянула ему в глаза и не увидела ничего, кроме грусти. Неожиданной глубокой грусти.

– Всё было совсем не так, – сказал он. – Мы всегда вылезали из нор, когда пригревало солнце. Обычно это случалось как раз на Пасху. Мы хотели мирно жить бок о бок с эльфами. Мы населяли Эльфхельм задолго до того, как его назвали Эльфхельмом. Это эльфы прогнали нас с родных земель. Полагаю, об этом тебе никто не говорил. Нас заставили уйти – а ведь мы были добрыми, безобидными созданиями. Вот что случилось на самом деле.

Пикси Правды вздохнула.

– Вынуждена заметить, что он, кажется, говорит правду. Сама знаешь, ложь я чую за версту. И он не лжёт.

– Но раз вы добрые, безобидные создания, зачем вы делаете это? Зачем схватили нас? Зачем грабите банк?

Пасхальный кролик втянул воздух через зубы.

– Я сказал, что мы были добрыми и безобидными созданиями. Когда-то давно. И эльфы нагло воспользовались этим. Останься мы добрыми и безобидными, нас истребили бы на корню. Кролики изменились. Мне пришлось изменить их. Мы хотели выжить, и иного выхода у нас не было.

– Но всегда лучше быть добрыми!

– О, я тоже так думал. А потом мои родители закончили жизнь в котле с рагу: тролли съели их на ужин. Так что доброту переоценивают. Как по мне, лучше быть живым, чем добрым. Лучше быть свободным, – а сейчас нашей свободе снова грозит опасность. Отец Рождество будет приводить в Волшебные земли всё больше людей. А знаете, что люди делают с кроликами? Едят! Как тролли съели моих ма и па.

– Я в жизни не ела кроликов, – возразила я.

– И я не ела, – сказала Пикси Правды, тщетно пытаясь вывернуться из хватки дюжего кролика с болтающимися ушами. – Я вегетарианка, как и большинство пикси.

Но погрузившийся в невесёлые воспоминания Пасхальный кролик нас не слушал. Вид у него был такой, словно он вот-вот заплачет. В тот миг он выглядел мягким и ранимым – как и положено кроликам.

– Они были скульпторами. Точнее, мама. Делала статуи из шоколада. Она была очень талантлива. – Он показал нам свою подвеску. Она сияла, как бриллиант, но внутри неё темнело что-то коричневое, размером с ноготок.

– Как вы думаете, что это? – спросил он.

– Кроличья какашка? – попыталась угадать Пикси Правды. – Очень похоже. И формой, и цветом…

– Простите её, – вмешалась я. – Она ничего не может с этим поделать.

– Это яйцо. Последний подарок покойной матушки. Маленькая шоколадная скульптура. Мама сказала, она символизирует одновременно хрупкость жизни – ведь это яйцо! – и её притягательность – ведь скульптура сделана из шоколада. Вот оно, настоящее искусство! Шоколадное яйцо рассказывает нам, как любить жизнь. Это урок, который мы все должны усвоить. Он предназначался мне, – из груди Пасхального кролика вырвался долгий горестный вздох. – И я хранил яйцо все эти годы.

– Красивое, – честно сказала я, глядя на идеальное шоколадное яйцо.

– Я тоже когда-то был добрым, – мягко сказал Пасхальный кролик. – И все вокруг считали меня добрым. Да, я был…

Отец Водоль, всё это время стоявший рядом, внезапно похлопал кролика по спине. Тот едва не дёрнулся от его прикосновения.

– Что ж, твоя доброта никуда не делась. Но ты не можешь позволить людям переступить через себя. Ты должен блистать. Должен выбраться из-под земли и внушить людям страх и уважение. Пусть они боятся вас! Пусть склонятся перед вашим величием. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы кроликов растоптали, как брошенные под ноги яйца.

Пасхальный кролик резко выпрямился.

– Ты прав, Отец Водоль. Абсолютно прав.

– Теперь, когда у нас есть девчонка, наш план обречён на успех. Она пойдёт и расскажет всему Эльфхельму, куда делись деньги из Шоколадного банка. Расскажет, что всеми любимый, добрый, развесёлый Отец Рождество с его вечным «хо-хо-хо» на самом деле – обыкновенный вор.

– Я никогда такого не скажу! – рванулась я. – Да к тому же никто в это и не поверит!

– Ещё как поверят! – ухмыльнулся Отец Водоль. – Ты хоть представляешь, сколько раз за последний месяц Отец Рождество наведывался в банк? Всё пытался добыть денег на ремонт саней, которые ты сломала. Остальные тоже пока не знают, но скоро это изменится, уж я-то позабочусь. Сегодня вечером выйдет свежий номер «Снежной правды», в котором мы подробно освещаем этот вопрос. И заголовок для рождественского выпуска тоже готов. Иди за мной. – Отец Водоль посмотрел на крольчиху, которая меня удерживала. – Я хочу кое-что показать девчонке. Ты не возражаешь, Пасхальный кролик?

– Ничуть. Я пойду с вами.

Оставив Пикси Правды в лапах кроликов, меня повели в соседнее подземное помещение.

Я чувствовала, как внутри всё бурлит от злости. И когда в редакции, расположенной в кроличьей норе, я обнаружила знакомых эльфов, моя злость вскипела с небывалой силой.

– Перчи, подойди. Покажи нам макет специального рождественского выпуска.

Перчи, тот самый бочкообразый эльф в тунике не по размеру, который стоял в толпе возле дома Отца Рождество, теперь кинулся к нам с разворотом «Снежной правды».

– Пожалуйста, сэр, – угодливо пробормотал он, протягивая свежий номер.

Отец Водоль с довольной улыбкой вручил его мне. Практически всю первую полосу занимал огромный заголовок:

– «ОТЕЦ РОЖДЕСТВО ОГРАБИЛ БАНК», – прочитала я вслух.

Кипевшая внутри злость наконец перехлестнула через край, и я закричала:

– Вы не можете этого сделать!

– Знаешь, Перчи, она права, – задумчиво произнёс Отец Водоль. – С таким заголовком газету нельзя пускать в печать.

– Нельзя? – переспросил Перчи.

– Разумеется. Нам стоит подать это как цитату: «“Отец Рождество ограбил банк!” – заявила человеческая девчонка».

– Я такого ни за что не скажу! – возмутилась я.

– Да уже сказала, – махнул рукой Отец Водоль. – Мы всё слышали. И скажешь снова.

– Ладно-ладно, – вмешался Пасхальный кролик. – Пожалуйста, только не думай, что мы злые. Попробуй смотреть на это шире. Но нам пора приступать к делу. Мои кролики проводят тебя и Отца Водоля на поверхность. И очень скоро Отца Рождество бросят в тюрьму.

Губы Отца Водоля изогнулись в змеиной улыбке.

– На сей раз навсегда.

– Я всем расскажу, что ты врёшь! – зарычала я.

Отец Водоль даже не моргнул, просто смерил меня снисходительным взглядом.

– Нет, не расскажешь. Потому что в противном случае твоя подружка-пикси очень быстро станет очень мёртвой.

– Совсем мёртвой, – подтвердил Пасхальный кролик с большими грустными глазами. – Как шоколадное яйцо.

Какое-то время Отец Водоль молча смотрел на меня. В свете факелов и цветных червяков его кожа приобрела странный мертвенный оттенок.

– Идём, – наконец сказал он, словно сбрасывая наваждение. – Пора остановить Рождество.

Теперь Пасхальный кролик ждал нас в гостиной, а мы направлялись к толпе, собравшейся на Главном пути. Отец Водоль нёс в руке игрушечный свисток, вроде тех, что делали в Мастерской. Он уже объяснил, зачем он нужен. Если я начну своевольничать, Отец Водоль свистнет, Пасхальный кролик мигом вернётся в пещеру и прикажет убить несчастную Пикси Правды.

Они не уточнили, как именно её убьют, только сказали, что сделают это с помощью горячего шоколада. Возможно, бросят беднягу в чан, чтобы она там утонула.

Я точно знала лишь одно: они настроены серьёзно. Одно дуновение в свисток, и с Пикси Правды можно будет попрощаться.

– Ты готова? – спросил Отец Водоль.

– Нет, – ответила я.

– Плохо, – сказал он и повысил голос, обращаясь к эльфам: – Что здесь происходит?

Теперь все смотрели на нас. Я заметила в толпе Пи, учителя математики.

– Банк ограбили! – крикнул он.

– О нет! – воскликнул Отец Водоль в притворном ужасе. – Кто мог это сделать?

Он повернулся ко мне и выразительно кивнул.

– Амелия! Я вижу, ты хочешь что-то сказать.

– В самом деле? – угрюмо поинтересовалась я.

– Очень хочешь, – подтвердил Отец Водоль, выделяя голосом каждое слово.

– А я так не думаю.

Взгляды эльфов были прикованы ко мне. Многие держали в руках последний номер «Снежной правды» – тот самый, что пролетел над нами в туннеле. В толпе мелькнуло лицо Нуш. Она хмурилась и, кажется, уже начинала понимать: происходит что-то неладное.

– Амелия, расскажи эльфам то, что недавно рассказала мне. – Отец Водоль разжал ладонь и выразительно посмотрел на свисток. – И поторопись, дорогуша. Даю тебе пять секунд.

Затем Отец Водоль начал поднимать свисток к губам. Я знала, что через пять секунд он свистнет, Пасхальный кролик услышит его и спустится в пещеру. А потом Пикси Правды умрёт. Я во что бы то ни стало должна его остановить.

– Четыре… три… два… один… – негромко считал он.

– Ладно! – крикнула я, когда свисток коснулся его губ. – Ладно! Я знаю, кто это сделал!

– Кто? – всполошилась Матушка Брир.

– Да, кто? – вторила ей Фунтик. – Кто ограбил банк? Если ты знаешь, то не должна этого скрывать.

Я набрала полную грудь воздуха, сама не веря в то, что собираюсь сказать:

– Это сделал Отец Рождество.

Толпа ахнула.

Послышались крики:

– А я знал, я знал!

– У него были проблемы с деньгами!

Нуш с Малышом Мимом вышли вперёд.

– Это невозможно! – громко сказала эльфа, не сводя с меня изумлённого взгляда. – Это грязная ложь!

Толпа ахнула снова.

Я покосилась на свисток, который Отец Водоль все ещё сжимал губами. Если я хотела уберечь Пикси Правды от смерти в чане с шоколадом, то должна была сделать так, чтобы мне поверили.

– Боюсь, это правда, – пробормотала я.

– Бессмыслица какая-то! – не сдавалась Нуш. – Отец Рождество – хороший человек. Он всю жизнь только тем и занимался, что делал счастливыми эльфов и людей. Не мог он вот так взять и ограбить банк, просто не мог.

Тут мне пришла в голову запоздалая мысль. Если Отца Рождество бросят в темницу, он не должен сидеть там один. В конце концов, это я во всём виновата.

– И я ему помогала! – крикнула я. – Я была соучастницей!

Я окинула взглядом толпу. Вряд ли здесь собрались самые преданные сторонники Отца Рождество – в Сочельник они трудились в поте лица в Мастерской игрушек, и им некогда было гулять по Главному пути. И всё равно жутко было видеть некогда дружелюбные лица, сейчас искажённые в гримасе злобы и ненависти. Я живо вспомнила толпу, которая собралась у дома Отца Рождество вчера вечером.

– Зачем ты лжёшь? – обескуражено спросила Нуш. – Послушайте все! Отец Рождество и Амелия не грабили банк.

Отец Водоль неторопливо убрал свисток в карман.

– Неудивительно, что твоя газета не продаётся, если ты пишешь в ней подобную чушь. Неужели вы не понимаете? – Он обращался уже к эльфам. – Отец Рождество не делал себе прибавку к зарплате, потому что хотел выглядеть хорошим в ваших глазах. Хорошим для эльфов, для людей, для всего мира. Как он жалок! На самом деле Отец Рождество – всего лишь самовлюблённый лжец. А теперь ещё и грабитель.

– В темницу его! – послышался голос из толпы.

– Да, в темницу!

– Там ему самое место!

– В темницу! В темницу! В темницу! – скандировали не на шутку разошедшиеся эльфы.

– Я вижу, все мы согласны, что так больше продолжаться не может, – грозно объявил Отец Водоль. – А раз до Отца Рождество главой Совета был я, то в сложившейся непростой ситуации я возвращаю себя прежние полномочия. Отец Рождество так легко не сдастся. Он рассчитывает, что глупенькие верные эльфы усердно трудятся в Мастерской, ХОТЯ ОН ПРИСВОИЛ СЕБЕ ИХ ДЕНЬГИ!

– Ничего он не присваивал, – возразила Нуш.

Я хотела её поддержать, но не могла, и одинокий голос Нуш потонул в гомоне толпы.

– Послушайте! – крикнул Отец Водоль, утихомиривая эльфов. – Скорее всего, Отец Рождество замыслил бежать сегодня со всеми деньгами. Он погрузит шоколадное золото в сани, отправится в мир людей, и больше вы его не увидите! К несчастью, Отец Рождество распустил армию эльфов, когда стал главой Совета. Но я уже придумал, как решить эту проблему.

– И как? – спросила Фунтик.

– Кролики, – сказал он, а потом начал повторять всё громче и громче: – КРОЛИКИ! КРОЛИКИ! КРОЛИКИ!

Толпа вытаращилась на него в немом изумлении.

– Мы стоим на пороге войны с людьми… – объявил Отец Водоль.

– Вообще-то нет! – попыталась прервать его Нуш, но тщетно.

– Кролики – наша единственная надежда! – надрывался Отец Водоль. – Только они защитят Эльфхельм от продажности, коварства и эгоизма людей. Будучи Экстренно Самоназначенным Главой Совета, я объявляю Пасхального кролика и его армию нашими новыми союзниками!

– Ужасная идея, – сказала Нуш.

К сожалению, её никто не слушал, а армия кроликов под предводительством Пасхального кролика уже маршировала в нашу сторону.

– Ааааа! – завопил Малыш Мим, цепляясь за руку Нуш. – Кролики!

– Отведите Амелию в пещеру и смотрите за ней в оба! – приказал Отец Водоль, когда кролики подошли к банку.

– Даже не вздумай! – возмутилась Нуш.

– Ещё одно слово, и ты и твоё отродье отправитесь следом за ней, – пригрозил Отец Водоль.

Нуш подхватила перепуганного Малыша Мима на руки и заплакала, глядя, как кролики уводят меня прочь.

Я больше не видела Отца Водоля, зато отлично слышала его.

– Не волнуйтесь, эльфы. Мы с Пасхальным кроликом здесь, чтобы помочь вам. Сейчас армия кроликов направится к Мастерской игрушек, и Отец Рождество предстанет перед справедливым судом.

Пока меня волокли к Очень тихой улице, я представляла, чем сейчас занимается Отец Рождество. Я буквально видела, как он стоит посреди Мастерской игрушек с бездонным мешком, а эльфы выстраиваются в очередь, чтобы положить туда подарки.

Он, наверное, так счастлив… Сочельник – его любимый день в году. Он поёт рождественские песни, и все эльфы в Мастерской ему подпевают. Они не знают, что вот-вот раздастся громкий стук, и в Мастерскую ворвётся армия кроликов.

Уходя всё глубже в темноту кроличьих нор, я не думала о себе. Я думала о том, как погаснет улыбка на лице Отца Рождество, когда перед ним предстанет Пасхальный кролик, а Отец Водоль прикажет бросить его в темницу.

Я задохнулась от горького чувства вины. К глазам подступили горячие слёзы. Но я не расплакалась. Слезами Рождеству не поможешь.

– Нет! – Я с жаром перебила Отца Рождество. Три длинноухих охранника наблюдали за нами без особого интереса. Куда больше их волновала морковка, которую нужно было как-то разделить на троих. – Это я во всём виновата! Простите, что испортила Рождество.

Из нас четверых только Пикси Правды ничуть не беспокоилась о том, что мы сидим в клетке.

– Прямо как в старые добрые времена, да, Отец Рождество? – жизнерадостно произнесла она. – Отец Водоль снова запер нас вместе. Как по мне, это судьба. Мы предназначены друг другу.

Пикси Правды поймала на себе недоумевающий взгляд Мэри.

– Без обид, Пухляшка, – широко улыбнулась она.

– Меня зовут Мэри.

– Я же не спорю, – пожала плечами Пикси Правды.

– Мы должны выбраться отсюда! – воскликнул Отец Рождество. – Сегодня сочельник! Дети по всему миру ждут меня!

Пикси Правды вздохнула.

– А может, откажешься уже от идеи с Рождеством? Пока от неё только проблемы.

Не обратив внимания на её слова, Отец Рождество заговорил с одним из охранников. На его камзоле был вышит номер 555.

– Послушай, пушистый друг, не хочу тебя беспокоить, но нам нельзя здесь сидеть. У меня работы непочатый край, а время поджимает. Знаю, знаю, ты должен подчиняться приказам, но Рождество уже на пороге. Когда как не сейчас переворачивать всё с ног на голову, нарушать установленный прядок и совершать что-нибудь неожиданное – и хорошее?

555 ничего не ответил и продолжил молча грызть морковку.

– Что с нами будет? – тоскливо спросила я.

– Ничего хорошего, – с готовностью ответила Пикси Правды.

– А как насчёт волшебства, Отец Рождество? – прошептала я, стараясь не привлекать внимания кроликов. – Разве ты не можешь призвать на помощь чудовство? Ты облетаешь мир за одну ночь и останавливаешь время. Уж сбежать из кроличьей тюрьмы для тебя должно быть раз плюнуть.

– Я бы с радостью, Амелия, – печально отозвался Отец Рождество, – но ты кое-что забыла. Волшебство черпает силу в надежде. Есть у нас надежда? Вот и я о том же. Здесь, под землёй, в воздухе нет ни капли магии. Да и эльфы тоже перестали надеяться. Даже некоторые эльфы из Мастерской отвернулись от меня, поверив, что я ограбил банк.

– Да не верят они в это, пряничек, – сказала Мэри, с любовью глядя на него. – Отец Топо обязательно расскажет им правду. Выше нос, нам нужно найти в себе надежду.

Пикси Правды покачала головой.

– Откуда Отцу Топо знать, что случилось на самом деле?

– Думаю, он просто знает, что Отец Рождество ни в чём не виноват, как это знает Нуш, – предположила я.

– Боюсь, этого недостаточно. Эльфы же не пикси. Им чуждо вольнодумство. Они верят всему, что пишут в газетах.

Никогда прежде я не видела Отца Рождество таким. Искорки в его глазах погасли, улыбка пропала с лица, румянец на щеках выцвел, а из груди то и дело вырывались горестные вздохи.

– Отец Водоль много лет готовился к этому дню. И вот он настал. Эльфы пока не понимают, какая беда обрушилась на Эльфхельм. Они обречены снова стать запуганными, злыми и несчастными, какими были, когда Отец Водоль в прошлый раз возглавлял Совет. И людям без Рождества придётся ой как несладко. Завтра утром миллионы детей обнаружат возле кроватей пустые чулки для подарков. И хотя Отец Водоль этого не осознаёт, ему происходящее тоже выйдет боком. А самое ужасное, что мы ничего не можем сделать. Даже если мы выберемся из тюрьмы, против нас будет целая армия кроликов – и все эльфы, поверившие тому, что написано в «Снежной правде». Это… – Отец Рождество запнулся. Он сам не верил в то, что собирался сказать: – Это…

Мэри замотала головой и тихонько всхлипнула.

А потом Отец Рождество произнёс слово, которое я надеялась никогда от него не услышать.

– Это невозможно, – сказал он.

Я вдруг подумала про Капитана Сажу. Мне очень хотелось верить, что он сидит дома, в безопасности. Было бы здорово оказаться рядом с ним.

– Прямо сейчас, – продолжал Отец Водоль, – в эту самую минуту, в четверть Поздноватого, когда весь мир готовится встречать Рождество, в Мастерской игрушек никого нет. Всем рабочим приказали разойтись. Они собрались в ратуше, где генералы кроличьей армии и мои журналисты растолковывают им, что происходит.

– Растолковывают, что происходит? – возмущённо фыркнула Мэри. – То есть врут?

Отец Водоль не обратил на неё внимания.

– Кстати о том, что происходит. Наверное, пришло время рассказать вам, что вас ждёт. Пасхальный кролик, тебе слово.

Но Пасхальный кролик его не слушал. Предводителя кроличьей армии куда больше интересовал красный полушубок Отца Рождество. Он придирчиво сравнивал его со своим потрёпанным красным камзолом.

– Какой он красный, – растерянно бормотал Пасхальный кролик.

– Ладно, – рыкнул Отец Водоль. – Сам расскажу. Сейчас вы находитесь очень глубоко под землёй. В самой глубокой части кроличьего лабиринта. Видите вон тот туннель?

Он ткнул пальцем в один из трёх туннелей, которые заканчивались в темнице.

– Видим, – ответила за всех Пикси Правды.

Отец Водоль кротко кивнул.

– Так вот, это скорее не туннель, а жёлоб. В банке оказалось слишком много шоколада. И кроликам требуется место, чтобы надёжно его спрятать. Место очень укромное. Потайной тайник. Короче говоря, мы решили, что шоколад будет храниться здесь. Мы опрокинем чан с расплавленным шоколадом, и он потечёт по жёлобу прямо сюда. Очень скоро шоколад высшего качества заполнит вашу темницу и накроет вас с головой. А потом он застынет, и всё будет кончено. Никто даже не узнает, что с вами сталось. Ваши кости останутся в шоколаде до скончания времён.

– Вот это смерть, да? – сверкнул глазами Пасхальный кролик. – Смерть от шоколада.

Капитан Сажа подошёл к моей клетке и принялся тереться головой о прутья. Он громко мурлыкал – наверное, потому, что понятия не имел, какая опасность нам угрожает.

Отец Рождество посмотрел на меня. На лице его играли мягкие отблески пламени.

– Ты с самого начала была права, Амелия. Не всё в этом мире возможно.

– Ну нет, Отец Рождество, – не согласилась я. – Давай же, ты сам вечно твердишь, что невозможность – это лишь возможность, которую мы ещё не увидели.

– Амелия дело говорит! – поддержала меня Мэри. – Помнишь? Когда-то мы думали, что навсегда останемся в работном доме.

– Что ж, теперь вам грозит навсегда остаться в подземной шоколадной тюрьме, – заметила наблюдательная Пикси Правды. – И умереть в самом скором времени. Не сказала бы, что это сильно лучше.

Но тут она кое-что вспомнила.

– Отец Рождество, а помнишь, как ты в первый раз залез в дымоход? Помнишь, какого размера было отверстие в крыше тюрьмы, куда посадил нас Отец Водоль? Оно было в десять раз меньше тебя. Но ты пролез! И сбежал. И это было самое чудесное, что я видела в жизни.

На губах Отца Рождество заиграла горделивая улыбка.

– Я с тех пор бывал в дымоходах и поменьше. И пролезал в дымоходы, которые и дымоходами-то назвать нельзя. А это уж совсем невозможно.

– Значит, ты сможешь вызволить нас и отсюда, – уверенно заявила я.

– Я смогу сделать что угодно, если появится надежда. Но здесь ужасно безнадёжная атмосфера.

– Сегодня сочельник! – напомнила я ему. – На тебя надеется весь мир!

Отец Рождество закрыл глаза и сосредоточился.

– Но сюда не долетает ни капли. Мы слишком глубоко под землёй. А Северное сияние слишком высоко.

– Значит, мы сами должны надеяться изо всех сил, – сказала я. – Если постараемся, успеем выбраться до того, как нас затопит шоколадом.

Отец Рождество крепко задумался.

– Должно произойти что-то невозможное. Это самый быстрый способ подстегнуть зарождение надежды. Нам нужно поверить в невозможное, а для этого нужно его увидеть.

Я зажмурилась и подумала о маме. После её смерти мне казалось, что больше ничего хорошего или весёлого в моей жизни больше не случится. Но я ошибалась. Жизнь в Эльфхельме не была безоблачной, но всё же радостей в ней хватало. Я каталась на коньках. Прыгала на батуте. Ела восхитительные ягодные пироги. После уроков играла с Мерцалкой в эльфийский теннис. Конечно, мне было тяжело учиться, но мало кто с улыбкой вспоминает школьные годы. А жизнь с Отцом Рождество, Мэри и Капитаном Сажей и вовсе была сплошным счастьем. Счастьем, которое когда-то представлялось мне невозможным.

– Ты спас мне жизнь, – сказала я Отцу Рождество. – Я в тебя верю.

– И меня ты спас, – добавила Мэри, сверля взглядом прутья решётки.

Пикси Правды напряжённо соображала, что бы такого сказать, чтобы поддержать Отца Рождество.

– Я воображаю, что мои подушки – это твой живот. Кладу на них голову и думаю о тебе.

Услышав это, Отец Рождество весело засмеялся, но едва его смех стих, мы услышали нарастающий шум. Что-то с бульканьем и плеском текло по туннелю. Это могло означать только одно: кролики вылили шоколад в жёлоб, и он с огромной скоростью устремился в подземное хранилище. Восхитительный аромат мчался впереди него. Восхитительный и пугающий. Кто бы мог подумать, что смерть пахнет шоколадом?..

– Ну, вот и всё, – сказала Пикси Правды.

– О нет, – сказала я.

– Мяу, – сказал Капитан Сажа.

– Нужно больше надежды! – сказал Отец Рождество.

А Мэри ничего не сказала. Только поднатужилась так, что щёки побагровели.

Через считаные секунды шоколад тёмным потоком хлынул из туннеля. Вскоре он уже плескался возле наших лодыжек. Капитан Сажа удивлённо смотрел, что это булькает у него под пузом.

– Капитан! – крикнула я, хлопая в ладоши, чтобы привлечь его внимание. – Беги отсюда! Брось нас!

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

А шоколад всё поднимался и поднимался. Вскоре я уже стояла по грудь в сладкой тёплой жиже, а Капитан Сажа плавал в ней кругами.

– Пейте его! – предложил Отец Рождество. Он по-прежнему не мог сотворить чудовство, в котором мы так отчаянно нуждались. – Пейте, сколько сможете!

Мы начали заглатывать шоколад. Только Капитан Сажа воздержался – он шоколад на дух не переносил. Но этот план был обречён на провал. Нельзя выпить банковский запас шоколада. Его было слишком много. Он плескался возле самых моих ушей. Я посмотрела на Пикси Правды – та плавала паническим брассом, стараясь не пойти ко дну. Вскоре мои ноги оторвались от пола клетки. Отец Рождество по-прежнему яростно поглощал шоколад, а Мэри единственная из нас хранила спокойствие. Она стояла с закрытыми глазами, хотя шоколад добрался ей уже до подбородка.

Мгновение – и пещера погрузилась во тьму. Это шоколад затушил факелы.

Я подняла руку и уткнулась пальцами в потолок клетки. Он стремительно приближался.

– Теперь мы точно умрём! – пискнула Пикси Правды.

На сей раз я не стала с ней спорить.

– Надежды нет, – булькнула я в густой и вязкий шоколад. – Это невоз…

И тут всё изменилось. Бывает, всё меняется так стремительно, что и слово не успеваешь договорить. Сейчас для этого хватило краткого мига между «з» и «м». Секунду назад я обречённо тонула в горячем шоколаде где-то глубоко под землёй – и вот уже лежала посреди улицы, перемазанная с ног до головы, и выдыхала облачка морозного пара. На указателе прямо передо мной крупными буквами было написано: «ОЧЕНЬ ТИХАЯ УЛИЦА».

Я ошарашенно оглянулась и увидела крохотный дом с ещё более крохотным окном и чёрной дверью. Здесь жил Отец Водоль. Весь покрытый шоколадом Капитан Сажа брезгливо тряс лапами. Рядом виднелась другая облитая шоколадом фигура: Пикси Правды сидела на земле и озадаченно чесала голову.

– Любопытно, – пробормотала она.

Чёрная дверь распахнулась, и на пороге показалась багровая от натуги Мэри. Она тяжело дышала и скрипела зубами, изо всех сил стараясь не уронить свою ношу – Отца Рождество. Выйдя на улицу, она аккуратно уложила его на землю рядом с нами.

Отец Рождество широко улыбнулся.

– Что случилось? – спросил он.

– Я наконец-то нашла волшебство, – устало ответила Мэри.

– Ты выбралась из клетки? Остановила время?

– Да, я сделала… невозможное.

Отец Рождество засиял, как медный таз.

– Я же говорил, что ты не зря ходишь на уроки практического чудовства! Ты всех нас спасла!

– Даже меня, – признала Пикси Правды. – Спасибо, Пухля… В смысле, Мэри.

– Да, полагаю, я всех спасла, – хихикнула Мэри и вытерла шоколад с лица.

А Отец Рождество поднялся, сгрёб её в охапку и смачно поцеловал.

– Отвратительно, – проворчала Пикси Правды. – Кажется, меня сейчас стошнит.

Я тоже встала с земли. На улице темнело. Пускай мы и избежали смерти, нам всё ещё грозила опасность. Для Эльфхельма мы по-прежнему оставались преступниками. Отец Водоль, Пасхальный кролик и его армия, а также толпа озлобленных эльфов жаждали нашей крови. Нам предстояло спасти Рождество – и самих себя.

– Идём в Мастерскую игрушек! – скомандовал Отец Рождество. – Быстрее!

И мы побежали, оставляя за собой коричневые следы.

– Но ты же остался.

– Я сп-п-прятался.

– И поступил очень храбро, Занудник, – сказала Мэри.

– Очень, – согласилась с ней я.

– Мяу! – добавил Капитан Сажа.

– Вам нужно от-тсюда уходить, – забеспокоился Занудник. – Всем вам. Они скоро вернутся.

– Отличная идея! – с энтузиазмом воскликнула Пикси Правды и начала пятиться к выходу из Мастерской. – Что ж, было приятно провести с вами время. Но я сегодня дважды чуть не умерла и не горю желанием искушать судьбу в третий раз. Раз уж с вами всё в порядке, я, пожалуй, удалюсь в свой скромный тихий домик в Лесистых холмах и приму ванну. Надо же смыть весь этот шоколад. Уверена, Маарта очень по мне соскучилась.

– Но ты не можешь уйти сейчас! – воскликнула я.

Глаза пикси расширились.

– А мне кажется, могу.

– Ты нужна нам.

– А мне нужна ванна, так что…

Но тут Отец Рождество догадался, что у меня на уме.

– Амелия права. Ты нужна нам, Пикси Правды. Помоги нам в последний раз.

– Правда – весьма интересное слово, – невозмутимо произнёс Отец Рождество. – Многие используют его с разными целями, искажая смысл. Но правда всегда одна. К счастью, мы привели с собой Пикси Правды. Как вы знаете, она говорит правду, только правду и ничего, кроме правды. Итак, ты расскажешь нам, кто стоит за ограблением банка?

– О нет, – вздохнула Пикси Правды. Все – и эльфы, и кролики – выжидательно смотрели на неё, и под их взглядами она чувствовала себя неуютно.

– Как-то неловко, – пробормотала она.

– Расскажи им правду, – попросил Отец Рождество.

Отец Водоль кинулся вперёд и призвал на помощь самое тёмное чудовство, чтобы заставить Пикси Правды замолчать. Но все эльфы знали, что ни одна сила в мире не помешает Пикси Правды сказать правду.

– Отец Водоль ограбил банк с помощью кроликов, – выпалила она. – Люди ни в чём не виноваты. Отец Водоль и Пасхальный кролик просто хотели убрать их с дороги. Они бросили нас в темницу под Эльфхельмом и попытались утопить в шоколаде. Вот почему мы покрыты им с ног до головы. Кстати, кролики построили под городом целый лабиринт. – Пикси Правды остановилась, чтобы перевести дух.

Эльфы в зале ахнули от изумления.

– Это так! – раздался в толпе голос Нуш. – Я сходила в банк и внимательно изучила место преступления. Под хранилищем есть туннель, который ведёт к системе подземных ходов. И там пещера, полная шоколада.

– От-тец Водоль снова нас обманул, – поддержал жену Занудник. – Он всегда нам врал.

– Теперь я могу идти? – поинтересовалась Пикси Правды.

Отец Рождество покачал головой.

– Потерпи, пожалуйста, у меня остался ещё один опрос. Амелия специально разбила сани? Она действительно целилась в кого-то, как написал Отец Водоль в «Снежной правде»?

– Я видела её в день, когда это случилось. Она обо всём мне рассказала. И хотя сама я врать не умею, ложь я чую за версту – лучше, чем любая другая пикси. Так что поверьте мне, это был несчастный случай. Амелия хороший человек… Пусть она немножко надоедливая, и я вечно из-за неё встреваю в неприятности, Амелия никогда не желала эльфам зла.

– Я знала! – воскликнула Матушка Брир. – Знала, что она хорошая.

– А я что говорил? – крикнул письмолов Пиппин. Из карманов у него торчали последние рождественские письма.

– Я люблю людей! – пискнул Малыш Мим.

Зал пришёл в движение. Кролики ждали приказов, но их предводитель замер на сцене рядом с Отцом Водолем.

– ТИШИНА! – завопил чернобородый эльф. – ТИХО! Какая разница, кто ограбил банк? Люди представляют для нас опасность.

Он повернулся к кроликам и ткнул пальцем в нашу сторону.

– Схватить их!

Но кролики не двинулись с места.

– Я знала, что Пасхальный кролик злой! – сказала Матушка Миро.

– И всегда таким был! – поддакнул Колумбус.

Я посмотрела на Пасхального кролика. Он выглядел смущённым и сбитым с толку, словно добро, таившееся в глубине его души, искало путь наружу, но он не знал, что с ним делать. Я вспомнила слова, однажды сказанные Отцом Рождество: «Если постараешься увидеть в ком-нибудь добро, оно обязательно засияет в ответ».

– Нет! – сказала я эльфам. – Пасхальный кролик вовсе не злой.

– Амелия! – рассмеялась Мэри. – Что ты такое говоришь? Он же едва нас не убил. И помогал Отцу Водолю.

– Да, но не он это начал. Когда-то, до войны с эльфами, кролики были добрыми и мирными.

– Вот! – воодушевился Отец Водоль. – Только вслушайтесь в эту дикую антиэльфийскую пропаганду. Она вас ненавидит!

– Это не так. Просто я не боюсь правды.

Внезапно к сцене подошёл самый старый эльф в ратуше, эльф с длинными седыми усами.

– Амелия, – обратился ко мне Отец Топо, и никто не решился его прервать. – Наверное, я единственный, кто помнит последнюю битву с кроликами, которая случилась сотни лет назад. Мне тогда было шесть, но я до сих пор стыжусь того, что видел. Мне стыдно за жестокость, проявленную эльфами. Никогда больше я не наблюдал ничего подобного. Вот почему я всегда старался стать другим. Приветствовал чужаков. Вот почему однажды я забрался на гору с внучкой и наложил чудовство на умирающего мальчика, пришедшего из мира людей. Мальчика по имени Николас. Этот мальчик стоит сейчас перед тобой. – Он кивнул на Отца Рождество. Тот улыбнулся и украдкой вытер слёзы.

– Я не хотел бояться чужаков. Но Отец Водоль не помнит былых войн. Может, если бы он видел то, что видел я, он бы иначе к этому относился. Но вот что я скажу тебе, Пасхальный кролик…

– Что? – встрепенулся тот. Он снова сжимал в лапе драгоценную подвеску, а болтающееся левое ухо вытянулось в струнку.

– Во-первых, – сказал Отец Топо, – советую тебе не доверять Отцу Водолю. Он печётся только о своих интересах. Остальные, будь то эльфы или кролики, его мало волнуют. А во-вторых, я глубоко сожалею о том, что случилось с кроликами. Мы не должны были прогонять вас с родных земель. Это было неправильно. И если бы собравшиеся здесь эльфы знали, как всё произошло на самом деле, они бы со мной согласились.

Извинений Пасхальный кролик явно не ожидал и теперь не знал, что сказать. Он открыл рот, но не издал ни звука.

– Почему вы медлите? – разъярился Отец Водоль и затопал ногами на кроликов. – Хватайте людей! Чего вы ждёте?

– Меня, – ответил Пасхальный кролик. – Они ждут меня. Приказы эльфов для них – пустой звук.

Кустистые брови Отца Водоля поползли вверх, а потом резко опустились вниз, словно крылья умирающей птицы.

– Ну так прикажи им!

– Я тоже не подчиняюсь приказам эльфов, если уж на то пошло, – осадил его Пасхальный кролик. Отец Водоль наконец замолчал.

Отец Рождество поднялся на сцену.

– Вражда между эльфами и кроликами должна остаться в прошлом. Мне жаль, что вас выгнали из Эльфхельма. Как глава Совета эльфов я объявляю, что отныне Эльфхельм открыт для кроликов. Что нужно сделать, чтобы мы жили в мире?

Эльфы, люди, пикси и кролики притихли в ожидании ответа. Пасхальный кролик посмотрел на свою подвеску.

А я вспомнила, что там, под слоем хрусталя, хранится крохотное шоколадное яйцо – последний подарок его матери. И меня осенило.

– Вам больше не придётся прятаться, – сказала я. – Пусть весь мир узнает о кроликах из Страны нор и холмов, как узнал об Отце Рождество. Нужно открыть людям смысл, который твоя мама вложила в своё последнее творение. Напомнить, что жизнь хрупка, но полна радости. Передать послание, скрытое в шоколадном яйце.

Пасхальный кролик вопросительно посмотрел на меня. Когда он не пытался никого убить, морда его становилась удивительно доброй.

– Я ничего не понял, – признался он.

– И не ты один, – сказала Мэри.

– Вы будете раздавать шоколадные яйца, как Отец Рождество раздаёт подарки, – терпеливо объяснила я. – И тогда чужаки больше не будут представлять угрозы для тебя и других кроликов. Все увидят, какие вы добрые. Думаю, Отец Рождество с радостью одолжит тебе сани и оленей на первое время… Ты сможешь работать вместе с ним на Рождество. Дети проснутся утром и найдут подарки в чулке, а шоколадные яйца – там, где ты их спрячешь.

– А это обязательно? – спросил Отец Рождество. Он выглядел чуть раздосадованным. Но потом опомнился и сказал: – Хотя о чём это я? Конечно, разумеется, мы сможем работать вместе! Никаких проблем.

Пасхальный кролик тоже наконец понял мою мысль.

– Послание, скрытое в шоколадном яйце, – медленно повторил он и сверкнул глазами.

– Не слушай их! – закричал Отец Водоль, охваченный страхом и яростью. – Они морочат тебе голову!

– Нет, они совершенно искренне, – сказала Пикси Правды.

Но Пасхальный кролик уже замотал головой.

– Нет, – решительно сказал он.

Сердце у меня упало.

Кролики приготовились к атаке. 382 поудобнее перехватила верный сачок.

– Так не пойдёт, – продолжил Пасхальный кролик. – Рождество уже завтра. Я не успею подготовиться! Шоколадным яйцам нужен собственный праздник.

Все осторожно выдохнули. А я озвучила идею, которая витала в воздухе.

– Может, тогда Пасха? День, когда кролики выходят из нор на поверхность. Тебя ведь потому и называют Пасхальным кроликом.

– Да, так и есть. – Пасхальный кролик улыбнулся впервые с момента нашего знакомства. – Пасха! Великолепно.

Я улыбнулась в ответ, а вслед за мной улыбнулись Отец Рождество, Мэри, Отец Топо, Пикси Правды, Нуш, Малыш Мим, Занудник, Пиппин, Матушка Миро, Фунтик, Лакричка, Матушка Брир и Матушка Бубенец. Вскоре улыбались уже все эльфы в зале, даже Колумбус (хотя его улыбка вышла слегка озадаченной – он думал о том, сколько книг по истории придётся теперь исправлять). Кролики тоже заулыбались. 382 убрала сачок.

Не улыбался только Отец Водоль.

А потом Отец Рождество вдруг нахмурился и посмотрел на часы. Стрелка стремительно подбиралась ко Времени, когда все ложатся спать.

– Так, эльфы, бегом в Мастерскую! Нам ещё нужно сложить игрушки в бездонный мешок! – поторопил он своих работников и устремился к двери, чтобы не опоздать на Рождество. Вслед за ним побежали все эльфы и даже кролики.

Очень скоро Отец Водоль остался в ратуше совсем один – и лицо его было краснее, чем солнце, клонящееся к закату.

Час спустя Отец Рождество стоял посреди Мастерской, раскрыв бездонный мешок. Очередь из эльфов и кроликов тянулась до самого Оленьего луга. Когда крольчиха 382 положила в мешок целую гору игрушек, Отец Рождество попросил меня проверить сани, которые уже ждали перед его домом, и подготовить оленей к полёту. Я подошла к делу со всей ответственностью. Олени охотно мне помогали – даже Комета, которая не очень-то любила упряжь и порой могла взбрыкнуть.

Я посмотрела на Блитцена.

– Что бы сегодня ни случилось, пожалуйста, давай обойдёмся без ныряния. Договорились? – попросила я.

Блитцен насмешливо фыркнул. Я проверила барометр надежды, стрелка которого прочно держалась на отметке «Удивительно надёжно». Запрыгнув в сани, я взяла поводья и принялась наблюдать, как медленно сокращается очередь. Наконец последний эльф исчез за дверями Мастерской, и вскоре оттуда вывалился Отец Рождество с мешком, перекинутым через плечо. Когда он подошёл, я вручила ему поводья и начала спускаться в снег.

– Амелия, ты куда? – удивлённо спросил Отец Рождество. – Оставайся, мне нужен второй пилот.

– Разве ты не помнишь, что случилось, когда я в прошлый раз управляла санями?

– Помню. Но Капитана Сажи здесь нет. Мэри обещала, что позаботится о нём. Смотри!

Он помахал Мэри. Она стояла на Оленьем лугу вместе с Нуш, Занудником, Малышом Мимом и Отцом Топо и крепко держала Капитана Сажу.

Эльфы, которые пришли проводить Отца Рождество, теперь толпились вокруг саней. Увидев среди них Кипа, я запаниковала.

– Может, ты возьмёшь вторым пилотом кого-нибудь другого? Например, Кипа. Он управляется с санями лучше всех в Эльфхельме.

Кип услышал меня, улыбнулся и покачал головой.

– Думаю, лететь должна ты, Амелия. Я ошибался на твой счёт. И хочу попросить прощения.

Я села в сани.

– На самом деле, – вдруг сказал Отец Рождество, – ты вполне можешь быть и первым пилотом.

– Что? – Я не поверила своим ушам.

Отец Рождество протянул мне поводья.

– Давай, Амелия. Покажи, на что ты способна.

– Но…

Растерянно оглянувшись, я заметила в толпе Мерцалку. Она улыбалась и показывала мне поднятые вверх большие пальцы. Рядом с ней стояла Снежинка. А неподалёку – Отец Водоль, до того мрачный, что эльфы обходили его стороной, боясь заразиться дурным настроением.

– Амелия, у тебя получится! – крикнула Мэри.

Я посмотрела на барометр надежды, закрыла глаза и изо всех сил поверила в то, что всё будет хорошо.

– Вперёд, Блитцен! – крикнула я. – Вперёд, Резвая! Скакун, Танцор, Гроза, Купидон, Вихрь, Комета! Полетели!

Толпа расступилась, пропуская нас, и мы помчали по заснеженному лугу к покрытому льдом озеру. Вскоре дробный стук копыт сменился тишиной – мы оторвались от земли. Натянув поводья, я направила оленей к Очень большой горе.

Целый мир расстилался под нами. Невидимые и беззвучные, мы летели в ночном небе – два человека, которые не принадлежали ни одному месту на земле.

Отец Рождество.

И я.

Мэри продолжала разрабатывать маршрут для ежегодного кругосветного путешествия Отца Рождество. Кроме этого, она открыла кафе на месте бывшего «Фи́гового пудинга» и назвала его «Волшебные пироги Матушки Рождество». Вскоре оно стало самым популярным в городе. Любовь Мэри к Отцу Рождество со временем только росла, и это было абсолютно взаимно. А щёки её с каждым днём становились всё румянее от счастья.

Воздух снова полнился надеждой. Северное сияние горело неизменно ярко. А письма Отцу Рождество всегда добирались до вершины горы.

Да и у меня в жизни всё наладилось. Ещё как наладилось!

Эльфы больше не шептались за моей спиной, а я не чувствовала себя незваным гостем. Эльфхельм стал местом, где рады и людям, и кроликам. В школе дела тоже пошли на лад. Матушка Бубенец и другие учителя меня зауважали, а Колумбус даже поручил особое задание – написать новую историю Эльфхельма, в которой будет правда и только правда о кроликах. Мерцалка со Снежинкой стали моими друзьями и больше не смеялись надо мной на уроках свистопляски.

Работая на «Ежеснежник», я в конце концов смогла оплатить ремонт «Снежной бури». Мы с Кипом даже немного подружились. Во всяком случае, иногда мы болтали и сравнивали истории нашего похищения. Я выиграла соревнования по санному спорту среди юниоров (речь, конечно, идёт о летающих санях) и с гордостью носила свой значок.

Благодаря моей статье о Пасхальном кролике и Отце Водоле продажи «Ежеснежника» взлетели до небес. Нуш назначила меня главным корреспондентом по делам кроликов, и моё интервью с Пасхальным кроликом единогласно признали «самым душераздирающим чтением года».

Жизнь текла своим чередом. Рождество приходило и уходило, годы сменяли друг друга. Отец Рождество трудился в Мастерской игрушек, Мэри пропадала в кафе, а я корпела над уроками и статьями для «Ежеснежника» – однако ничуть не страдала, поскольку освоила искусство эльфийского «корпения», которое ни капельки не похоже на человеческое.

Много лет спустя, в славный рождественский день, я в последний раз оставила Эльфхельм и полетела на санях в Лондон, чтобы открыть там приют – «Волшебный дом для девочек и мальчиков». Я покинула Волшебные земли не потому, что мне там было плохо. Как раз наоборот: я никогда не была так счастлива, как с Отцом Рождеством и Мэри, среди эльфов и кроликов.

Но я помнила, как мне жилось прежде, когда я была несчастной сиротой в работном доме. И знала, что таких несчастных девочек и мальчиков в мире людей хватает. Поэтому я решила последовать примеру Отца Рождество – и подарить детям немного радости в виде крыши над головой, чистых кроватей и вкусной еды, приготовленной по лучшим рецептам Мэри. А ещё я учила их читать и писать.

Я часто рассказывала сиротам историю своего детства. В холодные зимние дни, после вечернего чая с кексом, я садилась у камина, а дети собирались в кружок, чтобы послушать, как мне жилось в Эльфхельме.

Я рассказывала им об эльфах, пикси и троллях. Об Отце Рождество, Матушке Рождество и Пасхальном кролике. Я рассказывала, как письма Отцу Рождество летят к Очень большой горе, а на вершине их ловит акробатически одарённый эльф по имени Пиппин, которому нет равных в прыгании и хватании.

Даже сейчас, будучи уже старой, я продолжаю рассказывать детям эти истории. Потому что миру, полному новых изобретений, миру, где летают самолёты и ездят шумные автомобили, всё равно нужна надежда – и волшебство.

И хотя я никогда уже не вернусь в Эльфхельм, я чувствую силу чудовства. Пусть меня так и не зачаровали, я сама творю волшебство тем, что делаю людей счастливыми. Я вижу в них доброту – и помогаю ей засиять в полную силу.

Как сказал когда-то Отец Рождество, улыбка – лучшее волшебство, которое только можно вообразить.

И в этот рождественский день, дописывая последние строки своей истории, я улыбаюсь. На столе передо мной лежит письмо от Отца Рождество. Он оставил его на каминной полке.

В письме всего два слова: «Спасибо, Амелия».

Но они сказали мне всё, что нужно. Потому что у слов есть своё, особое волшебство, и сила его безгранична.

Прежде всего – тебе, читатель! Уверен, ты читал книгу внимательно, не слишком быстро, не слишком медленно и ни разу не уснул. Молодец, так держать.

Крису Моулду, иллюстратору, за чудесные рисунки для моей истории. Книги с красивыми иллюстрациями – лучшие из лучших из лучших.

Фрэнсис Бикмор, моему чудесному редактору. За то, что говорила мне, какие куски текста нужно переписать, а какие лучше не трогать.

Клэр Конвилл. Моему агенту. За то, что была такой мудрой и милой.

Всему издательству Canongate, которое в поте лица трудилось над выпуском этих книг. Особенно Рафи Ромайе, Меган Рейд, Роне Уильямсон, Дженни Фрай, Клэр Максвелл, Элис Шортленд, Нилу Прайсу, Джейн Пайк, Андреа Джойс, Кэролайн Кларк, Кристоферу Гейлу и – никого не забыл! – Джейми Бингу.

Спасибо Андреа Сэмпл, моей верной подруге. Она прочитала эту книгу первой, когда все ошибки ещё стояли на своих местах, и помогла мне от них избавиться. Благодаря ей эта книга и другие становятся лучше, чем могли быть.

И разумеется, спасибо Отцу Рождество. Большое и толстое.

Но главное, я должен поблагодарить двух самых замечательных детей на свете – Перл Хейг и Лукаса Хейга. Для них я пишу эти книги. Они каждый день наполняют мою жизнь волшебством, и я надеюсь вернуть им хоть каплю этого чуда.

Спасибо вам всем.

И Счастливого Рождества!