Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
ГЛАВА 1
Дрю
Я разгладила складки белой ткани с рюшами на бедрах и втянула воздух; платье сильно стягивало в груди, но чудесно подчеркивало мое декольте, однако дышать полной грудью было невозможно.
‒ Я, правда, не могу дышать, ‒ сказала я, в очередной раз пытаясь сделать глубокий вдох.
‒ Это займет около часа, ‒ сказала Энни. ‒ Сразу после церемонии ты сможешь переодеться в свое вечернее платье для приема.
‒ Да, наверное, ‒ ответила я. ‒ Кто вообще дышит на своей свадьбе? ‒ пошутила я.
Лиза, одна из трех подружек невесты, сделала последние штрихи в прическе, заправляя несколько прядей заколками и оставляя несколько вокруг моего лица.
‒ Мое свадебное платье было такое узкое, что я еле выдержала церемонию, ‒ сказала она. ‒ Не дышать на своей свадьбе ‒ традиция, проверенная временем.
‒ Что ж... к черту традиции, ‒ сказала я. ‒ Мне нравится дышать. Дышать хорошо.
Энни стояла напротив меня, поправляя мне макияж.
‒ Декольте классное. Выглядеть сексуально на своей свадьбе тоже классно. Дышать? Хм, это переоценили.
Я попробовала сделать еще один вдох и почувствовала, как грудь вжалась в ограничивающий ее материал. Голова кружилась, и я была рада, что сидела. У меня было всего лишь легкое головокружение из-за нервов. Я нервничала, и это было больше похоже на правду. И да, еще я абсолютно не могла дышать. У меня была паника. Я любила Майкла, по-настоящему любила. Я любила его. Я готова была выйти замуж. Я была готова стать Дрю Коннолли-Моррисон. Миссис Майкл Моррисон. Дрю Моррисон.
Господи, все это звучало как-то неправильно.
Но Майкл настоял на том, чтобы я взяла его фамилию, хотя бы через дефис. Он ворчал когда-то, что консервативен в этом плане.
Мне нравилось мое имя, и я не хотела его менять. Дрю Коннолли: оно звучало. Это было сильное имя, и, важнее всего, оно было моим.
Дышать становилось с каждым моментом все труднее и труднее, или, возможно, это всего лишь доказывало тот факт, что я была близка к кислородному перенасыщению. Я постаралась восстановить дыхание, но мои легкие, видимо, наотрез отказывались получать этот сигнал.
‒ Мне надо увидеться с Майклом, ‒ сказала я.
Он всегда находил способ меня успокоить, когда я начинала паниковать или раздувать из мухи слона. Он целовал меня и обнимал, говорил, что все будет отлично, и почему-то это всегда работало. Не всегда так, как я хотела или ожидала, но... все срабатывало.
Свадьба состоится, и брак тоже сложится.
Но... Я хотела, чтобы мой брак не просто СЛОЖИЛСЯ. Я хотела, чтобы он был потрясающим.
Энни и Лиза переглянулись.
‒ Эм... ну... ты же знаешь, что видеть невесту в свадебном платье ‒ плохая примета для жениха.
‒ Я прикроюсь или что-то вроде того. Вы можете просто позвать его?
Еще один взгляд между двумя девушками.
‒ Это просто нервы, милая, ‒ сказала Лиза.
Энни застегнула свою косметичку.
‒ Просто делай больше неглубоких вдохов и сосредоточься на том, как будешь идти по проходу к алтарю. Все будет нормально.
Я перевела взгляд с Энни на Лизу и обратно, чувствуя, возможно несправедливо, будто они от меня что-то скрывали или уходили от темы. Что-то было. Я не была близка ни с одной из них, хотя они были важными персонами, как и лучшие друзья Майкла: Нейт и Эрик, Лиза была женой Нейта, а Энни ‒ девушкой Эрика. Был еще один шафер Тони, двоюродный брат Майкла, и еще одна подружка невесты Тани, одна из друзей Лизы, которую пригласили лишь для того, чтобы уровнять стороны. Я была едва с ней знакома, и мне было на нее плевать, но ведь нельзя иметь двух подружек невесты и трех шаферов, верно?
Я вздохнула.
‒ Полагаю, мне просто надо побыть одной несколько минут.
‒ Конечно, ‒ сказала Энни. ‒ Мы поможем Тани с цветами.
Я нахмурилась.
‒ Помочь Тани с цветами? Цветы были расставлены флористом, я сама проверяла их сегодня утром.
Лиза заколебалась и облизнула губы.
‒ Я... она просто проверит еще раз. Знаешь, просто... чтобы убедиться, что все идеально.
Честно, мне было все равно, что там делала Тани, поэтому я просто пожала плечами.
‒ Как хотите. Мне просто нужна минута. Спасибо, девочки.
‒ Конечно, Дрю, ‒ сказала Лиза, и они вышли из комнаты, помахав кудряшками перед моим отцом, когда проходили мимо него.
У меня никогда не было собственных подруг, никого, кто бы мне нравился или кому бы я доверяла. Я не доверяла никому, кроме своего отца.
И Майкла. Я доверяла Майклу.
Майкл был замечательным.
Неотразимый, успешный, добрый. Работал в торговле на сайте «Амазон». Никакого пивного живота, все волосы на месте, ходил в спортзал каждые два-три дня, мог куда больше пяти минут в постели. Что в нем можно было не любить?
Мне надо было увидеть Майкла. Если бы я его увидела, все бы мои проблемы исчезли.
Вот так это всегда работало.
Майкл был приверженцем традиций, так что я знала: он не захочет видеть меня в платье до того момента, пока я не пройду по проходу, поэтому я высунула голову из-за двери комнаты Воскресной школы, где я переодевалась. Мой отец сидел на лавочке у противоположной стены и смотрел что-то в телефоне. Он был моим лучшим другом, моим теской: он был Дру Коннолли, а я ‒ Дрю Коннолли. Возможно, это банально, но он все, что у меня было.
‒ Папочка?
Он взглянул на меня и улыбнулся.
‒ Что такое, малышка?
‒ Ты взял этот дурацкий плащ, который все время носишь?
Он нахмурился.
‒ Мы живем на Северо-Западе Тихого океана, Дрю, здесь плащ не является чем-то глупым. Это практично. Ну, и да, я его взял. А что?
‒ Мне нужно увидеться с Майклом, но я не хочу, чтобы он пока что видел мое платье.
Отец кивнул.
‒ Ах, конечно. ‒ Он встал, прошел вниз по коридору и снял свой любимый плащ двадцатилетней давности с вешалки.
Я ненавидела этот плащ. В нем он выглядел как сыщик-детектив из мрачных детективных фильмов сороковых годов. Но на тот момент это было именно то, что было мне нужно, поэтому я накинула его поверх платья и застегнула пуговицы, обернулась вокруг своей оси, постучала каблуками и попозировала... без единой капли сарказма, конечно же.
‒ Как я выгляжу?
Отец ухмыльнулся.
‒ Выглядишь шикарно, детка. Вот видишь, плащ всегда в моде.
Я посмотрела на него.
‒ Не заставляй меня начинать снова, папа. Плащ никогда не был модным. Никогда. Разве что на пять минут в 1940-х годах, так что вот так. ‒ Я прижалась к нему и поцеловала. ‒ Я вернусь, и тогда мы будем готовы начать, хорошо?
Отец посмотрел на меня особым взглядом. Который я ненавидела. Взглядом, который говорил мне, что он не особо одобряет Майкла и свадьбу, но поддерживал, потому что я была его единственной дочкой, и он любил меня.
‒ Если ты уверена, что это то, чего ты хочешь, тогда да, мы будем готовы. Семья Майкла здесь, все шестьдесят четыре человека. ‒ Он ухмыльнулся. ‒ Роландо, Уикерс, Джонсон, Бенсон, Айерс и Майклсон тоже здесь со своими семьями, также у нас есть парочка людей и с нашей стороны. Но если у тебя будут какие-нибудь сомнения, только скажи ‒ и мы организуем побег.
‒ Я уверена, папочка. Клянусь. ‒ Я прижалась к нему и поцеловала. ‒ Пока подожди здесь, я скоро вернусь.
Он сел обратно, достал телефон и продолжил листать, готовый ждать столько, сколько будет нужно, потому что у него было установлено приложение «Buzzfeed», а в нем было что посмотреть.
‒ Ну что ж, я буду здесь.
Комната Майкла была дальше по коридору за углом. Два его лучших друга Нейт и Эрик развалились на скамейке, как и мой папа, передавая друг другу флягу и смеясь над чем-то в телефоне Эрика. Лиза и Энни столпились вокруг Эрика и его телефона, смеясь и тоже выпивая из фляги, когда до них доходила очередь.
Я подошла к ним, но они были так увлечены просмотром, что не заметили меня. Я была достаточно близко, чтобы услышать, что было в телефоне Эрика. Звучало как порно и, подойдя ближе, я увидела, что так и было. Эрик держал телефон так, чтобы все могли видеть, его ладони были сложены лодочкой, чтобы было лучше слышно. Я встала рядом с Лизой.
‒ Что вы смотрите? ‒ спросила я, хоть и стояла достаточно близко, чтобы понимать, что именно они смотрят.
Только в этом не было никакого смысла.
Этого быть не могло.
Эрик тут же посмотрел на меня, затем сразу же на телефон, и снова на меня в полном недоумении, которое переросло в панику.
‒ Черт, Дрю, я... мы... мы смотрели... ничего. ‒ Он выключил телефон и сунул его в карман. ‒ Не переживай насчет этого. Глупое видео от моего приятеля.
Я была спокойна, пока что.
Это было не то, что я думала.
Он не мог.
Так ведь?
‒ Это не то, на что похоже, ‒ сказала я.
Эрик заерзал на месте и взглянул на друзей, взглядом моля их о помощи.
Лиза бросила взгляд на комнату Майкла, широко раскрыла глаза и снова посмотрела на меня, говоря немного громче, чем стоило бы.
‒ Не хочешь выпить, Дрю? ‒ Она выхватила флягу у Нейта и сунула мне в руку. ‒ Выпей. Это «Джим Бим».
Я прошла мимо, полностью игнорируя ее и флягу, двигаясь к дверной ручке.
‒ Ты не должна видеть его до свадьбы, Дрю! ‒ Крикнула Лиза, встав между мной и дверью. ‒ Это плохая примета.
‒ Он не должен видеть меня в свадебном платье до церемонии, ты, идиотка. ‒ Тут я осознала, что мне никогда не нравилась Лиза. Она была неинтересной и глупой, и теперь не позволяла мне увидеть жениха в день нашей свадьбы? ‒ Вот почему я в плаще, уйди с дороги!
И тогда я услышала.
Майкла.
Как он издает... характерные звуки.
Лиза тоже слышала, поэтому говорила громче, чем было нужно.
Я закусила губу и сильно зажмурила глаза, пытаясь заставить себя не сорваться. Повернувшись к Эрику, я вытянула руку.
‒ Телефон, Эрик. Сейчас же.
‒ Зачем он тебе? Ты ведь и так знаешь, что увидишь там, ‒ поколебавшись, произнес он.
Я встала у него перед лицом.
‒ Телефон... быстро, ‒ произнесла я, используя всю жесткость в голосе, которую я переняла у отца, ту самую, благодаря которой чувствовала власть.
Мой отец был полицейским, инструктором строевой подготовки в корпусе морской пехоты США и тем еще скандалистом, поэтому он был экспертом в том, что он называл «Голос Власти». Также он обучил меня, как обороняться, наверно с тех самых пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы ходить куда-то одной. Поэтому в моих силах было надрать задницу любому мужику менее чем за тридцать секунд, и Эрик отлично это знал. Черт, он сам видел, как я не один раз так делала.
Он вытащил телефон из кармана, разблокировал и отдал мне... видео было на паузе.
На видео была та самая дверь, что находилась позади меня, именно та дверь, которая вела в уборную Майкла. Дверь была приоткрыта, и видео было снято через щель. Майкла было хорошо видно, брюки от его свадебного костюма покоились у его лодыжек. Бабочка на шее была идеально завязана, жилет надет и застегнут поверх белоснежной рубашки, нижние полы которой свисали из-под жилета.
Перед ним, склонившись на стуле, была Тани, лучшая подруга Лизы и моя третья подружка невесты. Да, ее действительно звали Тани. И это имя ей также идеально подходило: высветленные волосы, большая ненатуральная грудь, безнравственная, работавшая стриптизершей. На видео член Майкла входил в ее киску, а она стонала так, будто ей это нравилось. Громко.
Мне хотелось увидеть, что там было такого веселого, поэтому я прокрутила видео назад к началу. На записи было видно, как Майкл зацепился через собственные штаны и плюхнулся на задницу, а Тани так и стояла, склонившись над стулом с поднятым на бедра платьем. Эрегированный член Майкла заколыхался, упал вниз, а затем опять закачался из стороны в сторону, когда Майкл упал на пол. Честно говоря, это была истерика. Было достаточно смешно, несмотря на обстоятельства, и я по-настоящему захихикала.
Но я быстро протрезвела.
‒ Он все еще там? ‒ спросила я, бросив в него телефон Эрика. ‒ Трахает Тани?
Никто не ответил, что и было тем ответом, который я ожидала; я видела достаточно, не было необходимости устраивать ему очную ставку.
Я стянула с пальца обручальное кольцо с бриллиантом в карат и сделала глубокий вдох... по крайней мере, вдохнула так глубоко, насколько могла, в любом случае... чтобы отсрочить срыв еще на несколько минут. Я повернулась к Лизе, схватила ее за запястье и вложила кольцо ей в ладонь.
‒ Тани может забрать его.
Я повернулась и ушла, борясь с желанием поддаться полнейшему нервному срыву.
Отец все еще ждал на лавочке и посмотрел на меня, когда я промчалась мимо него.
‒ Детка? Дрю? Что случилось?
Я продолжала маршировать, папа последовал за мной. Мы вышли из церкви под сиэтловский ливень меньше чем за шестьдесят секунд.
‒ Ты был прав, папа, ‒ смогла сказать я, подойдя к водительскому месту папиной полуразвалившейся красной «Такомы 07», на которой мы приехали сюда, но теперь мне было необходимо сесть за руль. Мне нужно было убраться отсюда, как можно быстрее.
Папа не терял ни минуты и запрыгнул на пассажирское сиденье, что было отлично, поскольку ждать я не собиралась. Как только мой зад опустился на кресло из поблекшей и потрескавшейся ткани, я завела двигатель и машина сорвалась с места.
‒ Прав насчет чего? Что происходит? ‒ спросил он, когда я вырулила с парковки церкви на главную дорогу.
Водить машину меня учил отец, поэтому он был в слегка расслабленном состоянии, даже не смотря на мою дикую манеру вождения.
‒ Насчет Майкла, насчет всего. ‒ Я шмыгнула носом и постаралась больше так не делать, поскольку знала, что если начну, то остановиться уже будет невозможно. ‒ Он... он... Тани, он... ЧЕРТ! ‒ Я так сильно ударила кулаком по рулю, что вся машина подпрыгнула. ‒ Этот кусок дерьма трахал Тани в комнате для одевания.
Папин глаз дернулся, а огромный кулак сжался.
‒ Я знал, что этот болван был скользким мерзавцем.
‒ Да, ты знал.
‒ И что теперь?
Я расстегнула плащ, сбросила его с плеч и отдала отцу.
‒ Теперь я могу напиться в стельку. А потом? Не знаю. ‒ Я топталась на месте, пытаясь развязать корсет, и умудрилась немного распустить его, чтобы дышать безболезненно.
Папа положил свои крепкие руки мне на плечи:
‒ Остановись, пупсик. Я поведу.
Я повернула руль вправо, заехала на бордюр и затормозила на парковке у аптеки. Мы в суматохе поменялись местами, и, когда я опустилась на пассажирское сиденье, папа опять тронул машину с места, но могу побиться об заклад, сделал он это намного мягче, чем делала я.
Он взглянул на меня:
‒ Расплачешься?
Я кивнула.
‒ Сильно. Пап, буду реветь до неприличия, что ты себе даже и представить не можешь.
Он засунул руку в задний карман и вытащил настоящий носовой платок. Отец в классическом проявлении. Он был не настолько стар, поскольку встретил маму, когда ему было девятнадцать, но вел себя, будто был из предыдущего поколения. Носовые платки, плащи, и я была глубоко уверена, что у него где-то была припрятана фетровая шляпа.
Я уставилась на носовой платочек.
‒ Ты вытирал им нос?
Он пожал плечами.
‒ Конечно, это же платок.
‒ Это отвратительно.
Отец убрал его обратно в карман.
‒ Как хочешь. Но, знаешь ли, он чистый. У меня их несколько, и я их стираю. Этот без засохших соплей двадцатилетней давности.
От этой фразы я хихикнула, потому что именно это я себе и представила. Но именно смех-то меня и сломал ‒ я больше не смогла сдерживать чувств. Все началось с одной слезинки и хлюпанья носом, потом обернулось рыданиями и завершилось резко разразившейся уродливой истерикой, как и ожидалось.
Я взяла носовой платок, грязный, каким он и был, и вытерла им глаза, не беспокоясь о том, что могла размазать тушь.
Довольно быстро я завыла белугой, и слезы застилали глаза с такой силой, что ничего не видела, и я почувствовала, что отец съехал на обочину. Он отстегнул мой ремень безопасности и прижал к себе, крепко обняв своими мощными руками, пока я плакала. От него пахло чем-то отеческим, и мне было комфортно в его объятьях.
Он позволил мне плакать столько, сколько было необходимо, и когда я наконец-то выплакалась, он забрал у меня платок, вытер мое лицо и опять засунул его себе в карман.
‒ Тебе лучше?
Я тряхнула головой:
‒ Нет, нисколько. Но на данный момент с истерикой покончено. Пора напиться в стельку.
Отец повез меня в свою любимую забегаловку ‒ бар для полицейских возле небольшого аграрного аэродрома на окраине Сиэтла. Под «небольшим» я подразумевала крошечный с почтовую марку. Самым большим самолетом на поле был двухмоторный винтовой самолет, который загружали деревянными ящиками; остальные самолеты были представлены одномоторными Сесснами, Пайпер Кабами, Бичкрафтами и другими одномоторными частными самолетами. Папа знал здесь всех, поскольку служил двадцать лет и ходит именно в этот бар еще больше времени; этот бар был даже не полицейским, а больше частным, в основном папиным и его друзей-полицейских.
Когда мы вошли, все головы повернулись в нашу сторону, поскольку это место принадлежало к таким, куда не ходят без приглашения. Поэтому когда парни увидели меня в платье, испачканном грязью от прогулки под ливнем, с размазанной от слез тушью... ну, те копы были близкими друзьями. Они сами заботились о себе. Им хватило одного взгляда на меня, чтобы поставить стулья в круг, посадить меня, достать бутылку самого лучшего виски в заведении и налить мне двойную порцию. Видите ли, я выросла с этими парнями. Их жены нянчили меня, пока папа работал на выходных или в ночную смену посреди недели. Они приезжали в середине ночи, когда отцу нужно было уехать на допрос подозреваемого. Они прикрывали меня, когда я сбегала на свидания с мальчишками в старших классах. Все эти парни были рядом всю мою жизнь.
Я выпила первую двойную порцию виски и выслушала, какие планы они строили по отношению к Майклу, а затем подождала, пока детектив Роландо не налил мне вторую порцию. Я посмотрела на каждого из них по очереди: Роландо, Уикерса, папу, Бенсона, Айерса, Майклсона... Очевидно, папа написал им, чтобы они встретились здесь с нами после того, как я сбежала со свадьбы.
‒ Никакой мести, парни. ‒ Я наградила их пристальным взглядом, пока они не поняли, что я была полностью серьезна. ‒ Он этого не стоит. Он может яшкаться с Тани, а она с ним. Никакой мести. Хотя, если вы поймаете его при превышении скорости, не отпускайте с предупреждением. Я больше не собираюсь тратить ни мгновения своей жизни на него, так стоит поступить и вам.
Я услышала хор согласия. Выпив вторую порцию виски, я начала вытаскивать шпильки из прически, как только волосы рассыпались по плечам, я уже была навеселе.
Я перешла со скотча на бурбон, с двойных порций ‒ на шоты, за которыми пошли пинты местного крепкого пива.
Видите, я училась пить с копами... а эти парни умели напиваться.
На тот момент я потеряла счет, но, черт, подсчет для меня был не на первом месте.
В какой-то миг Майклсон включил в баре радио, на котором играла песня о разбитом сердце, и, учитывая до какой степени я была пьяна, я прониклась этой песней. Действительно, реально ею прониклась.
Отец с Айерсом в какой-то момент ушли, чтобы арестовать какого-то подозреваемого, за которым охотились, поэтому я осталась с Майклсоном, Бенсоном и Роландо ‒ папиными самыми близкими друзьями в полиции, мужчинами, которые для меня были словно родственники.
Майклсон сидел рядом со мной и фонтанировал подвыпившей мудростью.
‒ Не падай духом из-за этого мерзавца, Дрю. Держи голову высоко, поняла? Он урод и балбес, и не достоин твоих слез. Поэтому просто забудь о нем, договорились?
‒ Точно, ‒ ответила я, поскольку уже давно это и был мой план, но они продолжали упоминать в разговоре Майкла. Что, по моему опьяненному мнению, было неэффективно. ‒ Мне нужно начать все заново.
‒ Начать все заново. Прекрасный план. Ну его к чертям и начинай заново, ‒ подбодрил Роландо.
Я встала и, пошатываясь, прошлась по бару к грязному окну. Самолет готовился к взлету, пытаясь воспользоваться временным затишьем дождя.
‒ Я всю жизнь прожила в Сиэтле. Нигде больше не была. Майкл... везде, куда бы я не пошла в этом гребанном городе, могу наткнуться на него. Я была с ним четыре года. Четыре чертовых года! Как долго он изменял мне? Или это было подобие какой-то дурацкой последней гулянки вместо холостяцкой вечеринки? Или, погодите, нет, у него была вечеринка. И я довольно-таки уверена, что они были в стрип баре. Поэтому... черт, какая разница. Я просто... ‒ В действительности я ни к кому не обращалась во время этого монолога. ‒ Не знаю, смогу ли остаться теперь в Сиэтле. Мне необходимо... мне необходимо выбраться отсюда.
Роландо подошел ко мне, оставаясь на уважительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы подхватить, если бы меня вдруг вырубило или зашатало. Возможно, было и то, и другое.
‒ Куда бы ты поехала?
Я пожала плечами, от чего потеряла равновесие и схватилась за стойку, чтобы не упасть.
‒ Не знаю, Ландо. Куда угодно, только бы не оставаться здесь. Возможно, я просто... сяду на один из этих самолетов и полечу туда, куда он направляется.
Роландо похлопал меня по плечу.
‒ Твой старик не будет знать, куда себя деть, если ты уедешь, Дрю. Но я понял, к чему ты клонишь.
‒ Я всю жизнь провела здесь. Здесь пошла в колледж, пошла на первую работу, встретила Майкла. Как я могу начать жизнь заново в том месте, где всегда жила? ‒ В глазах начало двоиться, но я понимала, насколько глубоко в душе эти слова были правдивы.
Под рукой я сжимала сумочку, в которой лежали удостоверение личности и банковские карты, а также телефон и зарядное устройство. У меня не было одежды, кроме свадебного платья, в которое я была одета.
Да пошло оно все к чертям, так ведь?
Я не могла здесь больше оставаться ‒ мне нужно было уехать.
Я смотрела в окно на то, как самолет вырулил на взлетную полосу и взмыл ввысь.
Что если..?
Я выпрямилась.
Еще один самолет показался вдали, огни были включены, пропеллеры вертелись, и он ждал своей очереди на взлетной полосе. Я его даже толком и не видела, а видела только то, что он представлял для меня, ‒ свободу, новое начало. Увидела, как пропеллеры на обоих крыльях вертелись, огни на хвостовой части мигали, а пилот начал выруливать с линии ожидания малой авиации на взлетную полосу.
Я повернулась к Роландо и Майклсону:
‒ Я улетаю.
Оба нахмурились:
‒ Ты... что?
Схватив сумку со спинки стула, я перекинула ее через плечо.
‒ Я больше не могу здесь находиться. Мне нужно уехать.
‒ И куда ты направляешься? ‒ Майклсон, который казался чуть более легкой версией Жирного ублюдка из «Остина Пауэрса», встал и поковылял за мной. ‒ Ты не можешь вот так просто уехать, Дрю. А как же твой отец?
Я вытащила из сумочки телефон и помахала им перед ним.
‒ Я позвоню ему, как только доберусь до пункта назначения. Я уезжаю не навсегда, просто... я не могу больше здесь находиться.
Я толкнула дверь и побежала на трехдюймовых каблуках по парковке, которое было ничем иным, как аэродромом с постовой марки: ни охраны, ни ограждения ‒ никто не останавливал меня, когда я драпанула по траве к взлетной полосе.
Роландо был у меня на хвосте.
‒ Ты пьяна, Дрю. Нельзя сейчас принимать решение, не в таком состоянии.
‒ Так нужно. Это сумасшествие, но именно это мне следует сделать. И я это сделаю сейчас. Скажите папе, что я его люблю и позвоню, как только смогу, хорошо?
Я сняла туфли, зажала их в руке побежала по полю к взлетной полосе. Теперь самолет выстроился в начале полосы, пропеллеры уже вертелись с максимальной скоростью. У меня не было сил, но каким-то чудом я оставалась на ногах, пока не добежала до взлетной полосы, подняла руки вверх и начала махать ими, чтобы самолет остановился.
Пилот открыл свою дверцу, а пропеллер замедлили свой ход.
‒ Что случилось, леди? Нельзя вот так выскакивать перед самолетом. Хотите, чтобы вас убило?
Я взобралась сбоку, открыла дверцу и села на место помощника пилота.
‒ Я лечу с вами! ‒ крикнула я.
Он уставился на меня.
‒ Черта с два!
Я открыла кошелек и вытащила всю имеющуюся наличку ‒ чуть больше тысячи долларов, которые я планировала потратить во время медового месяца на Гавайях.
‒ Вот, ‒ сказала я, протягивая ему деньги. ‒ Тысяча двести долларов, чтобы вы закрыли рот и взяли меня с собой туда, куда направляетесь.
‒ Я везу груз в...
‒ Мне плевать, даже знать этого не хочу! ‒ ответила я, перебив его на полуслове. ‒ Меня это не волнует. Главное чтобы это было подальше отсюда.
Он долго и пристально смотрел на меня, затем взял наличку, спрятал ее в нагрудный карман рубашки на пуговицах и с короткими рукавами; мне показалось, что я услышала, как он промямлил себе под нос что-то наподобие «Аляска, тогда мы летим к тебе», но не была в этом уверена, поскольку последние несколько шотов вдруг дали о себе знать: у меня закружилась голова и начала накатывать тошнота.
Когда я, наконец-то, подавила приступ тошноты, то повернулась к пилоту. Теперь мы уже были в воздухе и постепенно набирали высоту, пролетая сквозь дождевые облака в воздушную высь.
‒ Вы сказали «Аляска»? ‒ Мне пришлось кричать, поскольку в кабине было очень громко, что я даже не слышала саму себя.
Он вручил мне наушники с микрофоном, и когда я их надела, он взглянул на меня:
‒ Мне казалось, ты заявила, что не хочешь знать, куда я направляюсь.
‒ Вы вроде бы сказали «Аляска».
Он кивнул.
‒ Кетчикан, Аляска, дорогуша.
Я побледнела.
‒ Я думала... я думала о чем-то более похожем на... Портленд или Сан-Франциско.
‒ Нет, мы направляемся на Аляску, ‒ усмехнулся он. ‒ Ну, ты. Как только приземлимся, я разгружаю, потом вновь загружаю рыбу и отправляюсь на периферию. В Сиэтл я точно не вернусь.
У меня опять закружилась голова, я склонилась и опустила ее между колен.
‒ Аляска? Господи.
Он настороженно смотрел на меня.
‒ Тебя тошнит? Если да, то под твоим сиденьем есть специальные мешки.
Я схватила такой мешочек, но вместо того, чтобы опорожнить желудок, использовала, чтобы дышать.
‒ Аляска, ‒ опять повторила я, будто от этого она станет более реальной.
‒ Кетчикан, если точнее. Прекрасное место, много круизных кораблей заходит в него. Там красиво. Временами бывает немного прохладно, но красиво.
Меня накрыла еще одна волна тошноты.
‒ Не будет ли чрезвычайно грубо с моей стороны попросить вас заткнуться?
Он лишь хмыкнул.
‒ Меня устраивает.
Так он и сделал: заткнулся и начал возиться с кнопками, выключателями и измерительными датчиками, регулируя их.
Аляска?
Во что, к чертям, я вляпалась?
ГЛАВА 2
Себастиан
Где эти чертовы круизные лайнеры, когда они так нужны?
Я протер барную стойку в сорок седьмой раз за последний час, вглядываясь в бар, который был мертв, как кладбище и город призраков вместе взятые, без малейших признаков жизни. Не было ни единой проклятой души в семь вечера в субботу. Должен же был быть хоть кто-то, кто хотел бы чертову выпивку. Но нет, ни одного вонючего клиента с тех пор как мы открылись в четыре. Обычно бар ходил ходуном или, по крайней мере, тут была приличная толпа, даже вечером в будни и в грозу. Сейчас я винил дождь, но обычно даже он не останавливал людей от желания пропустить один стаканчик или шесть. Черт, большую часть времени в дождь этот бар становился живее, а не умирал.
Стоило бы закрыться. Какой бы это принесло вред? Все равно никого не будет.
Но я не мог этого сделать. «Бэддз Бар энд Грилл» и без того боролся за свое существование, поэтому, если у меня и была хоть какая-то надежда оставить отцовский бар на плаву, я не мог себе позволить закрыться раньше. Отец может и умер ‒ уже три месяца как он в могиле ‒ но я не мог допустить, чтобы и его бар отправился туда же. Я из кожи вон лез, однако одного меня было недостаточно, чтобы управлять целым баром. Я видел, что бизнес просел просто из-за того, что я один не мог справляться со всеми заказами, поэтому люди шли в другие места.
Я вырос в этом чертовом баре. Я учился ходить, лавируя между столиками три и четыре. Поцеловал первую девушку в аллее позади бара, переспал с ней же в кладовке на чердаке. Впервые подрался прямо тут, на парковке.
Я не мог позволить этому месту закрыться. Как-нибудь бы справился. Держал бы бар на плаву, даже если бы он перестал быть таким популярным местом, как был когда-то. Может, мне надо было, стиснув зубы, нанять кого-то себе в помощь. Я ненавидел эту идею: за все время, что я себя помнил, мы никогда не нанимали кого-либо не из семьи. И мне претила мысль нарушить эту традицию.
Я надеялся, что после смерти отца на меня свалится какая-то неожиданная удача. Ну, знаете, наследство или что-то в этом роде. Я полагал, что отец хорошо управлялся все эти годы, что у него были сбережения. А вот и нет. Не знаю, как он умудрился ничего не накопить: он практически жил в этом баре и очень редко его покидал. Когда я и мои братья были моложе, мы все жили в квартире над баром. Мама готовила еду, отец подавал напитки.
Когда мне было семнадцать, мама умерла ‒ и обязанности по готовке перешли ко мне. Я возвращался домой из школы, одевал фартук и подавал бургеры, картошку фри и куриные крылья. Это была моя первая работа, а сейчас, десять лет спустя, как оказалось, единственная. Когда мне было двадцать, отец позволил помогать ему с бухгалтерией, мы разделили смены: три дня в неделю работал он, четыре ‒ я.
Я знал, что дела в бизнесе шли не очень хорошо, но за последние несколько месяцев, с тех пор как умер отец, все резко пошло на спад.
Я прилагал все усилия, чтобы держать дело на плаву, однако этого было недостаточно: я был единственным сотрудником. Я готовил, обслуживал бар, убирал со столов, мыл полы и подметал. Я работал так семь дней в неделю ‒ с четырех вечера, когда мы открывались, до закрытия ‒ до двух ночи.
Удручало еще, что, несмотря на существование семи кровных братьев, никого из них не было рядом, чтобы помочь.
Да, все верно, нас было восемь. Мама с отцом вырастили восьмерых мальчиков в трехкомнатной квартире над баром, мы жили по четверо в комнате с двухъярусными кроватями. Когда мама умерла, Зейну было пятнадцать, Броку ‒ тринадцать, Бакстеру ‒ двенадцать, близнецам Ханану и Корин ‒ десять, Лусиану ‒ девять, Хавьеру ‒ самому младшему в нашем племени ‒ было семь.
Десять лет спустя Зейн уехал и вступил где-то в спецназ «Морских котиков». Брок играл в футбол в Канадской футбольной лиге, и им заинтересовались агенты из Национальной футбольной лиги США, ну или так он утверждал. Бакстер был пилотом и путешествовал по стране со своим авиашоу. Ханан и Корин гастролировали со своей хард-рок группой «Пешка Офицера», а Лусиан… Ну, я не был точно уверен. Он ушел из дома в день своего восемнадцатилетия и больше не вернулся, даже ни разу не прислал проклятую открытку. Я подозревал, что он взял деньги, которые заработал на рыболовецких суднах в пятнадцать, и болтался по миру, как чертов босяк. Это было очень похоже на него: задумчивый, ленивый и прирожденно крутой. Хавьер получил «полный пакет» в Стэнфорде и стипендию благодаря футболу и уму. Ходили слухи, что им интересовались агенты ФИФА… и, помимо этого, какие-то «мозговые центры» или какое-то дерьмо вроде этого. Ну и был я, Себастиан Бэдд, самый старший. Я застрял в чертовом Кетчикане и обслуживал этот никчемный бар, как делал с семнадцати лет.
Все мои братья были круты, хороши собой и успешны, а я был чертовым барменом.
Не то чтобы я сильно расстраивался или что-то подобное. Но блин, в конце концов, я был самым привлекательным из всех.
И не поймите меня неправильно ‒ я любил бар. Он был моим домом, всей моей жизнью. Сложность состояла в том, что у меня никогда не было шанса заняться чем-то другим. Когда мама умерла, на меня как на старшего свалилась обязанность помогать отцу. Мне кое-как удалось получить диплом об окончании старших классов. Но я был слишком занят готовкой, уборкой столов и мытьем посуды, чтобы уделять время экзаменам или домашним заданиям. Я работал, чтобы моим братьям не приходилось это делать, по крайней мере, в течение рабочей недели.
Отец всегда давал мне в субботу выходной и просил помочь того, кто был поблизости. Обычно это означало, что работали Зейн, Бакстер или близнецы ‒ Брок все время тренировался, а Лусиан и Хавьер были слишком малы, чтобы помогать. По субботам у меня были свидания. Я брал свою недельную выручку и разъезжал по городу в поисках девчонок на навороченном Харлей-Дэвидсоне, над которым мы с отцом трудились каждое воскресенье. Обычно я быстро находил кого-то, с кем можно было потусоваться, ‒ ростом и внешностью я пошел в отца, от мамы мне достались холодная уверенность и невозмутимый нрав.
Ладно, я унаследовал большую часть маминой невозмутимости, но все же у меня была отцовская вспыльчивость, и в последние дни не составляло труда кому-то до нее докопаться и вытащить наружу. Думаю, что я был зол, потому что приходилось управлять баром в одиночку. В былые времена мне было скучно и я был безумно озлоблен из-за маминой смерти, поэтому все время был готов драться ‒ так же, как и трахаться, ‒ и всегда был чертовски хорош и в одном, и в другом.
Сейчас единственная драка, в которую я ввязывался, ‒ выгонял пьяных чудиков. Но секс был постоянный. Несмотря на то что бизнес был не очень успешен, у «Бэддз Бар энд Грилл» все еще была репутация места с красавчиком-барменом, который наливал крепкие напитки и всегда был не против перепихнуться, если ты выглядишь мало-мальски прилично и имеешь привлекательные буфера. Красавчик-бармен, как очевидно, ‒ это я.
Кетчикан был популярным городом на Аляске, куда обязательно заходили круизные лайнеры, и через него постоянно проходил поток туристов, которые искали местные бары, чтобы выпить, что приводило привлекательных милашек на день или два. Эти легкие связи имели неотъемлемые условия отступления: они знали, что уезжают, я знал, что они уезжают, поэтому не было ни сумбура, ни задетых чувств, ни неловких разговоров утром.
Это была хорошая тусовка.
Но это была моя единственная тусовка. Я понятия не имел, в чем бы еще мог быть хорош и чем бы еще хотел заняться. Я обслуживал бар и трахал горячих туристок ‒ вот, что я делал.
И это было все, чем я занимался.
Сегодня я провел почти час, витая в облаках и злясь на своих братьев. Но так никто и не появился.
‒ К черту все! ‒ сказал я и налил себе крепкого виски.
Под крепким я имел в виду стакан, до краев наполненный «Джонни Уокер Блэк Лейбл».
Я обошел бар, сел у телевизора и включил ESPN (кабельный спортивный канал), откинулся на стуле, уперся подошвами в переднюю часть бара, медленно потягивал скотч и смотрел повторы и главные моменты прошедших соревнований.
Спустя два часа, когда я пил уже второй стакан, в баре все еще не было ни души.
Затем прозвенел колокольчик над дверью.
Я надеялся, что это была хорошенькая туристка, может, рыжеволосая с хорошими сиськами или, например, блондинка с упитанной сочной задницей.
Но это оказался Ричард Эймс Берроуз ‒ адвокат, занимающийся отцовским завещанием. В костюме-тройке, с тонким кожаным портфелем, в оксфордах, с прилизанными волосами, разделенными на пробор, в очках, которые вполне уместно, без иронии, можно было назвать окулярами, он имел тенденцию смотреть на меня свысока, в буквальном смысле слова. Еще он вел себя так, словно стулья и барная стойка были чем-то заражены и он мог подцепить гребанных вшей или еще что-нибудь.
Поверь мне, приятель, я драил этот бар достаточно ‒ тут нет ни единого гребанного микроба.
Ричард Эймс Берроуз аккуратно ступал по полу, который был все еще чист, с тех пор как я его помыл перед открытием, и добрел до меня.
‒ Мистер Бэдд.
‒ Просто Себастиан, ‒ рявкнул я.
‒ Себастиан, тогда. ‒ Он выдвинул стул рядом со мной, протер его салфеткой и лишь потом положил на него свой портфель. ‒ У меня завещание вашего отца.
Я сделал глоток виски.
‒ Он уже три месяца как мертв, Дик (прим. перев. Дик ‒ уменьшительно-ласкательная форма имени Ричард.). Почему вы принесли мне его сейчас?
‒ Если вас не затруднит, называйте меня Ричард или Мистер Берроуз. И такова была его воля: завещание не должно было быть прочитано раньше, чем через двенадцать недель после его смерти. Я не знаю, почему так, он не привел причин. ‒ Адвокат сделал паузу и открыл свой портфель. ‒ Я отправил копии каждому из ваших братьев, по крайней мере, тем, чьи адреса смог найти. Но я забегаю вперед. Ваш отец был очень конкретен: он хотел, чтобы я подождал три месяца, прежде чем зачитать его завещание, и хотел, чтобы вы были последним, кто его услышит.
Я закатал рукава своей теплой рубашки фирмы «Хенли» до локтя, обнажая предплечья, покрытые татуировками.
‒ Ладно, это чертовски странно. И что это проклятая штука говорит? Позвольте мне догадаться: я разорен, он разорен, бар конфискуют, и я должен кучу денег, которые, как оказалось, должен был мой отец.
‒ Это уж точно именно то, что можно было ожидать в отношении грязного места, подобного этому, ‒ сказал Ричард, вытаскивая папку из своего портфеля. ‒ Но я думаю, вы будете приятно удивлены.
Я опустил свой табурет на все четыре ножки, поставил виски и встал, чтобы возвыситься над скользким тощим адвокатишкой.
‒ Послушай меня, ушлепок: ты приходишь сюда, несешь херню о моем чертовом баре, я раздавлю тебя, как таракана, ‒ я скрестил руки на груди и заиграл мускулами, чтобы моя точка зрения стала для него более ясной: мои руки были толще его ног. ‒ Итак, как насчет того, чтобы рассказать то, ради чего пришел сюда, и мне не придется выбивать твои белоснежные зубки выпускника Лиги Плюща. (прим. перев. Лига плюща (англ. The Ivy League) ‒ ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США).
Я начал немного... агрессивно, может быть, но он вывел меня из себя и заставил почувствовать его превосходство, и это меня разозлило.
Он побледнел и отступил на несколько шагов назад.
‒ Нет необходимости в угрозах, мистер Бэдд, я просто... Это не... Гм. Будь по-вашему, я расскажу подробности завещания, ‒ он открыл папку, перетасовал бумаги, поправил очки, несколько минут что-то нашептывал, затем заменил бумаги в папке, но не закрыл ее. ‒ Ваш отец сумел сэкономить немалую сумму денег, если не возражаете, что я это так назову.
Я моргнул.
‒ Он... что?
‒ Ваш отец владел этим помещением и жил прямо над ним, поэтому у него было очень мало затрат на счета, кроме бара, который он держал в режиме экономии, и на протяжении многих лет, кажется, что этот бар был весьма прибыльным. Он был скупым, и тратил небольшое количество денег. По правде говоря, удивительно мало.
Я кивнул.
‒ Это имеет смысл. Так как много он оставил и для кого?
‒ Кому, вы имеете в виду, ‒ сказал Ричард.
‒ Не исправляй мою гребанную грамматику, ты, чертов придурок, ‒ прорычал я. ‒ Сколько и кому?
Ричард мгновение безостановочно моргал, а потом снова откашлялся:
‒ Гм. Гм... Он оставил в общей сложности двести девяносто тысяч долларов, которые нужно разделить между восьмерыми вами, братьями Бэдд. Не состояние, но все же значительная сумма. Плюс кое-что для бара, но это не часть этих денег, которые должны быть распределены по завещанию. Что касается самого распределения, то здесь все немного сложнее.
Я зарычал.
‒ Сложнее? Что это означает? Что сложного в том, кому отец оставил деньги?
‒ Ну, как правило, при таких обстоятельствах деньги распределяются поровну между всеми сторонами или в пользу того или иного отпрыска умершего, что обычно приводит к спорам и судебным процессам, но в данном случае это ни то, ни другое.
Я покрутил рукой.
‒ Продолжай, Дик. Какая у вас там краткая версия для бедных необразованных людей?
Он вздохнул.
‒ Это означает, что ваш отец оставил конкретные инструкции, которые должны быть выполнены до того, как средства будут выданы.
‒ Инструкции?
Ричард кивнул.
‒ Оговорка ‒ это юридический термин, применимый здесь. Это означает, что ни вы, ни кто-либо из ваших братьев не получит денег из состояния вашего отца до тех пор, пока условия не будут выполнены.
‒ И что с того? Что за условия?
Он процитировал часть завещания: «Прежде чем кто-либо получит хоть цент моих сбережений, все семь моих своенравных сыновей должны вернуться в Кетчикан, штат Аляска, минимум на один календарный год и провести этот год проживая в разумной близости от «Бэддз Бар энд Грилл», и каждый за это время должен отработать не менее двух тысяч часов в семейном баре».
От этих слов мне пришлось присесть.
‒ Чего?
‒ Это означает, что ваши братья должны вернуться в Кетчикан, чтобы жить и работать здесь в течение одного года. Двухтысячный график основан на сорокачасовой рабочей неделе, в календарном году пятьдесят две недели.
Я пытался заставить мозги шевелиться.
‒ Итак... о чем еще там идет речь?
‒ Он называет каждого из ваших братьев и их вероятное место жительства. Наделяет вас исключительным правом собственности на бар после подписания завещания, и награждает вас ‒ и только вас ‒ десятью тысячами долларов. Остальные деньги будут распределены равномерно между восемью из вас, что составляет... тридцать шесть тысяч двести пятьдесят долларов каждому.
‒ Так десять отходят мне...
Ричард сверился с завещанием: «Моему старшему сыну Себастиану я оставляю десять тысяч долларов помимо исполнения предыдущих условий завещания, как незначительную награду за его верность на протяжении многих лет мне и «Бэддз Бар энд Грилл».
У меня образовался комок в горле.
‒ Незначительная награда... дерьмо. ‒ Я зажмурил глаза и вновь открыл их, обошел бар и налил еще «Джонни», поставил его около грязного зеркала за рядами бутылок на задней панели. ‒ Малая награда за мою верность. Я ебался всю жизнь, которую провел здесь, и я получаю десять гребанных штук. ‒ От этого я рассмеялся. ‒ Боже, папа.
Я прислонился спиной к прилавку, сделал еще один затяжной глоток виски и расхохотался. Честно говоря, я чувствовал себя немного расстроенным. Десять тысяч баксов?
Я имел в виду, что был благодарен отцу, это было отпадно. Эта сумма будет держать бар на плаву немного дольше. Но... дерьмо. Мне казалось, что, может быть, я заслужил чуть большей благодарности. Я был зол. На отца за то, что он умер, а затем за то, что дал мне жалкие десять штук после всех часов, которые я потратил на это место. Десять тысяч долларов? Твою ж мать. Это как оскорбление. Я бы предпочел, чтобы они вернулись в банк и тоже подлежали разделу.
Мои братья к чертям собачьим потеряют самообладание, это точно ‒ хотя, что их больше рассердит: то, что я получу больше денег или что их заставят вернуться сюда ‒ останется загадкой. Зейн сто лет не был дома, и я, честно, не был уверен, что он все еще был жив. Близнецы были в Германии или еще бог знает где, как я слышал в последний раз, в том сумасшедшем мировом турне на открытии какой-то выдающейся сцены.
‒ А в завещание не сказано, где Лусиан? ‒ Я посмотрел на Ричарда.
Он пролистал бумаги.
‒ Гм... нет. Здесь сказано, что последнее проверенное местоположение Лусиана было... Удон-Тхани, Таиланд. Это было шесть месяцев назад, когда ваш отец написал завещание.
‒ Таиланд? Что маленький говнюк делает в Таиланде? ‒ Я потер шею, предчувствуя, как надвигается сильная головная боль.
‒ Уверен, что не имею ни малейшего понятия. Спрашивать я не имел права.
‒ В таком случае, уже есть идеи, как ты собираешься достать остальных моих братьев? ‒ спросил я. ‒ Кстати, удачи вам с Лусианом.
‒ Вообще-то, я нанял частного детектива, чтобы найти вашего таинственного брата, и, как и в прошлом месяце, мой следователь смог связаться с Лусианом и сообщить ему о завещании. ‒ Ричард закрыл папку и выглядел довольным, напустив на себя важный вид. ‒ Я не знаю, где он или что он делает, но с ним связались и сообщили о ситуации. Я уже общался с остальными вашими братьями. Говорил по телефону с Ксавьером, Бакстером и Броком, и я обменивался электронными письмами с Зейном и близнецами, Хананом и Корином, все это в течение последнего месяца или около того, и все они, за исключением Лусиана, подтвердили, что вернутся, как только представится случай. Большинство из них должны прибыть в Кетчикан в ближайшие дни, я полагаю.
‒ У вас есть электронная почта Зейна? ‒ нахмурился я.
‒ Ну да, конечно. Он был указан в завещании твоего отца, ‒ Ричард выглядел озадаченным.
‒ Даже не знал, что у ублюдка есть электронная почта. Приятно было бы знать. ‒ Я сделал большой глоток. ‒ Конечно же, хотя ничего хорошего, поскольку у меня нет электронной почты.
Ричард закашлялся, что было сделано, насколько я понял, чтобы скрыть смешок.
‒ Честно говоря, наиболее трудно из всех братьев было связаться с вами и еще Лусианом. В баре нет телефона, у вас самого нет мобильного номера, и это не совсем тот случай, когда можно пообщаться по почте, из-за чего моя поездка сюда из Анкориджа была необходима.
‒ Ага, в таком случае я пещерный человек. Люблю добивать добычу дубинкой по голове прежде, чем съесть. Кстати, с женщинами поступаю также. ‒ Я мог с уверенностью сказать, что Ричард не был уверен, шутил ли я. ‒ Итак, все мои братишки-придурки возвращаются?
‒ Зейн да, это могу сказать с уверенностью. Он едет сюда с последнего места службы, хотя не уверен откуда. Остальные сказали, что вернутся, когда позволят их графики. Последнее, что я слышал, близнецы зависят от длительности их международного турне, но вернутся, как только он закончится, или даже быстрее, если смогут. И, как я уже сказал, я только недавно смог определить, где находился Лусиан, поэтому его намерения не известны.
Обеими руками я потер лицо.
‒ Все мои братья ненавидят это место. ‒ Я посмотрел на юриста. ‒ Почему отец так поступил, Дик? Я не понимаю.
‒ Я могу лишь догадываться, поскольку своих мотивов он мне не раскрывал. Но если мне позволено высказать предположение, то я бы сказал, что это его последняя попытка заставить вас помириться с братьями.
‒ Незачем мириться. Между нами никогда не было разногласий... они просто ненавидят это место. Все, что эта хрень делает, так это обременяет меня семью разъяренными братьями, которые терпеть не могут этот бар и город.
Ричард пожал плечами.
‒ Мне жаль, Себастиан. Я всего лишь выполняю свою работу. И ничего не могу сделать, чтобы изменить ход событий. Конечно же, вы можете опротестовать завещание, но эта правовая попытка будет дорого стоить и длительна по времени, и я, честно, не верю в то, что кто-то из судей будет склонен к тому, чтобы изменить или опротестовать завещание вашего отца без обоснованной причины. Условия в высшей степени обоснованные, поэтому все так и останется, в этом я уверен.
‒ Зашибись, ‒ я допил виски. ‒ Что ж, все так все, если только в завещании отца нет еще каких-нибудь приколов.
‒ Нет, это все. ‒ Ричард положил кучу бумаг, скрепленных степлером, на барную стойку. ‒ Это копия завещания, которую вы можете оставить себе. Я озвучил все важные факторы. Если у вас появятся вопросы после прочтения, позвоните мне. Там есть моя визитная карта.
‒ Хочешь выпить, Дик? ‒ спросил я.
Он засомневался.
‒ Бокал вина не будет лишним.
Я рассмеялся.
‒ Вино. Ты весельчак, Дик. Это тебе не винный бар, сосунок. ‒ Я налил ему в прозрачный стакан виски и толкнул напиток к нему. ‒ Мы подаем крепкие спиртные напитки, пиво и вшей.
‒ Вшей... очень смешно. ‒ Очевидно, не желая показаться невежливым, Ричард сделал пробный глоток виски, проглотил жидкость и закашлялся. ‒ Ну, от этого напитка точно повысится потенция, не правда ли?
Я рассмеялся.
‒ Ты ведь взрослый мужчина, Дик, давно уже волосы на груди растут?
‒ Все... все зависит от фразировки, Себастиан. У меня не так много растительности от природы, если хочешь знать.
‒ Растительности? Я не дурак, но и не самый начитанный человек в мире. Мой словарный запас не достигает размеров тех, кто заканчивал «Лигу Плюща».
Он сделал еще один глоток, а затем указал себе на грудь, его голос охрип от того, как алкоголь жег горло.
‒ Волосатый. Весь покрыт мехом.
Я старался не рассмеяться, когда он стойко пытался допить виски, не закашлявшись, но, очевидно, это была «не его чашка чая». Или должен сказать, стакан виски. Хотя должен отдать ему должное, он допил напиток.
Я вышел из-за барной стойки и похлопал его по спине.
‒ Вот это мужской напиток, Дик. Хочешь еще? За счет заведения.
Ричард вздрогнул.
‒ Нет, спасибо. Если не возражаешь, я пойду. У меня скоро рейс до Анкориджа.
‒ Делай, как считаешь нужным. ‒ Я пожал ему руку, и просто потому, что я был мерзавцем, применил при рукопожатии чуть больше силы, чем было нужно. ‒ Спасибо, что приехал, Дик.
‒ Да, я... что ж, не могу честно сказать, что было приятно познакомиться, поскольку моя работа связана с тяжелой утратой, но... рад, что помог. Позвоните мне, если у вас возникнут вопросы.
‒ Конечно, Дик, обязательно.
Он ушел, разминая руку и пальцы. Возможно, я оставил у него на коже отпечаток своей руки.
Весь оставшийся вечер я гадал, кто из братьев приедет первым и как я на это отреагирую.
Я как раз собирался снять табличку «Открыто» и закрыть бар, как вдруг дверь распахнулась, запуская внутрь воздух, пропитанный дождем и холодом.
Вместо одного их моих братьев вошел ангел.
Заплаканный, испачканный, страдающий от похмелья и рассерженный ангел в насквозь промокшем свадебном платье.
Но, черт побери, такой прекрасный: это была самая красивая девушка, которую я видел в жизни.
Ростом метр шестьдесят и с фигурой, как песочные часы. Ее волосы были чем-то средним между огненно-рыжим, как у истинных ирландок, и темно-рыжим, когда они высыхали. Безупречная кожа сливочного цвета. Сводящие с ума изгибы тела, черт! О боже! Тот, кого эта прекрасная, словно самое дорогое вино, бросила у алтаря, был жалким мерзавцем или полным придурком.
А какие у нее были глаза: светло-голубые, которые не часто встречаются у рыжеволосых. Я не знаю все модерновые слова, определяющие оттенки голубого цвета, но если вы когда-нибудь видели картины моря у побережья Греции, то именно этот цвет морских волн, казалось, был самым подходящим из всех возможных... был цветом глаз этой девушки. Я уже упоминал, какие у нее изгибы? Мой член возбудился, когда я всего-навсего наблюдал, как она прошла от входа к барной стойке, и как подол платья облегал ее округлые бедра, а при каждом шаге нежные полушария ее грудей колыхались в вырезе лифа.
А платье... Господи Иисусе. Облегающее, очевидно подогнанное по ее фигуре, весь подол на талии и по бедрам выполнен в складочку, верх без рукавов с лифом в форме сердца, приподнимающем ее груди, в которые бы мне хотелось зарыться на несколько часов кряду.
И она была самым несчастным человеком, которого я так долго не встречал в своей жизни.
Я опять вернулся за стойку и наклонился к столешнице, ухватившись за край, чтобы мышцы на предплечьях и бицепсах выпирали; казалось, девушкам нравилась такая поза, поэтому я использовал ее себе во благо.
Она рухнула на стул, скрестила руки на барной стойке и с громким стуком опустила голову на столешницу.
‒ Выпивку, сейчас же, ‒ промямлила она себе под нос.
‒ Извини, принцесса, но вина у нас нет.
Она приподняла голову и наградила меня таким свирепым взглядом, что у меня по спине побежали мурашки.
‒ Пошел на хрен, чертов громила. ‒ И опять опустила голову вниз. ‒ Виски со льдом. И бутылку можешь не убирать.
Что ж. Это может оказаться интересным.
ГЛАВА 3
Дрю
Мне не нравилось все это дерьмо. Пусть даже оно исходило от самого мужественного мужчины, которого я когда-либо видела. Истинно мужское телосложение, до чертиков великолепное, он был высоким, загорелым, словно рок-звезда, был также крут, груб, весь в татуировках. Его рост составлял метра два, и он был одет в термо-кофту «Хенли». Что же было такого в этой кофте, отчего он в ней выглядел так сексуально?.. Скорее всего дело было в татуировках на его предплечьях, которые, очевидно, тянулись до самых локтей. Широкие плечи, мощный торс, клином сужающийся к бедрам, и я была готова поспорить на все оставшиеся у меня деньги, что его сексуальный пресс и косые мышцы живота тянулись к его громадному пенису.
От этой мысли у меня покраснели щеки, с чего вдруг я подумала о его члене? Я об этом и не помышляла, ну не совсем.
Я была слишком разгневана, слишком разбита, слишком потеряна, слишком страдала от похмелья и была слишком голодна, чтобы думать о пенисе. Даже если этот пенис, скорее всего, был прекрасным, идеальным органом размером с мое предплечье.
Стоп. Никаких больше мыслей о члене.
Его волосы были, если говорить просто, коричневого цвета. Но если быть честной, это был тот оттенок коричневого, который присущ меху медведя гризли. Такая же текстура, такой же цвет. Он отбросил их назад в такой непринужденной и небрежной манере, которая свидетельствовала о том, что ему было все равно, как они лягут, ведь он знал, что был чертовски сексуальным, и прилагать каких-либо усилий больше не было нужноо. Боже, какие волосы! Плюс одно- или двухдневная щетина на его челюсти, которой позавидовал бы сам Генри Кавилл. А я говорила о его руках? И о его предплечьях? Черт. Они были абсолютно идеальны. Татуировки были настоящим произведением искусства, а не байкерским или тюремным дерьмом, это был истинный пример художественного творчества. Я видела ворона в полете, какого-то искаженного падшего ангела, черепа, выполненных в стиле Мексиканского Дня Всех Святых, Индейские тотемы и даже больше, но не смогла разобрать эти изображения.
Но вдруг он взял и спросил, не хотелось ли мне вина.
Чертового вина.
Но когда я назвала его громилой, он просто рассмеялся ‒ глубоким раскатистым смехом, который выражал скорее изумление, чем обиду. Он поднял с барной стойки полупустую бутылку виски «Джонни Уокер Блэк Лейбл», которая стояла рядом со стаканом, будто он уже наливал себе. Хотя, учитывая отсутствие клиентов, я его не винила.
Он схватил чистый стакан с рейлинга барной стойки, подбросил его в воздух и поймал прямо на ладонь, налил то, что должно было быть тройной или даже четверной порцией. Очевидно, мужчина не баловался с напитками. Мы могли бы хорошо поладить, если он продолжит так свободно разливать «Джонни Блэка». Когда я получила свою порцию, то он щедро плеснул в свой стакан и затем протянул руку со стаканом ко мне.
‒ За то, чтобы завтрашнее похмелье было таким, что никто из нас не вспомнит, почему мы пили сегодня, ‒ сказал он. И, боже, даже его голос напоминал мне рев медведя ‒ глубокий, дикий, раскатистый, с ноткой рычания.
Мы чокнулись, и я отпила этот блаженный напиток прежде, чем ответить.
‒ Это лучший треклятый тост, который я когда-либо слышала, ‒ пробормотала я.
Мы пили некоторое время в странной комфортной тишине, смотрели лучшие моменты на ESPN*. (Прим.перев. *ESPN ‒ американский кабельный спортивный телевизионный канал.) Я допила свой виски, и бармен налил мне еще один полный стакан. Я была в паршивом настроении, виски немного помогло, но лишь чуть-чуть. Три с половиной часа турбулентности, а затем жесткая посадка, но не на аэродром, а на море. В пьяном стремлении сбежать из Сиэтла я даже не заметила, что самолет, в который села, был гидропланом.
Продолжительность полета означала, что я дошла от состояния крепкого опьянения до похмелья, а затем пилот забрал мои деньги и оставил меня в доках в свадебном платье и с сумочкой, больше у меня не было ничего, кроме раскалывающейся от боли головы и разбитого сердца. Ну, на самом деле, он оказался не таким уж уродом, он вернул мне шестьсот баксов, сказав, что я была так пьяна, что он решил, что деньги мне были нужнее. Но, тем не менее, он оставил меня в доках, одну, в ураган, и мне некуда было пойти и не с кем поговорить.
Кроме того, я понятия не имела, когда последний раз ела. Во время ланча? Я уехала из Сиэтла около девяти или десяти, а это означало, что сейчас уже должно было быть часа два ночи, если не больше.
Словно в подтверждение этого мой желудок громко заурчал.
Совершенные губы бармена, словно у самого Купидона, изогнулись в улыбке.
‒ Голодна?
Я пожала плечами и отодвинула бокал рокс.
‒ Да, немного.
На самом деле, я была безумно голодна, но будь я проклята, сказав ему это.
‒ Мне бы тоже не помешало перекусить, ‒ сказал он, допивая оставшийся виски, словно воду. ‒ Так, я что-нибудь организую. Это не будет чем-то сверхкрутым, но поможет утолить голод.
Он проскользнул под барной стойкой и направился на кухню, включая по пути свет. Оттуда, где я сидела, была видна большая часть кухни, что предоставляло возможность наблюдать за ним, пока я допивала свой второй полный стакан старого доброго виски.
Он включил гриль с ровной металлической поверхностью, используемый в ресторанах быстрого питания, включил фритюрницу, взял котлеты для бургеров и положил четыре из них на гриль, потом открыл морозилку и поместил немного картошки в раскаленное масло. Он делал все это с такой непринужденностью, двигаясь по кухне с изяществом и легкостью. Бармен опустил ручной пресс на котлеты для бургеров, чтобы они приплюснулись и прожарились быстрее, затем бросил две булочки на гриль, чтобы пожарить их и приготовил две тарелки. С одной стороны тарелки были помидоры, лук, листья салата, а на другой ‒ майонез. Если смотреть со стороны подачи, то все это выглядело мастерски и аккуратно. Через пару минут картошка уже была готова, поэтому он достал сетку с картошкой из фритюрницы, чтобы стекло масло, перевернул бургеры и посыпал картошку солью, при этом встряхивая сетку для того, чтобы картофель полностью просолился.
Затем в ход пошли коробка пива «Miller High Life» с держателем, состоящая из шести серебряных банок пива, кетчуп, горчица, уксус и газировка без содержания соды. В его движениях не было ничего лишнего и ни одной свободной минуты в ожидании приготовления еды. На каждый бургер он положил по кусочку сыра чеддер, затем сыр пеппер джек. Одновременно он просунул лопаточку под котлеты и перевернул их другой стороной, чтобы расплавить сыр. На это потребовалось всего пару секунд. Затем он положил каждую из двух котлет на одну сторону булки и сверху накрыл булочкой. Готовку он завершил тем, что разложил бургеры по тарелкам и насыпал каждому картошки.
Он выключил гриль и фритюрницу, протер поверхность, на которой готовил, и разместил обе тарелки в одной руке, а приправы в другой. Даже успел локтем выключить свет на кухне. Затем поставил одну тарелку передо мной, а другую рядом. После этого он перегнулся через барную стойку со стороны клиентов и налил каждому местное янтарное пиво.
Через пятнадцать минут после того как я сказала, что голодна, я допивала свой четверной виски и съела толстый, сочный двойной чизбургер с еще дымящейся золотисто-коричневой картошкой фри и выпила кружку холодного пива.
Мне нравился этот парень.
Ну, вы поняли... не так сильно.
А потом, после того как намазала бургер толстым слоем майонеза, я впилась в него зубами…
Этот мужчина был богом фаст-фуда, отвечаю.
‒ О боже, ‒ сказала я, жуя. ‒ Этот бургер чертовски восхитителен. Прости, что назвала тебя громилой.
‒ Да ладно, меня называли и похуже. Рад, что тебе нравится.
Я не была уверена, что давала себе возможность дышать. Этот бургер был самым вкусным, что я когда-либо пробовала. Этому конечно мог посодействовать мой голод вперемешку с похмельем. Я была на пути к расслаблению. Но это был чертовски вкусный чизбургер. Я подумывала найти в ближайшее время тренажерный зал, чтобы сбрасывать калории, но прямо сейчас я вообще об этом не думала. Даже о половине того дерьма, которое творилось в моей жизни.
Если я не могла просто напиться без чувства вины за свою брачную ночь, которая была самой чудовищной в моей жизни, то когда же еще?
Когда я закончила есть бургер, то приступила к картошке и пиву. Наконец-таки я замедлилась и сделала вдох. К моему удивлению, я заметила, что татуированный чувак, похожий на медведя, не съел еще и половины своего бургера.
Я уставилась на него, молча ожидая, что он сейчас произнесет что-то о моих манерах.
Но вопреки этому, он лишь закинул фри в рот и молча запил пивом.
‒ Эй, не смотри так на меня. Цыпочка, которая так уплетает мой чизбургер, мне вполне по душе. Плюс, если ты не против, я все же выскажусь о твоем внешнем виде, вид у тебя, словно ты с дикого похмелья, а ничто так здорово не помогает с этим справиться, как жирная еда, что подают за барной стойкой.
‒ Не уверена, пьяна ли я все еще или напилась снова, ‒ призналась я. ‒ И то, и другое, наверно. И да, еда творит чудеса для моего источника всех головных болей с похмелья.
‒ Закончишь с пивом, и я налью другое. Нет никакой разницы между похмельем и быть пьяной, не так ли?
‒ Как ты знаешь, кое-где я потерпела крах, была вынуждена сбежать, так что продолжай наливать.
‒ Понял тебя, ангелочек, ‒ сказал он с хитрющим выражением на лице.
Я пристально посмотрела на него.
‒ Ангелочек? ‒ Тогда ухмылка застыла на его губах, и я вскочила на ноги, перевернув стул, и уставилась на его красивое, суровое лицо. ‒ Слушай, мерзавец, если полагаешь, что снимешь с меня это платье, потому что ты приготовил приличный чизбургер, то тебе лучше подумать еще раз. Тебе это не нужно, и это не предложение, так что отвали.
Он поднял руки, и его брови изумленно изогнулись.
‒ Ого, леди, остынь. Это не то, что я имел в виду. ‒ Он наклонил голову в сторону, и эта ухмылка вновь появилась на его лице. ‒ Я имею в виду, да и не собираюсь лгать, что хотел бы увидеть тебя без этого платья. Но очевидно, что ты пьешь, чтобы забыться, и я, возможно, и мерзавец, но не отъявленный. Есть несколько гостиниц не слишком далеко отсюда. Я могу подвезти тебя туда, если хочешь. Конечно, это туристический сезон, и даже в эту дерьмовую погоду предполагаю, что все номера в основном будут забронированы. И я выпил, так что вождение ‒ не лучший вариант.
Я села, зная, что взорвалась немного преждевременно, но не собиралась извиняться за это.
‒ Итак, какие у меня варианты?
Он показал пальцем на потолок.
‒ Там три спальни, и я использую только одну. У всех есть крепкие замки и собственные ванные комнаты. Если тебе нужно сбежать и проспаться от похмелья, можешь занять одну.
‒ Одна?
Он кивнул.
‒ Как я уже говорил, я не такой уж и засранец. Но тебе предоставляется только одна ночь бесплатного ночлега.
‒ А потом начнет тикать счетчик?
‒ Потом я начну приставать к тебе. ‒ Его губы изогнулись в широкой улыбке. ‒ Можешь оставаться бесплатно столько, сколько понадобится.
‒ Но мне придется иметь дело с твоими отвратительными знаками внимания?
Он играл с картошкой и пронзительный взгляд его шоколадно-карих глаз был сфокусирован на мне, и, черт возьми, эти глаза смотрели мне прямо в душу, они были ясные, полные жизни, обещания и тепла.
‒ Ангел, в них не будет ничего мерзкого, поверь мне. ‒ И, черт меня побери, я поверила ему. Что было проблемой. ‒ Потому что эти спальни станут ужасно переполненными в скором времени.
Я сморщила нос в недоумении.
‒ Что это значит?
Он вздохнул и похлопал по кипе бумаг на барной стойке.
‒ Это значит, что мой скучный маленький бар скоро буквально будет утопать в братьях Бэдд.
‒ Я все еще не понимаю.
Он указал на вывеску, явно ручную работу по дереву, которая висела над зеркалом на задней стене: «Бэддз Бар энд Грилл».
‒ Я Себастиан Бэдд. Это мой бар, у меня есть семь братьев, которые в скором времени приедут сюда. ‒ Говоря это, его словно передернуло, словно он не очень-то радовался этой перспективе.
Я задохнулась. Еще семеро таких как он?
‒ Твои братья... они все выглядит так же, как ты? ‒ Я просто не могла не спросить. Ну, просто не могла.
Он снова ухмыльнулся.
‒ Я самый старший и самый сексуальный. Остальные ‒ чертовы уродливые орки, тролли и огры, худшие в своем роде. Ты бы возненавидела их. Особенно Зейна, он на год младше меня. Он просто уродец.
‒ Недолюбливаешь братьев?
‒ Да нет, я люблю их. ‒ Он передернул плечом. ‒ Просто все довольно сложно. Они мои братья, и я люблю их, но, скажем так, они не очень рады находиться здесь. Мы все довольно крупные ребята, а здесь тесновато, так что будет довольно... занятно.
Самое странное во всем этом разговоре было то, что мне почему-то казалось, что я все еще буду здесь, чтобы встретиться с ними.
Я доела картофель и допила последнюю бутылку пива, после чего встала... несколько неуверенно, признаю. Я принялась искать кошелек, но вспомнила, что отдала пилоту половину наличных. У меня оставалось шестьсот долларов... и кредитные карты, которыми я расплатилась за расходы на свадьбу, медовый месяц и платье. Конечно же, отец помог с расходами, да и Майкл подзаработал немного денег, но все равно, большая часть счетов пала на меня. У меня были кое-какие сбережения, но на долго их не хватило бы.
Поскольку в денежных средствах я была ограничена, я выудила единственную кредитную карту, которая у меня была, и на которой еще были кредитные средства, и протянула ему.
‒ Вот, держи, я за все заплачу.
Он просто смотрел на меня с ноткой веселья во взгляде.
‒ Не возьму с тебя денег, ангелочек. Все за счет заведения.
‒ Мне не нужна твоя благотворительность, и я не буду с тобой спать.
Он встал и навис надо мной. Боже, а он был высокий. А этот его взгляд, пристальный, свирепый, как у пещерного человека.
‒ Это не благотворительность, и я вовсе не стремлюсь залезть тебе под чертово платье.
‒ Кажется, что пытаешься, ‒ ответила я.
Он пододвинулся ближе, так близко, что я чувствовала жар его тела и мужской аромат, так близко, что мне пришлось уставиться на него, а сердце колотило в моей груди от такой близости.
‒ Лапочка, если бы я пытался, ты бы была в этом уверена, потому что была бы уже раздета и выкрикивала бы мое имя. Я бы оттрахал тебя на барной стойке, а твои бедра кремового цвета были бы широко расставлены, поскольку мой язык бы выплясывал на твоем клиторе.
Что ж. Черт.
Мне стало неловко, больно, и затем я вспомнила, как была зла до этого.
‒ Пошел ты, гребанный громила. ‒ Я отвернулась, сунув кредитную карту опять в сумочку и выбежала из бара под дождь.
Я споткнулась, каблук в чем-то застрял, отчего я упала на колени и руками на землю. Грязь разлетелась во все стороны, попав мне на платье, лицо и руки. Слишком для драматического ухода. Я подняла голову и увидела остальной Кетчикан, в основном темный, а вдалеке виднелось что-то огромное и громоздкое. Все казалось таким чужим, и я даже не знала, где располагались гостиницы. Я нашла лишь бар, поскольку это было единственное заведение, где горел свет, близко к тому месту, где меня высадил пилот.
А теперь я была более промокшей, чем когда-либо, опять пьяна, вся в грязи и пыталась сдержать слезы.
Я сидела в грязи, пытаясь оттереть ее с лица руками, но руки тоже были грязные, и...
Я обещала самой себе, что тот срыв в Сиэтле был единственным, который я могла позволить сама себе, но очевидно, что я солгала.
Потому что я опять плакала.
Сильно.
Но сейчас я одиноко сидела в грязи под дождем, и отца не было рядом, чтобы меня утешить.
Зачем я сбежала?
О чем я вообще думала?
Без работы, поскольку я ушла из юридической фирмы, где работала, из-за того, что мне не предоставили отпуск на время медового месяца, и у меня была уйма других предложений моего рода деятельности. Я была уверена, что найду новую работу, когда вернусь, и даже отправила резюме в пару контор. Если не считать, что сейчас я находилась в Кетчикане, Аляска, с четырьмя кредитными картами с нулевым балансом, ограничена в сбережениях, без работы, без машины, без семьи, исключая отца, без самолета, отправляющегося в обратный рейс и когда такой появится можно было только лишь догадываться, и даже не могла себе позволить купить билет на него, о да, мой жених трахал мою подружку невесты за несколько минут до того, как я должна была пройти к алтарю.
Я сдалась и позволила себе разрыдаться.
И затем я услышала его шаги по грязи, подняв взгляд, я увидела, как его огромные ботинки расплющивали ее, вылинявшие джинсы промокли от дождя, когда он присел на колени возле меня, то с каждой секундой его волосы все больше промокали, но, казалось, его это нисколько не волновало. Он протянул cвою огромную ручищу, вытер грязь с моего лица, а после ‒ руку о джинсы. Он не улыбался, но было что-то жутко похожее на жалость в его взгляде, что рассердило меня намного больше.
‒ Отстань от меня, ‒ сказала я. ‒ Я не нуждаюсь в твоей помощи.
‒ Очень жаль, ‒ произнес он, обняв меня и с легкостью приподнимая. ‒ Потому что от этого не отделаться, нравится тебе это или нет.
‒ Поставь меня на землю, громила.
Он был слишком близко, а я ‒ опять в стельку пьяна и ненавидела его, поскольку он был так чертовски привлекателен, мог готовить и наливал виски властной манерой, и был красив ‒ неужели я опять это упомянула? ‒ и у него были татуировки, а у меня была тайная страсть к ним, и он мог с легкостью поднять меня на руки, даже несмотря на то, что я была далеко не изящная. Я, не совсем-то, была и полненькая, но и не малышка.
Он легко перенес меня с грязной улицы через дверной проем и вверх по лестнице.
Пинком ноги он открыл дверь, каким-то образом включил свет и поставил меня на ноги. Мы были в спальне, но это все, что я могла разглядеть, поскольку перед глазами все двоилось.
‒ Отсюда справишься?
Я небрежно кивнула.
‒ Да-да, без проблем. Просто лягу спать.
Он поймал меня прежде, чем я успела упасть.
‒ Ангелочек, ты вся промокла, в грязи и пьяна в стельку. Ты не можешь просто лечь спать.
‒ Конечно, могу.
Я качалась из стороны в сторону, и с каждой минутой на меня накатывали съеденная пища, виски, пиво, усталость и головная боль. Я не могла помешать этому, и мне было на все плевать, кроме желания оказаться в горизонтальном положении и в тепле, что было прямой противоположностью моего положения в тот момент.
‒ Черт подери, ‒ услышала я, как он выругался себе под нос, и затем почувствовала, как он повел меня, положив свои теплые большие ладони мне на талию, к многочисленным темным дверям, которые кружились по кругу и, как я могла предположить, вели в ванную комнату.
Загорелся свет, и я услышала, как кто-то включил душ. Мне так хотелось спать. Я была такая сонная и такая пьяная. И убитая горем. Было больно, черт подери... так больно.
Затем он появился передо мной.
‒ Эй, останься со мной, ангелочек.
‒ Меня зовут Дрю, красавчик-громила. Дрю. Д-Р-Ю. Дрю.
‒ Хорошо, понял. Дрю. ‒ Его лицо кружилось и вертелось перед ее взором. ‒ Тебе просто необходимо принять душ. Ты простудишься. Но ты нажралась в хлам.
‒ Да. Ага. Я очень, очень напилась. Кстати, спасибо за это.
‒ Без проблем. Рад, что помог. ‒ Он держал меня за плечи, удерживая в вертикальном положении. ‒ Но мне нужно, чтобы ты сфокусировала свое внимание на мне, хорошо?
Я кивнула или сделала нечто подобное.
‒ Ладно. Эй, что происходит, хлюпик?
‒ Сейчас я помогу тебе раздеться и принять душ, но лишь потому, что больше некому это сделать.
‒ Черт бы тебя побрал, ‒ все же четко выпалила я. ‒ Ты так и хочешь облапать меня своими сексуальными ручищами.
Я заметила его усмешку, прежде чем моя способность сосредоточиться на нем не превратилась в дерьмо.
‒ Безусловно, хочу. Когда ты будешь трезва и в хорошем расположении духа. Прямо сейчас я упражняюсь над своими джентельменскими манерами, которые охренеть как заржавели, должен признаться. Я не буду проявлять никаких эмоций, но пару раз взгляну в качестве оплаты, договорились?
Я пыталась пристально посмотреть на него, чтобы понять, но черт, я была в стельку пьяна и не могла даже собрать его воедино, не говоря уже о том, чтобы решить, собиралась ли я проснуться с натруженной киской или нет, оттого что я дала воспользоваться собой, пока была пьяна. Каким-то образом, я не ощутила от него этой угрозы. Я была глупа и знала это, но была достаточно пьяна, чтобы не обращать на это внимание. Если я собиралась дать воспользоваться собой, будучи ужасно пьяной, то, по крайней мере, он был сексуальным. Я надеялась запомнить хоть что-то из того и лелеяла надежду, что это будет приятно.
‒ Без разницы. Только постарайся, ладно?
Он двигался позади, поддерживая меня, и нащупал скрытую змейку моего платья.
‒ Постараться с чем?
‒ Воспользуешься преимуществом и поимеешь мою пьяную задницу.
Он расстегнул молнию до середины спины, остановился и развернул меня. Грубо, жестко, и хорошо, что он крепко держал меня, потому что в противном случае я бы упала вниз, и я не имела в виду на него, а на пол ‒ Дрю падает, бум.
Он был рассержен.
‒ Слушай, Дрю. Я знаю, что я просто татуированный бармен из задницы мира и выгляжу грубияном. Но я никогда не пользовался и никогда не воспользуюсь пьяной женщиной. Поняла? Тебе нечего бояться. Твоя добродетель в полной безопасности, понятно?
Я хихикнула.
‒ Добродетель? Это богато. Я потеряла свою добродетель с Джимми Ирвином на заднем сидении его пикапа после выпускного. ‒ Даже сквозь свой пьяный и затуманенный взгляд я видела, что ему не было смешно. ‒ Извини. Ты сказал, что тебя зовут Себастиан?
Он развернул меня... на этот раз бережно... и расстегнул, наконец, мою молнию.
‒ Да, меня зовут Себастиан.
Теперь, когда платье было полностью расстегнуто, я наконец-то почувствовала свободу.
‒ Боже, какое же оно было тесное. ‒ Я экспериментировала, делая глубокие вдохи кислорода, упиваясь свободой, чтобы полностью раскрыть свои легкие в первый раз за бог знает сколько часов. ‒ Слушай, я сожалею, что обидела тебя. Но поставь на секунду себя на мое место. Ты знаешь, что ты хороший чувак, который не воспользуется мокрой, грязной, пьяной и с разбитым сердцем несостоявшейся невестой, но ведь я этого не знаю.
Он наблюдал за мной через зеркало, и я могла сказать, что его взгляд был приклеен к моей груди, вздымающейся с каждым сделанным мною вдохом. На мне не было лифчика. На мне были трусики, но они были не более чем отрезками кружев, которые едва можно было назвать трусиками «бикини».
Мое сердце стучало в груди, а остальные органы сидели ровно и заметили, что я была в ванной, с расстегнутым платьем, один глубокий вдох отделял мои груди от обнажения, и мужчина, стоявший позади меня, был смертельной каплей, самым сексуальным мужчиной, которого я когда-либо видела. И его, даже по моему пьяному и утомленному наблюдению, влекло ко мне.
Но я не могла стоять прямо без его помощи, даже не могла четко видеть. Если бы он отпустил меня, я бы упала на бок, возможно, ударилась бы головой о раковину, и мне нужно было бы наложить швы, и только Бог знал, какие медицинские учреждения у них были в этом городе, в котором я находилась, и вдруг я вспомнила, что ничего о нем не знала. Даже географически я не знала, где именно на Аляске была.
Руки Себястиана прикоснулись к моим плечам.
‒ Дрю, тебя что, сейчас вырвет?
Я покачала головой.
‒ Нет, нет. Просто... это был очень долгий день, и необходимо многое наверстать.
‒ Будешь плакать снова? Потому что я не знаю, как справиться с этим дерьмом.
‒ Нет. Мне просто нужно в душ. ‒ Я встретилась с ним взглядом в зеркале или, по крайней мере, попыталась. Все что мне удалось, это посмотреть в его направлении или, по крайней мере, в сторону двух или трех из них, которые вращались передо мной.
‒ Ты понял?
Я оттолкнулась вверх, держа одну руку на раковине, и попыталась выбраться из платья. Но учитывая то, что все трое моих подружек невесты потратили почти час, чтобы втянуть меня в него, мои шансы выбраться из него самой, будучи пьяной, были... ну... не велики.
‒ Дерьмо, ‒ пробормотала я. ‒ Ты должен помочь мне. Но если притронешься к моей груди, я тебя пришибу. И Себастиан... ‒ Я смотрела в его сторону, прилагая к этому все усилия. ‒ Поверь, тебе вовсе не захочется испытать на себе тяжесть моих кулаков. Я ирландка и дочь инструктора строевой подготовки морской пехоты. Я смогу найти на тебя управу, ясно?
Казалось, он был впечатлен, по крайней мере, он выглядел таковым, это я видела по выражению его лица.
‒ Я буду паинькой, обещаю.
Это была самая хреновая ситуация.
Но коль уж я попала в эту канитель, то, как учил меня папа, я возьму ответственность за свои действия, и просто возьму от жизни то, что было наилучшим для меня в сложившейся ситуации. И я смогу справиться со всем этим дерьмом, не дрогнув.
«Делай то, что должна, а уж потом ищи пути, как справиться с эмоциями», ‒ так всегда говорил мой отец.
И я сделаю то, что должна была.
Я упиралась руками о столик у раковины, и, попытавшись успокоиться, взглянула на него в зеркале.
‒ Помоги мне избавиться от этого нелепого платья, Себастиан.
ГЛАВА 4
Себастиан
Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо.
Это было плохо. То есть это было чертовски восхитительно, но... это было плохо. Эта девчонка едва держалась. Я не собирался спрашивать, что произошло, но явно ничего хорошего. То, как она только что... сломалась... на улице, ‒ завело меня. Выбесило и чертовски разозлило. Кто мог причинить боль такой девушке, чтобы она вот так сломалась? Она показалась мне сильной, жесткой, таким обычно наплевать на все. Ее так просто было не сломить. Но там в грязи? Она была сломлена. С разбитым сердцем. Одна. И, по моему мнению, я был сопляком, поскольку не смог оставить ее там. Было очевидно, что она была не в том состоянии, чтобы оставаться одной, я напоил ее виски, и это означало, что она теперь была моей проблемой.
И вот она была здесь, чертовки сексуальна, в грязи, сломленная и сражающаяся с очередным срывом. Она была настолько измучена, что под глазами появились круги, и, черт, была безумно красива. Мокрая, грязная, с всклокоченными каштаново-рыжеватыми волосами, прилипшими к лицу и обнаженным плечам, в адски сексуальном свадебном платье, забрызганном грязью, ниспадающим под ее пышные груди цвета слоновой кости, ее соски и ореолы вокруг них словно играли со мной в прятки, бедра были как магниты для моих рук, и ее задница, бог мой, ее задница. Круглая, сочная, как персик. Но она была сломлена, и я не мог ничего поделать. Не мог коснуться ее, не мог прижаться губами к ее кремовой коже, не мог зацеловать ее боль, не мог заняться с ней сексом так качественно, так жестко и так долго, чтобы она забыла имя какого угодно мерзавца, который разорвал на кусочки ее сердце.
Я должен был быть джентльменом.
Но это было не обо мне.
Я пил, трахался и работал барменом. Я не делал всякой джентльменской фигни. Женщины, которые приходили в бар, искали одного ‒ как и я ‒ быстрого и легкого перепихона. Никаких связей, никаких эмоций ‒ просто физическая разрядка и приятные ощущения на какое-то время. Мне не надо было переживать о том, что им нравится, о чем они думают или что чувствуют. То, как их тела реагировали на то, что я делал, читалось как открытая книга. Я доводил их до финала, а потом они возвращались к своим отпускам, чувствуя себя грязными из-за того, что перепихнулись с местным барменом.
Эта цыпочка была не такой.
Она была классом выше. Ее платье, должно быть, стоило состояние, как и туфли, которые она оставила на полу бара, и сумочка на полу спальни. Но дело было не в деньгах. Она не была богатой сучкой. Я чувствовал таких и многих оттрахал. Она просто была... другого класса. Она не спала со всеми подряд и не заводила случайных связей.
Черт побери, о чем я думал! Я не мог переспать с этой девчонкой. Никоим образом, никогда. Она не предназначалась мне. Я должен был усмирить зверя в штанах, помочь ей смыть грязь и дать к чертям отрубиться.
Окончив внутренние разборки, я успокоился, призвал все самообладание, которое имел, и настроился на работу ‒ помочь самой сексуальной женщине, которую я когда-либо видел, снять свадебное платье... зная, что и пальцем не дотронусь до ее чертовски идеальной кожи.
Пришлось здорово потрудиться, расшнуровывая лиф ее платья, и, господи, каждый раз прилагая усилия, ее грудь, которая была не только пышной, но и упругой, подпрыгивала, словно чертово желе, каждый раз, пока я дергал за шнуровку. Я почувствовал, как член напрягся у меня в джинсах, и изо всех сил пытался проигнорировать этот факт. Еще немного усилий и я стянул платье к бедрам, а потом, наконец, оно скользнуло вниз, и вуа-ля, она стояла передо мной в белоснежном клочке кружев на бедрах. Белая полоска стринг пряталась между молочно-белыми полушариями ее попки. Я отчетливо мог разглядеть это в зеркале позади нее и... господи, спереди эти трусики прикрывали не больше. Я хотел сказать, дерьмо, они нихрена не прикрывали. Ее киска, словно поедала эти стринги, словно в последний прием пищи, и не будь мой член уже столь возбужденным, он бы сразу вскочил от одного моего взгляда на пухлые половые губки этой киски, прилипшие к влажному белому шелку.
Да, она была мокрая. Но не только от дождя и грязи. Она смотрела на меня в зеркало, ее восхитительные голубые глаза блуждали и фокусировались, но были зафиксированы на мне с нечитаемыми мыслями и эмоциями, которые четко вырисовывались в чертах ее лица и сверкали в ее взгляде.
Черт бы меня побрал.
Мне пришлось отпустить ее, сжать кулаки, закрыть глаза и подумать о том, как автофургон сбил щенка.
О голых старых монашках.
Голых старых священниках.
Холодной извивающейся рыбе.
Червях в грязи.
Когда я открыл глаза, она все еще смотрела на меня в зеркало. Но теперь, когда я посмотрел на ее грудь, которая полностью отражалась в зеркале, ‒ большая, круглая, высокая и совершенная, с темными ореолами размером с долларовую монету и с набухшими розовыми сосками ‒ вся работа, которую я проделал, чтобы сбить возбуждение, была пущена псу под хвост.
А она просто смотрела на меня, и я мог, черт возьми, поклясться, что она бы не возражала, если бы я коснулся ее или если бы мое самообладание дало слабину.
‒ Черт, прекрати на меня так смотреть, Дрю, богом прошу! ‒ прорычал я самым глубоким и злобным голосом, на который только был способен.
‒ Как?
‒ Не знаю. О чем бы ты ни думала, глядя на меня вот так, ‒ прекрати.
Я отодвинул в сторону занавеску для душа, отрегулировал воду, чтобы она была не слишком холодной или горячей, и затем взял Дрю за запястье.
‒ Залезай, ангелочек.
Она залезла, пошарила в поисках ручки крана, чтобы добавить больше горячей воды, а потом посмотрела на меня, опираясь о стену:
‒ На мне все еще надето нижнее белье.
Я стиснул зубы и заговорил, не разжимая их, потому что она была в моем душе, ‒ практически голая, вода струилась по ее коже, прилепляя ее волосы к голове и плечам. Я боролся изо всех сил с инстинктом залезть к ней в душ и отмыть дочиста, чтобы я мог снова сделать ее грязной.
Я не мог сдержать раздраженный взгляд:
‒ Ну, уж извини, но без вариантов ‒ я с тебя это не сниму. Это требует всего моего самообладания. Будешь мыться в этих чертовых трусах ‒ тут я тебе не помощник.
‒ О! ‒ Она засунула голову обратно под душ, намочила волосы, затем вытерла лицо и стала оглядывать душевую. ‒ Шампунь?
Я схватил бутыль из-под раковины и подал ей.
Она намыливала волосы, периодически опираясь одной рукой о стену или хватаясь за меня. Я промок от брызг воды, как и пол, но черт, мне было плевать. Было не до того. Наблюдать, как она моется в душе? Боже, я был самым удачливым сукиным сыном на свете и самым проклятым: я мог видеть ее голое тело, идеальную кожу, совершенные изгибы, смотреть, как капельки воды скатываются по ее груди и между бедер... Черт! Но я был проклят, потому что не мог коснуться ее.
Затем она посмотрела на меня, размышляя, раздумывая. Она оперлась рукой о стену, подцепила большим пальцем тесемку трусиков, приспустила их на бедрах, потом, сжав бедра, заерзала ими так, что трусики спустились к ее коленям, а дальше ‒ упали прямо к ступням. Она наклонилась поднять их, но пошатнулась, и мне пришлось схватить ее за плечи, чтобы удержать, а это означало, что я оказался под струей обжигающе горячей воды, а мои руки ‒ на ее мокрой обнаженной коже. Теперь она была в нескольких сантиметрах от меня, вода стекала по ее лицу, и ее большие голубые глаза были напуганы, взволнованы и полны грусти.
Но трусики были у нее в руке.
И в этот момент, когда она посмотрела на меня, ее мысли и чувства отразились на лице и во взгляде столь ясно, как божий день, ее обнаженное тело было прижато к моему...
Она положила свои трусики мне на голову и захихикала.
Капли горячей воды потекли по моим волосам, вниз по лицу и за шею. Я снял ее трусики с головы, выжал их и отодвинулся от нее. Я должен был это сделать.
Это хихиканье.
Черт побери, это хихиканье.
Такое сладкое, невинное, игривое, сексуальное и легкое.
Если бы я мог услышать это ее хихиканье в постели. Я бы щекотал ее, дразнил своим языком, пока эротические смешки не превратились бы сначала в стоны, потом в мольбы, а затем в крики оргазма, когда бы я провел языком по ее клитору, пробуя на вкус ее сладость...
Я направился к ней с полным намерением бросить ее на кровать и заставить молить сладким голоском о моем члене.
Я зашел так далеко, что положил ладонь на ее бедро, стал поглаживать пальцами ее кожу. Она смотрела на меня, не отрываясь, потом немного пошатнулась и отклонилась к стене душевой, тяжело дыша и хватая воздух, ее грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Черт, черт, черт, я мог поклясться, что чувствовал сквозь обжигающую воду ее желание, она тоже тянулась ко мне, не смотря на то, что все еще опиралась одной рукой о стену, чтобы не упасть, и...
Черт.
Ты чертов сукин сын, Себастиан Бэдд.
Я отстранился от нее прежде, чем сделал что-то, о чем бы мы оба потом сожалели. Но я так разозлился на себя, на нее, на того засранца, который разбил ей сердце... Я был чертовски зол. Адреналин так и гулял во мне, когда я оторвал себя от нее.
Я стукнул кулаком по дверному косяку так сильно, как только мог, да так, что куски облицовки откололись и упали на пол.
‒ Господи, Себастиан! Какого черта! ‒ Она была шокирована и напугана.
Я не смотрел на нее, схватил из-под раковины полотенце и положил его у раковины.
‒ Я не могу. Извини. Постарайся не вырубиться и не сломать нахрен голову.
Я ушел из ванной, закрыл за собой дверь в спальню и затем, прислонившись к ней спиной, схватился за волосы. Кулак чертовски пульсировал, но мне было плевать.
Душ был включен так долго, что мне показалось, будто она, наверняка, там вырубилась, но, в конце концов, я услышал, как вода перестала литься, и до меня донесся скрип пружин кровати, когда она залезала в нее.
‒ Себастиан? ‒ Я услышал ее сдавленный невнятный голос за дверью.
‒ Да.
‒ Мне нужно мусорное ведро. На случай, если меня стошнит.
‒ Понял.
Я принес ведро из другой ванной комнаты и затем постучался к ней.
‒ Ты укрыта?
‒ По большей части.
Я открыл дверь и подошел к кровати. Она лежала по диагонали, лицом к изножью кровати и «по большей части» она имела в виду, что была обернута в полотенце, которое прикрывало большую часть ее попки; она лежала на животе и положила голову набок.
‒ Полагаю, платье ‒ это все, что у тебя есть?
Она кивнула.
‒ Да. И пара туфель. И сумочка. И мое разбитое сердце. Одежды нет.
‒ Тогда принесу тебе рубашку для сна.
Я взял одну из своих старых выцветших рубашек «Бэддз Бар энд Грилл» еще тех времен, когда это заведение было достаточно привлекательным туристическим местом, а не захудалой забегаловкой с одним посетителем. Она была мягкой на ощупь и настолько выцвела, что логотип был едва читаем. Я легонько коснулся плеча Дрю и присел у ее головы.
‒ Можешь сесть?
Она тряхнула головой.
‒ Не-а. Не могу, мистер Себастиан, сэр. Я все еще пьяна. Все. Пока-пока.
‒ Отлично. Ну, хоть помоги мне. Я хочу надеть на тебя рубашку, ладно?
‒ Хорошо.
Я придержал ее за плечи и помог перекатиться на спину, а затем сесть, умудрившись сохранить в процессе обернутое вокруг ее груди полотенце. Натянув рубашку ей на шею, я попытался продеть ее руки в рукава, но она то ли не поняла, что от нее требовалось, то ли смутилась, и ни она, ни я никак не могли понять, куда какую руку просунуть. Она вся запуталась, наполовину продев голову через ворот рубашки, с одной рукой в неверном рукаве и другой, шарящей где-то позади нее.
‒ Погоди-погоди. ‒ Она шлепнула меня обеими руками. ‒ Прекрати, тупой ты великолепный громила. Я сама.
Я убрал руки, пытаясь не рассмеяться, но это мне удалось с трудом.
‒ Прекрати смеяться надо мной!
‒ Прости, просто это забавно. Ты забавная, но это так мило.
Наконец, она справилась с рубашкой и окинула меня печальным, полным тоски взглядом.
‒ Я не должна быть забавной. Я должна быть сексуальной, ‒ скорбно пожаловалась она. ‒ Предполагается, что я должна быть замужем. Я сейчас уже должна быть замужем! Предполагалось, что это Майкл разденет меня. И именно его член должен был быть во мне прямо сейчас, но вместо этого я здесь бухая, с разбитым сердцем, и хотела бы, чтобы это ты был во мне, и мне все равно, потому что Майкл ‒ МУДАК!
Она выкрикнула последнее слово так громко, что я вздрогнул.
Я заставил себя проигнорировать одну фразу из ее монолога, ту конкретную, которая действительно что-то значила... угадайте какую. Я осторожно погладил ее по щеке.
‒ Ты сексуальная, Дрю. Мне жаль, что твой тупоголовый жених разбил тебе сердце. Он просто последняя сволочь, и тебе без него лучше.
Она вновь захихикала.
‒ Хочешь, расскажу, почему Майкл ‒ мудак?
‒ Он продинамил тебя?
Она мотнула головой из стороны в сторону широким, подчеркнуто небрежным жестом.
‒ Нееееет. Он трахал мою подружку-свидетельницу прямо перед чертовой свадьбой. И ее зовут Тани! Кто, черт возьми, называет своего ребенка Тани? Ее родители хотели, чтобы она была шлюхой? Ну так вот, получите шлюху. И она шлюха. Ну, я уверена, есть хорошие, нормальные, нешлюховатые девушки, которых так назвали, уж извините ‒ я имею в виду... Тани ‒ дерьмо. В общем, я имею в виду, что очень жаль всех приличных девушек в мире по имени Тани, ведь считается, что все они шлюхи. Но она ‒ шлюха. Она трахала моего жениха в день моей свадьбы! Кто так делает? Тани так делает, потому что она шлюха! Пошла ты, Тани, чертова шлюха.
Она уставилась на меня, ее зрачки не могли сфокусироваться, а потом Дрю ухмыльнулась, будто я пропустил какую-то шутку.
‒ Ты слышал, что еще я сказала? Я сказала, что хочу, чтобы твой член был во мне, твой, а не Майкла. Готова поспорить, у тебя о-о-ооочень большой член, самый большой, самый крупный, самый красивый член из всех, правда? Так и есть, точно. И если бы я не была полностью раздавлена и не должна была быть замужем ПРЯМО СЕЙЧАС, я бы трахнула тебя так, что ты даже и представить себе не можешь. Ты. Даже. Не. Представляешь!
Она ткнула указательным пальцем мне в грудь.
‒ Ты все понял?
Я вздохнул, пытаясь справиться с собой.
‒ Да, Дрю, я все понял.
‒ И?
Я нахмурился.
‒ «И», что?
‒ Я права?
‒ На счет чего?
Она указала на мой пах.
‒ У тебя самый огромный член из всех, что я когда-либо видела?
Мне чертовски сильно хотелось продемонстрировать ей, какой у меня на самом деле член, ведь несмотря на всю ситуацию, я так возбудился, что это даже причиняло боль.
‒ Никто не жаловался. Но пока, думаю, тебе стоит поспать.
‒ Одной.
Я кивнул.
‒ Да, одной.
‒ Ладно.
Она плюхнулась на подушки, я вытащил из-под нее одеяло и укрыл ее. Я подходил к двери, когда ее сладкий сонный голос остановил меня.
‒ Знаешь, что хреново, Себастиан?
‒ Что же?
‒ Ты все это будешь помнить завтра, а я нет.
Она попыталась указать пальцем на меня, но промахнулась и, вместо этого ударилась им о кровать.
‒ Или, по меньшей мере, я надеюсь, что ничего не запомню. Надеюсь, и ты тоже, потому что я просто в хлам. Надеюсь, я проснусь с амнезией. У тебя нет лишней амнезии для меня?
‒ Нет. А если бы была, я бы не поделился.
‒ Почему? Я не хочу ничего помнить. Ничего из этого.
‒ Потому что «забвение» ‒ это просто отговорка, а ты, ангелочек, куда сильнее таких вещей.
‒ Откуда ты знаешь?
Я щелкнул выключателем, услышав, как она засыпает.
‒ Сразу видно. А теперь спать. Здесь тебе ничего не грозит.
‒ Это потому что ты громила, а с громилами никто не трахается. Правда, ты сексуальный громила. Чертовски сексуальный громилище.
Становилось все интереснее.
Я оставил ее посапывать с мусорным ведром под рукой и пошел в свою спальню.
Запер за собой дверь. Закрылся в ванной, разделся, включил душ и приказал себе перестать думать о ней.
Но это было бесполезно.
Я встал под душ и боролся с этим, пока мыл голову. Боролся, пока смывал с себя мыльную пену.
Она была всем, что я мог видеть. Что мог вдыхать. Всем, что я мог чувствовать. Я мог нарисовать каждый дюйм ее обнаженного мокрого тела; я почти ощущал ее влажную тугую киску, принимающую мой член, в то время как я входил в нее. Я практически слышал ее сексапильный, игривый смешок, в то время как я бы дразнил ее. Черт, черт... она была бы так возбуждена, я бы ощущал ее как... Господи, как никого до этого. Я просто знал: трахнуть ее было бы незабываемо. То, как бы она двигалась подо мной, на мне, то, как бы она хныкала и стонала, и умоляла меня трахать ее еще жестче...
Мой член пульсировал у меня в кулаке, пока я ласкал себя, думая о Дрю, воображая ее влажную кожу, ее мокрую киску, вбирающую каждый дюйм моего члена. Я знал, что мой детородный орган на самом деле был бы самым длинным, крупным и жестким из всех, что были в ней. Я бы трахал ее, пока мы оба не сошли бы от этого с ума.
Я так возбудился, что думал, ослепну, пока кончаю, до тех пор пока я не обмяк и мне не пришлось прижаться к стенке, чтобы оставаться в вертикальном положении.
Я был чертовым ублюдком.
Потому что знал: я снова буду дрочить на Дрю, и буду делать это часто.
Я просто не мог ее тронуть.
Вы не трахаете разбитые сердца: они прикипают к вам, а я не связывался с таким типом девушек.
Ни за что, особенно с семью братьями, которые собирались обрушиться на меня.
Что, кстати, породило один очень насущный вопрос. Нас будет восемь, и где все мы будем спать? По факту, мы вчетвером не влезали в комнату еще будучи детьми. Сейчас мы все большие дядьки, которым нужно много места, а эти комнаты хоть и не самые маленькие, точно не подходили для восьми здоровых мужчин. Даже если я пожертвую своей собственной комнатой, отчего я был вовсе не в восторге. Черт, да никто из нас не был бы.
Что за черт, отец? Я не отказался бы от помощи в баре, однозначно... но тем не менее. Какого черта?
ГЛАВА 5
Дрю
Голова раскалывалась, а во рту ужасно пересохло к тому времени, как я проснулась.
Что за черт? Где я? И что произошло?
Я ничего не могла вспомнить. В каком-то смысле это было даже хорошо.
Я попыталась снова уснуть, но, как правило, если проснулась, то было уже не важно, насколько я устала, была пьяна или страдала от похмелья, уснуть уже не могла.
Кровать была неудобной, значит, она была не моя. Слишком жесткая, простынь была постелена не так, одеяло пахло чем-то чужим, подушка была слишком плотная и тоже чем-то пахла. Я с душевными муками еле открыла глаза и несколько минут смотрела в потолок, и это была ошибка, так как он также подтвердил то, что я была не дома. Потолок был покрыт белой штукатуркой, без потолочных плинтусов, чтобы сделать плавный переход на стены. Дома, в Сиэтле, потолок был гораздо выше и выполнен в стиле промышленного шика ‒ с черными металлическими стропилами и кирпичными стенами.
Повернувшись на другую сторону, я увидела свое спасение: литровую бутылку воды и две таблетки аспирина. Рядом лежала записка.
Написанная мужским почерком, быстро и небрежно, но разборчиво:
«Дрю,
Готов поспорить, что тебе сейчас очень плохо. Выпей всю бутылку воды и аспирин, а потом спускайся вниз. Приготовлю тебе завтрак.
И хочу, чтобы ты знала, здесь мой брат, и он самый страшный уродец в мире, будь осторожна. И он абсолютный мудак, не жди от него хороших манер, в последние годы он ведет себя словно настоящий засранец. Его зовут Зейн, и он отстанет, если не обращать на него внимания. В отличие от меня.
И еще кое-что: мой знакомый владеет прачечной, поэтому твое платье у него, он там поколдует над потеками грязи. И еще, у меня есть знакомая, которая владеет магазином подержанной одежды, поэтому она привезла тебе сменку. Без понятия, какой у тебя размер, поэтому назвал размер твоего платья, и она подбирала одежду по нему. Надеюсь, все подойдет.
И последнее, похоже, я ничего не помню о прошлой ночи. Наверное, из-за виски. Так что не волнуйся: мы с тобой оба нихрена не помним.
Себастиан.
P.S. Ты просто очаровательная, когда спишь. И ты храпишь».
Черт.
Черт.
ЧЕРТ.
ЧЕРТ.
Я все вспомнила. Все и сразу, словно поезд привез груз переживаний и смущения.
Видео на телефоне Эрика, в котором Майкл трахал Тани в примерочной незадолго до того, как должен был сказать мне «Да» у алтаря.
То, как я напилась с друзьями отца ‒ копами.
Буквально запрыгнула в первый попавшийся самолет и предложила пилоту любые деньги, чтобы он отвез меня туда, куда он направлялся.
И пункт прибытия назывался Кетчикан, штат Аляска.
Спотыкаясь, наполовину пьяная и наполовину уже с похмелья, я ввалилась в дешевый бар на пристани и опять напилась с самым сексуальным мерзавцем из тех, кого когда-либо встречала.
Кто без конца подливал мне скотч.
Кто накормил меня вкусной едой.
Кто вытащил меня из грязи.
Раздел.
Отправил под душ.
Уложил спать.
И даже не воспользовался положением.
Даже не смотря на то, что я говорила ему, в чем была абсолютно уверена, что у него наверняка был самый огромный член, и как я хотела, чтобы он был во мне.
А после этого... потом... он оставил мне воду, аспирин и милую записку.
И отправил мою одежду в химчистку.
И достал другую одежду.
И приготовил мне завтрак.
Возможно, виной всему было похмелье, но мне хотелось плакать от заботы, которой он меня окружил.
Я постаралась сесть. Это заняло несколько минут, так как мне было тяжело двигаться и трудно не спать, и все адски болело, но особенно болели голова и сердце, правда, болели они по-разному, но мучили меня одинаково. Я открыла бутылку воды, сделала четыре огромных глотка все еще холодной воды, потом приняла аспирин и запила его водой. Затем я, наконец-то, хорошенько осмотрелась. Комната была просторная и скудно обставленная. Кровать, на которой я сидела, представляла собой не что иное, как матрас и пружинный каркас, ни изголовья, ни изножья. Простая белая простынь и тонкий серый плед. На самом деле, в комнате вообще больше ничего не было, кроме прикроватного столика слева от меня, на котором была вода, записка и мой мобильный телефон. Зарядное устройство соединяло телефон с розеткой в стене. Он даже поставил на зарядку мой телефон.
В комнате было окно, поэтому я осторожно встала, неуклюже подошла к нему и выглянула.
Бог ты мой!
Кетчикан был великолепен. Вид из окна открывал взору пристань, протянувшуюся вдоль береговой линии, у которой были пришвартованы судна всех мастей, и рябь моря с пятнышками парусов рыбацких лодок и большим круизным лайнером вдали, приближающимся к берегу. Чуть дальше слева располагались холмы, покрытые зеленью деревьев, свинцово-серое небо над ними и разноцветные домики, уходящие к вершинам холмов, а совсем далеко ‒ горы с белыми вершинами.
Я выбрала для побега чудесное местечко, это уж точно.
Я отвернулась от окна и увидела груду одежды на полу у кровати: джинсы, штаны для занятий йогой, две футболки с V-образным вырезом ‒ белая и черная, ‒ утепленная толстовка, толстый вязанный свитер, упаковку из трех комплектов простого хлопкового нижнего белья, спортивный бюстгальтер, две пары толстых шерстяных носков и поношенные, но дорого выглядящие туристические ботинки.
По какой-то глупой причине к горлу подошел ком, и мне стало жарко.
Это была всего лишь одежда.
Но... он все продумал. Даже бюстгальтер и трусики, и позаботился, чтобы белье не было поношенным. Бюстгальтер был с этикеткой, цена была закрашена маркером, а на обратной стороне была написана цена для секонд-хенда. Я надела нижнее белье, которое мне подошло, разве что лифчик был немного мал. Джинсы были моего размера, поэтому я их надела вместе с футболкой и толстовкой, и, я могла точно сказать, что теплая и чистая одежда казалась роскошью после событий прошлого дня.
На голове у меня царил сущий кошмар. Это обнаружилось после того, как я заглянула в ванную. Я расчесала их пальцами, настолько хорошо, насколько смогла, что не особо помогло их распутать, но выглядели они не так уж и ужасно. Я развернулась и хотела было выйти из ванной, как вдруг заметила, что дверной проем был сильно поврежден. И тут я вспомнила.
Он приблизился ко мне, и, словно больше не мог себя контролировать, коснулся рукой моего обнаженного бедра, и я вспомнила, что его рука была теплой и сильной, когда обхватила изгиб моего бедра, словно была создана для того, чтобы обнимать меня. А потом он развернулся и врезал кулаком по дверной раме так сильно, что обшивка разлетелась в щепки, а его кулак оставил ужасный отпечаток на дереве и штукатурке.
Вот это удары бывают у мужчин.
И тут я поняла, что слишком долго задержалась в ванной комнате.
Нужно было выйти из своеобразного убежища, спуститься вниз и встретиться с Себастианом и его предположительно уродливым братом-мудаком.
Хватит быть слабой. Надо показать себя настоящей женщиной.
Я натянула капюшон, положила телефон в карман, повернула дверную ручку и вышла из комнаты. В коридоре были еще две двери в другие спальни, обе закрытые, коридор выходил в большую комнату. Кухня была отделена от гостиной длинным столом, со стороны гостиной стояли табуреты, там также стояли два роскошных кресла, абсолютно не подходящий к интерьеру кожаный диван, побитый кофейный столик и маленький телевизор с плоским экраном на стене напротив дивана. Через окна в комнату проникал свет, и в них был виден захватывающий дух вид на бухту и холмы.
Никакой роскоши, никаких интересных идей, но все очень удобно, уютно, как дома.
В другом конце коридора из большой комнаты была дверь, ведущая, видимо, вниз. В большой комнате было пусто, и я решила, что Себастиан и его брат были внизу. Сердце бешено стучало, пока я спускалась по лестнице, затем толкнула дверь внизу и попала в бар рядом с кухней...
И стала свидетельницей довольно напряженной немой сцены.
Себастиан был одет в выцветшие рваные синие джинсы и в обычную белую футболку в V-образным вырезом горловины. Эта футболка никак не скрывала его накачанные мышцы и татуировки. Теперь, когда он был в футболке с короткими рукавами, которые доходили прямо до бицепса, я увидела еще больше татуировок, рукава были так натянуты, что мне казалось, будто они сейчас порвутся. Так же футболка была натянута на плечах и груди, подчеркивая ширину и массивность его торса, и облегала его узкую талию.
Также он был без обуви и, черт побери, ну что такого в босом мужчине в синих джинсах? Это, конечно, клише, знаю, но он был так чертовски хорош.
И его татуировки. При виде их я облизала губы. Каждый рисунок был очень четким, но в то же время плавно перетекал в другие на обеих руках и продолжался на лопатках и по всей длине рук. Там было множество тотемов, животных, черепов, играющих в карты, изображений поп культуры, загадочным образом переплетенных в целую коллекцию изображений с самыми разнообразными историями.
Лицом к Себастиану стоял еще один мужчина, чуть ниже него на семь-десять сантиметров, то есть примерно метр восемьдесят пять в сравнении с метром девяносто пять, но, боооже мой, этот мужчина был таким накачанным. Я имею в виду, у Себастиана была спортивная фигура, но этот экземпляр... боже, он был вовсе на другом уровне накачанности. В целом, у них было одинаковое телосложение: мощные плечи и широкая грудь, узкая талия, ‒ но тот, другой парень, не просто жил в этом образе накачанного мачо, а довел его до максимального предела. Руки в обхвате были даже больше, чем у Себастиана, примерно такие же, как мои бедра, его грудь могла бы сойти за наковальню, он был просто... безумно мускулист.
Хотя его тело еще не походило на тело бодибилдера... он был худой и сильный. Все в нем кричало ‒ ОПАСНОСТЬ. Его голова была побрита наголо по бокам, только на макушке торчал небольшой загривок каштановых волос. Я смогла разглядеть только одну татуировку: кричащего орла на левом бицепсе; одним когтем орел держал трезубец, а другим ‒ пистолет-пулемет, а напротив был привязан якорь. Я узнала логотип, но около минуты не могла все сопоставить; в записке Себастиана было сказано, что его брат Зейн провел последние пару лет «словно настоящий засранец». И это был логотип спецназа ВМС США.
Черт. Возможно, он и не «вел» себя как засранец, если принять во внимание все обстоятельства.
Еще Себастиан говорил, что Зейн ‒ самый уродливый ублюдок, которого я когда-либо видела, но, оставив в стороне физические данные воина, Зейн был ровно настолько же сексуален, как и Себастиан. Скалистый, как обрыв утеса, подбородок, глубоко посаженные темные глаза, высокие скулы, широкий выразительный рот... Да, Зейн Бэдд был просто чертовски горяч. Но в отличие от жесткого, грубого, сурового Себастиана, который смотрел c опьяняющей патиной тепла и харизмы, Зейн выглядел просто... жутко. Его глаза были холодными, темными, дикими. У Себастиана была такая же дикость во взгляде, но глаза Зейна были обжигающе ледяными. Этот мужчина видел и сам совершал действительно ужасающие вещи, и это чувствовалось во всей окружающей его ауре.
Никто из них еще не заметил меня. Они стояли лицом друг к другу посреди бара. Пара ничтожных сантиметров между их массивными телами, горящие глаза, сжатые кулаки: оба были в ярости. На грани драки, по крайней мере, так это выглядело с моей стороны.
‒ Я не имел никакого понятия, что отец собирался написать такое дерьмо в завещании, Зейн! Откуда я вообще мог знать? Я даже не знал, что у него было это проклятое завещание, так же, как и не знал о его проблемах с сердцем. Он просто умер посреди смены. Он был мертв уже перед тем, как ударился об пол, и я ни черта не слышал про его завещание до вчерашнего дня. Так что хватит вести себя так, будто я знаю больше тебя.
‒ Крыса-адвокат прислал мне факсом копию завещания, Баст. У тебя есть десять штук, которых нет больше ни у кого. Тогда объясни это дерьмо.
Себастиан, казалось, был в секунде от того, чтобы окончательно выйти из себя и наброситься на брата, который, судя по всему, был близок к тому же. И учитывая невероятные размеры и силу обоих, я не была уверена, что этот бар выдержал бы их драку.
Но что я могла сделать? Я была вполовину меньше, не знала никого из них, к тому же вмешивалась в явно личный спор.
‒ Если ты видел завещание и знаешь, что у меня есть эти десять штук баксов, из которых я, черт побери, не увидел и копейки, ‒ тогда знаешь, что отец завещал. Потому что я всегда был единственным, кто приходил сюда. Я взял на себя кухню, когда мама умерла. Я взял на себя бумажную работу, чтобы отец мог хотя бы отчасти выйти на пенсию. Я заправлял этим местом, Зейн. Я. Вы все сбежали в погоне за своими мечтами, а я остался здесь управлять баром вместе с отцом. Никто даже не спросил, хочу ли я этого. Так что отец дал мне пару лишних баксов в качестве незначительной награды или типа того, а у вас кишка не тонка, чтобы завидовать? К черту… вас всех.
Себастиан сделал акцент на последней фразе и жестко толкнул брата, заставив того отшатнуться на пару шагов назад.
А Зейн? Ну… он не очень хорошо воспринял этот выпад. Естественно. Его кулак полетел, и челюсть Себастиана отлетела в сторону.
И потом все завертелось, оба набросились друг на друга, плюясь проклятиями и размахивая кулаками.
Нужно было прекратить драку.
Это было неосознанно, правда, я просто отреагировала. Когда мне было два года, отец учил меня боевым искусствам. Каждое утро перед рассветом мы практиковались в ката, и один раз в неделю я ходила с ним боксировать в спортивный зал. Мне всегда было все равно на пояса или что-то вроде этого, потому что я делала это больше для отца, однако все же прошла испытание на вторую степень черного пояса по его настоянию.
Я знала, что справлюсь, и невольно ринулась останавливать драку. Я умела драться, и использовала при необходимости свои умения, чтобы защитить других... Этому тоже меня научил отец.
Когда начиналась драка, я всегда вмешивалась.
Я блокировала правую руку Себастиана, удар пошел в сторону, озадачив его, и прошел мимо лица Зейна, который уже направил удар туда, где был Себастиан, и где теперь была я. Я уклонилась от удара, обошла Зейна, схватила его за руку и выгнула ее, выполнив болевой захват.
Я планировала таким образом повернуть его вокруг оси и оттолкнуть в сторону, чтобы вывести братьев из борьбы, но недооценила скорость реакции Зейна на захват. Он действительно был из Морских Котиков, черт его побери... Чего еще я ожидала? Он наплевал на боль из-за захвата и ударил меня тыльной стороной ладони по груди, прямо по диафрагме. Я начала задыхаться и хватать ртом воздух. Это был несильный удар, и инстинктивный результат сотен часов тренировок.
До того, как я успела отреагировать, он обхватил пальцами мое горло, отчего я не смогла больше дышать, и поднял от пола сантиметра на два.
‒ Что это за сука, Себастиан? ‒ спросил он.
Конечно, я умела действовать в ситуациях, когда в горло впивается чья-то рука, и меня не так легко задушить или запугать, будь то спецназовец или кто-то другой. Я схватила руку Зейна обеими руками, вывернула ее ему за спину, заставив самого развернуться, и ударила коленом ему между ног изо всех сил.
И огромный зад этого солдафона рухнул на пол, весьма спешно.
Я согнулась рядом с Зейном, который корчился от боли на полу.
‒ Меня зовут Дрю Коннолли. Еще раз назовешь меня сукой, оторву яйца, понял меня?
Он кивнул, прикрывая свои яйца руками и хватая ртом воздух.
Я почувствовала, как две руки легли мне на плечи и куда-то потянули. Сначала мне захотелось начать новую драку, но потом я поняла, что это был Себастиан, и поэтому позволила ему оттянуть меня на несколько метров.
Я развернулась на месте и уставилась на него.
‒ Ты же сказал, что твой брат урод, ‒ сказала я, ‒ но не говорил, что он конченый ублюдок.
Себастиан слегка улыбнулся.
‒ Я ведь, вроде, говорил, что не стоит ждать от него хороших манер.
‒ Ну да. ‒ Я заметила, что у Себастиана была разбита губа и из носа шла кровь. ‒ Ты ранен. Пошли.
Еще одна инстинктивная реакция, которая срабатывала без малейшего обдумывания. Я потянула его к бару и усадила на стул. Там лежало белое полотенце, свернутое в несколько раз; я взяла его, положила в него несколько кусков льда из бара и коснулась им распухшей, воспаленной губы Себастиана, возле раны, потом уголком заткнула ему нос. Не знаю, что на меня тогда нашло, честно говоря. Это было довольно странное чувство. Необычное для меня... Оно было слишком... Правильное. И знакомое.
Что очень напугало меня.
Во мне был не очень развит материнский инстинкт, вернее он у меня отсутствовал. Или, по крайней мере, я так только думала. Майкл однажды порезал палец, когда нарезал болгарский перец, и тогда я просто дала ему салфетки и сказала, чтобы он не закапал кровью перцы. На палец пришлось наложить четыре шва, а это был мой жених. Теперь же передо мной сидел мужчина, которого я впервые увидела ночью, после драки с братом, с разбитым носом и рассеченной губой, а я так за него волновалась, что можно было бы подумать, будто это был мой ребенок.
Я подняла взгляд, когда поняла, что делаю, и увидела, что он смотрел на меня диким, теплым взглядом карих глаз, излучающих жар и сексуальность.
Я резко отскочила.
‒ Спасибо. Ну, то есть, за одежду. И... За... За ночь. Ты был настоящим джентльменом, и я... Да. Спасибо.
Я развернулась и пошла к выходу, пройдя мимо до сих пор хрипящего и стонущего Зейна.
Я подошла к двери и взялась за ручку.
‒ Постой.
Голос Себастиана остановил меня. Это был настоящий приказ, звучащий так низко и мощно, что я не смогла не подчиниться.
Я не могла пошевелиться. И почувствовала, как он подошел сзади, схватил меня и развернул к себе.
‒ Зачем ты это делаешь? ‒ спросил он.
‒ Делаю что?
‒ Влазишь подобным образом.
Я пожала плечами.
‒ Инстинкт. Я же говорила, мой отец был копом и бывшим морпехом, а я его единственный ребенок, поэтому он обучил меня всему, что знал сам.
Себастиан был слишком близко.
‒ Ты накостыляла моему брату, а он из Морских Котиков.
‒ Не сказала бы, что прямо накостыляла, ‒ сказала я, ‒ но даже у Морских Котиков в яйцах слабое место.
‒ Он не это имел в виду. Ну, то есть, душить тебя и называть сукой.
‒ А казалось, что хотел, ‒ ответила я. ‒ И мне не нравится, когда меня называют сукой еще больше, чем когда меня хватают мужики, когда я этого не хочу.
‒ Ты заломила мне руку. ‒ Это сказал Зейн, который был позади нас. ‒ Это просто рефлекс.
Я отошла от Себастиана и спросила:
‒ Ну да, а почему ты назвал меня сукой?
Он встал, хоть и с трудом, и похромал ко мне.
‒ Это было случайно, прости, ‒ сказал он. ‒ Я был рассержен, и ты попалась под руку.
Он протянул мне руку.
‒ Может, начнем все сначала? Я Зейн Бэдд.
Я пожала его руку.
‒ Дрю Коннолли.
Зейн посмотрел на Себастиана и спросил:
‒ И с каких пор ты заводишь серьезные отношения, Себастиан?
‒ Мы не встречаемся, ‒ сказала я до того, как Себастиан что-то ответил.
‒ Пока что, ‒ прошептал Себастиан себе под нос и так, чтобы только я могла его услышать.
‒ И не встречались, ‒ сказала я, сгорая от стыда и неловкости за свое вчерашнее поведение. ‒ Мне нужно вернуться в Сиэтл.
‒ Зачем? ‒ спросил Себастиан, нахмурившись.
‒ Никто не знает, где я, ‒ ответила я. ‒ Под влиянием момента я типа сбежала и...
‒ Прости, дорогуша, но ты никуда не едешь, ‒ сказал Зейн.
Я развернулась к нему, готовая дать отпор, если он захотел мною командовать.
‒ С чего бы это?
Он прошел мимо меня и открыл дверь, на улице был жуткий ливень. Потом закрыл дверь.
‒ Мой самолет приземлился перед самой бурей, и я слышал, как пилоты говорили, что все рейсы будут отменены и задержатся как минимум на сутки, ‒ сказал он. ‒ Жуткая буря.
‒ Черт.
Я отвернулась от них, прошла к бару, села на табурет и сказала:
‒ По крайней мере, нужно позвонить отцу.
Себастиан подтолкнул Зейна в сторону двери, ведущей к лестнице наверх.
‒ Пойдем, поговорим наверху, ‒ сказал он.
Когда они ушли, я достала свой телефон и разблокировала его. Шестнадцать пропущенных звонков, девять голосовых сообщений и сорок семь текстовых.
Из них четырнадцать звонков, семь голосовых сообщений и сорок две SMS от отца, остальное от Майкла.
Серьезно? У него хватает смелости на то, чтобы попробовать связаться со мной после всего, что он натворил? Придурок.
Мне захотелось удалить все сообщения от Майкла непрослушанными и непрочитанными, но я не сделала этого ‒ не сумела. Я была с ним четыре года и не могла отмахнуться от него так просто, как хотелось бы. Думаю, я все еще находилась в шоковом состоянии, все еще мысленно и эмоционально переживала то, что случилось и что я видела.
Еще одна причина держаться подальше от мужчин вроде Себастиана Бэдда. Я знала старую пословицу о том, что лучший способ избавиться от мужчины ‒ это лечь в постель с другим, но не пошла этим путем. Это не сработало бы. Сколько бы я не занималась случайным сексом, это не смогло бы стереть из памяти четыре года совместной жизни с Майклом. Не имело значения, как восхитительно Себастиан бы трахал меня, это не исцелило бы мое разбитое сердце.
Хотя это было бы чертовски восхитительно… или, я бы назвала это «восхитительным траханьем».
Черт. Я не должна была размышлять о том, хорош ли Себастиан в постели.
Плохая Дрю. Я не собиралась переспать с ним. Я собиралась вернуться домой и разобраться с месивом, в которое превратилась моя жизнь.
Проблема была в том, что мне не хотелось домой. Не хотелось ходить по улицам Сиэтла и видеть наши любимые рестораны и бары. Нужно было вернуться в квартиру. Там я чувствовала бы его запах на постельном белье, обнаружила бы его зубную щетку в ванной комнате, его лобковые волосы в душевой кабине, его презервативы среднего размера в прикроватном столике и одежду, которую я дала ему, в выдвижных ящиках. Он был вовлечен в каждый аспект моей гребанной жизни, и я не имела ни малейшего понятия, как избавиться от этого.
Против моей воли палец нажал на иконку сообщений и открыл переписку с Майклом.
«Дрю, это не то, что ты думаешь, пожалуйста, позвони мне!!!!».
«Она ничего не значила для меня, детка, клянусь. Это была секундная глупость прошу прошу прошу прости меня! Я сделаю что угодно!».
В том же духе были написаны остальные три сообщения, в каждом следующем больше ошибок и меньше знаков препинания, чем в предыдущем. Я не ответила ни на одно из них, но он точно увидел, что сообщения доставлены и прочитаны. Раз он знал, то рано или поздно нам придется поговорить. Я совсем не была готова к этому, так что открыла голосовые сообщения и послушала сначала те, что отправил Майкл.
В первом он казался безумным, отчаянным, немного свихнувшимся: «Детка, детка, ты должна перезвонить мне. Я знаю, что ты видела, и это не то, что ты думаешь. Это было только один раз. Мы можем все исправить, Дрю, я знаю, что мы можем. Люблю тебя».
Удалить.
«Дрю, детка, мне так жаль». На этот раз его голос звучал спокойнее, и, похоже, он готов был плакать. «Я облажался. Да, знаю. Я просто... Просто хочу, чтобы ты дала мне все объяснить».
Объясняй своему члену в вагине Тани, урод.
Удалить.
Набравшись храбрости, я все-таки открыла последнее голосовое сообщение Майкла, но услышала совсем не то, что ожидала.
«Возможно, ты не станешь меня слушать, а даже если и прослушаешь до конца, никогда не перезвонишь. И я пойму тебя. Я вел себя как кретин. Но мы все волнуемся за тебя. Никто не знает, где ты и что с тобой. Раньше ты никогда не пропадала. Отец ждет твоего звонка, набери его! Он заявил, что если ты не дашь о себе знать в ближайшее время, он сотрет меня в порошок. Не самая удачная шутка, скажу тебе! Да, он был пьян, но вполне отдавал отчет своим словам. Я хотел бы много чего тебе сказать, но не так, не через автоответчик, да к тому же я немало выпил сегодня. Я признаю, что наломал дров. Черт! На второй линии твой отец. Хотелось бы получить от тебя хоть какую-нибудь весточку, Дрю! Думаю на этом все, до связи».
Я не стерла это сообщение. Честно говоря, сама не знала почему. Просто... не смогла.
Что-то мокрое капало с кончика моего носа на барную стойку.
Какого черта? Я же клялась себе, что не буду больше плакать из-за этого сукина сына. Никогда больше.
Он не стоил того, чтобы тратить свою энергию, а уж думать о нем дольше минуты и вовсе была пустая трата времени. Все врут. Когда мне было одиннадцать лет, мама бросила отца ради парня на Харлее, перед этим обчистив все наши банковские счета. Я отчетливо помню тот день. Помню рюкзак на ее спине, огромный шлем, и то, что он был ей не по размеру. Помню, как она вышла из дома, подошла к оглушительно ревущему мотоциклу, села позади длинноволосого здоровяка, который больше смахивал на дикого кабана, чем на человека, крепко сцепила руки вокруг его талии и на этом все, она просто уехала. Отец был там же, позади меня, на крыльце нашего дома. Он выглядел ошеломленным, будто не до конца осознавал происходящее.
Все это случилось слишком внезапно. В восемнадцать лет отец вступил в ряды морского флота и по прошествии двадцати лет вышел в отставку, но в мирной жизни не смог найти себе призвание. Проще говоря, он слонялся без дела. Мы не бедствовали, но многое не могли себе позволить. У нас был милый дом, приличный автомобиль, нам хватало денег на еду и небольшие развлечения, вроде походов в кино и рестораны. Я помню, что отец много времени проводил дома, строил планы насчет будущей работы, а мама работала в забегаловке, чтобы потом заработанное отложить на черный день, пока отец определялся с выбором профессии.
А затем внезапно, не сказав ни слова, без причины, без ссор и скандала, она просто... ушла.
Шрамы от ее ухода на моем сердце и сердце отца болели до сих пор. Папа больше ни с кем не встречался. А у меня было мало друзей, и парни не так часто приглашали меня на свидания, потому что после всего, что произошло, я так и не научилась доверять кому-либо, кроме отца. Я была проблемным ребенком в старшей школе. Я баловалась алкоголем и травкой, зависала с парнями, часто все заканчивалось бурным сексом на заднем сиденье авто. Я была подростком, который чувствовал злость и страх одновременно. У меня не было матери, которая показала бы, какой женщиной нужно было стать. Отец в то время служил в полиции, и не было никого, кто мог бы мне отказать. Ни один из тех парней, которые лезли мне под юбку, ничего для меня не значили. Своими выходками я, как и все трудные подростки, уж можете мне поверить, просто пыталась привлечь к себе внимание.
На третьем курсе колледжа я встретила Майкла. Он был чуть старше меня, веселый, беззаботный и чертовски симпатичный. Он вырос в полной семье. Детство провел в окружении мамы, папы, брата и сестры. И хотя он не был слишком близок с родными братом и сестрой, но они у него были, и он виделся с ними постоянно. Его отец был просто свиньей, а мать любила приложиться к бутылке, но у Майкла были оба родителя, они жили под одной крышей и все еще были женаты. Мне все это казалось странным. Мне, дочери военного, сменившей множество городов и школ, было странно приходить в гости к Майклу в дом, в дом, в котором он провел всю свою жизнь. Мне было странно видеть, как на семейных обедах, во время которых собиралась вся семья, они много болтали, спорили и пили, пили так, что порой братья, перебрав красного вина, готовы были прибегнуть к последнему аргументу ‒ к кулакам. Но более всего для меня казалось странным то, что после обеда на прощанье Майкл нежно обнимал мать, сестру, также стискивал в объятьях отца и брата. Мне это действо казалось несуразным. Они были неблагополучными, конечно же, но в нормальном смысле этого слова.
Моя мать бросила меня. В двенадцать я была более самостоятельна, чем многие студенты колледжа. Я готовила себе завтрак, собирала обед в школу, а вечером готовила ужин отцу. Школьные домашние задания я делала без чьего-либо напоминания, а также всю работу по дому. Я самостоятельно и регулярно ездила на автобусе к отцу в участок. Зачастую до школы или из нее меня подвозили коллеги отца, полицейские. Было в порядке вещей, что я, забравшись на переднее сиденье машины, начинала играть с рацией или, если в это время в машину дежурного поступал сигнал на вызов, включала на полную громкость полицейскую сирену.
Меня научили стрелять, и я делала это лучше многих новичков. Также я была искусна в самообороне и знала десяток способов, как сломать запястье. У меня даже был свой пистолет с парализующим электрошокером. В четырнадцать лет мне пришлось пустить его в дело против парня, который начал грязно лапать меня.
Мой отец крепкого телосложения, циник по жизни, грубый в обращении и непреклонный в своих убеждениях. Однажды он арестовал парня, с которым я встречалась, ‒ он хотел, чтобы я ему отсосала, а я отказала, вследствие чего тот распустил руки. На его, Билли Прайса, беду мы сидели в его машине у нашего дома и отец все видел. И это еще хорошо, что отец не использовал перцовый баллончик. Парень легко отделался, на него надели наручники, составили протокол и оставили на ночь в обезьяннике в компании с местными выпивохами. Я легко бы справилась и без вмешательства отца, но этот инцидент, как ни странно, не расстроил меня.
А потом я встретила Майкла, и меня затянуло его нормальное семейство, его забота, от которой не начинало через полчаса тошнить, его не огромный-огромный, но вполне приличного размера член, его вполне приятная способность заниматься любовью более пяти секунд и то, что он говорил, что любит меня. Он забирал меня после работы, в то время я работала в юридической фирме, потом мы шли ужинать, он задаривал меня цветами, водил в кино и на концерты, мы занимались сексом, просыпались в одной постели, завтракали и разбегались каждый по своим делам. Майкл работал в отделе маркетинга компании «Амазон», а я ‒ в маленькой, но серьезной фирме в качестве юрисконсульта и вот такой была наша жизнь. Майкл казался счастливым. И я полагала, что тоже счастлива.
Он сделал мне предложение в роскошном ресторане, и мы стали планировать свадьбу. Мы хотели, чтобы она была маленькая, для семьи и близких друзей. У нас с папой никого не было, кроме нескольких его друзей-полицейских, на маму и ее семью нам было плевать, а папа был единственным ребенком родителей, которые давно умерли.
Я никогда не сомневалась в Майкле. Он не задерживался на работе, не держал телефон под подушкой, ни с кем не переписывался на досуге, и ему никто не звонил по ночам. На воротнике никогда не было следов от помады, от него не пахло чужими духами.
След от помады на воротнике ‒ такое вообще бывает? Как можно запачкать помадой воротник? Целовать рубашку?
Суть в том, что не было ничего подозрительного.
У нас был регулярный секс. Он никогда не делал ничего странного. Не был чрезмерно властным или ревнивым, никогда не смотрел на других девушек...
А в день свадьбы трахнул Тани Ховард прямо в комнате для одевания.
Если бы я его не поймала, женился бы он на мне? Разделил бы со мной постель в наш медовый месяц, когда его член был весь в соках Тани?
Я вздрогнула, поскольку поняла, что не знала, в чем еще он был замешан. Вернее в ком еще он был. Мы всегда пользовались презервативами, поскольку я не пила противозачаточные, месячные у меня были регулярные и не очень тяжелые, и меня бесило, что противозачаточные влияли на мои гормоны. Теперь я радовалась, что никакими половыми болезнями этот кобель меня не заразил.
Я почувствовала, что по щекам начали катиться слезы. Он наверняка всегда мне изменял, а я была слишком глупа, чтобы понять это. Я сознательно ему верила, когда он говорил, что любит меня. Он признался в этом первым без какого-то давления с моей стороны. И его слова не казались фальшивыми или вымученными. И я поверила ему. Ведь думала, что тоже любила. Я слепо верила ему, что шло в разрез со всеми моими инстинктами. Я не хотела ему верить, не хотела влюбляться. Но поверила ему, потому что, как мне казалось, если бы я никого не выбрала, то осталась бы на всю жизнь одна, как папа. Такой же грустной, одинокой и сложной.
Кстати, о папе... Я открыла чат в iMessage и начала читать историю.
«Дрю? Твою мать, ты где?»
«Я серьезно. Позвони мне. СРОЧНО».
«ТЫ КУдА, МАТЬ ТВОю, ДЕЛАСЬ?»
«ДРЮ ЭММЕЛИН КОННОЛИ НЕМЕДЛЕННО ПОЗВОНИ!»
Сообщения были полны гнева и страха, а последние были просто набором слов. Голосовые сообщения были еще хуже. В его голосе был абсолютный ужас, а это что-то значит, когда таким голосом говорит тот, кто воевал в Ираке и патрулирует самые опасные районы Сиэтла каждую ночь.
Черт.
ЧЕРТЧЕРТЧЕРТ.
Я серьезно влипла.
Мама ушла от него без причины, и теперь я тоже, по крайней мере, мне так казалось. Ну, то есть, я сказала Роландо, чтобы он передал папе, что я перезвоню, но для того, от кого ушла жена, это было не просто предательство. Это был нож прямо в сердце.
Я вытерла глаза, попыталась избавиться от комка в горле и набрала номер папы. Он взял трубку после первого же гудка.
‒ Дрю? ‒ Его голос звучал сонно и хрипло.
‒ Да, папочка. Это я.
‒ Куда, мать твою, к чертям собачьим, ты запропастилась? ‒ Так мог ругаться только инспектор сыскной полиции, в прошлом морпех.
‒ Пап, я в Кетчикане.
‒ На Аляске?
‒ Похоже на то.
Какое-то время царило молчание, потом раздались звуки кофемолки, полилась вода ‒ папа готовил кофе.
‒ Объясни.
‒ П-прости, папа. Мне так жаль. Я не подумала о том, как ты отреагируешь, я просто... Мне нужно было уехать. Я больше не могла оставаться в Сиэтле. Это была сумасшедшая идея под влиянием момента, и я была так пьяна... но это было правильное решение для меня. Прости, что заставила тебя волноваться.
‒ Волноваться? Я бы волновался, если бы ты попала в легкое ДТП или что-то подобное. Роландо сказал мне, что ты прыгнула прямо перед взлетающим самолетом, залезла в него пьяная, в свадебном платье, и улетела. Это не просто «волноваться», это заработать сердечный приступ. Роландо, мудак, получил от меня за то, что не остановил тебя. Ему следовало надеть на тебя наручники, перед тем как ты залезла в этот чертов самолет.
‒ Я бы не позволила ему. Я плохо соображала тогда. Я была в панике, я... Постой, у тебя ведь не было инфаркта?
‒ Нет, нет. Думал, что был, даже сходил к доктору Робертсу, но он сказал, что это не инфаркт, а просто испуг. Я здоров как бык, просто волновался. Ведь ты ‒ все, что есть у меня, малышка.
‒ В Сиэттле мне все напоминает Майкла. Я вернусь, но не знаю, когда.
‒ Итак, ты на Аляске?
‒ Именно сюда направлялся самолет. Здесь хорошо.
‒ Тебе что-нибудь нужно?
‒ Новое сердце?
‒ Нам двоим оно нужно.
Я грустно усмехнулась.
‒ Мне просто нужно время.
‒ Ты хоть в безопасности? Тебе нужны деньги и прочее?
‒ Деньги у меня есть. Я...
Была ли я в безопасности? Ну, вполне. Для папы, да, в безопасности.
‒ Да, я в порядке. То есть, не в порядке, но в безопасности. Все будет хорошо.
‒ Хочешь, чтобы мы с парнями накостыляли этому твоему бывшему жениху? ‒ Папа ненадолго замолчал. ‒ Он ведь «бывший», да? Ты ведь его не простишь?
‒ Нет, не надо его бить, он того не стоит. И, черт возьми, я точно не вернусь к нему. Очевидно, я дам ему возможность объясниться, но я не приму его обратно. Я прощаю так же, как и ты.
‒ Да, я никогда не прощаю.
‒ Именно это я и имела в виду, папа.
‒ Да. Точно, ‒ хмыкнул он и на некоторое время замолчал. ‒ Ты точно в порядке, малышка? У меня есть товарищ из морпехов в Спокане, у него есть личный самолет. Я могу попросить его, чтобы он прилетел за тобой.
Да. Да, было бы прекрасно, если бы папин друг забрал меня на самолете домой. В Кетчикане меня ничего не держало.
Кроме одного татуированного бармена...
Нет.
НЕТ.
Нет. Плохая мысль. Слишком плохая, ужасная, кошмарная, нехорошая, очень и очень убийственно идиотская мысль замутить с Себастианом. Или с его перекачанным мудаком братцем из морских котиков.
Но я не могла решиться на это. У меня не было веской причины остаться, и было куча причин, чтобы уехать, но мне хотелось остаться здесь. Я не знала, куда пойду или что буду делать, но поскольку я находилась в Кетчикане ‒ так далеко от придурошного изменника, гребанного мудака, самоуверенного мерзавца Майкла, ‒ я решила остаться и решить, что делать дальше, как и планировала ранее... Хотя «планировала» было не самым подходящим в данном случае словом, но я решила употребить именно его.
Когда твой отец инспектор сыскной полиции, то учишься не использовать бранные слова в речи.
Это не имело никакого отношения к Себастиану.
Мне просто нужно было сменить обстановку, чтобы собрать все мысли в одну кучу, чтобы разобраться со своими чувствами, чтобы просто... позволить себе эту боль и справиться с ней. К тому же, продолжался ураган, и я все равно застряла здесь еще как минимум на день.
‒ Дрю? ‒ Папин голос вывел меня из задумчивого состояния. ‒ Ты слышишь?
Я моргнула, прочистила горло.
‒ Прости, пап, задумалась, ‒ сказала я. ‒ Со мной все хорошо. Но держи на крючке своего товарища, мне потребуется улететь отсюда, когда я буду к этому готова.
‒ Я тебя понял, дорогая. ‒ Я слышала, как папа наливал кофе. ‒ Ну, тогда отпускаю тебя. Люблю тебя, Дрю. Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это.
‒ Спасибо. Я тоже тебя люблю, папа. И прости, что напугала тебя до безумия.
‒ Теперь, когда я знаю, что ты жива и где хочешь быть, не переживаю. Потрать столько времени, сколько тебе нужно. Когда вернешься, я буду ждать тебя, и если тебе что-то понадобится, просто позвони. Хорошо, дорогая?
‒ Хорошо, пап. Люблю тебя, пока.
Этот глупый комок в горле никак не проходил.
‒ Пока.
Я положила телефон на барную стойку и начала вертеть его по кругу.
По крайней мере, у меня всегда есть папа.
Я направилась наверх, чтобы напомнить Себастиану, что он задолжал мне обещанный завтрак.
ГЛАВА 6
Себастиан
‒ И что нам нужно было сделать, Баст? Забыть обо всех своих мечтах? Мы ненавидели нашу жизнь и хотели большего. А ты, казалось, был доволен тем, что заправлял баром вместе с отцом.
Зейн сидел на одном из табуретов, лениво перелистывая журнал, пока я готовил завтрак на кухне наверху.
‒ Меня никогда не спрашивали, чего я хотел, Зейн. Вот о чем я. Вы все это только лишь предполагали. А что если мне все это не нравилось? Сначала уехал ты, потом Брок. ‒ Я взбивал яйца слишком сильно, чем того требовалось. ‒ Вы все просто уехали. Со мной остался только Лусиан, когда Хавьер уехал в Стэнфорд, но Лусиан... ты знаешь, какой он. Он работал на рыболовном судне Клинта больше, чем бывал дома, откладывал деньги. А потом просто исчез. Собрал вещи, сел на грузовое судно, идущее на восток, и больше я его зад не видел, и не слышал о нем.
‒ В последний раз, когда я проверял, он был на Филиппинах.
‒ Адвокат сказал, что в Таиланде.
‒ Это было шесть месяцев назад. Мой товарищ из разведки пробивал его по моей просьбе несколько недель назад, и он был в Маниле.
‒ А мне об этом дерьме никто не рассказывает, ‒ проворчал я.
‒ Потому что у тебя, дикаря, нет ни компьютера, ни телефона.
‒ У меня есть компьютер.
‒ Чувак, это не компьютер, а динозавр, ‒ рассмеялся Зейн. ‒ Уверен, что мой первый телефон был и то мощнее этой рухляди.
Он действительно был рухлядью. Вроде бы, в тысяча девятьсот девяносто шестом отец хранил на нем рецепты, список инвентаря или что-то такое. Я же в основном раскладывал на нем пасьянсы скучными вечерами. Иногда играл в сапера, хоть и не понимал его смысла. Список инвентаря ушел в настольную папку, а рецепты в каталожный шкаф. Никакого интернета, никакой электронной почты, даже CD-проигрывателя, или как там его. Самым продвинутым устройством в баре, кроме двадцатилетнего кассового аппарата, был радиоприемник, соединенный с четырьмя динамиками, которые я повесил под потолком. Радиоприемник хорошо ловил три станции с кантри, рок и поп-музыкой. Обычно звучал рок.
‒ Плевать, ‒ сказал я. Я не хотел объяснять истинную причину, по которой не заменил гребанный девайс.
Однако Зейн был проницательным сукиным сыном.
‒ Я понял, что он был отцовским, но его в компьютере нет, Баст. Он умер. Он не исчезнет, если ты купишь новый компьютер и проведешь интернет.
‒ Да пошел ты, ‒ проворчал я. ‒ Что ты знаешь?
Зейн, словно ниндзя, быстро и бесшумно подошел ко мне, что я даже не заметил этого, пока он не положил руку мне на плечо.
‒ Чувак, послушай, я понял, ладно?
Я обернулся и толкнул его. Я знал, что было глупо провоцировать его физически, особенно учитывая тот факт, что он был беспощадным мудаком, но я ничего не мог с собой поделать.
‒ Ты ничего не понимаешь, Зейн! Тебя... Здесь... Не было.
Он зарычал и схватил меня за горло. Он был охрененно силен, хоть и ниже меня на четыре дюйма. Я держался на носочках и был готов потерять сознание.
‒ Потому что я был в Афганистане, убивал террористов, урод! Полз по грязи, чтобы не попасть под обстрел, когда отец умер. Я ушел в запас, когда узнал о его смерти, но я был в другой стране. Что мне было делать? Уйти в самоволку? Да пошел ты, Себастиан. Не только ты его потерял.
Он отпустил меня, отвернулся и вздохнул.
‒ Дерьмо.
Я посмотрел туда, куда смотрел он, и увидел, что на входе стояла Дрю и смотрела на нас.
‒ П-простите. Похоже, я помешала. ‒ Она повернулась, чтобы уйти.
‒ Эй, Дрю, погоди, ‒ остановил ее Зейн. ‒ У тебя создалось плохое впечатление о нас. Не уходи. Мы не всегда такие.
‒ Не хочу вмешиваться в семейные ссоры, ‒ сказала она, открывая дверь, которая вела к лестнице. ‒ У меня есть свои проблемы, не хватало еще и ваших. ‒ Она начала спускаться по лестнице, ее шаги были медленными, но уверенными.
Я бросился в обход Зейна.
‒ Сервируй омлет на троих и дожарь бекон, ‒ проинструктировал его я.
‒ Можно подумать, я умею готовить? ‒ сказал он мне, нахмурившись.
‒ Приложи все усилия, ‒ сказал я. ‒ Если умеешь делать затяжной прыжок с парашютом, то и с беконом справишься.
Я спустился по лестнице за Дрю, не зная точно зачем, но у меня было такое чувство, что мне хотелось, чтобы она ушла.
Я хотел засунуть в нее свой член, хотя какая-то часть меня спорила с этим, хоть и понимал, что ей этого от меня не нужно было.
Хотя мой член не перестал от этого ее хотеть. А мои ноги все также неслись за ней, хотя я не понимал, член или интуиция заставляла меня не отпускать ее. Конечно же, интуиция редко проявляла себя в сердечных делах, но ее было легче и проще объяснить.
Я догнал Дрю у двери бара.
Руками я обхватил ее за талию, повернул к себе лицом и прижал ее спиной к двери. Она уставилась на меня, в ее голубых глазах читались грусть, злоба, шок и... в них пылала такая же страсть, что и во мне.
И я поцеловал ее.
Это был не жесткий и требовательный поцелуй, но и не медленный и слащавый. Я поцеловал ее так, будто она принадлежала мне, будто у меня было все время мира, чтобы ее целовать, будто бы я провел уже тысячи дней и ночей, целуя ее так, держа за талию, прижимая ее и прижимаясь к ней.
Боже, какая она была мягкая.
Податливая.
Ее груди были такими тугими округлостями, которые плотно прижимались к моей грудной клетке, ее губы были такими теплыми и влажными. Она была идеальной. Она просто идеально подходила. На мгновение мы замерли в полном недоумении, а затем над ней одержала верх какая-то другая ее сторона, та, которая отчаянно хотела целоваться, также как и я. Ее рот приоткрылся, и ее губы припали к моим губам, пробуя, смакуя, оставляя влажный след на влажных губах. Затем мой язык прошелся по ее губам, а она приоткрыла рот, позволяя моему языку проникнуть вглубь. И наши языки сплелись. Я крепче прижал ее к себе и понимал, что она никоим образом не могла не заметить твердый стержень моей эрекции между нами. Я распробовал ее язычок и почувствовал, как она застонала, услышал и распробовал ее стон. Господи, этот стон. От которого кровь закипела в моих жилах.
И заставила мой и без того возбужденный член пульсировать еще сильнее.
Когда мы целовались, ее руки проследовали вверх: одной рукой она гладила мой бицепс, проводя пальцами по наколке, а другой ‒ зарылась в мои волосы над ухом и нежно ласкала область вокруг него... и, боже, какие это были прикосновения ‒ нежные, легкие, ее пальцы едва касались моего уха... что было такого в ее ласках, что сводило меня с ума? Я становился безумным, в моей груди все пело, а сердце выскакивало, член пульсировал, а из горла вырвался дикий рык, когда я схватил ее, обхватил ладонями ее круглые и аппетитные ягодицы, приподнял и крепко прижал к себе, а передний шов моих штанов уперся в ее киску. Я рывком прижал ее к двери, и, спасибо богу, она была закрыта, иначе мы бы вывалились на улицу.
Затем поцелуй превратился в безумный.
Словно она умирала от голода. Словно поцелуй мог насытить что-то глубоко внутри нее, словно ее никогда так не целовали. Что, скорее всего, было шуткой, поскольку как мог мужчина, который обладал такой женщиной, как она, сдерживать себя и не пуститься во все тяжкие? Я словно озверел, мое влечение стало неистовым, оно требовало, чтобы я разорвал ее одежду и взял ее с такой силой, что она потеряла бы рассудок, затрахал бы ее до бесчувствия, сделал своей, оставил бы свою отметку на ее бледно-кремовой коже. Я не мог остановиться. Я был ненасытным, диким и полным желания. Мои пальцы впились в ее ягодицы, а наши языки сплелись в неистовом танце, в то время как мои бедра оказались прямо у ее киски. Она стонала, задыхалась у моего рта, ахала во время поцелуя, издавала протяжные звуки у моих губ.
Я повернулся на месте, сделал три шага вперед и положил ее на стол, отшвырнув стулья в сторону и не отрывая губ от ее рта. Она обвила ногами мою талию, удерживая на месте плотно прижатым к ее киске, которая таилась под джинсовой тканью. Но это не остановило меня, я терся о нее и двигал бедрами, словно уже трахал ее, словно чувствовал, какая тугая, горячая и мокрая была под тканью ее киска. Еще чуть-чуть этой прелюдии, и так и будет. Я уже был тверд, что мог бы спокойно забивать гвозди, и так как я терся о нее, то совсем скоро мог кончить в штаны словно гребанный подросток, но к чертям собачьим, мне было на это плевать. Мне нужна была она, мне хотелось большего, и я не мог остановиться. И даже не пытался.
Она была трезвой и не останавливала меня.
Черт возьми, она умоляла о большем. Дрю сводила с ума мои губы своими, целуя меня так же яростно, как я целовал ее.
Я должен был трахнуть эту женщину.
Мои руки взяли верх над разумом и начали действовать самостоятельно.
Мои руки оставили ее попку и скользнули на бедра, одновременно поднимая вверх ее хлопковый свитер, открывая взору ее живот, а следом поднимая и спортивный бюстгальтер. Я прервал поцелуй и скользнул губами по ее телу, задел языком пупок, после чего поцеловал живот прямо там, где был пояс ее джинсов, а затем вновь вернулся к грудной клетке. Коснулся губами ее ребер, сразу под резинкой ее спортивного лифчика.
Твою мать.
Я никоим образом не мог сдерживать себя, не тогда, когда завладел ее ртом, не тогда, когда ее сладкая попка оказалась в моих руках, и уж тем более не тогда, когда она лежала подо мной, ее ноги обхватили мою талию, а грудь находилась в нескольких дюймах от моих губ, и лишь тонкая ткань отделяла мой рот от ее сосков.
Я потянул лифчик вверх, высвободив грудь и... Господи, я чуть было не кончил. Одного вида ее груди было более чем достаточно. Мне пришлось напрячь мышцы и заставить себя успокоиться. Большая, с округлыми формами, она была настоящей, она была чуть больше чем моя ладонь... пышная, самая красивая грудь, которую я когда-либо видел.
‒ Иисусе, Дрю, ‒ я услышал, как мой рот произносил то, о чем думал мой член. ‒ Ты охрененно сексуальная.
‒ Себастиан... ‒ ее голос был охрипшим, словно эротическая музыка для моих ушей.
Я ответил ей тем, что вобрал в рот ее сосок; на вкус он был таким же восхитительным, как я и представлял себе вчера вечером, когда наблюдал за тем, как по нему стекала вода, и когда я мастурбировал, представляя ее груди вчера ночью и сегодня утром. И если я сейчас не кончу, то мне придется идти в ванную, чтобы дойти до конца, опять вызывая в памяти ее образ.
Она извивалась на столе, плотнее прижимаясь ко мне, стонала, обхватывала мою голову обеими руками, а затем я обхватил губами второй ее сосок и распробовал солоноватый вкус теперь уже этой груди, а тот влажный и набухший сосок я сжимал пальцами, и она опять застонала, и этот стон эхом отразился в моем жаждущем члене.
Я поочередно ласкал ее соски языком, и если мои губы не касались их, то их ласкали и сжимали мои пальцы. Но у нее были еще одни губки, которые я хотел распробовать, и я их тоже видел, такие же набухшие и влажные, как и ее ротик. И я мог побиться об заклад, что они были на вкус, словно сахар. Я обхватил одной рукой ее грудь, сосок другой вобрал в рот, а свободной рукой потянулся к ширинке ее джинсов, рывком расстегнул пуговицу и замок, затем просунул руку под ее попку и потянул джинсы вниз вместе с хлопковым бельем, сняв все с нее одним рывком, обнажая ее киску.
Она закричала от неожиданности, но этот звук быстро превратился во всхлип, когда я припал губами к ее киске, вдыхая ее аромат, а пахла она превосходно, как прекрасная, чудесно пахнущая киска. Которую недавно побрили, потому она была нежная, словно шелк. Из нее сочилось желание. Черт, я видел, как по ее губкам стекали соки возбуждения. И я слизал их, а Дрю начала извиваться и тяжело дышать, а затем протяжно и низко застонала, и совсем безумно, когда я начал ласкать языком ее клитор. Я сразу приступил к делу, не было прелюдии, не дразнил, просто набросился на ее киску, словно голодающий.
Она начала выгибаться подо мной за считанные секунды, дрожать и извиваться так сильно, что мне пришлось положить руку ей на бедра, чтобы удержать ее там, где мне того хотелось. От чего она еще больше обезумела.
‒ Себастиан! Твою мать! Боже, твой рот... черт!
‒ Кончи для меня, Дрю, ‒ я скользнул двумя пальцами внутрь ее узкой мокрой киски, исследуя ее канал, двигая ими туда и обратно, быстрее и быстрее, имитируя то, что я сделал бы с ней своим членом, как только мне представилась бы такая возможность. ‒ Дай мне почувствовать, как эта узкая чертова киска сжимает мои пальцы.
Я согнул пальцы внутри нее, почувствовал, как ее мышцы сжались, ее бедра дрогнули и сдавили мою руку с неистовой силой, когда она выгнула спину, от чего ее киска прижалась к моему рту еще сильнее. Я ласкал ее клитор, зажав его между зубами и поглаживая языком, в то время как пальцы трахали ее киску. Другой рукой я поочередно сжимал ее соски, гладил, теребил, ласкал и довел до пульсирующей агонии, до оргазма, пульсирующего, содрогающего мышцы, спазмирующего, от которого сводило даже зубы.
Внутри... Господи Боже... мне необходимо было находиться внутри нее.
‒ Черт, черт, черт... Себастиан, боже мой, боже мой... ‒ Дрю задыхалась, ее слова были едва различимы сквозь скрип зубов и хриплые стоны.
Потом, почти кончив, она совсем потеряла свой гребаный рассудок.
‒ ОСТАНОВИСЬ! ПРЕКРАТИ! Господи, какого хрена я делаю? ‒ Она оттолкнула меня, борясь со своим оргазмом, пытаясь встать, чтобы сбежать от меня, пытаясь, похоже, даже сбежать от себя, от удовольствия, нахлынувшего на нее.
Дрю спрыгнула со стола, и я отпустил ее. По крайней мере, пока не обнаружил, что она все еще была не способна стоять самостоятельно. Я поймал ее, притянул к груди и держал, пока она дрожала и сотрясалась от последних волн оргазма, а затем присел, не отпуская ее, и подцепил джинсы, чтобы натянуть их обратно. Подтащил их чуть ниже ее ягодиц, а затем поднял трусики вверх, проследив пальцем вдоль пояса, чтобы убедиться, что они полностью облегали ее тело, а затем натянул ее джинсы на попку, застегнул молнию и пуговицу. Опустил бюстгальтер на ее грудь — было очень грустно прятать такие сладкие груди, и, наконец, опустил футболку на место таким образом, чтобы она была полностью одета.
Она оттолкнулась от меня и стала отходить назад, спотыкаясь, вытирая рот и недоуменно пялясь на меня.
‒ В голове не укладывается. Черт... Черт. ‒ Она склонилась над столом, на который я только что ее уложил. ‒ Не могу поверить, что я просто... черт возьми...
‒ Дрю, в чем проблема? Я думал, ты этого хочешь. Мне показалось, что тебе это нравится, детка. ‒ Я приблизился к ней, в основном потому, что не мог ничего с собой поделать.
Женщина была чертовски притягательна. Меня к ней влекло, и я с этим ничего не мог поделать. Мне было необходимо быть ближе к ней, прикоснуться к ней снова, любым возможным способом.
Она отскочила подальше, вытягивая руки, словно отбиваясь от меня.
‒ Остановись, нет, Себастиан... не трогай меня.
Я остановился и поднял руки вверх.
‒ Хорошо, хорошо, я к тебе не прикасаюсь, но должен признаться, что сбит с толку.
Я внимательно изучал ее лицо, на котором слишком быстро отображались сотни эмоций, и я не мог разобрать ни одну из них.
Она затрясла головой.
‒ Этого не должно было произойти. Мне не следовало делать этого. Не с тобой, не сейчас. Вообще. Господи, я так запуталась, и я... ‒ Казалось, она была готова запаниковать, как и прошлой ночью, но сейчас она была трезва, а это означало, что этот процесс будет проходить намного хуже, поскольку она не была милой, промокшей и пьяной, а была трезвой и эмоционально нестабильной женщиной. ‒ Я не могу... не могу...
‒ Эй, хорошо... сделай просто вдох, хорошо? Почему бы тебе не присесть?
Я выдвинул для нее барный стул, и она непроизвольно села на него, у нее было тяжелое дыхание, и она терла лицо руками. Я прошел за барную стойку и налил ей пиво, поскольку я всегда знаю, когда оно кому-то нужно.
‒ Выпей, Дрю.
‒ Не хочу я пить, ‒ сказала она, прикрыв руками лицо.
‒ Хочешь.
Она внимательно посмотрела на меня, а затем на пиво, которое я налил из бочки — местный низко градусный эль.
‒ Наверное, да. Боже, я запуталась.
‒ Это позволительно, ‒ сказал я, склонившись над барной стойкой поближе к ней, чтобы почувствовать ее опьяняющий аромат, поскольку больше мне ничего не светило.
Она сделала глоток и вздохнула.
‒ Ты говорил про завтрак? Не знаю, смогу ли пережить еще что-нибудь на пустой желудок.
Я подошел к лестнице, открыл дверь и заорал:
‒ Зейн! Где, мать твою, еда?
‒ Что, мне теперь и твою задницу обслуживать? ‒ прокричал в ответ Зейн, но я услышал его шаги на лестнице.
Он спустился, опасно балансируя тремя тарелками в руках. Вручил мне две, остановившись в дверном проеме, когда заметил Дрю, склонившуюся над баром с пивом в руке, которая изо вех сил старалась успокоиться... в десять утра.
Он насмешливо изогнул бровь.
‒ Это все ты, братец.
‒ Спасибо, ‒ ответил я, закатывая глаза, когда он наигранно пошел на цыпочках вверх по лестнице. ‒ Слабак.
‒ Эй, я могу станцевать танго с автоматом АК над рыдающей женщиной в любой день.
Он захлопнул дверь наверху лестницы, и я опять остался с Дрю наедине.
Которая ну точно рыдала над своим пивом.
Боже помоги мне.
Зейн должно быть надавил на больное место. И что, позвольте узнать, мне стоило делать сейчас? Я понятия не имел. И даже не знал, не набросится ли Дрю сейчас на меня из-за хрени, которая только что произошла. Единственное, что я знал наверняка, это ее божественный вкус на своих губах, то, как идеальна она была, находясь в моих руках, и что мои джинсы по-прежнему начинали жать мне при ходьбе от одной мысли об этом.
Я принес тарелки на барную стойку, взял и себе пиво... поскольку, черт подери, а почему бы и нет?... поставил одну тарелку перед Дрю и расположился рядом с ней со своей снедью. Дрю в открытую не дернулась от моей близости... мы достаточно близко сидели, так что наши плечи соприкасались. Она взяла в руку вилку, пару раз наколола на нее яичницу и с удовольствием начала есть. Я последовал ее примеру, но в равной степени ел и следил за ней.
‒ Неплохо, ‒ прокомментировал я. ‒ Он пережарил бекон и немного не дожарил яичницу, но в целом не плохо.
Она игнорировала меня, сосредоточившись на еде и запивая ее пивом. Когда она закончила есть, то отодвинула тарелку от себя, взяла в руки бокал пива и уставилась в золотую пенящуюся жидкость.
Я ждал, поскольку знал, что как только она будет готова, то заговорит.
‒ Я застукала жениха, который изменял мне с моей подружкой невесты, в день нашей свадьбы. Наверное, это было вчера. Хотя, кажется, что это произошло в совсем другой жизни, до смешного удивительной. Наивная девушка полагала, что выходит замуж за мужчину, которого любит. Такой я была вчера, но сегодня ощущаю себя совсем другой.
‒ С подружкой невесты. Вы были подругами? ‒ спросил я.
Дрю отрицательно покачала головой.
‒ Нет. Честно говоря, у меня не так много подруг. Нет родных и двоюродных сестер, теть ‒ никого. Только я и папа. Все подружки невесты были моими... были подругами Майкла, включая и ту, с которой от трахался, Тани, она была подружкой еще одной свидетельницы. Поскольку было три свидетеля, то Майкл считал, что полагалось и три подружки невесты, поэтому Лиза пригласила свою подружку. Я видела Тани, наверное, пару раз? Возможно и так. Мы обычно собирались компанией на посиделки, и Тани пару раз присутствовала. Мне она никогда не нравилась. Она всегда казалась, как по мне, немного развязной и легкодоступной. Как оказалось, мой внутренний голос меня не подвел.
‒ Несомненно, ‒ согласился я. ‒ Думаешь, это был первый раз? Я имею в виду, что он изменил тебе только раз?
‒ Вот этого я не могу понять. Не было никаких знаков, которые я бы не заметила. В этом плане, я имею в виду, что это было единожды. Но тогда все это не имеет смысла, правда же? Почему именно в день свадьбы? Пропадает вообще весь смысл. В день бракосочетания, в комнате для переодевания, в том же здании, где находилась и я. Буквально была за углом дальше по коридору, где готовилась к церемонии. ‒ Дрю хмыкнула. ‒ Я... я нервничала, понимаешь? Задавалась вопросом, правильно ли поступаю? Поэтому натянула поверх платье папин плащ, чтобы Майкл не увидел мое подвенечное платье до свадьбы, и пошла к нему. Полагала, он меня успокоит, напомнит, по какой причине мы решились на этот шаг.
‒ И ты застукала его, когда он трахался с подружкой невесты.
‒ Не совсем. Фактически, я не заходила в комнату. ‒ Она взяла бокал в руки и всколыхнула осадок на дне пива. ‒ Его друзья, свидетели и свидетельницы, они все сидели под дверью этой комнаты, смотрели что-то на телефоне и ржали как ненормальные. И когда я подошла, я просто спросила: «Эй, что такого смешного?» И тут они все замолчали, словно ничего и не было. Типа просто дурацкое видео. А потом я услышала его. Я знаю, какие звуки он издает во время секса, именно их я и услышала, отчего я удивилась их странной реакции на это видео. Поэтому заставила показать его мне. И я увидела его, в комнате для переодевания, и как он трахал Тани.
‒ Они это записали? ‒ недоверчиво спросил я.
Какого хрена? Кто-то стал бы такое делать?
Она кивнула.
‒ Через щель приоткрытой двери. Смешным было то, что вокруг его щиколоток висели брюки от свадебного костюма, правда же? И казалось, что он полностью погрузился в это дело, слишком сосредоточился на сексе, зацепился за свои собственные брюки и приземлился на собственный зад. Его член, словно заведенный, качался из стороны в сторону, а Тани даже не заметила, как он упал, и продолжала двигать бедрами ему навстречу, словно он продолжал трахать ее, а он уже сидел голым задом на полу с членом на всеобщее обозрение и штанами вокруг щиколоток.
‒ Они пересматривали видео снова и снова и ржали, а он в это время продолжал трахать Тани там, в комнате, в день нашей свадьбы. ‒ Дрю судорожно вздохнула. ‒ Я просто не могу этого понять. Он что не мог подождать, скажем, до окончания нашего медового месяца, чтобы изменить мне? Он не смог даже подождать день свадьбы? Какого хрена? И я... что со мной не так, черт подери, он же признался мне в любви, сделал предложение, подготовился к свадьбе и потом изменил? И я бы не знала об этом? Что я пропустила?
‒ Он кретин, ‒ сказал я.
‒ Да. Это факт. ‒ Она в недоумении тряхнула головой. ‒ Но от этого возникает столько вопросов. Касательно меня. Например... почему я не достаточно хороша? Почему меня одной ему было мало? Не в том дело, что у нас не было секса, понимаешь? Был. Довольно-таки часто. Не каждый день, но его было достаточно много. И я... мне всегда казалось, что он был хорош для нас обоих. Но полагаю, все было иначе. Если он изменил мне в наш гребанный день свадьбы, то очевидно, что мне чего-то не хватает. Было что-то, чего я ему не додала, чего-то, в чем он нуждался.
‒ Так, а это уже полная лажа, ‒ ответил я. Я схватил ее за коленки и повернул к себе лицом. ‒ Не в тебе дело. Он ‒ лживый изменник. Сто процентов вина на нем. Даже если у вас были проблемы, например, если не все было великолепно и секс не всегда был на высоте, или что бы там он не получал от тебя... это не дает ему право трахаться на стороне.
‒ К этому я и веду. Секс был хорош. Мы оба кончали. По крайней мере, он кончал каждый раз. Я не всегда, но он всегда достигал оргазма. Он получал это от меня, но все равно изменил мне, и один Бог только знает, с кем он только не спал, пока мы были вместе. Я имею в виду, должны быть и другие за четыре года, пока бы встречались.
Я немного потерял рассудок, думая о том, что руки этого неблагодарного мудака касались этой богини. У него во власти было это красивое и сексуальное тело в любое время, когда он мог его пожелать... Я не мог себе представить, чтобы она легла спать, не удовлетворенная оргазмами настолько, что ее глаза бы слипались, а на следующий день она не смогла бы ходить. Я мог представить, что сделал бы все что угодно, лишь бы угодить ей. Боже, я только лишь один раз довел ее до оргазма, и она на полпути к нему запаниковала, но знал, что наблюдать за тем, как она кончит, будет каждый раз истинной наградой. Довести ее до оргазма, почувствовать, как она переступит эту грань, смотреть, как на ее лице отражаются волны удовольствия, чувствовать, как ее невероятное тело дрожит и вибрирует, как она потеет под моими руками, как ее киска ощущается под моими губами, как ее внутренние мускулы будут сжимать мои пальцы... Господи, она сжимала их так сильно. Я мог лишь представить, какое ощущение это будет, когда в ее киске окажется мой член.
Этот мудак был ее не достоин.
Он не заслуживал, к чертям собачьим, даже жить, если обладал такой женщиной, имел возможность сделать ее своей навечно... и просто просрал свой шанс.
Из-за его поступка пострадал весь мужской род.
Безусловно, я был игроком. Я трахался со многими женщинами и делал это регулярно. В сексе были и трио, и квартеты, и две девушки за ночь, но в разное время. Максимальное количество женщин за одну ночь, но не в кровати в одно и то же время, достигало четырех человек. Боже, и я едва мог двигаться на следующий день, но это того стоило. Но я никогда и никому не давал обещаний. Я всегда честно высказывался, как обстояли дела. Всегда ясно давал понять, что это просто секс, и потом девушка двигалась своей дорогой. Никаких объятий, задушевных бесед после секса, никакого второго акта. Я лишь однажды нарушил это правило ради одной единственной женщины. Ей было за тридцать, и она научила меня парочке трюков в постели; честно говоря, секс был настолько хорош, что я пожелал пойти на второй заезд, а она была готова уйти после первого раунда.
Но Дрю?
Я не был с ней ни разу, а уже хотел третьего раза и четвертого.
И этот тупой ублюдок отказался от такого?
Дрю взглянула на меня, и я понял, что отвлекся, размышляя.
‒ Что это за выражение у тебя на лице?
Я покачал головой.
‒ Ты наверняка не захочешь этого знать.
Она допила пиво и посмотрела на меня.
‒ Не говори мне того, чего я не хочу знать.
Я допил пиво и отодвинул в сторону стакан. Коснулся руками ее коленок и немного придвинулся ближе.
‒ Ладно, слушай. Я всегда считал, что ни одна девушка не достойна того, чтобы я провел с ней больше одной ночи. Это правда. Но ты? Дрю, окажись ты в моей постели, я никогда бы тебя не отпустил.
Я поднялся с табурета и приблизился к ней, заглянул в глаза, чтобы она смогла прочесть в моем взгляде, что я говорил правду.
‒ Секс был бы не просто довольно-таки хорошим. Он был бы самым лучшим для нас обоих, и так было бы каждый раз. Я бы заставил тебя кончить так мощно и столько гребанных раз, что ты умоляла бы меня остановиться, чтобы ты могла перевести дыхание. Я бы трахал твою тугую, мокрую и сладкую киску каждую ночь и каждый день так сильно и так долго, что ты бы ходила в раскоряку. И не имело бы значения, сколько бы мы трахались, поскольку я бы никогда не насытился тобой, Дрю. И я чертовски уверен, что и мысли у меня не возникло бы на счет других баб, если бы у меня была ты. Дерьмо, я лишь чуть попробовал твою киску и уже не могу ни о чем другом думать.
Она моргнула, но все также продолжала смотреть на меня, ее глаза округлились, дыхание было сбивчивым, а ладони сжались в кулаки на коленях. Ее губы были приоткрыты, но она ничего не говорила.
Я обхватил руками ее шею и наклонился, коснувшись ее губ своими губами.
‒ Вот о чем я думал.
‒ Ох, ‒ выдохнула она.
Мои губы ласкали ее уста, не то чтобы целуя, а больше дразня девушку обещанием поцелуя.
‒ Именно, ‒ прошептал я, ‒ ох.
Она расстроенно взглянула на меня. Дрю жаждала поцелуя. Черт, она хотела всего, что я ей только что пообещал. Это тоже было обещание, и не пустое. Но она все еще боролась с каким-то своим бзиком, который почти поборола, и была готова признать происходящее между нами.
Ее трясло, она дрожала, едва дышала. Ее губы трепетали прямо у моих губ, а руки, скользнув вверх, расположились на моей груди.
Бинго.
Я припал к ее рту и провел языком по ее губам. Она соскользнула со стула и прижалась всем телом ко мне. Боже, ее изгибы прижимались ко мне, и это сводило меня с ума. Я каким-то чудом избавился от эрекции, но сейчас, когда она смотрела на меня снизу вверх своими до умопомрачения голубыми глазами, ее груди прижимались к моей груди, я сжимал руками ее бедра, а наши губы соприкасались, ее были такими мягкими, теплыми и влажными...
‒ Боже мой, Себастиан! ‒ Она вырвалась из моих рук, опрокидывая барный стул и желая убежать. ‒ Прекрати вытворять это со мной.
‒ Что именно?
Она отступила от меня.
‒ Целовать меня вот так. Касаться так.
Я последовал за ней.
‒ Смотри, твой рот произносит «не делай так», но тело и глаза говорят «сделай это снова, сделай это снова и не останавливайся», черт возьми.
Она натолкнулась на входную дверь.
‒ Я не хочу использовать тебя в качестве утешительной интрижки.
‒ Плевать.
‒ Мне не плевать, ‒ огрызнулась она. ‒ Да, я хочу тебя. Это очевидно. Но я не в том душевном и эмоциональном состоянии, чтобы хотеть кого-либо.
‒ Я могу сделать так, что ты почувствуешь себя хорошо, Дрю. ‒ Я прижал ее к двери, погладил ладонью ее бедро, коснулся ее лба своим. ‒ Ты заслуживаешь, чтобы тебе было хорошо.
‒ Всего этого слишком много. Все происходит слишком быстро. ‒ Она стала шарить руками за спиной.
‒ Этого недостаточно и не настолько быстро. Позволь мне стереть твои воспоминания, Дрю.
‒ Я не хочу все забыть.
‒ Вчера вечером ты говорила по-другому.
‒ Я была пьяна. Выставила себя дурой. Наговорила много глупого лживого дерьма.
‒ Видишь ли, я думаю, то, что ты говорила прошлой ночью, было правдой. Непристойной? Нет. И вовсе не глупой. Просто правдой. ‒ Я толкнулся громадной эрекцией прямо в ее центр. ‒ Ты чувствуешь это? Это может быть внутри тебя. От чего ты почувствуешь себя невероятно. Заставит исчезнуть все это дерьмо. Ты хочешь этого. Это не должно быть сложным, Дрю. Все может быть просто, по-настоящему и хорошо. Так долго, как ты этого захочешь.
Она закрыла глаза, зажмурилась и покачала головой.
‒ Черт тебя побери, Себастиан. Ты мне так сильно нравишься. Ты так плох для меня. (Прим. пер. ‒ в англ. языке прилагательное «плохой» пишется «bad», а фамилия героя Badd).
‒ Повтори то же самое, но с двумя согласными, милая, так будет правильнее.
Она раздраженно фыркнула, поскольку это было довольно-таки низкосортное замечание, но насколько оно было плохое, настолько же и хорошее. Или... настолько по-Бэддовски, насколько и хорошее.
‒ Спасибо, спасибо, я буду здесь всю ночь.
Она толкнула дверь, которую открыла, пока я трепался, и улизнула в грозу.
Я вышел вслед за ней.
‒ ДРЮ! ‒ заорал я, перекрикивая ливень и грохот грозы.
Она остановилась на расстоянии нескольких футов, уже промокшая до костей.
‒ Что?
Я указал на маленький парусник, пришвартованный через несколько пристаней.
‒ Это мой. Побудь там, пока не будешь готова вернуться.
Она кивнула, побежала к моей лодке, запрыгнула на палубу и исчезла в каюте.
Я позволил ей уйти.
Она вернется.
Я надеялся на это.
ГЛАВА 7
Дрю
Черт возьми, святые, мать их, угодники, мужчина был впечатляющим.
Стоило ему лишь приблизиться и коснуться меня своими большими сильными руками... я погибла. То, как он целовал меня, как его мягкие губы прижимались к моим, дразнили поцелуем, испивая меня, сводило с ума. Стоило ему подойти ближе, и я не могла ему противиться. А когда он коснулся меня? Черт... Да я пропала. А его рот? Боже, боже, боже. Я ни разу в жизни не чувствовала ничего подобного тому, каково это быть разложенной на столе для Себастиана.
Меня никогда прежде не брали так... требовательно. Он почувствовал, что я его хотела, ощутил мою готовность и просто взял меня. Ни оправданий, ни вопросов: можно ли и правильно ли это. Он просто сделал меня своей и заставил чувствовать себя чертовски невероятно, доведя до оргазма за секунды. Да, Майкл мог заставить меня кончить, но это требовало немало усилий и указаний из серии «нет, помедленнее, не там, не останавливайся, не останавливайся, черт возьми, сказала же, не останавливайся!» И при этом он обычно останавливался, или притормаживал, или ускорялся, когда я была уже близко, и все портил. Иногда я даже симулировала, это давало возможность получить оргазм самостоятельно чуть позже, но на своих условиях и избежав неловкости. Порой он делал все правильно, и мы оба кончали, и это было замечательно. Мы чувствовали себя близкими и влюбленными, и это было... славно.
Себастиан воспламенил меня.
Не было ни секунды колебания или неловкой возни. Он знал точно, как заставить меня кончить, нашел мою точку G с безошибочной точностью, скользнул в меня толстыми сильными пальцами, языком ласкал мой клитор и щипал соски ‒ и боже, то, как он рывком спустил мои штаны, было чертовски горячо.
С Себастианом было не просто хорошо. Это было... сногсшибательно.
Он заставил меня кончить, словно это было его единственной задачей.
Я вспомнила, каким твердым и большим на ощупь казался его член за молнией брюк, когда он впервые прижал меня к двери, а затем второй раз, прямо перед тем, как я сбежала. Вероятно, он все это время боролся со стояком, бедняжка.
Он заставил меня кончить, не ожидая ничего взамен.
В смысле, очевидно, что он хотел большего. Но когда я испугалась, он отступил. Себастиан поговорил со мной, накормил, утешил. А потом возбудил меня, шепча мне на ухо те грязные красивые обещания, и я снова убежала от него, опять оставив мужчину с болезненной эрекцией.
А вчера вечером? Он не был уверен, что не тронет меня, когда я была пьяна в хлам, поэтому покинул ванную, не рискнув воспользоваться мной. А я была совершенно голой и заигрывала, сняв перед ним трусики, говоря о его члене...
Который, кстати, как я и утверждала, был огромным.
Понадобилась секунда, чтобы осмотреть окружающую обстановку. Каюта парусника была крошечной. Едва хватало места, чтобы встать, а я была на несколько дюймов ниже Себастиана. Но здесь было уютно. Светлые оттенки дерева, хромированные поверхности, всепогодное ковровое покрытие, стол с диванчиком на двоих, камбуз, дверь, ведущая в небольшую спальню, и еще одна ‒ в ванную комнату. Не очень много, зато тепло, сухо и комфортно.
Проблема была в том, что я чувствовала себя ужасно, сбегая от Себастиана.
Он заставил меня чувствовать себя невероятно, а затем достойно справился с моей истерикой.
Черт возьми.
Я не могла остаться здесь, на этой маленькой лодке. Я хотела спрятаться от него, притвориться, что ничего не произошло. Хотела сидеть здесь, в этой каюте, и лечить свое разбитое сердце.
Боже, как больно.
Теперь, когда прошло немного времени после «Предательства», осмыслив его, я поняла, что измена Майкла и то, как я это выяснила, причинило острую и сильную боль. Гораздо большую, чем я предполагала. Это глубоко ранило меня, прошло сквозь кости до самой сущности моей души. Уничтожило все, что, по моему мнению, я знала; все, чего, по моему мнению, хотела в жизни. Подорвало мое доверие ко всем, а оно и так уже было в самой заднице благодаря предательству мамы.
Это причиняло столько боли.
Почему, Майкл? ПОЧЕМУ?
На этот вопрос не было простого или очевидного ответа.
Единственное, что было очевидно, так это то, как безумно меня привлекал Себастиан. Что не имело никакого смысла, и я не знала, что с этим делать, потому что хотела его больше, чем хотела когда-либо чего-либо, но мое гребанное сердце так чертовски болело, что я не решалась довериться, тем более парню, которого едва знала.
Очевидно, у моего либидо было другое мнение.
В этом не должно было участвовать мое сердце, только киска.
И груди.
И мой рот.
И руки.
И моя задница.
И каждый дюйм моего тела, который, я была уверена, он стал бы целовать. Внимательно и тщательно.
И, черт возьми, я этого хотела.
«Ты чувствуешь это? Это может быть внутри тебя. От чего ты почувствуешь себя невероятно. Заставит исчезнуть все это дерьмо. Ты хочешь этого. Это не должно быть сложным, Дрю. Все может быть просто, по-настоящему и хорошо. Так долго, как ты этого захочешь». Он на самом деле сказал об этом вслух. И это почти сработало. Потому что я этого захотела. Мне хотелось, чтобы все дерьмо исчезло. Хотелось забыть все, и я знала наверняка, как знала собственное имя, что Себастиан смог бы выполнить обещание. Он смог бы сделать так, чтобы я обо всем забыла.
Если я позволю ему.
Но мне не следовало этого делать.
Это было бы опрометчиво. Я бы заинтересовалась. Хотела бы от него большего. И даже если он был способен на большее, на то, чтобы поставить настоящие чувства на карту, я не была уверена, что была способна на это, не после того, что сделал Майкл. Плюс, это был его дом, а не мой. Мне пришлось бы вернуться в Сиэтл в какой-то момент, верно? Моя жизнь была там. Папа был там.
Майкл был там, но вот дерьмо, это был аргумент для другой газетной статьи.
Я ходила кругами и понимала это.
«Я могу сделать так, что ты почувствуешь себя хорошо, Дрю. Ты заслуживаешь, чтобы тебе было хорошо. Позволь мне стереть твои воспоминания».
Я могла бы разрешить ему это сделать. Могла бы перейти обратно через улицу и дать возможность Себастиану доставить мне удовольствие на какое-то время. А затем, когда я получу сполна, когда почувствую себя достаточно сильной, чтобы встретиться с Сиэтлом и перспективой начать все сначала без Майкла... я вернусь. Несколько дней, максимум.
Провести несколько дней, трахаясь с Себастианом, который сделает меня счастливой, а потом вернуться в Сиэтл.
Забыть Майкла.
Забыть Тани.
Забыть о неудавшейся свадьбе, опустошенных кредитках, о том, что я ушла с работы и что аренда моей квартиры заканчивалась в конце месяца, о том, что мне некуда идти.
Но ничего из этого не имело значения, верно? Не сейчас. Я была в Кетчикане на Аляске, вдали от всего этого дерьма, а через улицу находился сексуальный, как ад, мужчина, который хотел меня и который мог подарить мне несколько дней, полных лучших оргазмов в моей жизни.
К черту все, подумала я.
Обычно я не была такой девушкой-пофигисткой. Я все продумывала. Поступала правильно. Обращала внимание на детали, разрабатывала планы и принимала решения, руководствуясь логикой. Мой договор аренды заканчивался, а я выходила замуж, поэтому не искала себе новую квартиру, так как переезжала с Майклом. Мне предложили парочку должностей младшего юриста после колледжа, и я выбрала ту, которая мне больше всего понравилась, что оказалось ошибкой, потому что на деле меня не намеревались повышать или в полную силу использовать мои способности, таким образом я прощупала почву и узнала, что смогу получить новую должность в более крупной и лучшей фирме. Поэтому, когда мой босс сообщил, что не предоставит мне отпуск на медовый месяц, я написала заявление об увольнении через две недели. Майкл зарабатывал хорошие деньги, я зарабатывала хорошие деньги, благодаря чему у меня не было никаких проблем с тем, чтобы опустошить свои кредитные карты для оплаты свадьбы, тем более, что папа не имел возможности заплатить за все это, и только Бог знал, что родители Майкла тоже были не в состоянии.
Но, оглядываясь назад, все это было серьезными ошибками. Ладно, я имела в виду, что все равно могла бы устроиться на работу, если бы вернулась в Сиэтл. Тем более что это не зависело от Майкла и свадьбы, по крайней мере.
А если?
Нет... это были бредовые мысли. Конечно же, я собиралась вернуться.
Просто… не сейчас.
Каюта парусника была милой и теплой, уютной и сухой, и, прежде всего, сюда никто не мог войти. Я могла в ней расслабиться. Расслабиться в одиночестве, никаких конченых ситуаций, требующих решений.
Я сняла одежду и положила ее сушиться, зашла в спальню и залезла в кровать, натянула одеяло до подбородка... и уснула.
Когда я проснулась снова, мой телефон показывал, что я проспала более четырех часов, но я все еще чувствовала себя уставшей. Так что, разблокировав экран, я запустила приложение «Kindle» и читала на протяжении нескольких часов, заканчивая одну книгу и начиная другую. Читала до тех пор, пока мой взгляд не стал заторможенным, поэтому я отложила телефон в сторону и сомкнула веки, позволяя себе уплыть обратно под поверхность сознания. В следующий раз, когда я очнулась, снаружи было темно, а дождь прекратился. Телефон показывал чуть за десять вечера, и я была возбуждена. Я надела свою, по большей части, сухую одежду, перестелила кровать, покинула лодку и побежала через дорогу в бар.
Там было довольно много посетителей, все места у стойки и большинство столов были заняты, впрочем, его нельзя было назвать переполненным. За барной стойкой находился Зейн, вроде бы он неплохо справлялся, взбивая пивную пену и наливая немного больше, чем нужно, водки в виски с содовой... но это был не Себастиан.
Я заглянула в бар и привлекла внимание Зейна.
‒ Где он?
Зейн пожал плечами, добавляя в стакан с водкой тоник и ломтик лимона и опуская в коктейль соломинку.
‒ Точно не знаю. Может на заднем дворе? Кажется, он выходил. Но не должен был уйти далеко, у него куча работы. Если тут еще прибавится работенки, то клянусь, я застрелюсь.
‒ Спасибо, ‒ произнесла я и побрела по кухне в сторону двери запасного выхода, которую подпирал огромный кувшин с маслом для жарки.
Я услышала голоса, один из них определенно принадлежал Себастиану. Я заглянула в приоткрытую дверь и увидела Себастиана, прислонившегося к стене, он засунул руки в задние карманы, и у него было хмурое выражение лица. Перед ним стояла женщина. Мини-юбка была настолько короткой, что едва прикрывала ее задницу, а сверху на ней было только бюстье. Пятидюймовые каблуки и прическа с начесом. И она лапала Себастиана. Он не трогал ее в ответ, но и не останавливал. Они стояли в профиль ко мне, так что я могла видеть все происходящее.
‒ Между нами все было здорово, верно, Себастиан? ‒ Ее голос звучал вкрадчиво с намеком на соблазнительность. ‒ Тебе было со мной хорошо. Ты ведь помнишь, что я могу сделать своим ртом?
‒ Алли... Боже, остановись. Мы не будем этого делать. ‒ Он сместился, чтобы не стоять к ней так близко, искусно отдаляясь. ‒ Я не буду этого делать. Тебе лучше уйти.
Девушка лишь рассмеялась.
‒ Я не прошу тебя встречаться со мной, я всего-навсего хочу хорошо провести время. Ты же в этом лучший? Быстрое и легкое времяпровождение? Это все, что мне нужно.
‒ Алли, ты не слушаешь меня.
Она опустилась на колени и протянула руки к его ширинке.
‒ Да ладно тебе, Себастиан. Ты знаешь, что хочешь этого. Ты же знаешь, как хорошо я могу отсосать у тебя? Я могу так приласкать твой член ртом, что он будет стоять несколько часов, Себастиан. ‒ Она поглаживала длину его мужского достоинства поверх нижнего белья, готовясь вытащить его и взять в рот. ‒ Великолепные ощущения? Ты такой твердый, что аж больно, наверное. Могу помочь тебе с этим, малыш.
Было такое ощущение, будто меня предали. Глупо, но я не могла избавиться от этого чувства. Себастиан мне ничего не был должен. Он ничего для меня не значил. Но чувство было саднящее, настоящее и несомненное, оно сидело во мне, словно тонна кирпичей с неровными краями поверх еще свежей раны предательства Майкла. Я не могла вынести еще и это.
Я повернулась, чтобы уйти, и задела ногой что-то, что загрохотало. Я услышала, как Себастиан громко позвал меня по имени, но я не собиралась останавливаться и выслушивать его.
Не было смысла.
Я пронеслась по кухне, пробежала по бару, игнорируя любопытный взгляд Зейна.
На улице снова шел дождь, не проливной, но все же. Достаточно сильный, чтобы промокнуть. Выйдя за дверь и сделав несколько шагов, я почувствовала, как кто-то рукой хватает меня за плечо.
Не самый умный ход. Я не могла бы ничего поделать со своей реакцией даже если бы хотела, да я и не хотела. Схватила его за запястье, развернулась так, чтобы мое плечо оказалось у него под мышкой и, используя импульс и меньший рост, произвела жесткий бросок через корпус. Он приземлился спиной на дорогу, задыхаясь и моргая.
‒ Не смей прикасаться ко мне так, мудак. Никогда. Думала, ты это уже запомнил, оказалось ‒ нет.
Я отвернулась от него и пошла вниз по улице.
Все еще задыхаясь, он с трудом, болезненно, но все-таки поднялся на ноги.
‒ Подожди... ‒ Себастиан кашлянул, глубоко вздохнул и попытался снова. ‒ Дрю, пожалуйста. Пожалуйста, подожди.
‒ Зачем? Ты заставляешь свою бывшую ждать. Зачем тебе я?
Он остановился передо мной и примирительно поднял руки, но не прикоснулся ко мне. Я заметила, что его джинсы были все еще расстегнуты.
‒ Я не позволял этой отъявленной шлюшке прикасаться ко мне, Дрю. Я отфутболил ее еще до того, как узнал, что ты что-то видела. Я остановил ее, как только она попыталась положить руки на мой член. И велел ей проваливать и обходился с ней не мило. Да и не бывшая она. Просто цыпочка, с которой я однажды трахался, а она терлась поблизости в надежде на второй раз.
‒ И это должно меня успокоить?
Я скрестила руки на груди и бросила взгляд на его ширинку.
Он посмотрел вниз и понял, что джинсы были все еще расстегнуты, закрыл молнию и застегнул пуговицы.
‒ Нет, я просто...
‒ Потому что, в конце концов, я тоже буду такой, верно? Какой-то отчаянной сучкой, которая появляется в надежде на жалкий трах с всемогущим Себастианом?
‒ Я не это имел в виду, ‒ в его голосе слышалось раздражение.
Я знала, что веду себя не разумно. Он мне ничего не обещал, так что я не имела права с ним так обращаться. При желании он мог трахать кого угодно, и я ничего не смогла бы возразить. Если ему хотелось позволить цыпе отсосать ему в переулке за баром, он имел на это полное право и не обязан был мне ничего объяснять.
И, честно говоря, тот факт, что я чувствовала, будто он был должен мне то, что я хотела от него... беспокоил меня. Мне не следовало этого хотеть.
В этот момент я увидела, как Зейн высунул голову в приоткрытую дверь бара.
‒ Эй, Баст. Нужна твоя помощь, брат. Становится немного трудно.
‒ Мне нужно идти, ‒ отчаянно зарычал Себастиан, ‒ но, пожалуйста, не уходи. Я не трогал ее, не позволял ей прикасаться ко мне. Она ничего не значит для меня, Дрю, и это правда, веришь ты мне или нет. Обычно мне не свойственно объяснять кому-то свое дерьмо, но по какой-то причине мысль о том, чтобы позволить тебе просто уйти... я не знаю. Я не знаю. Я просто...
‒ СЕБАСТИАН! ‒ теперь голос Зейна звучал мощно и раздраженно. ‒ Нас ждут взбешенные клиенты, чувак. Пойдем. Это может подождать.
‒ Иди, Себастиан, ‒ проговорила я. ‒ Ты нужен брату.
‒ Пожалуйста, не уходи, ‒ снова зарычал он. ‒ Это еще не конец, сладкая. Ни в коем случае.
И затем он вернулся в бар, а я осталась одна на улице под дождем, совершенно не понимая, что думать или чувствовать, и, тем более, что делать дальше. Поэтому я вернулась на парусник. В растрепанных чувствах, потерянная, дрейфующая и не знающая, как быть дальше.
Я не хотела уходить. Мне хотелось большего. Я хотела его и точка. Вероятно, это было глупо. В конечном итоге мне будет больнее, чем когда-либо, останется только уползти назад к папе в Сиэтл и попытаться восстановить руины моей разрушенной жизни. Рискованно начинать. Да и зачем? Ради нескольких минут приятных ощущений в сильных руках Себастиана Бэдда?
Мать твою, да! Именно ради этого! Потому что эти несколько минут, скорее всего, будут... черт, лучшим из того, что я когда-либо испытывала. Я просто знала, что именно так оно и будет. Судьбоносный сногсшибательный секс. И, черт меня подери, но я хотела. Я ужасно хотела этого.
Но была ли я готова рискнуть привязаться к Себастиану из-за того, насколько хорошо он трахается, только чтобы он отправил меня паковать вещи сразу, как только насытится? Просто, если даже того, что было у нас с Майклом, не хватило, чтобы удержать его верность, то каковы шансы, что такого мужчину, как Себастиан, я удовлетворю? В смысле, он же Бог. Запредельно великолепный, жесткий, грубый, доминирующий и опытный в сексе, он управляет собственным баром, а женщины готовы на все ради второго раза с ним, даже отсосать посреди аллеи, просто чтобы побыть с ним подольше. И вот она я, та, кто не может удержать от измены даже такого скучного простофилю, как Майкл.
Ага, удачи. Но что-то внутри меня настаивало, чтобы я дала ему шанс. Потому что это было бы здорово. Ради этого стоило рискнуть.
Я попыталась выкинуть это из головы на некоторое время.
Я читала, листала социальные сети на своем телефоне, проверяла новостные приложения, еще что-то читала. Удалось опять задремать, хотя я и так проспала большую часть дня.
Я проснулась от тусклого света, пробивающегося в окна. Телефон разрядился, так что я понятия не имела, который сейчас час, но по моим подсчетам должно было быть около семи или восьми утра.
И первая моя мысль была о Себастиане.
Я хотела его. Знала, что это может закончиться плохо, но какой-то сумасшедший, импульсивный запал внутри меня велел мне пойти на это. Да и нельзя дать Майклу разрушить мою жизнь или заставить меня возвести еще большую стену, чем уже была. Я не могла позволить предательству Майкла превратить меня в слишком напуганную особу, чтобы добиваться желаемого. Мне нужен был Себастиан. Я понятия не имела, как это будет выглядеть, происходить, чем закончится и переживет ли мое сердце этот опыт, но была готова рискнуть. Должна была.
К черту все.
Я толкнула дверь каюты, выскользнула, захлопнула ее позади себя, и побежала через улицу под проливным дождем. Открыла дверь в бар, но он оказался пуст. Весь свет был выключен, а дверь к лестнице, ведущей в квартиру, была открыта, поэтому я подумала, что он должен был быть там, вероятно, спал, так как еще было раннее утро.
Я обнаружила сонного Зейна, который развалился на диване и смотрел по телевизору новости. Он подмигнул мне, а затем показал большим пальцем в сторону коридора.
‒ Его комната в самом конце.
Дверь Себастиана была закрыта, но не заперта, так что я вошла. Здесь оказалась двуспальная кровать с простыми металлическими спинками, небрежно застеленными фланелевыми простынями и толстым флисовым одеялом, комод с шестью ящиками, один из них был приоткрыт, и оттуда свисала футболка, сверху стояло блюдо с пригоршней мелочи, мультитул «Leatherman» и старинные серебряные часы. На полу валялось нижнее белье и пара джинсов, старая, потрепанная акустическая гитара Тейлора покоилась в углу на широком основании с медиатором в струнах.
Пара тимберлендовских ботинок была изрядно поношена. На открытой дверце шкафа висело шерстяное пальто, по всей видимости, оно там находилось еще с прошлой зимы. Пустые стены. Ни будильника, ни телефонного шнура, или радио, или хоть чего-то. Фактически здесь вообще не было никакой электроники. На прикроватной тумбочке стояла лишь литровая бутылка воды и фото женщины, по всей видимости, его матери, стоящей рядом с мужчиной, которым, как я поняла, был его отец.
Но не было Себастиана.
Дверь в ванную комнату была слегка приоткрыта, и я заглянула внутрь: в зеркале был виден Себастиан, который стоял перед унитазом.
Ноги широко расставлены, голова опущена, плечи напряжены. Джинсы были приспущены на бедра и обнажали тугой накачанный зад с порослью темных волос. Одной рукой он упирался в стену напротив лица, дабы удержать равновесие, другая же находилась впереди. Он был несгибаем, мышцы ягодиц сокращались и весь зад двигался толчками вперед, а рука медленно перемещалась вперед и назад.
‒ Черт...‒ простонал он низким рычащим голосом.
От неожиданности я подскочила, когда услышала этот рык, казалось, меня поймали на том, что я подсматриваю. Наблюдаю, как он онанировал.
‒ Дрю... Черт... ‒ прорычал он.
Он мастурбировал, думая обо мне? Мое сердце заколотилось, живот скрутило, руки затряслись, а между ног стало жарко.
Я не могла отвести взгляд. Просто не могла.
Я немного сдвинулась так, чтобы видеть не только его спину, но и чуть больше его профиля в зеркале. Кулак скользил вверх и вниз по его огромной, твердой длине. Она действительно была огромной и твердой.
Я наблюдала, как он ласкал себя, и ощущала, как меня обдавало жаром, а трусики стали мокрыми. Он не торопился, просто поглаживал. Медленно, неторопливо и размеренно. Спустя несколько минут его бедра начали покачиваться вперед-назад, дыхание стало шумным, а кулак задвигался быстрее.
Он меня не видел; его глаза были закрыты, а желваки заходили, когда его кулак стал двигаться все быстрее и быстрее.
Затем он остановился, распахнул глаза, и, протянув руку, чтобы набрать немного лосьона, намазал его на член и снова стал медленно поглаживать, постепенно ускоряясь.
‒ Дрю... Боже, Дрю...
Мое сердце начинало колотиться каждый раз, когда он произносил мое имя, а внутренности плавились от желания, когда его большая рука скользила вверх и вниз по его огромному жесткому члену. Я представляла, как поглаживаю его рукой... Пожалуй, мне пришлось бы воспользоваться обеими руками и, возможно, немного ртом.
И тут он взглянул в зеркало и увидел меня.
‒ Увидела что-то хорошее? ‒ сказал он своим пронизывающим басом.
‒ Да, ‒ услышала я собственный голос, ‒ не останавливайся.
Он снова погладил свой член, но в этот раз не прервал наш зрительный контакт в зеркале.
‒ Зайди сюда.
Я приоткрыла дверь шире, чтобы проскользнуть внутрь, а затем закрыла ее за собой. Свободной рукой Себастиан отодвинул занавеску душа.
‒ Сядь.
Я, дрожа, сидела на краю ванны в нескольких дюймах от него. В дюймах от его напряженного члена, глазела и пыталась казаться более бесстрашной, чем была на самом деле.
‒ Почему ты здесь, Дрю? ‒ спросил он, не останавливая кулак, все еще медленно скользящий вдоль его члена.
‒ Я... я хочу забыть, Себастиан. Я просто... я просто хочу забыть. Как ты и говорил. На какое-то время почувствовать себя хорошо.
‒ А потом снова закатишь истерику?
‒ Вероятно, ‒ пожала я плечами.
‒ Достаточно честно, ‒ усмехнулся он и посмотрел вниз. Мы вместе наблюдали, как он онанировал. ‒ Нравится наблюдать?
‒ Я никогда этого не видела прежде. Не смотрела, как кто-то занимается подобным.
‒ Раньше никто не смотрел.
Я облизнула губы и перевела взгляд от его глаз на член.
‒ Продолжай.
Он так и сделал.
Его кулак скользил вверх и вниз медленно, неторопливо, из-за лосьона были слышны хлюпающие звуки при каждом движении, затем толчки стали быстрее, его челюсти сжались, а желваки каждый раз начинали ходить, когда он погружал член в движущийся кулак.
Я изнемогала.
Мои сложенные на коленях руки дернулись от желания прикоснуться к нему.
Его глаза мгновенно закрылись, а когда он их снова открыл, пригвоздили меня взглядом.
‒ Дотронься до меня, Дрю. Помоги мне кончить. Это ведь твоя вина, что я такой твердый.
Я потянулась, заколебавшись в миллиметре от его члена, а затем сомкнула руку вокруг достоинства. Боже, такой шелковистый, такой нежный и все еще каменно-твердый. Рука скользнула вверх к головке, а затем вниз по всей длине, мой кулак скользил плавно из-за лосьона. Обе наши руки были на его члене ‒ его ниже моей, и мы ласкали его вместе все быстрее и быстрее.
‒ Черт... Дрю, так классно, когда твоя рука держит мой член.
‒ Он невероятен, Себастиан, ‒ улыбнулась я ему. ‒ Видимо, той ночью я была права?
‒ Видимо, ‒ проворчал он, начиная двигать бедрами.
Я заработала быстрее, и он убрал ладонь. Теперь на его плоти осталась только моя рука, другой я обхватила его зад и установила быстрый ритм движений на его пульсирующем члене. Сильнее, быстрее.
Боже, как долго он может продержаться?
Вместе с его дыханием слышались и низкие хрипы.
‒ Я собираюсь кончить, Дрю, ‒ взглянул он на меня.
Его красивый пенис толкнулся в мой кулак, взгляд был прикован ко мне, а его пресс напрягся. Я восторженно смотрела, как моя маленькая бледная рука скользила вверх и вниз по его смуглой плоти, а потом он замер, бедра подались вперед.
‒ Черт... черт, я кончаю, Дрю. Смотри на меня, когда я кончу.
Я отклонилась от него, сжала ладонь под головкой его пениса и продолжила ласкать его. Он зарычал и толкнулся бедрами еще раз, а затем кончил, издав низкий рык. Его член пульсировал в моем кулаке, сперма выплескивалась из него мне на ладонь и, переливаясь, капала в туалет, но тут он застонал, толкнулся и кончил снова, наполняя и переполняя мою ладонь снова и снова, а я продолжала поглаживать его, пока он, наконец, не перестал рычать и кончать мне в руку.
‒ Иисусе, как много, ‒ сказала я, удивляясь невероятному количеству спермы в моей руке, капающей между пальцев в воду внизу, и покрывающей мою ладонь влажной горячей белой липкостью.
‒ Ты даже не имеешь ни малейшего представления, ‒ рыкнул он. ‒ Мой руки и снимай уже эту одежду.
Я вздрогнула от яростной силы в его голосе.
‒ Ты всегда такой властный?
‒ Только что твои руки были на моем члене, Дрю, ‒ он снова на меня рычал. ‒ Я жажду смаковать твою сладкую киску до тех пор, пока ты не кончишь мне на язык, а затем, когда я снова стану твердым, то поимею тебя во всех позах. Так что, если ты не собираешься делать то, что я сказал, то я сделаю это сам.
Я пристально рассматривала его пленительно пылающие карие глаза, тяжело вздымающуюся грудную клетку, его уже мягкий член. Он переступил через свои джинсы и трусы, сдернул с себя рубашку, бросил все это на пол и встал обнаженный передо мной. И, святые угодники, каким же он был мускулистым. Точеный пресс, бугристые грудные мышцы, рельефные бицепсы и все это великолепие было покрыто татуировками, простирающимися от запястья до запястья и от плеча к плечу. А накачанные косые мышцы живота, о боже, да! А его достоинство, даже на первый взгляд оно казалось впечатляющим. Несомненно, это была самая большая штуковина из всех, что я когда-либо видела, толще и длиннее любого члена на моей памяти, идеально прямой и такой красивый... и настолько большой, что, я была уверена, он растянет меня до боли.
Я вздрогнула от этой мысли.
Видимо мои действия показались ему недостаточно быстрыми, поскольку Себастиан схватил меня за запястье, включил кран, ополоснул руку от спермы, промокнул полотенцем, а затем распахнул дверь ванной и потянул меня к двери в спальню, закрыв ее пинком, он положил руку на замок и повернулся ко мне.
‒ Если хочешь уйти, сейчас самое время. Я собираюсь запереть эту дверь и не выпускать тебя отсюда, пока ты не начнешь молить о пощаде.
‒ Я не хочу уходить, ‒ вздернула я подбородок.
Я не хотела. Действительно не хотела, но его взгляд был диким, и я невольно начала задаваться вопросом, а не была ли моя идея получить несколько оргазмов от этого парня, а потом просто вернуться в Сиэтл, немного далекой от реальности. Он выглядел хищным, словно был готов в любую секунду наброситься на меня и сожрать.
Меня никогда прежде не сжирали. Черт, да на меня никогда прежде так даже не смотрели.
Он сгреб мой свитер, накинул на голову капюшон, а затем, сдернув с меня толстовку, отбросил ее в сторону. Сорвал футболку, следом бюстик. Безжалостно и эффективно. Затем он расстегнул мои джинсы, спустил их вместе с бельем, и когда я вышагнула из них, то оказалась абсолютно голой. Весь процесс не занял и тридцати секунд.
Он обнял меня руками за талию, и на какое-то мгновенье его взгляд стал мягким и нежным, когда он рассматривал меня своими большими карими глазами медведя гризли, полными ласки и признательности. Это продолжалось до тех пор, пока мы смотрели друг другу в глаза, а затем его взгляд соскользнул на грудь, живот, к моей киске...
И его хватка на талии стала крепче.
‒ Ни звука, Дрю. Поняла?
Я кивнула, и в этот момент мир, который я знала, перестал существовать.
Он поднял меня, обхватив за талию, и бросил на кровать ‒ простое, легкое движение, которое отправило меня в полет через всю комнату, после чего я подпрыгнула, а когда сделала это еще раз, он поймал меня в объятия и навис надо мной, прижавшись кожа к коже, прижавшись губами к моей шее, целуя и посасывая, покусывая зубами, облизывая языком. Себастиан спустился к моей груди и свел холмики вместе, вобрал в рот твердый, чувствительный сосок и провел по нему зубами, вызвав тем самым мой стон. У меня не было времени, чтобы переварить то, как я очутилась на постели, а его губы уже порхали над моими сосками, и зубы покусывали их чуть сильнее, чем я могла вытерпеть, а затем он спустился к моему животу, скользнув языком по пупку, отчего я подавила в себе желание завизжать. А потом Себастиан встал с меня и с кровати. Он схватил руками меня за лодыжки и дернул к краю кровати, раздвинув мои ноги и опустив голову между ними.
‒ Господи, Себастиан, помедленнее! ‒ задыхаясь, умоляла я.
‒ Нет, ‒ прорычал он односложный ответ.
‒ Но я... о, черт! О, черт! Ооооо чччеееееерт!
Шок от полного блаженства вырвал из меня это слово, удлинив при этом каждый согласный, каждый гласный, каждый слог. Его губы сомкнулись вокруг моего клитора, язык безумно порхал, рот всасывал, а затем он вошел в меня двумя пальцами, и я не смогла сдержать вздох, когда Себастиан проник в меня пальцами и согнул их, находя точку G так, будто у него был какой-то радар или волшебная палочка для ее определения внутри меня.
Еще два движения языком, двумя пальцами, и я утопала в пучине оргазма.
Я изогнулась на кровати, прикусив губу, чтобы смолчать, но тут он обвил мой клитор языком, и я сдалась, подпрыгнув под ним и кончив в рекордно короткие сроки.
‒ Боже, Дрю, тебя так легко довести до предела, ‒ выдохнул Себастиан, согревая дыханием мою киску. ‒ Подари мне еще один оргазм. Хочу почувствовать, как твоя киска снова сжимает меня.
Теперь он использовал три пальца, а языком ласкал мою киску и круговыми движениями исследовал мой клитор. Я никогда в жизни не кончала более одного раза за один половой акт, даже если мастурбировала, а тем более до проникновения. И вот я была на грани второго пика наслаждения.
‒ Ущипни себя за соски. До боли.
Я должна была подчиниться. Я не могла объяснить тот эффект, что оказали на меня его команды. Я ведь не из тех девушек, что легко позволяют собой управлять, но в том, как Себастиан прорычал свой приказ, было что-то воздействующее на уровне инстинктов и заставляющее повиноваться ему автоматически. Я не просто хотела, я нуждалась в том, чтобы ему подчиниться.
Сжав оба соска, я катала возбужденные вершинки между большим и указательным пальцами до тех пор, пока не возникло изысканное ощущение охватывающего меня тепла.
‒ Жестче, ‒ прорычал он, ‒ я сказал до боли.
Поэтому я ущипнула свои соски так сильно, что непроизвольно взвизгнула, но благодаря поступательным движениям его мощных пальцев и тщательному исследованию моих клитора и половых губ его пальцами и языком, боль мгновенно преобразовалась во что-то иное.
А затем я почувствовала острую боль прямо рядом с внешними половыми губами, в сгибе, где киска переходит в бедро, и мои глаза распахнулись, чтобы увидеть, как Себастиан возвращается к ласканию клитора. Я наклонилась вперед, потянувшись к коже, и увидела, что он оставил там большой темный любовный укус.
‒ Ты…поставил мне… засос, ‒ требовательно спросила я, едва подавляя вздохи наслаждения, ‒ на моей киске?
Он взглянул на меня, и его улыбка не была сладкой или доброй, или даже ласковой, скорее дикой и жестокой. Он наклонился ближе к моей киске, отодвинул бедро в сторону, прижался губами к тому же месту на противоположной стороне, и я почувствовала острую боль от укуса его зубов и всасывания языка и губ, а затем он отстранился, оставив еще один засос.
‒ Моя. ‒ По тону его голоса стало понятно, что он не приемлет возражений, а его руки на моем теле не оставили места для споров.
Его? Черт, как я справлюсь с этим.
Но эти мысли вмиг исчезли, стоило ему опять приступить к доведению меня до оргазма.
На долго меня не хватило.
Я почувствовала, как вскипаю, и на этот раз моим пальцам не понадобилось команды, чтобы найти и с силой сжать соски, а затем меня пронзили и омыли тепло и напряжение, я увидела звезды, перед глазами возникла темная пелена, и я выгнулась на кровати. Его руки были под моей задницей, приподнимая и прижимая меня ближе ко рту, когда он ласкал губами мой клитор, пока я испытывала оргазм, а затем Себастиан отпустил его, но его язык продолжал двигаться, влажный и теплый, настойчивый и голодный, он скользил вдоль моей киски, вылизывая стекающие соки моего желания.
Когда же он вылизал все дочиста, то, наконец, прополз по моему телу на кровать, а меня водрузил на подушки, и снова приподнял так, словно я ничего не весила, словно я принадлежала ему, и он мог делать со мной все, что хочет.
А ведь так и было! Я отдала себя в его руки, позволив ему закрыть дверь позади нас, и теперь я была нагая, раскрасневшаяся от двух сильнейших оргазмов и при этом даже отдаленно не насытившаяся.
Я ожидала, что он попросит об ответной услуге ‒ отсосать ему, чтобы он снова затвердел, но вместо этого он лег боком на подушки, притянул к себе и обвил меня руками. Обе руки обхватили меня как стальные тросы, вжимая в его тело. Я ощущала его запах, чувствовала его, слышала стук его сердца и нежность его кожи…
А затем он обхватил руками мое лицо, наклонился и поцеловал.
Медленно.
Углубляя поцелуй.
Это было невероятно.
Он трахал меня своим ртом так же тщательно и безумно, как и собирался трахать мою киску. Я застонала, просто потому, что не могла не застонать. Его язык мародерствовал у меня во рту, сплетаясь с моим и пробегая по зубам, а я сама была надежно и крепко зажата в его сильных руках. Одна его рука находилась на моей щеке: большой палец придерживал подбородок, управляя поцелуем, остальные же поглаживали мое ухо. Другая рука, протиснувшись между бедром и талией, распласталась на моей заднице, пальцы обхватывали плоть, сжимали, лапали, разминали, исследуя территорию и каждый изгиб ягодиц по очереди. И боже, ну почему эти простые прикосновения были такими чертовски эротичными? Все, что он делал, ‒ ласкал мою задницу, но это вызывало у меня острые ощущения, заставляя мои бедра толкаться к его телу, я развела бедра шире, и его нога расположилась между ними в жалком подобии того, чего я действительно хотела ‒ его член внутри меня.
Но он не спешил.
Он целовал меня мастерски и страстно, удерживая лицо и исследуя мою попку. Как долго мы лежали там, на его кровати, лицом друг к другу и просто целовались? Не имею представления. Вечность. Весь день. Всю ночь. Или, может быть, всего несколько минут. На самом деле недостаточно долго. Его поцелуй был опьяняющим, а прикосновения пылали огнем на моей коже.
И тогда я почувствовал, как его член уплотняется где-то между моим бедром и животом. Приложив руку к его лицу, я погладила грубую щетину и вложила всю себя в поцелуй, отдаваясь, смакуя его язык, вдыхая его выдохи. Я должна была. Иначе просто никак. Невозможно не отвечать с тем же пылом, когда тебя так целуют. Это делает тебя безумной, дикой. Из глубины поднялось какое-то смятение, сумасшедший коктейль эмоций, который я не осмелилась изучить, поэтому просто спрятала его поглубже и сосредоточилась на вкусе его губ и ощущении его щетины под моей ладонью, а затем протиснула другую руку между нашими телами и обхватила его член.
Он прорычал сквозь зубы, пока я ласкала его, пока чувствовала, как его член твердел в моей руке.
‒ Твои прикосновения, Дрю, они подобны магии. Не знаю, что ты делаешь со мной, но, когда твои руки касаются моего члена, я схожу с ума.
‒ Трахни меня, Себастиан, ‒ прошептала я ему в губы. ‒ Я хочу ощутить твой член внутри себя, хочу, чтобы ты жестко меня оттрахал.
ГЛАВА 8
Себастиан
Святые угодники, ее голос, умоляющий меня войти в нее? Ее глаза? Она трепетала, дрожала, ее бедра терлись о мою ногу. Слава богу, мой период восстановления между сексом был настолько короткий, насколько мой член большой, но что-то в Дрю заставляло меня быть тверже стали. А теперь она еще и умоляла об этом?
‒ Да? ‒ Я отвернулся от нее, открыл прикроватную тумбочку и достал презерватив. ‒ Насколько сильно?
Она выхватила у меня презерватив, толкнула так, что я упал на спину, разорвала пакетик, откинула его в сторону, держа резинку в руке. На секунду покрутила ее, пытаясь понять, в какую сторону она закручена, потом сжала мой член в основании и надела на него презерватив одним движением, я едва сдержал стон.
‒ Так сильно, что сойду с ума, Себастиан. Прошу, ‒ сказала она и в то же время скользнула по мне бедрами и оседлала. ‒ Ты обещал, что поможешь мне забыть все. Поэтому я умоляю тебя, прошу, забери эти чертовы воспоминания.
Она оперлась руками о мою грудь, и ее распущенные золотисто-каштановые волосы упали мне на лицо и плечи, а ее вес предвещал то, что должно было произойти. Я взял свой член одной рукой, а другой раздвинул ей бедра. А затем направил головку члена в ее киску.
Одним толчком я почти вошел в нее, но не совсем, так, что головка члена открыла ее киску, но внутрь не вошла. Я остановился, поймал ее бедра, чтобы она не оседлала меня до того, как я стану готов. Она наклонилась вперед, ее соски задели мою грудь, а глаза были страстно голубого цвета. Я хотел быть внутри нее так же сильно, как и она хотела того же, но я хотел наслаждаться этим. Выжечь это воспоминание в своей памяти. Запечатлеть его в ее голове.
‒ Вот так? ‒ подразнил я.
‒ Нет, ‒ пробормотала она. ‒ Глубже.
Я отпустил ее бедра. Схватил ее грудь и немного подался вперед, чтобы укусить ее нижнюю губу, потянуть за нее немного и отпустить. Ее глаза широко раскрылись, когда я сжал ее соски, а потом томно прикрылись, когда я выгнул бедра, чтобы войти в нее немного глубже.
‒ Да, ‒ захныкала она, ‒ вот так. Глубже.
Я снова сжал ее бедра и направил их порхать вверх и вниз над головкой моего члена. Дразня нас обоих. Заставляя чувствовать себя абсолютно сумасшедшим из-за этого. Я мог чувствовать ее, чувствовать эту сладкую киску, туго сжимающуюся над моим членом, но этого было недостаточно, мне было нужно проникнуть в нее глубже, мне нужно было наполнить ее, нужно было почувствовать ее киску, нужно было войти глубоко и почувствовать, как ее бедра дрожат, когда она кончает.
Она дрожала, глубоко дышала, чувствуя необходимость пронзить себя мной.
‒ Прошу, Себастиан, пожалуйста, ‒ она была в отчаянии.
И я тоже. Этой жестокой игры с меня было предостаточно.
Я отпустил ее бедра.
‒ Покажи, насколько глубоко ты меня хочешь, Дрю.
‒ Ох, наконец-то, ‒ она приложилась своим лбом к моему и посмотрела мне в глаза, поколебавшись долю секунды, ее бедра беспомощно извивались, а потом она опустилась на мой член. Медленно, нарочно, ее глаза расширились, когда я стал растягивать ее тугую прекрасную киску.
‒ Господи, Себастиан. Я не могу... о... мой бог. Я не могу принять его всего в себя.
‒ Можешь, ‒ я зарычал. ‒ Медленно. Приподнимись и медленно опускайся.
‒ Я пытаюсь, но ты настолько большой, черт побери, я просто... ‒ Ее глаза были широко открыты, сверкая и мерцая безумным страхом и немного болью, когда я вошел в нее до конца. Она подняла свои бедра, чтобы я вышел из нее, задержалась немного, пытаясь перевести дыхание, а потом опять села, вбирая мой член еще глубже. ‒ Боже, Себастиан, так, мать его, хорошо.
Я не мог дышать. Честно, я был бездыханен и весь трясся. Быть внутри Дрю... этот момент затмил все остальные, которые были прежде. Это было... идеально. Я еще не полностью вошел в нее. И я боролся с желанием бросить ее на кровать и оттрахать как дикое животное. В то же время мне нужно было просто держать ее вот так, чувствовать, как разбухают ее сочные бедра, и позволить ей довести все до конца, просто впитывая ее красоту, ее лицо, как падают волосы на ее плечи, как дрожит ее грудь, когда она опускается на меня. Я просто хотел почувствовать это, утонуть в чувстве обладания этой женщиной.
Я не хотел, чтобы это когда-либо заканчивалось.
Я хотел наслаждаться каждой секундой.
Она ахнула, когда снова опустилась на мой член, ее пальцы впивались в мою грудь, острые ногти цеплялись за меня. Боль только напоминала мне, что это все было реально, что я действительно был здесь с ней, чувствовал это, наполнял ее, а она мне открывалась. Это не было сном, не было игрой моего подсознания. Все было даже лучше, чем я представлял, когда трогал сам себя. Несравнимо лучше. Ее тело было чертовски восхитительным, я даже не осмеливался моргать, потому что не хотел пропустить ни секунды того, как она смотрит на меня сверху.
Она не опустилась еще даже на половину моей длины, когда снова привстала, оставляя внутри только самый кончик. А потом засомневалась, как будто готовилась к тому, что я снова наполню ее до краев. Я чувствовал, как мое сердце бьется дико и отрывисто, когда она была в такой позе, в предвкушении, и я был на грани, не зная, когда она снова примет меня внутрь, и насколько глубоко, и насколько медленно. На ожидание ушли все мои силы: на то, чтобы дать ей время привыкнуть ко мне.
Она резко вздохнула, вонзила ногти еще глубже в мою кожу, почти ломая их, и потом медленно опустилась на меня. И, боже мой, она была такая узкая, я чувствовал каждый миллиметр, когда входил в нее, чувствовал, как сжимается вокруг меня ее влагалище, как оно становится влажным, скользким и горячим, ‒ это было... как будто я возвращался домой, входя в нее. Наполняя ее.
Она вобрала почти всего меня, когда, прерывисто дыша, снова стала приподниматься, сомневаясь, опираясь лбом об мой лоб и тяжело дыша. А потом опять в мучительно медленном, словно пытка, движении опять нанизала себя на меня. Снова и снова. Ее стоны были низкими, хриплыми и дикими, как у львицы. Почти полностью вытащив мой член из себя, она опять оставила внутри только головку, но теперь вместо медленного погружения, она двигала своими бедрами так, будто играла с головкой моего члена. Она дразнила меня, себя, постанывая так эротично, что мои яйца напряглись, член пульсировал, пальцы впились в ее задницу, держась изо всех сил.
Боже, мне нужно было двигаться, нужно было пронзить ее собой. Нужно было трахнуть ее. Но я не мог. Не стал бы. До тех пор, пока она не будет готова.
Без предупреждения она шлепнулась на меня своей попкой, принимая весь член единым безумным толчком, а ртом прижалась к моему плечу, кусая, чтобы заглушить крик. Я зарычал от жгучей боли, когда зубы впились в плоть. Внезапно меня накрыл головокружительный экстаз, ее киска будто заглатывала член, тугая вагина ощущалась так полно, что я не мог больше молчать. Чувствовать ее было чистым блаженством.
‒ Черт возьми... ‒ вздохнул я, губы коснулись ее уха. ‒ Дрю, ты словно… Боже, я даже не знаю с чем сравнить.
Она всхлипывала и задыхалась, опуская задницу на мои бедра, ее влагалище сжалось вокруг меня так, будто ее уже накрыло волной оргазма.
‒ Такой большой, Себастиан. Такой чертовски большой.
‒ Посмотри на меня, Дрю, ‒ прорычал я. Мы встретились взглядами, ее бесконечно голубые глаза блестели от слез. ‒ Это ведь хорошие слезы, дорогая?
Пальцами она впилась в мою грудь, ее волосы выбились и растрепались вокруг наших лиц, она оседлала меня и коленями сжала мои бедра, а зубами прикусила свою нижнюю губу, так что первое время могла только кивать.
‒ Лучше, слишком хорошие, ‒ проговорила она сквозь стиснутые зубы.
‒ Теперь ты можешь меня вобрать? ‒ спросил я.
Снова кивок. Дыхание стало порывистым и сбивчивым, когда она начала вращать бедрами, пряча лицо у основания моей шеи.
Я намотал густые каштановые волосы на кулак и оттянул назад ее голову, вынуждая смотреть на меня.
‒ Хочу слышать твой голос, Дрю. Мне нужно двигаться. Ты уже можешь вобрать всего меня? Скажи это.
‒ Я могу вобрать тебя, Себастиян, ‒ ее дыхание было сбивчивым. ‒ Дай мне все, что у тебя есть. Дай мне все.
Я крепко сжал ее и перекатившись, прижал спиной к кровати.
‒ Не закрывай глаза. Не упусти ни секунды, Дрю.
‒ Не буду.
Я сильнее прижался к ней бедрами, толкнув член так глубоко, насколько тот смог войти. Затем медленно вышел, и Дрю закричала, будто оплакивая потерю меня внутри нее. Тогда я мягко вошел обратно. Мои руки находились по обе стороны ее лица, девушка обернула ноги вокруг моих бедер, упершись стопами в матрас рядом с моими коленями. Она сжимала мои плечи руками, и в то время как я толчком вошел в Дрю, ее ногти превратились в когти, и девушка ахнула, когда я заполнил ее. Снова и снова, и каждый раз, как только я вонзался в нее, она глубже впивалась пальцами в мою плоть, и я наслаждался тем, как отчаянно Дрю цеплялась за меня, яростью ее пальцев и эротической хрипотцой голоса.
Но я все еще медлил. Оценивал ее возможности, как самое ценное на свете. Всего лишь разогревался. Не желая подавить ее или спугнуть своей мощью.
И она почувствовала это. Провела пальцами по моим волосам, далее по моей спине, чтобы сжать мою задницу. Погладила ладонями ягодицы, пробежалась по ним кончиками пальцев, а затем толкнулась бедрами в мои, грубо и яростно впившись пальцами в мой зад и дернув меня к себе, чтобы углубить толчок.
‒ Еще, Себастиан. Я же сказала, что могу вобрать тебя. Дай мне это. ‒ Она приблизила лицо к моему, поцеловала уголок рта, дразня меня, а затем прикусила мочку моего уха. ‒ Я возьму все, что у тебя есть, и буду умолять о большем.
Я подался назад и начал двигаться более усердно, уставившись на нее.
‒ Мне нравится, когда ты умоляешь, сладкая.
Ее губы изогнулись в довольной и счастливой усмешке.
‒ Да?
‒ Да.
Она прижала меня к себе, одной рукой держа меня за задницу, а другую обернула вокруг шеи и притянула мою голову к своим губам.
‒ Трахни меня, Себастиан. Пожалуйста... пожалуйста, трахни меня, ‒ она прошептала мне на ухо, извиваясь сладкой, узкой, влажной киской на моем пульсирующем до боли члене. ‒ Мне нужно, чтобы ты трахнул меня так сильно, чтобы я не могла дышать. Затрахай меня до потери сознания.
Я откинулся назад, подогнув под себя ноги, приподнял ее бедра и прижал их к ее животу, растягивая ее, открывая, чтобы впустить меня глубже. Я пододвинулся ближе к Дрю, толкая член настолько глубоко, насколько мог. Вышел, снова вошел. Сначала медленно, проверяя ее глубину. Она застонала, когда я толкнулся глубже, зарылась пальцами в свои волосы и выгнулась дугой на кровати.
‒ Да, именно так, ‒ простонала она.
Тогда я стал врезаться в нее сильнее, медленно выпуская на свободу зверя, который яростно вырывался и рычание которого я чувствовал внутри.
‒ Вот так?
Она кивнула, выгнула спину и, полностью приподнимая спину с кровати, одной рукой нырнув между бедер, другой прикоснувшись к соскам.
‒ Да, Себастиан, именно так. Очень хорошо. Чертовски хорошо. Боже, пожалуйста, не останавливайся.
Я улыбался ей сверху, адреналин бурлил во мне, когда я понял, насколько ненасытной она была, что она могла взять все, что у меня было, и все еще требовать большего, как и говорила.
‒ Я только начинаю, детка. Мне нужно почувствовать, как ты кончаешь вокруг моего члена.
Буквально на мгновенье ее взгляд стал пустым, холодным и наполненным болью, и она замерла.
‒ Не называй меня так. Никогда не называй меня «детка».
Я замешкал.
‒ Хорошо. Извини?
Она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и просто дышала несколько минут. Когда она снова открыла глаза, в них явственно читалось раскаяние.
‒ Извини, Себастиан. Я просто...
Я опустил ее ноги и просунул руку под шею, подтягивая Дрю и крепче прижимая к себе, обхватил ладонями ее попку и глубоко толкнулся. Одна рука запуталась в ее волосах, другую я держал на ее заднице. Наши ноги переплелись.
‒ Эй, тебе это не нравится, и это все, что имеет значение, дорогая. Тебе не нужно мне ни черта объяснять, договорились? ‒ Я двигался в ней, медленно и непрерывно. ‒ Здесь только ты и я, сладенькая. Больше ничего не имеет значения. Ты чувствуешь меня?
Она уцепилась за меня, сделав вдох, а затем, спустя мгновение, кивнула.
‒ Я чувствую тебя.
‒ Сейчас все в порядке?
Она открыла глаза и встретилась с моим взглядом, проведя пальцами по моим волосам.
‒ В порядке. Более чем. Извини, я просто...
Я закрыл ей рот жгучим поцелуем, двигая языком и подражая толчкам члена.
‒ Никаких извинений. Не хочешь, не надо.
Я прикусил ее нижнюю губу, и Дрю откинула голову назад, чтобы предоставить мне доступ к своей шее. Я прокладывал свой путь поцелуями и покусываниями вниз по шее цвета слоновой кости, к груди, а затем нашел ее соски, лизал, сосал и кусал их, пока девушка не начала задыхаться.
‒ Вот то, что мне нужно, Дрю. Звуки, которые ты издаешь. ‒ Я снова опрокинул ее на спину, отстранившись, чтобы оставить место для ее руки между нашими телами. Опустил ее пальцы прямо на клитор. ‒ Вот сюда, сладкая. Позволь мне почувствовать, как ты кончаешь подо мной.
Она начала неуверенно, вся ярость из-за того, что я использовал слово «детка» подавила ее. Я хотел вернуть свирепую неумолимую львицу. Но должен был действовать не торопясь, выманивая ее.
Я двигался аккуратно, медленно, мягко, в то время как она закрыла глаза, прижала кончики пальцев к клитору и начала медленно кружить вокруг него. Я склонился над ней, поцеловал ее груди, прошелся по соскам языком. Перенеся свой вес на одну руку и прижав ладонь к свободной руке Дрю, я переплел наши пальцы. Не знаю, зачем я это сделал, честно. Это просто казалось правильным. Почувствовал, что в этот момент ей это было нужно. Как только наши руки соединились... что-то изменилось. Внутри меня. Внутри нее. Я почувствовал это внутри нас обоих, то, как Дрю прижала свою ладонь к моей, раскрыло какую-то связь между нами, и теперь, когда эта связь образовалась, то пропитала нас насквозь. Девушка ахнула, открыла глаза и встретилась с моим взглядом, и эта потребность вернулась, как и голод, и неистовое отчаяние. Ее глаза раскрылись шире и заблестели от слез, и мне это понравилось ‒ видеть ее не пролитые слезы от интенсивности происходящего. Я тоже это почувствовал. Я не мог отрицать то, насколько охрененно сильно это было.
Она быстрее задвигала пальцами, и я начал входить глубже, в то время как ее прикосновения стали дикими, размываясь все быстрее и быстрее, пока ее бедра не оторвались от кровати и не прижали ее киску ко мне в молчаливом спросе на большее. Дрю закусила губу зубами, в ее глазах стояли слезы, ее бедра неистово извивалась, а ее рука чуть не раздавила мою.
‒ Ох, о, черт, черт, да, мать твою, да ... ‒ застонала она. ‒ Себастиан, боже, я сейчас кончу, Себастиан.
Я позволил себе двигаться немного сильнее, и Дрю захныкала, застонала, сжала мою руку в своей так, что я подумал, что мои пальцы сломаются, но мне это понравилось, и я сжал ее руку в ответ так же сильно. Я почувствовал, как ее киска сжалась вокруг моего члена, и Дрю стала яростно двигать бедрами, раскачиваясь, когда взорвалась, медленно закрыв глаза.
‒ БЛ*ТЬ! Черт, черт, боже, Себастиан! Боже, я охренеть как сильно кончаю, мне аж больно...
‒ Смотри на меня, Дрю, дорогая. Смотри на меня, пока кончаешь.
Она широко распахнула глаза, пальцы скользнули вокруг ее клитора, пока я брал ее медленно и глубоко.
‒ Я хочу, чтобы ты кончил, Себастиан.
‒ О да, ‒ сказал я, ‒ я так и сделаю. Обещаю. Но с тобой я еще не закончил.
ГЛАВА 9
Дрю
Не закончил со мной? Да я только что испытала сильнейший оргазм в своей жизни, а он еще не закончил?
Он ждал, пока во мне утихнет буря оргазма и мое тело перестанет дрожать, хотя я все еще хватала ртом воздух и всхлипывала, а затем отстранился, чтобы присесть на пятки, расположив голени на матрасе, и подтянул меня к себе, чтобы я оседлала его бедра. Меня трясло, я ослабла и дрожала, поэтому вцепилась в его шею обеими руками и обернула ноги вокруг его талии. Он сделал движение бедрами, чтобы войти в меня, и я не могла не ахнуть снова. И вот так, на протяжении, может быть, минуты Себастиан просто лениво двигал бедрами, чтобы вонзаться в меня, пока я не начала чувствовать жадность к большему, начала чувствовать потребность, растущую во мне снова и снова.
‒ Еще, Себастиан, еще, ‒ прижалась я ртом к его уху.
‒ Черт, спасибо, ‒ прорычал он, ‒ думал, ты никогда не попросишь.
Я отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза.
‒ Мне казалось, ты не из тех, кто ждет, пока его попросят.
‒ Так и есть, ‒ сказал он, поднимаясь на колени. ‒ Просто ты была на вершине. Не хотел слишком сильно на тебя давить.
‒ Ты милый, ‒ я теснее обхватила ногами его талию, а затем поднялась и опять опустилась на него, удерживаясь на руках. ‒ Уже все в порядке.
‒ Ты уверена?
Я вцепилась пальцами в его плечи, кажется, ему это нравилось, и видит Бог, я ничего не могла с этим поделать. Не тогда, когда его зубы прижались к моей шее, а член наполнил меня до предела.
‒ Полностью.
‒ Проклятье, на секунду я подумал, что теряю тебя.
‒ Так и было, но я вернулась.
‒ Дикая бестия снова со мной? ‒ Он обхватил мою задницу и поднял, выходя из меня.
Я вцепилась в его спину и опустилась на него, чувствуя, как твердые мышцы спины, покрытой капельками пота, задрожали под моими ногтями, и укусила его плечо так сильно, что Себастиан зарычал от боли, и, по большей части, инстинктивно резко толкнул бедрами, вонзив свой толстый, горячий, железный член в меня так сильно, что у меня перехватило дыхание.
‒ Скажи мне, ‒ выдохнула я, двигаясь с ним, извиваясь на нем, царапая его спину ногтями и кусая его так жестко, насколько хватило смелости, ‒ такой дикости достаточно для тебя?
‒ Нет, ‒ огрызнулся он. ‒ Даже, нахрен, и не близко.
Он сбросил меня с себя, моя киска больно запульсировала от пустоты. Член стукнул по его животу, а взгляд стал диким, карие глаза превратились в почти черные, его широкая грудь вздымалась, а твердый точеный торс напрягался с каждым вздохом.
Он соскользнул с кровати, чтобы встать на ноги, просто уставился на меня, пытаясь перевести дыхание. Оставил меня задыхающуюся, опустошенную, отчаявшуюся, смущенную. На спине, с раздвинутыми ногами, мокрой киской, выставленной на обозрение, и сиськами, покачивающимися в ритме моего дыхания.
Он схватил меня за лодыжки и дернул с кровати, втискивая бедра между моих бедер.
‒ Я обычно не спрашиваю, но мне нужно, чтобы ты была со мной на одной волне, поэтому спрошу всего один раз. ‒ Он схватил свой член в руку и направил в меня, проникнув очень глубоко, затем обхватил мою задницу руками, приподнял меня над кроватью и подтянул к себе так, что на матрасе остались только мои лопатки, и просто удерживал меня в таком положении. ‒ Как жестко я могу трахнуть тебя, дикая штучка?
Я извивалась в его хватке, двигаясь волнообразно, уверенная в его руках, зная, что он не позволит мне упасть. Я встретила его пристальный взгляд и ущипнула свои соски одной рукой, уцепилась пятками за его задницу, а пальцами другой руки потерла клитор.
‒ Так жестко, как хочешь, ‒ с придыханием сказала я. ‒ Разрушь меня.
‒ Она ответила «разрушь меня», ‒ прорычал Себастиан. ‒ Ты уверена?
‒ Слишком много разговоров, да мало траха.
Тогда не произнося ни слова, он зарычал. Усилил хватку на моих бедрах, пока до меня не дошло, что своими пальцами, зарывающимися в мою кожу, он оставит синяки, но боже, я жаждала этой его ярости. Мне необходимо было почувствовать, что он терял контроль, необходимо почувствовать, что я имела такую власть над ним, что могла толкнуть его за пределы и сломать, как он сломал меня. Я с радостью и гордостью приняла синяки в качестве символов, напоминания о том, что мы испытали вместе.
Я извивалась под ним и тогда почувствовала изменения. Почувствовала, как он стал увеличиваться как внутри меня, так и надо мной. Он отстранился, вышел, а затем толкнулся обратно, дернув меня к себе, отчего шлепок от соприкосновения наших тел получился громким. Я стиснула зубы, глухо застонав от его толчка, и даже не закончила стонать, когда он отстранился и снова вошел глубоко, вырывая из меня еще один стон.
Затем стал двигаться быстрее.
Жестче.
Каждый толчок был глубже и сильнее врезался в меня.
‒ Черт, с тобой так хорошо, Дрю, ‒ пробормотал он, ‒ охренеть как хорошо.
‒ Твой член ‒ самое невероятное, что я когда-либо чувствовала, Себастиан.
Он смотрел, как моя киска поглощала его член, наблюдал, как тот исчезал внутри меня.
‒ То, как ты принимаешь меня ‒ черт, такое ощущение, что ты была сделана на заказ для моего члена.
‒ Думаю... ‒ я должна была сделать вдох, когда он увеличил скорость, по-настоящему и дико трахая меня сейчас. ‒ Думаю, что ты прав. О, боже мой, Себастиан, Да ... да, вот так. О боже, трахни меня, мне так хорошо, трахни меня сильнее, сильнее!
‒ Господи, женщина... ‒ зарычал Себастиан. ‒ Твою мать, ты словно дикарка.
‒ Только для тебя... о, твою мать, да, вот так. Сильнее, Себастиан. Никогда не останавливайся, боже, никогда не прекращай трахать меня вот так.
К тому времени я потеряла рассудок. Я была кем-то другим, какой-то сумасшедшей, животной версией Дрю, которая никогда не видела дневного света, пока Себастиан не притронулся ко мне и не засунул в меня свой член.
Эта Дрю была ненасытной, властной. Она была мной, лучшей в своем роде. Искренней, настоящей. И он вытащил ее на поверхность.
Толчки достигли кульминации, его бедра неустанно ударялись о мои, член врезался в меня настолько сильно и быстро, что я потеряла момент, где заканчивался один толчок и начинался следующий, и все было сведено к этому: к рукам Себастиана на моей заднице, которые подталкивали меня навстречу его движениям, к его члену внутри меня, к его глазам, прикованным к моим.
Я не могла молчать. Больше так быть не могло. Я закричала, еще один оргазм разорвал меня на части, самый ослепляющий, заставляющий меня биться в судорогах, изгибаться и извиваться в хватке мужчины, но я не могла сравниться с его толчками, с ударной скоростью, могла только кричать и принимать его в себя.
‒ Кончи для меня, Себастиан! Дай мне почувствовать это. Дай.
‒ Дам, боже, сейчас. Прямо сейчас.
Он выдохнул это, и его толчки стали неравномерными. Он поставил меня на край кровати, навис надо мной и вошел, наклонился ближе и завладел моим ртом, когда кончил, зарычав прямо мне в губы.
‒ Да, Себастиан, черт, с тобой так хорошо. Кончи для меня. Не переставай трахать меня.
Его толчки возобновились, но он не оторвал свой рот от моего. Я зарылась ногтями в его спину и провела ними вниз по коже, его оргазм подстегнул еще один, мой собственный, его член скользил во мне прямо, упираясь головкой в точку G, а его освобождение привело к моему собственному. Он рычал и стонал, когда трахал меня; я почувствовала его спазмы внутри и кончила вместе с ним, цепляясь за него все сильнее.
‒ Смотри на меня, Себастиан, ‒ выдохнула я. ‒ Смотри на меня, когда кончаешь.
Он встретился со мной взглядом, сполз на кровать, встал на колени между моих бедер и обхватил их, чтобы подтащить ближе, в то время как входил в меня, пока длился его оргазм, а наши взгляды так и оставались прикованными друг к другу, когда он кончил, его зрачки еще больше расширились, он нахмурил брови и его желваки заходили.
‒ Черт, о, черт, Дрю… Боже, ‒ выдохнул он, ‒ я не… не знал…
Он глубоко вошел в меня и остался там, прижимаясь сильнее. Слова сменились еще одним первобытным рычанием. Я почувствовала, как он наполняет презерватив, толкаясь сильнее, а закончив, сквозь спазмы снова подался вперед, закапываясь лицом в мои груди. Я обхватила его затылок, придерживая, пока его тело трепетало от пульсирующих мелких толчков.
‒ Чего ты не знал, Себастиан? ‒ спросила я.
‒ Что бывают такие ощущения, ‒ его голос был приглушен в моих грудях, ‒ что секс может быть таким… ‒ он умолк, словно не зная, как правильно выразиться.
‒ Словно это нечто большее, чем просто секс? ‒ завершила я за него.
‒ Да, именно, ‒ проворчал он.
И я осознала, что на меня он больше не смотрел. Я выскользнула из-под него и проверила, на месте ли презерватив. Затем села на пятки и уставилась на то, как он лежит на животе, прикрыв лицо рукой.
‒ Эй, Себастиан.
‒ Да, сладенькая. ‒ Он перекатился на спину и положил предплечье на лоб, тяжело дыша с закрытыми глазами.
‒ А что случилось с «дикой бестией»? ‒ спросила я. ‒ Тот вариант мне больше нравился.
‒ Дай мне пару минут на восстановление, ‒ усмехнулся он, ‒ и я тебе покажу.
‒ Посмотри на меня, ‒ потребовала я.
‒ Что? ‒ Его глаза открылись, и я увидела в них отстраненность.
‒ Теперь я тебя теряю, ‒ сказала я.
‒ В каком смысле?
‒ Это было сильно, правда? ‒ Я легла на кровать рядом с ним и перекатилась на бок, чтобы оказаться к нему лицом.
‒ Неплохо потрахались, сильно, да, ‒ проворчал он утвердительно.
‒ Так почему ты теперь себя так ведешь?
‒ Как «так»? ‒ Его глаза смотрели в мои, но маска все еще была на месте.
‒ Как будто это был просто перепих, и ты ждешь не дождешься, когда я наконец уйду.
‒ Ну, а ты чего ожидала? Обнимашек?
Это ранило. Я почувствовала, как мои глаза увлажнились. Я откатилась от него, сползая с кровати. Схватив его белую футболку и натянув на себя, я собрала свою промокшую одежду и открыла дверь, остановившись в дверном проеме.
‒ Ну, чего-то подобного, да, ‒ сказала я, стараясь скрыть боль.
Я старалась ступать как можно тише, в надежде избежать внимания Зейна.
Но попытка была тщетной, ну кто бы сомневался. Зейн был за стойкой на кухне и рылся в холодильнике. Увидев меня, он выпрямился и скользнул взглядом по моему не прикрытому ничем, кроме слишком большой футболки Себастиана, телу, затем посмотрел мне в лицо.
‒ Он не из тех, с кем такое срабатывает, дорогая, ‒ Зейн открыл бутылку пива. ‒ Жаль, что именно мне приходится говорить тебе об этом.
‒ А тебе-то откуда знать? ‒ спросила я, открывая дверь в комнату, в которой спала прошлой ночью.
‒ Потому что ни с кем из нас это не срабатывает, а учились мы у него.
‒ Так трахни меня, ‒ сказала я.
‒ Нееееее, ‒ протянул Зейн. ‒ Баст уже это сделал, так что остальные в пролете.
Я зарычала в раздражении. Захлопнула за спиной дверь в свою временную комнату, бросила мокрую одежду на пол и опустилась на кровать, борясь со слезами.
А чего я ожидала? От него или от себя? Я ведь с самого начала знала, что не смогу переспать с ним и остаться при этом равнодушной. И в итоге я эмоционально разбита. Меня обманули и отвергли. Я потратила пятнадцать тысяч долларов, которых уже не вернуть, на свадьбу, которой никогда не будет. Ни свадьбы. Ни мужа. Ни медового месяца.
А теперь я по-пьяни оказалась в Кетчикане на гребаной Аляске вместе с сексуальным татуированным барменом, которого едва знаю, мужчиной, которого я только встретила, разок переспала и была им полностью разрушена.
Смогу ли я теперь хоть когда-нибудь спать с кем бы то ни было, не сравнивая их с тем, как трахается Себастиан? Он поставил невозможно высокую планку, а затем просто оттолкнул, выбросил меня прочь.
Меня снова отвергли.
Почему?
Потому что он начал притворяться.
Чертов слабак.
Мне следовало быть более осведомленной в этом вопросе. И как я только могла уговорить себя на утешительный секс с идеальным незнакомцем меньше, чем через сорок восемь часов после второго худшего дня в моей жизни. И я должна была знать, что не стоит ожидать чего-то большего, чем разовый трах от такого игрока, как Себастиан, особенно когда это стало чем-то большим, чем просто секс. Значительно большим.
Потому что так и было, разве нет?
Я почувствовала связь.
Настоящую, сильную, мощную и неоспоримую. И совершенно отличающуюся от всего, что я когда-то ощущала к кому-либо прежде.
Я сняла футболку Себастиана, потому что больше не могла выносить его запах.
Да только запах был не только на футболке, он был на мне. На коже. В волосах. Я раздвинула ноги и потянула кожу на бедрах, чтобы взглянуть на отчетливые темные отметины, которые остались по обе стороны от моей киски. Он пометил меня. Заявил права на меня. Буквально на несколько минут я почувствовала себя абсолютно идеальной, красивой, сильной, желанной, необходимой.
А затем он просто отгородился стеной, и был таков.
И еще утверждал, что никогда не позволит мне покинуть его постель.
Я должна была избавиться от его запаха, так что заскочила под душ, помылась, оттирая свою кожу чрезмерно яростно, затем вышла, вытерлась и снова полностью переоделась в сменную одежду. Казалось, дождь снаружи немного утих. Если я хотела выбраться из этого бара и уйти от Себастиана, сейчас было самое время.
Выйдя из комнаты, я полностью проигнорировала Зейна и бросилась вниз по лестнице с сумочкой в руке. Нелепо, но все, что у меня было: белый клатч, подходивший к свадебному платью, да какая разница. В нем был мой кошелек и телефон, а это все, что мне действительно было нужно.
У основания лестницы, прямо в основании лестничного пролета было несколько крючков, на одном из которых висел серо-зеленый дождевик с глубоким капюшоном. Я накинула его на себя, застегнула поверх сумочки и покинула бар.
Был соблазн вернуться на парусник Себастиана, но я пока не была готова к тому, чтобы меня нашли, если, конечно, он вообще будет меня искать.
Так что… Я просто бродила.
И занималась самовнушением, отчаянно пыталась не чувствовать себя обиженной и отвергнутой Себастианом. Разумеется, это не сработало, но я должна была попытаться. Все лучше, чем просто увязнуть в этом, правда?
Ну какой же я была дурой.
Это было правдой, и я это знала. Даже спорить с собой по этому поводу не было смысла. А глупее всего было то, что я с самого начала знала, что так и будет.
Вдвойне тупица.
ГЛАВА 10
Себастиан
Я услышал, как дверь квартиры открылась и закрылась, и знал, что Дрю ушла. Навсегда или просто подумать, я не был уверен и попытался убедить себя, что мне все равно.
Я натянул джинсы без белья и вышел из комнаты, обнаружив Зейна, который сидел на диване с пивом и смотрел какой-то боевик по кабельному.
В шкафчике над холодильником еще оставалось полбутылки «Джек Дэниэлс», и, не смотря на ранний час, он был мне нужен. Еще даже не полдень, а я уже скучал по этой женщине. Я откопал бутылку, достал кусок сыра из холодильника, взял нож и сел рядом с Зейном на кушетку, отрезая толстый ломоть сыра «Колби» и засовывая его себе в рот.
Зейн наблюдал, как я откручиваю крышку «Джек Дэниэлс», как-то странно на меня уставившись. Я поднес бутылку к губам, опрокинул, и тут его мелькнувшая рука вырвала у меня бутылку, проливая виски прямо на мой голый торс.
‒ Какого хрена, чувак? ‒ требовательно спросил я.
Он выхватил у меня крышку прежде, чем я смог отреагировать, вернул ее на место и бросил бутылку на другой конец комнаты.
‒ Что за херь ты творишь, тупица?
‒ Пью? Просто потому, что я взрослый и могу это делать? ‒ я попытался встать, но кулак Зейна врезался в грудь, опрокидывая меня обратно на диван.
‒ Нет, ты не такой. Ты чертов тупица. Самый тупой из тупых, которого я когда-либо встречал и который включает в себя неудачи первого дня тренировки SEAL (уточн.от перев. SEa, Air and Land ‒ в переводе «Тюлени», основное тактическое подразделение сил специальных операций США или кратко военно-морская сила США). Ты позволил этой девушке выйти за дверь и не пошел за ней, также ты мог бы вырезать свои крохотные яйца, потому что ты, черт возьми, их не заслужил. ‒ Он указал на бутылку Джека сердитым взмахом руки. ‒ И вместо того, чтобы, черт побери, быть мужиком, ты собираешься прятаться на дне бутылки, как влажность за ухом трусливой киски? Ты киска. Чертов киска-мальчик.
Я встал, ярость во мне поднималась. Кем, мать его, он себя возомнил?
Я прошел через комнату, схватил бутылку и пошел в сторону кухни. Я планировал убрать ее, но Зейн, должно быть, подумал, что я в любом случае собираюсь выпить виски.
Он был на другом конце комнаты и в один миг оказался передо мной.
‒ Я могу надрать тебе задницу, Баст, и тебе лучше не забывать об этом.
Он взял у меня бутылку и осторожно поставил ее на стойку, затем вернулся, чтобы встать в нескольких сантиметрах перед моим лицом. Его голос был смертельно спокойным:
‒ Думал, что отец воспитал нас лучше, чем превращаться в киску при тяжелых обстоятельствах, особенно пьянствуя.
Тогда я позволил своему гневу излиться наружу.
‒ Не впутывай в это отца, ублюдок.
Дверь открылась, и мы обернулись, чтобы посмотреть, кто это был.
Бакстер стоял в дверях, за ним был Брок. Оба промокли из-за дождя и выглядели немного шокированными. Мы с Зейном ссорились почти так же, как это делали Канаан и Корин, но для нас показать истинную злость друг на друга было редкостью. В основном мы просто спорили, так как Зейн был каждой частицей альфа-самцом, как и я, и мне казалось, что он был самым зрелым и ответственным большую часть времени, словно был старше меня, что заставляло нас бодаться почти из-за всего.
Проблема была в том, что Зейн обычно был более зрелым и ответственным из нас двоих. Он, безусловно, был самым серьезным из всех нас, чего следовало ожидать, учитывая его призвание в жизни. Он видел и делал столько дерьма, что я, честно, не хотел бы знать об этом слишком много, ‒ это пугало его очень сильно, оставляя неизгладимые следы в его душе. Поэтому в нем осталось мало тактичности и никакого снисхождения ко всякого рода бредням, а это значило, что он выскажет мне все напрямую, не заботясь при этом о моих чувствах.
Как сейчас.
Несмотря на мой гнев, я знал, что он был прав, и это меня бесило. И я сам себя бесил, поскольку был тупым ссыклом, и Дрю бесила, поскольку была слишком хорошей для меня, заставляя чувствовать себя чертовым ссыкуном, и взгляды, которые Брок и Бакстер кидали на меня, тоже бесили просто потому, что они были моими младшими братьями.
Не говоря уже о том, что я был в ярости по ряду причин.
‒ На что вы, два болвала, уставились? ‒ прорычал я.
При своих шести футах и двух дюймах (прим. перев.: около ста восьмидесяти восьми сантиметров) Бакстер был между Зейном и мной по росту, но по массе ближе к Зейну. Телосложение Зейна было типично военным: худое, сильное, способное вынести самые суровые нагрузки, тогда как Бакстер, будучи полупрофессиональным футболистом, в целом выглядел немного плотнее. Поверх его мышц присутствовало некоторое количество жира, обусловленное необходимостью использования грубой силы и амортизации жестких ударов игроков, отбирающих мяч. Его волосы, как и у большинства братьев Бэдд, были каштановыми. Густые и вьющиеся, они были коротко пострижены по бокам, а сверху – длинными. В его темно-карих, как и у всех нас, глазах отражалась общительная неприхотливая и компанейская натура.
Он воспринимал свою футбольную карьеру крайне серьезно, и на поле Бакс был настоящим монстром, быстрее, чем предполагали его габариты, и вместе с тем достаточно сильный, чтобы с легкостью сбивать сильнейших игроков, отбирающих мяч на поле. Я своими глазами видел, как он сбрасывал с пары ударов парней под два метра ростом и весом по четыреста фунтов (прим. перев.: около ста восьмидесяти килограмм). Он просто сметал их наиболее сокрушительные атаки, как нечто раздражающее, а затем взвивался ракетой, чтобы прижать квотербэка с сокрушительностью мчащегося навстречу грузовика.
Даром, что кроме поля, он ничего не воспринимал всерьез. Он был настоящим дамским угодником. Такой же игрок, как и я. Легко знакомился с цыпочками, и так же легко от них избавлялся. Он пил, как рыба, тренировался, как зверь, и не придавал большого значения никакому дерьму, кроме футбола, женщин и выпивки. И это было действительно так... В основном. У него были свои тараканы, как и у всех нас, просто он затолкал их очень глубоко в себя, даже не пытаясь с ними разобраться, предпочитая выгонять их с помощью выпивки, беспорядочных половых связей и отжиманий.
Бакстер подошел, смерив меня странным взглядом, поднял обе руки, согнув пальцы на манер когтей, прижал их к моей груди и опустил на несколько сантиметров вниз.
Черт, черт, черт. Совсем забыл об этом. Надо было рубашку надеть.
Затем он обошел меня со спины и хихикнул.
‒ Боже правый, брат, ‒ сказал он, откровенно хихикая, ‒ или ты спутался с горным львом, или урвал лакомый кусочек, и теперь прячешь его где-то здесь.
Еще один смешок, и его пальцы прошлись по тому, что, как я предполагаю, было следами от ногтей Дрю. Благодаря его прикосновению и недоверчивому смеху от него и других братьев, а сейчас все толпились позади меня, я понял, что следы должны были быть действительно обширными.
‒ Я имею в виду... черт возьми, чувак, ‒ сказал Бакстер благоговейным голосом, ‒ да она разорвала тебя, черт возьми.
И конечно Зейн не мог не вставить свои пять копеек:
‒ Ага, и он с ней тоже порвал.
Бакс развернул меня и уставился, как баран на новые ворота, коим он и был.
‒ Ты что?
‒ Как будто хоть кто-то из вас, ублюдков, разбирается в этом дерьме, ‒ сорвался я, ‒ вы ведь с ней даже не встречались, и ни один из вас, придурки, не встречался с цыпой повторно, не больше, чем я. Так что я не желаю выслушивать все это дерьмо ни от кого из вас.
‒ Она была хороша? ‒ Брок смерил меня взглядом.
Я вздохнул и закрыл лицо обеими руками.
‒ Это было на самом деле чертовски невероятно, и я такого никогда не испытывал.
‒ Что само собой означает, что с ней нужно немедленно порвать, так? ‒ Брок изогнул бровь, жест, который я ненавидел. Отец так обычно поднимал бровь.
Брок выглядел совсем как отец. Немногим ниже Бакса, он был стройнее, уравновешеннее, предпочитал проводить время в кабине своего самолета, вместо качалки. Те же коричневые волосы и глаза, только с той лишь разницей, что волосы Брока были коротко пострижены и зачесаны на бок, как у моделей GQ [1], возле левого глаза свисало несколько прядей. Поскольку он был моим братом, у меня не было проблем с тем, чтобы признать, что он был милым сукиным сыном. Честно говоря, это раздражало. У него были проблемы с чувством юмора, острая проницательность и привычка задавать сложные вопросы, как правило, в будущем времени. Вот как сейчас.
Я ударил его в плечо.
‒ Заткнись, Брок.
Он лишь усмехнулся и взглянул на Зейна.
‒ Он с этим не особо хорошо справляется, как я понимаю?
Зейн указал на «Джек Дэниэлс».
‒ Вот все, до чего он додумался в данной ситуации.
Брок хлопнул меня по спине.
‒ Отличная идея, большой брат. Выбухай ее из своей головы. Идеальное решение. Это, безусловно, самый логичный способ борьбы с надоедливыми эмоциями. Работает каждый раз!
‒ Умник, ‒ прорычал я.
Зря я это сказал. В тот же миг все три моих брата выдали в унисон:
‒ Это лучше, чем быть тупицей!
Это была любимая фраза отца, и слышать это от них да еще в один голос... это меня выбесило.
‒ Черти вас подери, ублюдки. Мне не нужно это дерьмо, ‒ я сходил в свою комнату, накинул на плечи рубашку, всунул босые ноги в сапоги и проскользнул мимо моих идиотских братьев к лестнице.
‒ Куда собрался, говнюк? ‒ спросил Бакстер.
‒ Черт, да чтоб я знал. Подальше от вас, ублюдков, ‒ сказал я, спускаясь по лестнице.
Брок увязался следом за мной. Я это проигнорировал, хотя из присутствующих братьев он был самым здравомыслящим, так что была вероятность, что он действительно мог подать дельную мысль. Единственный из прочих братьев, кого я когда-либо действительно слушал, ‒ это Лусиан, просто потому, что он был крайне неразговорчив. Он редко произносил за раз больше пары слов, но если такое случалось, то его тщательно подобранные точные слова пробирали до костей.
Мой плащ пропал, а это, как я надеялся, могло означать, что Дрю его одолжила, и сейчас находится где-то там, снаружи.
К черту. Это просто небольшой дождик, что может случиться?
Я просто собираюсь прогуляться, чтобы охладить голову, твердил я себе. И я вовсе не искал Дрю.
‒ Ну и где она может быть, как думаешь? ‒ спросил Брок.
‒ Не знаю.
‒ Ты не знаешь? Ты не знаешь, куда она могла пойти после того, как ты ее бросил?
‒ Да я ее только встретил, Брок. Буквально позапрошлым вечером. Нечего здесь бросать.
‒ И, тем не менее, ты на нее уже запал?
‒ Да не запал я на нее, придурок, ‒ мне не нужно было даже смотреть, чтобы увидеть его изогнутую бровь, ‒ и опусти эту чертову бровь, пока я не разбил твою симпатичную мордашку.
‒ Значит конкретно запал.
‒ Заткнись, Брок.
‒ Как ее зовут?
‒ Дрю.
‒ Она хорошенькая?
‒ Прекрати это, мужик.
Он не отставал от меня, даже когда я направился в доки.
‒ И секс... ты сказал, он был лучшим в твоей жизни?
‒ В конце мне показалось, что сердце на секунду остановилось.
‒ Знаешь, ты говоришь, что остановилось сердце, но мне кажется, что ты просто не понимаешь своих чувств. Ты ошибочно принимаешь за физическую остановку сердца то, как тянется к ней твое метафизическое сердце.
‒ Из какой бездны ты берешь это дерьмо? ‒ Я остановился и уставился на Брока.
‒ Из книг, ‒ пожал он плечами, и бросил на меня хитрый взгляд. ‒ Еще скажи, что я ошибаюсь.
‒ Заткнись, Брок, ‒ я не стал вешать лапшу на уши конкретно этому брату.
Он лишь рассмеялся.
‒ Видишь, ты конкретно запал на девушку, которую встретил только прошлой ночью. Эта девица способна сбить тебя с толку одним своим существованием, она подарила лучший секс в твоей жизни, разодрала в хлам, и тебе это явно понравилось... и в итоге ты ее продинамил. А теперь блуждаешь в доках Кетчикана, отказываясь признать, что ищешь ее, и я подозреваю, что ты понятия не имеешь, с чего начать разговор, даже если ее найдешь.
‒ Да заткнись ты уже, Брок!
Черт возьми, а ведь он был прав. Я ненавидел, когда мои братья оказывались умнее меня... а это случалось в большинстве случаев.
Он уловил это все, даже не зная всех обстоятельств того, почему она вообще попала в Кетчикан. Если б знал, то еще с большим пылом взялся бы за меня.
Я вздрогнул от этой мысли.
И конечно, Брок видел, что меня проняло.
‒ Чего ты не договариваешь?
‒ Черт тебя побери, Брок, ‒ взглянул я на него, ‒ ну почему ты не можешь просто отвалить?
‒ Потому что ты не хочешь этого. Ты бы спровадил меня назад в бар, если бы на самом деле не хотел услышать то, что я должен сказать.
Он был прав, так что мне оставалось лишь ворчать:
‒ Мудак. И когда ты успел стать таким чертовски умным?
‒ Проблема не в твоем интеллекте, Себастиан. Просто у тебя никогда не было возможности вырасти эмоционально.
Я остановился и повернулся к нему.
‒ Лучше бы тебе объясниться, Брок, и быстро.
Несмотря на то, что он был на три дюйма (прим. перев.: около семи с половиной сантиметров) ниже, на тридцать фунтов (прим. перев.: около тринадцати с половиной килограмм) легче и на четыре года младше, Брок вовсе не выглядел напуганным моим гневом. Он просто хлопнул меня по спине и продолжил идти по докам, слева от нас ‒ вода, справа ‒ Кетчикан.
‒ Тебе было, кажется, семнадцать, когда мама умерла? В той или иной степени это подпортило жизнь нам всем, но думаю, тебе досталось больше всех. Да, ты должен был занять ее место в баре, но ведь и отец впал в депрессию, а тебе пришлось заменить родителей большинству из нас.
‒ Я не делал ничего такого, ‒ проворчал я в ответ. Меня пронизывали какие-то тяжелые неприятные чувства.
‒ Может быть, у нас разные воспоминания о тех годах. ‒ Брок посмотрел на меня раздраженно. ‒ Кажется, я помню, как ты готовил для нас обеды, помогал с домашкой, которую и сам едва понимал. Не бей меня! Ты знаешь, что это правда и в этом нет твоей вины, ‒ он поднял обе руки, чтобы прикрыться от моего инстинктивно брошенного кулака. ‒ Ты будил нас утром, убеждался, что Бакс добрался домой с футбольной тренировки, возил меня на занятия по пилотированию.
Я искал повод возразить, но его не было. Я действительно всем этим занимался, но ведь у меня не было выбора. Отец стал поздно ложиться после смерти матери, как мне казалось, всему виной была необходимость убирать в баре после закрытия, бодрствуя до трех, а то и четырех часов. И, конечно, я работал вместе с ним, а утром по-прежнему должен был вставать и идти в школу, а когда окончил школу, убедился, чтобы и остальные парни тоже это сделали. Это нужно было сделать, а я был старшим, так что это была моя задача. Оглядываясь назад, я понимаю, что смерть матери разрушила отца сильнее, чем я думал, чем любой из нас действительно осознавал, и возможно несправедливо, но я оказался под слишком сильным давлением. Большим, чем я, наверное, понимал.
‒ Просто делал то, что должен был, ‒ я пожал плечами и засунул руки в карманы, ‒ в этом не было ничего такого.
‒ А вот тут ты ошибаешься, ты, гребаный мачо. Это что-то, да значило. Ты все взвалил на себя. Ни один из нас никогда об этом не забывал. Мы все живем так, как мечтали, хотя бы отчасти, лишь потому, что ты взял на себя ответственность, когда отец не мог. Никто из нас не винит отца, но это был отстой. Для всех нас, но тебе пришлось особенно тяжело, ‒ он ударил меня по плечу, и это оказалось несколько больнее, чем я ожидал. ‒ Так что, когда я сказал, что у тебя не было возможности эмоционально повзрослеть, я лишь имел в виду, что ты был слишком занят заботой о нас, у тебя не было возможности позволить себе разобраться в собственных эмоциях. Ты ни с кем не общаешься. У тебя не было возможности оплакать маму, и я стопудово уверен, ты не оплакивал отца. У тебя каша в голове, и тут какая-то девица бросает вызов тому статусу «кво», за который ты цеплялся, это бьет по твоим тщательно изолированным эмоциям, а ты не знаешь, как с этим справляться, ‒ пожал он плечами. ‒ Так что просто уходишь.
Я тяжело вздохнул и прорычал:
‒ И тогда вы, приятели, приходите и высказываете мне все, в чем я был неправ.
‒ Мы просто заботимся о тебе.
‒ Да, да, да. Так много заботы, я сейчас расплачусь от умиления. Боже!
‒ О нет! ‒ Брок замахал руками. ‒ Чувства! Пойди наваляй стене, пока не превратился в девчонку.
‒ Может, я лучше наваляю твоему глупому лицу вместо стены. Сделаю тебя немного уродливее. Бог свидетель, тебе бы это не помешало, красавчик.
‒ Ты просто завидуешь.
‒ Завидую? Тебе? В чем? ‒ Я остановился и посмотрел на него.
Разумеется, он меня щадил, и я на это клюнул.
‒ Ну, даже не знаю... может быть тому, что я могу использовать слова, состоящие более чем из трех слогов и формулировать развернутые предложения без мата?
‒ Ты чертов грубиян, ‒ набросился я на него. ‒ Посмотрим, что ты сможешь сформулировать, когда я повыбиваю все твои долбанные зубы!
Он поймал мой выпад и каким-то образом отклонил его, перенаправив мой импульс в сторону так четко, что я едва не свалился с дока. Зейн тоже знал эти дзюдо-штучки, и я дрался с ним достаточно часто, чтобы научиться ожидать этих грязных трюков и бороться с ними. Все дело в точке? Притворимся более устойчивым, чем я есть на самом деле, а когда он двинется, чтобы провести какой-то причудливый бросок, заехать ему в живот. Сложно перенаправлять мою Цы, или как там она называется, когда ты нафиг не можешь дышать.
Тем не менее, он принял это как мужчина, ответив блестящим правым хуком, который застал меня врасплох в основном из-за полного отсутствия изощренности, это было не похоже на Брока, по большей части. Он заехал мне в челюсть, заставив звездочки плясать перед глазами, а голову ‒ кружиться.
Впрочем, не так сильно она кружилась, чтобы не оказать ему ответную услугу, и я был весьма доволен тем, что мой правый хук отправил Брока на землю. И конечно, я оказался достаточно глуп, чтобы остаться при этом в пределах досягаемости. Его ноги взвились, обхватили меня и увлекли на землю так стремительно, что я не понял, что меня ударило, пока в голове не зазвенело, а ноги не сжались вокруг моего горла. Я перекатился к нему, обхватил за шею... и начал душить. Теперь это был лишь вопрос того, кто дольше может продержаться без воздуха, прежде чем подать стоп-сигнал.
Он хлопнул меня, и хриплым от удушья голосом прошептал:
‒ Стой... Стой! ‒ его ноги отпустили меня, и он указал на доки. ‒ А это, случаем, не твой плащ?
Я отпустил его и проследил за вытянутым пальцем. И действительно, в паре сотен шагов от нас была фигурка, одетая в оливково-зеленый плащ на несколько размеров больше положенного, стоящая перед гидропланом и злобно о чем-то жестикулируя пилоту.
Дрю.
Это была она.
И, по всей видимости, она пыталась улететь отсюда вместе с моим плащом.
... И моим сердцем.
Ну или каким-то сентиментальным эмоциональным дерьмом вроде этого. Единственное, что я знал, это то, что мысль о Дрю, садящейся в этот самолет и улетающей прочь из Кетчикана, чтобы больше никогда не вернуться, казалась очень неправильной, и пугающей, и дерьмовой, и с этим действительно надо было что-то делать.
Как... сейчас.
‒ Ну? ‒ Брок сел и приподнял эту чертову бровь. ‒ Вперед, мачо!
Ну, я и пошел, и даже смог быть достаточно зрелым, чтобы игнорировать колкости, посылаемые им в мой адрес. Ну... в основном игнорируя. Не считая среднего пальца, или двух, поднятых в его сторону, пока я сбегал по доку в сторону Дрю.
Проблема в том, что Брок был прав, когда сказал, что я не имел ни малейшего гребаного представления, что сказать, когда, наконец, нашел Дрю. Потому что не было ни одной проклятой идеи.
Но ведь болтовня никогда не был моей сильной стороной, верно? Пожалуй, нужно просто сыграть на моих достоинствах и показать ей, что я имел в виду.
[1] GQ (Gentlemen’s Quarterly) ‒ ежемесячный журнал. Издание о моде и стиле: бизнес, спорт, истории успеха, мода, здоровье, путешествия, женщины, эротика, автомобили и технические новинки.
ГЛАВА 11
Дрю
‒ Извини, дорогая, но я не могу, ‒ повторил пилот. ‒ Я тебе уже говорил, я и так забит, у меня нет места для пассажиров. А даже если бы и было, я бы не смог провести тебя, если бы ты не заплатила мне наперед. Приноси наличку, и я придумаю что-нибудь. Я улетаю через десять минут, поэтому советую тебе поторопиться.
‒ А я говорила вам, что смогу дать больше налички, когда мы прилетим. ‒ Я показываю ему телефон. ‒ Один телефонный звонок ‒ и, как только мы приземлимся, у меня будут деньги в руках. А здесь нет ни одного банка, где я бы могла снять деньги. Пожалуйста, ну пожалуйста... шестьсот баксов за полет в Сиэтл в одну сторону? Сколько же еще вам нужно? К черту, довезите меня хотя бы поближе к Сиэтлу. Вам заплатят, поверьте мне.
‒ Твои слова не смогут оплатить мне топливо, дорогая. ‒ Он начал включать переключатели, зашумели двигатели, вырвались выхлопные газы, завращались винты, и через несколько секунд послышался оглушительный рев. Он закрыл дверь, высунулся в открытое окно и крикнул:
‒ Попроси Брюса тебе помочь! Кажется, его птичка свободна!
И вот самолет начал вылетать с бухты, и моя последняя надежда выбраться с этого чертового места покинула меня.
Я посмотрела на единственный самолет, который находился в пределах моего видения. Он был крошечным, с одним двигателем, поплавки покрыты клейкой лентой, местами ржавый и в грязных полосах... Очевидно, что самолет был древним, явно отжившим свое. А пилот сидел на поплавке с удочкой в руках... Он выглядел так, будто был старше всей этой грязи, такой же потрепанный временем, как и его самолет. Хмм... А может и нет. Если бы я была пьяной и настолько доведенной до отчаяния, возможно, я бы и полетела с ним. Все же я не слишком рассчитывала добраться с ним до Сиэтла живой. Спасибо, Брюс, но уж нет.
Черт! ЧЕРТ!
Хоть я и не хотела, но собралась позвонить отцу. Мне казалось, что позвонив ему и попросив о помощи, я просто возьму и сдамся. Я сама была виновата в том, что сейчас со мной происходило. И пропади я пропадом, но я не попрошу его вытянуть меня из всего этого дерьма.
Я стояла на краю эстакады, растирая лицо руками и стараясь не заплакать. Я хотела вернуться домой и притвориться, будто всего этого не было. Хотела выпить несколько десятков бутылок вина, съесть несколько десятков коробок мороженного и смотреть серию за серией «Настоящих Домохозяек».
Конечно же, у меня скоро заканчивается аренда квартиры, и мне придется либо искать новый дом, либо же переезжать к отцу. Возможно, мою квартиру уже кто-то арендовал, поэтому я не могла там больше оставаться. А во всем доме больше не было свободных квартир, ведь это был первоклассный дом в таком востребованном районе Сиэтла... А я пожертвовала им ради Майкла.
Ни с того ни с сего, ко мне в голову пришла мысль. У Майкла остались авиабилеты на наш медовый месяц. И отель по системе «все включено» был тоже забронирован на его имя. Я посмотрела на часы, было 11:14 дня. Наш рейс был на 11:40. Сейчас я должна была садиться в самолет. Очевидно, что этого не происходило. А что если я обменяю этот билет на билет домой...
Не сделав этого раньше, я начала искать в е-мейлах детали о рейсе. Я нашла номер телефона, а после нескольких переключений смогла поговорить с живым человеком.
‒ «Авиалинии Дельта». Меня зовут Фелиция. Чем я могу вам помочь? ‒ произнес спокойный женский голос.
‒ Эмм, привет! Меня зовут Дрю Коннолли. У меня на руках билеты на рейс Сиэтл ‒ Такома, который вылетает через двадцать минут, но...
‒ Какой у вас номер рейса, ‒ перебила она. Я продиктовала номер рейса и услышала, как ее пальцы стучат по клавиатуре. Затем она заговорила:
‒ Да, я вижу, что вы прошли регистрацию и сейчас находитесь на борту самолета.
‒ Но меня там нет, именно поэтому я вам и звоню...
‒ Тогда вам нужно обратиться к бортпроводнику у пропускного пункта. Все, что я могу вам сказать, ‒ это, что внесено в компьютер. Она быстро продиктовала мне номер телефона и сразу же отсоединилась.
Отлично.
Я набрала номер, который мне дали, и после нескольких гудков раздался энергичный мужской голос:
‒ «Авиалинии Дельта», выход C20, это Кевин, чем могу помочь?
‒ Борт DL 743 уже взлетел?
‒ Нет, он полностью укомплектован, но еще на месте. Чем я могу помочь вам, мадам?
‒ У меня билет на этот рейс, но другой представитель Дельты сказала, что кто-то забрал мое место, ‒ я усиленно пыталась найти объяснение. ‒ Возможно, вы смогли бы что-то прояснить?
‒ Какой у вас номер места?
‒ Три-С.
Несколько секунд щелкала клавиатура, а затем он промурлыкал:
‒ Оу, хмм. Интересно. Как ваше имя, мадам?
‒ Дрю Коннолли.
‒ Ах да, Ну, похоже, билет был заменен сегодня утром. Владелец билета теперь некая... Тани Ховард.
‒ Черт! ‒ выругалась я, но сразу успокоилась. ‒ Извините, Кевин. Я просто... спасибо. Это все, что требовалось.
‒ Я могу помочь чем-то еще?
‒ Боюсь, вы не сможете сделать моего бывшего жениха меньшим выродком, так что нет, пожалуй нет. Но все равно спасибо.
‒ Все мужики козлы, ‒ сказал он, явно сочувствуя.
‒ Так и есть, ‒ вздохнула я. ‒ Ладно, спасибо за помощь.
‒ Не за что, мадам. Хорошего дня.
Я горько усмехнулась.
‒ Да уж, чего нет, того нет. ‒ Я положила трубку, дабы не ставить бедного работника пропускного пункта в еще более неловкое положение.
Вот ублюдок! Он везет ЕЕ на МОЙ медовый месяц? Мудила!
Хотелось выбросить телефон в океан, но на самом деле это бы ничем не помогло, так что я воздержалась.
Вместо этого я заплакала.
Потому что, очевидно, это все, что я могла делать последние три дня.
Впрочем, пережив измену и будучи отвергнутой в течение сорока восьми часов, полагаю, так бы отреагировал кто угодно.
Я не услышала шагов и не почувствовала его приближения, потому что плакала навзрыд.
Он просто был там, обнимал меня, обволакивал своим теплом, своей силой, а я была так расстроена, что сперва приняла это без вопросов.
А потом меня осенило.
И я оттолкнула его изо всех сил.
‒ НЕТ! Держи свои проклятые руки при себе, Себастиан!
Он восстановил равновесие и вернулся, чтобы встать передо мной, протянул руку, но касаться не стал.
‒ Дрю, послушай...
‒ Нет, ублюдок. У тебя был шанс. Этот номер не пройдет. Только не со мной, не после всего того, через что мне пришлось пройти. Черт, да я до сих пор в этом барахтаюсь.
Он был весь мокрый, пусть дождь и ослабел, но даже сейчас мог промочить до нитки за каких-то пару минут. А его плащ был на мне.
НЕ переживай за него, приказала я себе. Он был мокрый, а не раненый. Высохнет.
Хотя у него и правда что-то темнело на подбородке, как будто кто-то ударил его достаточно сильно, чтобы разбить его мощный подбородок. Да и выглядел он расстроенным. Так ему и надо, подумала я. Он это заслужил.
‒ Дрю, пожалуйста, просто послушай меня десять гребаных секунд.
‒ С чего бы? ‒ потребовала я.
Он переминался с ноги на ногу, не решаясь ответить, и продолжал смотреть на меня так, словно я бы его пожалела и объяснила его же действия. Ну уж нет, приятель.
‒ Слушай, это дерьмо мне и так дается нелегко, ясно? Я пытаюсь.
‒ Что тебе не дается, Себастиан? ‒ Я не смогла не рассмеяться. ‒ Говорить с женщиной? Уверена, у тебя достаточно практики. Объяснись.
Он зарычал. Видимо, это составляло большую часть его словарного запаса.
‒ Ну да, я со многими говорил. Но это другое.
Я сохранила невозмутимость на лице, хотя в душе затеплилась надежда.
‒ Почему?
‒ Потому что...
Он вздохнул, пропустил руки через свои волосы. Повсюду разлетелись капельки дождя, заставляя его выглядеть даже более сексуально, чем прежде. Белая футболка облепила его мускулистое тело, обрисовывая рельеф и татуировки, все в нем было до безобразия сексуальным...
Нет. НЕТ... Гони эти мысли, Дрю. Он тролль. Он уродлив. Он глуп. Он мужчина, а все мужики ‒ козлы.
Ну да, спорила какая-то другая, глупая часть меня, но он не Майкл. Не наказывай его за это. И он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сексуальный, как дьявол.
Но он все еще мудак.
Это точно.
Теперь, когда обе части меня пришли к согласию, в какой-то степени, я ждала, когда же Себастиан, наконец, сформулирует то, что он пытался мне сказать.
‒ Потому что...? ‒ подтолкнула я.
‒ Потому что я что-то чувствую, ‒ выдал он, слегка смутившись, потирая затылок одной рукой.
‒ Вау. Это было глубокомысленно, Себастиан. Ты что-то чувствуешь? ‒ Посмотрела я на него. ‒ Нельзя ли добавить немного конкретики?
Он снова зарычал, и, обернувшись, взглянул на стоящего в сотне ярдов от нас человека, затем снова повернулся ко мне.
‒ Я пытаюсь, милая, но это дерьмо не складывается естественным путем, ‒ он снова вздохнул. ‒ Я что-то чувствую к тебе, Дрю. Я не должен был тебя отпускать. Я должен был... ну не знаю. Много дерьма сделать иначе.
Я вздохнула и покачала головой.
‒ Из всех объяснений в любви, что я слышала, это самое... уникальное.
Ему это не понравилось.
‒ Может, я и не знаю много причудливых пафосных слов. Если ты хочешь этой чуши, иди туда, поговори с Броком, он полон этого. ‒ Он подошел ближе, и я не могла отступить. Я лишь стояла на месте и смотрела на него, и, боже, даже его хмурый взгляд был сексуальным. Пугающим, но сексуальным. ‒ И это не провозглашение любви, потому что мы только, черт возьми, встретились. Я просто говорю, что… я что-то чувствую к тебе, и, возможно, если бы мы начали развивать наши отношения, из этого могло бы что-нибудь выйти. То есть я мог бы испытывать то чувство к тебе. Я знаю, это не какая-то сказочная поэзия о моих чувствах или что-то вроде того, но это лучшее, что я могу сделать. То, что у нас было… Мы не просто переспали. Я вижу это. Я знаю это. Уверен, ты тоже, и… я правда хочу посмотреть, каково это ‒ иметь длительные отношения. Я не обещаю, что стану лучше в этой чувственной ерунде, чем сейчас, потому что у меня никогда не было практики в восприятии того, что хочет сказать мое сердце, или как вы там обычно говорите, но… я попробую. Вот, что я могу обещать тебе.
Я, моргая, смотрела на него, впитывая все, что он только что мне сказал. Что было, несмотря на свою грубоватость, невероятно милым и таким честным и искренним, каким только можно себе представить. Если бы он провозгласил свою бессмертную любовь, я бы рассмеялась ему в лицо, но это было не то, что он предлагал. Он не говорил, что сможет изменить свою природу, но он был готов попробовать. Потому что он «что-то чувствовал ко мне». Было ли этого достаточно для меня? Было ли это тем, чего я хотела?
Однако у меня не было возможности ответить.
‒ Теперь, каковы шансы, что ты вернешься домой со мной, чтобы мы могли продолжить это где-то в месте, где сухо?
Он кивнул головой в сторону бара.
Видимо, я ответила недостаточно быстро, потому что он подхватил меня на руки и пошел обратно вдоль пристани. Я рассмеялась и ударила его по плечу.
‒ Поставь меня, ты, придурок. Я могу идти.
‒ Но будешь ли ты идти в правильном направлении? ‒ спросил он.
‒ Да, да, я пойду с тобой. Просто поставь меня на землю. Я не чертов инвалид.
‒ Я промок, начал замерзать, а ты не отвечала? ‒ пробормотал он, ставя меня на ноги. ‒ Я раскрыл тебе душу, а ты ни черта не сказала в ответ, так что знаешь, я начинаю дергаться.
Мы дошли до человека, который, как сказал Себастиан, был Броком, ‒ одним из его братьев, полагаю ‒ и он услышал последнее предложение Себастиана.
‒ Дай девушке минуту подумать, хорошо? ‒ Он протянул мне руку. ‒ Я Брок.
‒ Дрю, ‒ ответила я, пожав его руку, ненавидя себя за то, что в моем голосе явно было слышно волнение.
Потому что, Матерь Божья, если я думала, что Себастиан и Зейн были горячими парнями... то Брок был... Боже. Этот мужчина был великолепен в аккуратной, классической, худо-жилистой форме. У него были похожие черты с Зейном и Себастианом, такие же густые каштановые волосы и выразительные карие глаза с поволокой, но там, где Себастиан был грубым, диким и суровым, где Зейн был холодным, опасным и брутальным в пугающей сексуальной манере, Брок был просто... прекрасным. Определенно, мужественный, совершенно не женственный, просто действительно красивый. Я не знаю, как Брок зарабатывал на жизнь, но, если бы он сказал, что был моделью, я бы не удивилась.
Это только заставило меня задуматься о том, как выглядели остальные пятеро. Святые угодники, еще пять братьев Бэдд?
Я толкнула Себастиана локтем.
‒ У тебя все братья такие красавчики?
‒ Не-а, ‒ ухмыльнулся он. ‒ Остальные уродливые.
‒ Ты мне то же самое говорил про Зейна, ‒ нахмурилась я, ‒ но я не смогла бы назвать его уродом при всем своем воображении.
‒ Наряду с ударами, ‒ рассмеялся Брок, ‒ оскорбления ‒ это его способ проявить ласку.
‒ Это единственный язык, который вы, неотесанные гориллы, понимаете, ‒ сказал Себастиан.
И почему-то Брок думал, что это было весело.
‒ Я удивлен, что ты справился со всеми этими слогами в одном предложении, Баст. Я так горжусь тобой!
‒ Я все еще могу придушить тебя, ты, мелкий придурок, ‒ прорычал Себастиан.
‒ Хотел бы я посмотреть, как ты пытаешься это сделать, большой мачо, ‒ снова усмехнулся Брок.
Я наблюдала за их легкой перебранкой. Несмотря на резкие слова, ни один из них не казался действительно оскорбленным или сердитым. Чудно. Если бы кто-нибудь сказал подобное мне, то проснулся бы в больнице с выбитыми зубами и штифтами, держащими кости вместе.
Брок посмотрел на меня, видимо, заметив мою озадаченность их игрой.
‒ Ты же понимаешь, что мы просто шутим.
Себастиан толкнул Брока к воде, и младший из братьев чудом избежал заплыва.
‒ Говори за себя, балабол. Не заметь ты Дрю, сейчас бы валялся без сознания.
‒ Простите? ‒ Брок остановился и сделал шаг в сторону Себастиана.‒ Вообще-то мне казалось, это ты собирался отрубиться.
Они снова собирались сцепиться.
‒ Эмм, парни? Может не стоит? ‒ сказала я, становясь между ними.
‒ Кстати, на случай, если у тебя появятся какие-нибудь забавные идеи... ‒ улыбнулся Себастиан Броку, ‒ Дрю уделала Зейна в два приема.
‒ Черт, девочка. ‒ Брок одарил меня изумленным взглядом. ‒ Чтобы пойти против Зейна, надо иметь яйца.
‒ Да нет, всего лишь коленку на яйцах, ‒ ответила я.
‒ Как такое произошло? ‒ спросил Брок.
‒ Это было, скажем так, не самое удачное знакомство, ‒ пожал плечами Себастиан.
‒ Ты хотел сказать «чуть друг друга не разорвали», ‒ фыркнула я, ‒ так будет точнее.
‒ Все не было настолько плохо, ‒ возразил Себастиан, ‒ просто... недопонимание.
‒ Вы двое спорите больше, чем Корин и Канаан, ‒ покачал головой Брок. ‒ Это жалко.
‒ Я здесь ни при чем. Это он на меня взвелся за те десять штук, что оставит отец.
‒ И, дай угадаю, ты сказал что-то о том, что застрял здесь, в Кетчикане, а он воспринял это на свой счет, а потом вы попытались начистить друг другу морды, как безмозглые горы мышц, коими вы и являетесь?
‒ Примерно так все и было, ‒ рассмеялась я. ‒ А ты смешной, Брок.
‒ Вот такой я смешной, ‒ подмигнул он мне.
‒ А какие ваши остальные братья? ‒ спросила я.
‒ Ты уже знакома с Зейном, ‒ ответил мне Себастиан. ‒ Он серьезный, активный и не слишком хорошо сходится с людьми. Но он классный, если заслужить его доверие. А вот Брок ‒ смешной...
‒ Не забудь упомянуть, что еще и умный, ‒ вставил Брок.
‒ Не-а, это Ксавьер. На его фоне даже ты выглядишь порой тупицей, ‒ сказал Себастиан Броку, а затем обратился ко мне. ‒ Ксавьер ‒ подросток. Ему семнадцать. Игрок национальной юношеской сборной по футболу, получил полную стипендию в Стэнфорде и предложения от пары других универов Лиги Плюща благодаря футболу. Бакстер уже вернулся в бар. Он играет в канадский футбол, и этим все сказано. Сейчас он играет за КФЛ, но мне кажется, идет речь о том, чтобы перейти в профи. Я бы не удивился. Этот малый ‒ монстр.
‒ Ну, были разговоры о том, чтобы пойти в профессионалы, ‒ вмешался Брок, ‒ но из-за воли отца все накрылось.
‒ Да уж, ‒ вздохнул Себастиан, ‒ из-за этого у каждого накрылось много дерьма.
‒ Ну да, но Бакс и близнецы могут потерять больше всех из-за этого года в Кетчикане, ‒ посерьезнел Брок. ‒ Баксу пришлось в целом отложить свою карьеру, а близнецам придется пропустить целый год гастролей. Зейну пришлось из-за этого уволиться, если ты не в курсе и хрен его знает, чем занят Лусиан. А вот я без проблем могу пропустить годик авиашоу, так что меня это не так уж сильно и затронуло.
‒ Зейн ушел из флота? ‒ нахмурился Себастиан, глядя на брата.
‒ Нет, блин, ‒ фыркнул Брок, ‒ ему пришлось. Если все мы не явимся на этот год братской любви, денег не получит никто.
‒ Я не рассматривал ситуацию с этой стороны, ‒ сказал Себастиан.
‒ Потому я тебе это и говорю, ‒ ответил Брок, хлопая Себастиана по плечу, ‒ я имею в виду, что тебе стоит знать, что наверняка в ближайшее время будут перепалки. Просто помни, мы все это делаем. Для отца, да, но и для тебя тоже.
Себастиан остановился и посмотрел на Брока.
‒ Для меня? Какого хрена это значит?
Я почувствовала себя лишней, слушая все это. Очевидно, вопрос был очень щекотливый и трудный.
Брок вздохнул и на минуту задумался, формулируя ответ:
‒ Вероятно, нам стоило бы отложить этот разговор, ‒ он взглянул на меня, ‒ не из-за тебя, Дрю, просто... это сложная тема для всех нас. Смерть отца еще свежа для нас, Себастиан. Но никто не забыл твоих усилий и того, как ты тянул бар в одиночку после смерти отца. Каждый постарался взять отгулы для похорон, но... ‒ он растерянно пожал плечами, ‒ тогда нам позвонил адвокат и сообщил о его воле, и мы знали, что обязаны вернуться. Не было особого выбора. Ни у кого.
‒ Погоди, погоди... Вы, ребята, уже это все обсуждали? ‒ спросил Себастиан.
‒ Ну да, более ли менее, ‒ заколебался Брок.
‒ Ну разумеется вы это делали. ‒ Себастиан зашагал вперед, и его длинные ноги быстро унесли его прочь от Брока и от меня.
‒ Это не то, что ты думаешь, ‒ рванул следом Брок. ‒ Баст, ты не понимаешь. У всех нас есть карьера. Нам ведь по сути деньги не нужны. Так что мы договорились подождать год, а потом вернуть тебе отцовские деньги.
Себастиан остановился со злобной гримасой на лице.
‒ Да не нужны мне эти гребаные деньги, ублюдок.
‒ Нужны. Но дело не в деньгах.
‒ Тогда в чем?
‒ В тебе. ‒ Брок схватил Себастиана за плечо.
Себастиан сбросил его руку.
‒ Я уже говорил тебе: все то дерьмо, которым мне пришлось заниматься после маминой смерти... это просто мои обязанности. Не больше и не меньше.
‒ Не имеет значения, как ты это воспринимаешь, ‒ ответил Брок.
Себастиан вскинул руки вверх и продолжил идти.
‒ Тогда помогите мне выпутаться, черт возьми.
Он резко распахнул дверь в бар и исчез внутри.
Брок отпустил его и повернулся, чтобы посмотреть на меня.
‒ Он упрямый ублюдок, но он изменит свою точку зрения. Никогда не нужно воспринимать первую реакцию Себастиана за чистую монету. Он склонен к непредсказуемым поступкам, а потом, когда у него выпадает шанс продумать, до него доходит. Знаешь, просто дай ему шанс.
Я кивнула, но в моей голове проносились миллионы мыслей за секунду.
‒ Похоже, все осложняется для вас, ребята.
Брок приподнял бровь.
‒ Можно и так сказать. Наш отец умер три месяца назад, и его завещание предусматривало, что все его дети, то есть семеро из нас, покинувших родной дом, должны вернуться сюда на целый год, чтобы работать в баре с Себастианом, прежде чем мы получим что-либо от его состояния.
Он открыл для меня дверь, и мы вошли в еще темный бар. Себастиана нигде не было видно, и я поняла, что он был наверху.
‒ Это, да, это усложняет жизнь почти всем нам. Давно пора, если вы спросите меня. Себастиану приходится вкалывать больше, чем есть его доля по завещанию. Поэтому мы все решили вернуться и сделать то, что должны были сделать ради Себастиана. За исключением того, что он слишком упрям, чтобы принять это, поэтому он собирается вести себя как неандерталец, пока не согласится с нашим образом мышления.
‒ И да, все восемь из нас полностью выросли в жизненном стиле братьев Бэдд, которые работали в этом маленьком баре? ‒ Он невесело усмехнулся. ‒ Ооооох, здесь будет очень интересно, позволь заметить. Зейн и Себастиан вечно спорят о том, кто из них больший задира, Бакстер ведет себя как «слон в посудной лавке», близнецы грызутся между собой, как кошки с собаками... вот черт, господи. В следующем году будет весело. Особенно для меня, поскольку я чаще всего оказываюсь посредником.
‒ Вас восемь, верно? ‒ Я перечислила имена, которые знала. ‒ Себастиан, самый старший, а затем Зейн...
Брок продолжил:
‒ Потом я, потом Бакстер, футболист, а затем Канаан и Корин, абсолютные близнецы, которые в настоящее время в Германии на гастролях со своей группой, а затем Лусиан, странный и загадочный парень, но классный, если он откроется, потом Ксавьер, самый младшенький.
‒ И все они возвращаются? ‒ спросила я.
Он кивнул.
‒ Наверное, Лусиану потребуется некоторое время, так как он путешествует по свету, занимаясь бог знает чем. Ксавьер должен появиться через несколько дней, а близнецы через пару недель. У них была серия шоу в Европе, которыми они занимались, но они отменили оставшиеся представления. А их было много по их словам. ‒ Он произнес последнее предложение с видимым британским акцентом.
Я прислонилась к бару.
‒ И среди всего этого я, выедающая мозг Себастиану.
Брок покачал головой.
‒ На самом деле я не знаю. Я не уверен, что ты выедаешь ему мозг. Я имею в виду, что я здесь всего час, но он, очевидно, запал на тебя, и на моей памяти он никогда не сходил из-за девушки с ума. Ему нужен сильный удар по статус-кво. Думаю, он застрял в рутине, и единственный выход для него выбраться ‒ это если кто-то вытащит его оттуда.
‒ И ты думаешь, что это я?
Брок только пожал плечами.
‒ Это зависит только от вас двоих, независимо от того, хочет ли он повзрослеть или нет, и впустит ли он тебя в душу, и есть ли у тебя терпение, чтобы мириться с его эмоциональными закидонами. ‒ Он ударил ладонью по барной стойке. ‒ Я, например, надеюсь, что ты с этим справишься, и он тоже.
‒ А если нет?
Он еще раз пожал плечами.
‒ Он посчитает себя уязвимым. Я видел, как он делал это несколько раз. Ему не нравится, когда все становится по-настоящему, поэтому он начинает вести себя как придурок, просто отталкивая людей. Это не работает на нас, конечно, так как мы его братья, и мы видим это, но на женщин...? Он ведь плохой парень. Ну, знаешь, такой самый настоящий закостенелый плохой парень. Цыпочки это любят, недолго. Но вот чтобы попытаться пробиться сквозь весь этот кретинизм к действительно порядочному парню внутри, нужно приложить гораздо больше усилий, чем кто-либо когда-либо пытался.
Мирное течение беседы нарушил громкий раскатистый голос:
‒ Прекрати утомлять леди своей девчачьей психологической бредятиной, Брок! Самое время выпить!
Исходя из слов Себастиана, человек, сопровождающий этот голос, должен был принадлежать Бакстеру. Большой, крепкий, плотный, с шеей как у быка, полный бушующей энергии и силы. Как и у Себастиана, Зейна и Брока, у Бакстера были каштановые волосы и карие глаза, но, как и у прочих братьев, они выглядели совершенно иначе. Его руки были такими огромными, что я невольно озадачилась даже, как он ими задницу подтирает, а его грудь на самом деле была какой-то тектонической плитой, однако талия смотрелась точеным клином, обтянутым зелено-желтой футболкой университета штата Орегон. Он занимал немалое физическое пространство, но, когда сошел с лестницы и вальяжно пересек бар, стало ясно, что он также был одним из тех людей, которые просто доминируют в любом помещении, в котором оказались в силу огромного размера, шума, бравады и силы личности.
Он скользнул на стул позади Брока, вытянул палец в сторону бутылок с выпивкой, выстроившихся на полках.
‒ Эники-беники ели вареники! ‒ Он считал по бутылкам «Джонни Уокера», «Джек Дэниелса» и «Уайлд Теки» по очереди, а затем на слове «вареники» остановился на «Патрон Сильвер».
‒ Сейчас полдень, придурок. ‒ Брок стукнул Бакстера по плечу. ‒ Мы не будем пить текилу.
Бакстер проигнорировал его, налил до краев три рюмки текилы, порылся под стойкой и достал тарелку с нарезанным лаймом и солонку.
‒ Для текилы всегда подходящее время, ты, сученыш! ‒ Он поставил передо мной рюмку, схватил меня за запястье, облизнул его, насыпал туда соли и всучил мне лайм. Поднял свой стакан в мою сторону и провозгласил. ‒ За моего брата Себастиана, экстраординарного мудака и обладателя самого злого правого хука из всех, что я когда-либо получал. И Дрю, чтобы она оказалась женщиной, способной выносить его даже объевшимся адской белены.
Он звякнул своей рюмкой о мою, проливая при этом все на мою и его руки, потом чокнулся свей рюмкой о рюмку Брока, который, не смотря на свои протесты, пил вместе с нами. Мы лизнули соли со своих рук, выпили и закусили лаймами. Каждый из нас выполнил необходимый «послетекиловый» ритуал.
И тут я заметила, что у Бакстера тоже был синяк на щеке.
‒ Подожди, Себастиан и тебя тоже ударил?
Бакстер налил себе еще рюмку и сразу опрокинул ее без соли или лайма, и даже без выдоха.
‒ Ага, именно. Выродок. Я всегда забываю, как сильно этот ублюдок может бить.
‒ Из-за чего он тебя ударил? ‒ нахмурилась я.
Тут возник Зейн, сгреб бутылку текилы, отобрал рюмку у Бакстера и проглотил две стопки подряд без закуски.
‒ Потому что у придурка были яйца спросить Себастиана, с чего он так взбеленился.
‒ На что Себастиан ответил, что не ест белену, сосунок, ‒ сказал Бакстер, потирая подбородок, ‒ и вмазал мне.
Я взглянула на Зейна, Бакстера и Брока, каждый из которых нес на себе отпечаток гнева Себастиана.
‒ Итак, всем троим он дал по морде... ‒ Я взяла бутылку и налила себе еще, но не забыла про соль и лайм, поскольку явно была не так взвинчена, как братья Бэдд, ‒ что привело вас к рюмкам с текилой в... двенадцать-ноль-девять в понедельник днем.
‒ Ага, ‒ кивнул Зейн. ‒ В смысле, не знаю, как остальные, а я еще не ложился. Провел всю ночь в пути из Лондона до Лос-Анджелеса, затем из Лос-Анджелеса до Сиэтла, а потом из Сиэтла сюда, и это лишь малая часть моего пути. Так что, согласно древним правилам гулянок до утра, у меня еще воскресенье.
‒ А мне изменили в день моей свадьбы, ‒ сказала я, ‒ и было это два дня назад, а потом я встретила Себастиана, и он перевернул все с ног на голову, так что мне кажется, я имею право.
‒ А нас обоих побили, ‒ Бакстер ударил Брока по плечу, ‒ что является неплохим оправданием. Но знаешь, на самом деле мне не нужны оправдания, чтобы пропустить стаканчик, сечешь? ‒ и выпил третью рюмку.
Я чувствовала, что первых двух с меня было достаточно.
‒ А почему вообще Себастиан ходит вокруг и всех бьет?
‒ Я же говорил, ‒ сказал Брок. ‒ Потому что он эмоционально чахлый пещерный человек.
‒ Оу, ‒ вымолвила я.
‒ И потому что он идиот, ‒ рассмеялся Бакстер. ‒ Думает, что мы просто позволим ему уйти после того, как он наваляет нам, поскольку он высказался.
Я перевела взгляд с одного брата на другого, потом на третьего. У всех было одинаковое выражение лица... Брок тоже выпил вторую рюмку и следом третью. Они все переглянулись, обменявшись теми самыми многозначительными взглядами, которые бывают у хорошо знакомых людей, когда они общаются без слов.
‒ Подозреваю, вы ему спускать это с рук так просто не планируете? ‒ спросила я настороженно.
‒ Конечно, нет, ‒ Зейн мрачно усмехнулся.
Бакстер закрыл бутылку «Patrón» [1] пробкой, убрал ее и стукнул кулаком по стойке.
‒ Готовы, братья?
‒ Готовы, ‒ в унисон ответили Зейн и Брок.
Все трое потянулись к лестнице. ‒ Зейн поднялся первым, затем Брок, а следом Бакстер. Впрочем, Бакстер почти сразу вернулся, глядя на меня.
‒ Дрю? Знаешь, на твоем месте я бы... гм... спрятался.
И не успела я моргнуть, как он испарился. Несколько мгновений тишины, и раздался невыразимый рев Себастиана...
Стук, удары, грохот чего-то ломающегося, снова стук. Грохот стоял такой, что стены тряслись...
Топот нескольких пар ног на лестнице, снова глухие удары, и голос Себастиана кричащий, ревущий и ругающийся.
‒ ОТПУСТИТЕ МЕНЯ ВЫ, ЕБАНУТЫЕ УБЛЮДКИ! ‒ услышала я его крик, а затем появились Бакстер и Зейн, держащие его за руки. А следом и Брок, удерживающий его ноги.
Они тащили его через бар, а тот так сопротивлялся, что братья с трудом могли его удержать. У Бакстера была разбита губа, у Зейна шла носом кровь, а у Брока ‒ разорвана рубашка... а ведь они еще даже до улицы не добрались.
Я дождалась, пока они окажутся снаружи, и последовала за ними к двери, когда братья, особо не церемонясь, бросили Себастиана на пятую точку посреди улицы и отскочили на пару шагов.
Себастиан поднялся и выбросил кулак в сторону Бакстера, но тут же последовал правый хук, сопровождаемый мерзким звуком, заставивший Бакстера отшатнуться. Брок и Зейн закрылись, и начавшаяся драка была зверски убойной, затянувшейся кулачной потасовкой между четырьмя внушительными могучими мужчинами. И хотя дрались они трое на одного, Себастиан был в такой ужасной ярости, что некоторое время держался, рычал, кипятился, матерился и ревел, бросаясь на остальных с кулаками, ногами и коленями, и получал непрекращающиеся удары от братьев, даже не замедляясь.
Но это по-прежнему было трое на одного, и у Себастиана, каким бы сильным он ни был, не было ни шанса. Наконец Брок поймал одну его руку в замок, а Зейн другую, тут же от Бакстера прилетел косой апперкот в живот Себастиана, который выбил из него воздух и закончил драку.
К тому моменту все четверо братьев были в крови. Я видела как минимум два сломанных носа, у всех были разбиты губы, а челюсти были в синяках...
Но Себастиан был повержен. Они позволили ему упасть на землю, тяжело дыша, по его подбородку и носу струилась кровь из рассеченной брови. Зейн, плюхнувшись, сел рядом с ним, следом Брок, а за ним и Бакстер, ‒ все сидели лицом к Себастиану, образуя братское кольцо. Долгое время все молчали.
А затем, невзирая на разбитые окровавленные губы, Себастиан заговорил:
‒ Я скучаю по нему, черт подери, ‒ его голос хрипел.
‒ Я тоже, ‒ поддержал Зейн, ‒ я не прощу себе, что пропустил его похороны.
‒ Тебя никто не винит, ‒ ответил Бакстер, ‒ у тебя не было выбора.
‒ В тот день я потерял своего лучшего друга, ‒ голос Зейна был тихим грубым и низким. ‒ Я никогда вам этого не говорил.
‒ Серьезно? ‒ поднял на него глаза Себастиан.
Зейн кивнул.
‒ Марко. Он поймал шальную пулю... все случилось так быстро, я был сам не свой, думал об отце, о вас, парни, об этих чертовых пропущенных похоронах... Марко не должен был высовываться, а я ему ничего не сказал. Разумеется, я терял парней, но Марко, боже... мы вместе прошли через учебку ВМС.
‒ Боже, чувак. Я понятия не имел, ‒ Себастиан обнял Зейна, ‒ это отстой.
‒ Ага. Я потерял отца и Марко в течение нескольких дней.
Я просто стояла там, в дверном проеме, прикрыв рот рукой, переполненная столькими противоречивыми эмоциями, что не знала, как с ними быть. Хотелось зацеловать Себастиана до смерти, вытереть кровь, забрать его внутрь и помочь почувствовать себя лучше, заставить его поговорить о своем отце, но я слегка испугалась того, насколько хорошо он сражался, как жестоко. Конечно, никто из них не пытался действительно навредить друг другу, но они и не сдерживались. Прежде всего, я просто хотела, чтобы Себастиан... принял меня, я думаю.
Но эта сцена с его братьями... она была не для меня, она была только их. Я была всего лишь зрителем.
На самом деле я не понимала. Я не могла постичь, что это за связь такая между ними, что позволяет вот так пустить друг другу кровь, а потом сидеть рядом и делиться глубокими личными переживаниями, обнимая друг друга.
‒ Мы все скучаем по папе, ‒ сказал Бакстер. ‒ Ты знаешь, сколько чертовой текилы я выпил за последние несколько месяцев из-за этого? Пару раз тренер Болдуин меня чуть не поколотил.
‒ Наверное, никто из нас не перенес это нормально, ‒ сплюнул кровь Брок.
‒ Что, и ты? Мистер психически уравновешенный майор, ‒ сказал Бакстер, его голос сочился сарказмом. ‒ Не верю.
‒ Пошел ты, Бакс, ‒ бросил Брок полное злости, нехарактерной для него, как мне казалось, ‒ думаешь, я не пострадал?
Бакстер поднял руки, видимо, не желая начинать новую драку.
‒ Просто говорю, что ты, вероятно, сидел на сеансах терапии каждую неделю, вместо того, чтобы, как и все остальные, топить свои чувства в вине.
‒ А даже если и так, ‒ Брок покраснел. ‒ Я не хочу притворяться, что ничего не чувствую, и поскольку я мог погрязнуть в желании утопить боль в алкоголе больше, чем хотел бы признавать, пустить все на самотек было не вариантом. Если я попаду в кабину с похмелья или еще пьяный, то могу убить себя или кого-то еще. Я не могу себе позволить напиваться с горя.
‒ Ну кто-то же в этой чертовой семейке должен быть взрослым, ‒ пожал ему плечо Бакстер.
Плечи Себастиана содрогнулись, и мое сердце сжалось в груди.
‒ Это глупо... это так глупо...
‒ Что глупо? ‒ спросил Брок.
‒ Я зол на него, ‒ сказал Себастиан надтреснутым голосом, ‒ на папу, я так чертовски разозлился за то, что его нет. Почему он ушел? Он просто оставил меня здесь одного, оставил на меня бар, как и тогда, после маминой смерти, мне ничего не оставалось кроме как, черт подери, делать то, что нужно. Я не хотел этого. Я собирался предложить нанять кого-то на свое место, чтобы я мог... даже не знаю. Сделать что-нибудь другое для разнообразия. А он просто взял и умер, а я... черт. Черт, ‒ он покачал головой, и потер глаза, как будто мог стереть боль. ‒ Черт возьми, ненавижу эту чушь.
‒ Когда умер Марко, ‒ начал Зейн задумчивым и осторожным голосом, ‒ мы с Коди ушли в самоволку. Взяли хамви, бутылку какого-то адского пойла и просто ушли в закат. Мы упились до беспамятства и выплакали глаза, как две мелкие сучки. Это дерьмо нельзя игнорировать, Баст. Отпусти его, или оно сожрет тебя изнутри.
‒ Да, но я ... ‒ Себастиан прижал к глазам внутренние стороны ладоней и сильно потер. ‒ Я просто был так чертовски одинок.
‒ Теперь нет, брат, ‒ сказал Зейн, чуть ли не насильно заключая Себастиана в объятья, и удерживая на месте. ‒ Больше нет.
‒ Вы, черт подери, все просто бросили меня здесь. Я знаю, что у всех вас свои жизни, но... черт, черт... твою мать! ‒ Плечи Себастиана снова поднялись, и на этот раз они не остановились, а Зейн только крепко держал его, отказываясь отпустить, хотя Себастиан боролся, пытаясь выбраться, пытаясь удержать эмоции при себе.
У меня защемило сердце от того, какая в его голосе звучала боль, неприкрытая агония потери и одиночества, и тогда я поняла причину его стен, причину прятаться за внешностью горячего ублюдка. Ему было больно, одиноко, а он отказывался этим делиться. Мне до сих пор казалось, что он отказывался признавать, что у него вообще были какие-то проблемы.
Брок и Бакстер замкнули круг, обняв Себастиана, и я услышала, как в безопасности этого убежища он, наконец, расслабился и позволил себе скорбеть о потере отца и о месяцах и годах одиночества.
Я просто стояла там, в дверях, и наблюдала, чувствуя себя посторонней, которой посчастливилось присутствовать в такой момент.
Через несколько минут Себастиан выпрямился, встал, подцепил за спину рубашку и стянул ее, вытирая лицо. Затем повернулся и помог каждому из братьев подняться.
Он поднял глаза и увидел меня в дверях бара.
От его взгляда у меня задрожали ноги, а все мое естество затрепетало.
Я была уверена, что Себастиан Бэдд собирался оттрахать меня до потери сознания.
[1] Patron — первоклассная текила от производителя Patron Spirit.
ГЛАВА 12
Себастиан
Не передать словами, как приятно выгрести из себя все это дерьмо. Словно гора с плеч свалилась. Но оно по-прежнему кровоточило, как открытая рана. Несмотря на то, что я чувствовал облегчение, отца это не вернуло, бар так и оставался моей проблемой. Парни скоро снова уедут, а я останусь здесь совершенно один.
Черт, мужик. Да я не плакал с тех пор, как умерла мама. Но это было наедине с собой в своей комнате за закрытой и запертой дверью, и я помню, что это было охренительно больно, потому что я просто не мог больше держать все в себе, как ни пытался. Я ненавидел отпускать это. Ненавидел плакать, но физически не мог прекратить. Прямо как сейчас, в доках, рядом с моими братьями. Я был не в силах остановиться, и это именно то, чего они добивались. Ублюдки набросились на меня и физически заставили противостоять собственным эмоциям.
И они были правы, не думаю, что когда-либо пытался отпустить это или разобраться в своих чувствах. Ни после маминой смерти, ни после отцовской, и, разумеется, я не сталкивался со своим закоренелым чувством брошенности. Иррационально? Разумеется. Но от меня это не зависело. Мама покинула меня, отец покинул меня. Даже парни все меня покинули.
Но теперь они вернулись. Не по своей воле и временно, но они вернулись, и это было хорошо. Теперь мне просто нужно, чтобы остальные четверо приехали сюда, и все встанет на свои места.
Я стер кровь с лица своей рубашкой и держал ее скомканной в кулаке.
И вдруг почувствовал ее присутствие.
Я был весь изранен: парни не стали мелочиться. Они действительно хорошо меня отделали, болело все. Эмоции все еще метались на надрыве, яростно, быстро и беспощадно, и, черт возьми, там была она. Просто стояла, в дверях бара, одним плечом опираясь о косяк, по-прежнему в моем серо-зеленом плаще. Капюшон почти свалился с ее головы, обнажая часть рыжих волос на плечах и обрамляя прекрасное лицо. И ее глаза, черт возьми, эти глаза. Такие ошеломительно голубые, что на расстоянии двадцати футов перехватывало дыхание.
И сострадание на ее лице... святые угодники. Ко мне? Взгляд, которым она меня одарила, проникал глубоко под кожу, зарываясь и пуская во мне корни, которые, несомненно, останутся там навсегда. Это был взгляд, говорящий «я тебя вижу». И эти три слова не могли передать всего. Она видела меня. В том смысле, что она видела сквозь все барьеры. Сквозь татуировки, мышцы, ментальность ублюдочного игрока, все мои гребаные эмоциональные доспехи, предназначенные для того, чтобы держать всех на расстоянии... удерживающие от слишком пристального внимания.
Но Дрю? Она действительно видела. Ей не нужно было смотреть сквозь все это, потому что она видела это как часть меня.
И это пробирало до костей.
Ушибы, перелом носа, ноющие ребра, разбитые губы... все это стало неважно, когда я проследовал к ней. При моем приближении она подняла голову.
‒ Ты нужна мне, Дрю. ‒ Я стоял над ней, глядя вниз и чувствуя на губах вкус крови из все еще кровоточащего носа.
‒ Я знаю, ‒ просто улыбнулась она мне.
Она подняла обе руки и положила их рядом с моим носом и, поколебавшись долю секунды, быстро и ловко вправила его.
‒ Ты делала это раньше, ‒ сказал я.
Она усмехнулась.
‒ Ты не спаринговал с третьим и четвертым данами и не ломал свой нос раз или три.
‒ То, что ты только что видела... ‒ начал я, хотя не был уверен, что именно собираюсь сказать, чтобы объяснить или даже спросить, что она об этом думает.
‒ Тссс... ‒ Она забрала из моей руки рубашку, дотронулась до носа, вытерла губу, выражение ее лица было нежным и ласковым.
‒ Но я... ‒ Я нахмурился.
Она поднялась на носочки.
‒ Цыц, Себастиан, заткнись и поцелуй меня.
Ну, я и заткнулся, и поцеловал. Обняв ее за талию, дернул к себе, другой рукой коснулся щеки и осторожно ее поцеловал.
Очень сложно целоваться нежно такому любителю сваливать, однако пришлось довольствоваться долгим, медленным, глубоким и обстоятельным поцелуем, пробуя на вкус ее губы, исследуя линию зубов, гладкий упругий язычок. А потом на мне оказались ее руки и скользнули по груди, кожа на которой была мокрой от дождя и пота. Она обхватила мой затылок и наклонила меня, углубляя поцелуй, требуя большего.
Я услышал рев мотоцикла позади, услышал, как заглох мотор, стук сапог по тротуару.
‒ Вот черт, кажется, я пропустил все самое интересное, ‒ голос был приглушен шлемом, но я знал кто это.
Я отстранился и прошептал в губы Дрю:
‒ Это Ксавьер. Нужно поприветствовать его, а потом я заберу тебя наверх.
‒ Давай по-быстрому, ‒ прошептала она в ответ.
Я неохотно отпустил ее и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ксавьер снимает мотошлем. Мальчик из колледжа, по всей видимости, стал настоящим хипстером.
Из нас Ксавьер больше всех походил на маму. Его волосы были скорее черными, чем коричневыми, вьющиеся и непослушные. Кроме того, он был единственным из нас, кто унаследовал мамины зеленые глаза. Он был сопляком, едва доросшим до того, чтобы бриться, но даже так его внешность и развязность не оставляли сомнений, что он чертов Бэдд. Плотные черные джинсы поверх потрепанных армейских сапог, чисто белая футболка под кожаной курткой в стиле 50-х. С боков его голова была выбрита налысо, а длинные растрепанные волосы на макушке напоминали дикую кучерявую швабру. В ушах тройной пирсинг, на предплечьях наколоты узоры из переплетенных геометрических фигур... видимо мальчик подражал мне.
Впрочем, байк был новым. Раньше он ездил на какой-то развалюхе вроде Топаза девяносто третьего года или подобного дерьма. Видимо, он копил на обновления, его можно понять. Это был восьми- или десятилетний Триумф в отличном состоянии. Красавчик, и я немного завидовал. Не то чтобы у меня были время или деньги на байк, но я тосковал по тому, который пришлось продать, чтобы расквитаться с долгами, накопившимися, пока я... скажем так, напивался и дебоширил.
Он усмехнулся, когда я притопал и сгреб его в медвежьи объятья так крепко, что он чуть не упал с байка.
‒ Эй ты, большой чертов фрик, отпусти меня! ‒ Ксавьер толкнул меня в попытке отбиться, но я был на десять лет старше и, по крайней мере, на пятьдесят фунтов тяжелее, поэтому у него не было ни единого шанса. В конце концов, он уступил и сдался. ‒ Отлично, ты, чертов орк. Хорошо, хорошо, ты обнял меня, теперь отпусти, пока я не уронил байк. Он совершенно новый.
Было весело задирать Ксавьера. Он был немного нелюдимым, чуточку жестким и не особо хорош в физических прикосновениях. В том смысле, что он ненавидел объятья, ненавидел, когда его кто-то трогал. Мне казалось это простой причудой. Я предполагал, что это было связанно с его уродской врожденной интеллигентностью. Высшие баллы на экзаменах, он окончил школу со средним баллом 4.3, стипендия в колледж была у него в кармане прежде, чем он окончил старший класс, физик-самоучка, владеющий скорочтением, прожорливый книжный червь, мастерский скетчер, а свободное время он посвящал своей ненормальной страсти к созданию странных маленьких роботов, которые не делали ничего полезного, просто шатались, вращались и прыгали вокруг. Он использовал часовые механизмы, батарейки, ненужные детали и какую-то магию гениальности и заставлял их резвиться вокруг, словно это милые, причудливые маленькие живые создания. И, о да, он был невероятно талантливым футболистом.
Поди разберись.
У этого парня были мозги, которых не доставало Баксу, Зейну и мне. Не то чтобы мы были идиотами, но Брок и Ксавьер находились на принципиально ином уровне в плане ума, а затем Ксавьер взял этот уровень и развеял его в пыль.
И бесы подери этого паренька, но он был чертовски хорош собой и имел столько гребаного высокомерия, что не знал, что с ним делать. Просто... не трогайте его.
Наконец, я отпустил его и наблюдал, как он крутит плечами, пожимает и передергивается, словно пытаясь избавиться от какой-то ползучей твари.
‒ Ладно, ты, маленький панк. У меня есть кое-какие дела. Увидимся позже, идет?
Взгляд Ксавьера переместился на Дрю, затем снова на меня. Он всегда был наблюдательным, и, будучи самым младшим, дольше всех оставался рядом со мной, так что видел меня с несметным количеством разных женщин на протяжении многих лет, ни одну из которых я не приводил наверх, не представлял братьям, не говоря уже об отце. Я никогда не виделся с ними больше одного раза, и никогда не пытался произвести впечатление, что это будет что-то помимо быстрого случайного перепиха. А значит, никакой привязанности, никакого любовно-морковного бреда.
У Ксавьера была привычка делать домашнюю работу сидя в баре, так что он видел, что я закрывался и уходил с теми девицами, видел, как я брал перерывы, чтобы поиметь их на аллее, или в туалете, или где угодно, лишь бы близко и удобно. Он был совой, как и я, и я просто забил на это, поскольку он всегда просыпался в школу вовремя, его не нужно было будить, так что он видел даже то, что не видел ни один из моих братьев.
А это значило, что он не упустил значимости ситуации, когда я вернулся к Дрю, сгреб ее, закинул ее ноги на свою талию, а руки ‒ на шею, и целовал всю дорогу, пока шел с ней по лестнице.
‒ Что за чертовщина творится со здоровяком Бастом? ‒ услышал я его вопрос, будучи уже на лестнице.
‒ Он попался, маленький брат, ‒ усмехнулся Бакс.
‒ Выглядит... неловко.
‒ Да, что ж, ты же все еще девственник, ‒ услышал я слова Бакса, ‒ поймешь, когда подрастешь.
‒ Я подмешаю в твои протеины эстроген, если скажешь так снова, Бакстер, ‒ сказал Ксавьер.
‒ Ты этого не сделаешь, крысеныш.
‒ Подумай еще раз, баранья башка.
Остального я уже не слышал, так как закрыл дверь наверху лестницы. Дрю хмыкнул мне в шею.
‒ Он девственник?
‒ Да, он странный, ‒ засмеялся я с ней. ‒ У него есть внешность и уверенность в себе, но у него пунктик насчет прикосновений. В прошлом году я пытался познакомить его с девушкой, эта цыпочка была подругой сестры моего друга, я знал, что она легкая в общении, знал, что она поможет брату, понимаешь? Но нет, маленький ублюдок не поддался. Сказал, что он будет ждать ощущения правильности.
‒ Это похвально, ‒ сказала она.
‒ Это очернение семейной репутации, вот что это, ‒ посетовал я, ‒ почти восемнадцать, а он еще девственник? Остальные потеряли ее куда раньше.
‒ Он ждет ту самую, Себастиан, ‒ вздохнула она. ‒ В этом нет ничего плохого. Я думаю, что это замечательно и благородно.
‒ Да, что ж... ради его же блага, я надеюсь, что та, кого он ждет, думает так же.
К тому моменту мы уже были в моей спальне, я закрыл дверь, запер замок и поставил Дрю на ноги.
‒ У меня вопрос, ‒ она положила руки мне на грудь, останавливая, когда я уже потянулся к ее одежде. ‒ Почему они называют тебя Баст?
‒ Это из-за Ксавьера, ‒ усмехнулся я. ‒ Когда он был маленьким и только учился говорить, то не мог выговорить мое имя. Получалось что-то вроде «Састиан» и «Сабашан», у него просто не получалось. Мы пробовали короткие версии, такие как «Себ» или «Бастиан», но те никогда не задерживались. Тогда однажды он назвал меня «Баст», и это прижилось, с тех пор это стало моим прозвищем.
‒ Оооу, это так мило! ‒ сказала она, с той самой визгливой интонацией, которую девушки используют для очаровательных вещей.
Я обхватил ее запястья одной рукой и прижал к двери.
‒ Я покажу тебе кое-что милое, дикая бестия.
Она медленно и томно моргнула, и в ее взгляд стал жарким и озорным.
‒ Даже так?
Одной рукой я удерживал запястья над головой, а другой стягивал с бедер ее лосины.
‒ Ага. Это так мило, что ты даже не поверишь.
‒ Это то, что живет у тебя в штанах и в какой-то мере напоминает анаконду?
‒ Возможно.
‒ Не уверена, что «мило» ‒ подходящее определение для монстра, которого ты зовешь членом... Баст, ‒ ее дыхание сбилось, когда я провел рукой по ее ноге к трусикам. ‒ Оо... боже, пожалуйста, прикоснись ко мне.
Мои пальцы скользнули внутрь.
‒ Ты чертовски мокрая, Дрю. Истекаешь соками для меня.
‒ Ничего не могу поделать, ты сводишь меня с ума, ‒ пролепетала она.
‒ Мне это нравится, ‒ сказал я, ‒ нравится чувствовать тебя мокрой, как сейчас, и знать, что это все для меня.
Я провел кончиками пальцев вверх по ее телу под плащем, который все еще был на ней, теперь капюшон упал ей на лицо.
‒ Мне жарко, ‒ выдохнула она. ‒ Сними мою одежду.
Я начал медленно расстегивать плащ, разведя в стороны полы, наконец отпустил одну руку, позволяя стянуть его и отбросить прочь. После чего снова поймал оба запястья и задрал ее футболку выше лифчика, а чашечки опустил под грудь, оголяя соски. Она задохнулась, когда я наклонился и взял один из них в рот, а ее руки стали вырываться и сопротивляться моей хватке. Я отказался ее отпускать, впрочем, мне нравилось чувствовать ее беспомощность в своих руках. Я смаковал ее соски, пока она задыхалась и извивалась, а затем скользнул пальцами в ее трусики напротив киски. Ее голова запрокинулась к двери, она издала громкий стон, когда я нашел ее клитор и стал дразнить его своими пальцами.
‒ Отпусти меня, Себастиан. Мне нужно к тебе прикоснуться.
‒ Пока что нет, ‒ пробормотал я. ‒ Я еще не закончил.
Я дразнил ее киску, лаская пальцами, кружа ими по клитору, сильнее возбуждая и сводя Дрю с ума, но не позволяя приблизиться к краю оргазма, чтобы она кончила.
‒ Я предупреждаю тебя, Себастиан. Отпусти меня.
Голос девушки был тихим, и я ее особо не слушал. Слишком сосредоточился на вкусе ее сисек, на ощущении ее киски вокруг моих пальцев.
Я продолжал дразнить ее, а потом ‒ без предупреждения ‒ мир завертелся, мне скрутили руки за спиной, и я упал на кровать, словно тонна кирпичей. Не знаю, что она сделала, даже когда я лежал на кровати, голова кружилась и была дезориентирована. Дрю сидела верхом на мне с диким блеском в глазах.
‒ Держи руки над головой, Себастиан, ‒ командно прошептала она с голодной улыбкой на лице.
Ну, допустим, решил я. Посмотрим, что она сделает.
Я просто усмехнулся в ответ и предложил ей свои запястья. Спустя секунду ее футболка была снята и обмотана вокруг моих запястий, связывая их вместе, а затем она привязала концы к простому железному изголовью.
Она посмотрела на меня сверху вниз.
‒ Теперь моя очередь заставлять тебя умолять, ‒ от звука ее голоса и взгляда в ее глазах по моему телу побежали мурашки. Она спустилась по мне так, что теперь сидела на моих ногах, добралась и расстегнула ширинку джинсов, потянув за молнию. ‒ Ты не надел нижнего белья.
Я лишь пожал плечами.
‒ Понял, что облажался, отпуская тебя, не хотел терять время и возиться с ним.
Она сдернула мои джинсы к лодыжкам, развернулась на мне, стащила ботинки, потом джинсы, и теперь я был голый и привязанным к собственной кровати, а девочка дьявольски хорошо умела вязать узлы, у меня не было и шанса освободиться, если она сама меня не отпустит: я дергал и пытался развязаться все время, но ничего не добился.
‒ Ну, ‒ сказала Дрю, стоя около кровати напротив моего лица, ‒ сейчас мы оба здесь, и ты в моей власти.
‒ Ни за что на свете я не распутаю этот узел, так что да, можно сказать, что я в твоей власти.
Она наклонилась и поцеловала меня в кончик носа.
‒ Себастиан, милый. Одну вещь обо мне ты должен уяснить, я не сплю со всеми подряд.
Она сбросила обувь и забралась на кровать рядом со мной, одетая лишь в бюстгальтер и лосины, которые все еще были спущены до середины бедра, обнажая трусики. Она перекинула ногу через мою грудь и снова меня оседлала, поднося промежность ближе.
‒ Итак, ты собирался снять мои штаны, но не совсем завершил работу, ‒ приблизила она свою обтянутую хлопком киску к моему лицу, ‒ закончи начатое, Себастиан.
‒ Так у меня руки связаны, дорогая. Как ты хочешь, чтобы я это сделал?
Ее усмешка была хищной.
‒ Зубами, тупица, ‒ ее усмешка превратилась в хищную.
‒ Так значит, да?
‒ Именно так. Ты меня завел и оставил неудовлетворенной, так что теперь будем играть по-моему.
‒ С чего бы это?
Она нажала большим пальцем на мою нижнюю губу и надавливала до тех пор, пока я не опустил челюсть, после чего проскользнула всем пальцем в мой рот.
‒ Медленнее, вот так. К тому времени, когда я с тобой закончу, ты будешь умолять о моей киске, ‒ ее глаза прикрылись, когда я начал посасывать ее большой палец, вылизывая его так эротично, как только умел. ‒ И ты не подумай, я планирую дать ее тебе, но только после того, как решу, что ты усвоил урок.
‒ И что это за урок, Дрю?
‒ Снимай, Себастиан. ‒ Она прижала большой палец к моим нижним зубам, чтобы удерживать мой рот открытым, а затем поместила пояс ее штанов для йоги между моими челюстями. ‒ Какой урок?
Я сжал его и потянул, а Дрю двигалась вверх, медленно проделывая путь из тугих лосин. Когда же она освободилась от них, то потянулась, расстегнула свой лифчик, сбрасывая его с плеч, а затем, слегка хихикнув, поместила его мне на голову, как если бы я решил надеть его вместо шляпы. Как тот чокнутый маленький синий засранец из диснеевского мультика. Ксавьер, кажется, любил его, что же это было? Про маленькое синее инопланетное создание и гавайскую девочку? Неважно. Как-то так.
‒ Истерический, ‒ сказал я с каменным лицом.
‒ Я тоже так думаю, ‒ сказала она, все еще хихикая. ‒ Урок, мой милый, сильный, красивый Себастиан, ‒ она сделала паузу, чтобы толкнуться ко мне бедрами, побуждая меня схватить резинку ее трусиков зубами, что я и сделал, ‒ в том, чтобы никогда не дразнить меня, если ты не ждешь, что я отплачу тебе той же монетой, плюс мне просто интересно.
‒ Считай, уже научила, ‒ сказал я. Мне не нравилось быть связанным и беспомощным. Моя уязвимость оказалась на совершенно новом уровне, и я все еще переживал из-за сцены с моими братьями.
‒ О, я так не думаю, ‒ вздохнула она. ‒ Пока нет. Отнюдь.
‒ Дрю... пожалуйста, развяжи меня.
‒ О, мой... уже умоляешь? ‒ она ухмыльнулась мне. ‒ Это будет весело.
Она извивалась передо мной, надо мной, дразня, потряхивая грудями перед моим лицом, а затем толкнулась своим естеством перед моим ртом, и снова отстранилась, медленно извиваясь, качнулась вверх, развела бедра в стороны. Она встала на колени, трусики сейчас находились чуть ниже ее бедер, развернулась, прижимаясь теперь попкой к моему лицу, и я взял ее трусики в зубы и потянул их ниже, обнажая эту красивую задницу. Она снова развернулась ко мне лицом, и рядом оказались несколько верхних дюймов ее сладкой киски, обнаженных для меня, и я украл поцелуй, пока она двигалась передо мной, побуждая завершить снятие трусиков. Когда же они снова оказались в моих зубах, она качнулась передо мной, прижав сладкую, изнывающую от желания киску к моему носу, я вздрогнул от легкого приступа боли, а она встала на кровать, нижнее белье болталось у ее коленей, и позволила трусикам упасть на мою грудь.
Она переступила через них, подцепила и снова села мне на грудь.
‒ Не перестаешь говорить какая сладкая у меня киска, ‒ сказала она, а в глазах снова плескалось озорство, ‒ докажи.
‒ Как? ‒ у меня была отличная идея, и я очень хотел доказать это.
Она подцепила трусики и понюхала их.
‒ Ты заставил меня завестись, Себастиан, ‒ она наклонилась ниже и прошептала, ‒ завестись так сильно, что я вся намокла и истекаю из-за тебя. Ты сам сказал... я намокла.
‒ Черт, Дрю. Я чувствую твой запах прямо сейчас.
‒ Именно. Я чувствую, как по моей ноге течет, ‒ она поднесла свою киску ближе к моему лицу, и я высунул язык, предвкушая ее соки на нем, ‒ ты хочешь вылизать меня дочиста?
‒ Черт, да, Дрю. Я вылижу каждый сантиметр твоей сладкой киски.
‒ Покажи мне.
Она взялась за металлический поручень изголовья и подалась ко мне.
‒ Вылижи меня дочиста, Себастиан. Я знаю, ты этого хочешь.
‒ Твою мать, я так и сделаю, Дрю. Я люблю твою сладенькую, идеальную киску.
‒ Даже так? ‒ Я застыл, уставился на ее тело, и встретился с ней глазами, осознавая, что я только что сказал. Она сузила глаза. ‒ Ты любишь только мою киску? Как насчет всего остального?
‒ Я... ‒ не имел ни малейшего понятия, что я должен сказать. То, что я люблю ее киску было лишь фигурой речи, и я пока не был готов сказать эти присловутые три слова, ‒ я просто... ‒ Паника накрыла меня, потому что она ждала, а я не был готов, я так чертовски не был готов...
‒ Расслабься, Себастиан, ‒ рассмеялась она, ‒ я просто над тобой подшутила, ‒ она скользнула вниз по моему телу и поцеловала в губы, ‒ ты не должен это говорить. Сколько мы знакомы? Меньше трех дней? Я не более готова услышать это, чем ты ‒ произнести. Это был просто розыгрыш. Расслабься.
‒ Ни хрена не смешно.
Она снова подвинулась выше, располагая свою киску напротив моего рта.
‒ Еще как смешно. Ты бы видел свое лицо, ‒ она сбилась с дыхания, когда я поддразнил ее, открывая своим языком, ‒ да, вот так. Лижи меня лучше, Себастиан, и я награжу тебя.
‒ Люблю вознаграждения.
‒ Это тебе понравится, ‒ она подняла свои волосы обеими руками и извивалась, пока я смаковал ее киску со всем своим мастерством, ‒ есть у меня кое-какие планы, включающие твой огромный член и мое экстраординарное отсутствие рвотного рефлекса. И тебя... выкрикивающего мое имя так громко, чтобы соседи вызвали полицию.
‒ Мммммммм? ‒ я лишь промычал, слишком занятый попыткой заработать свою награду, чтобы остановиться и ответить.
‒ О да, еще будет очень хорошо, Себастиан... оо, боже, да, именно так, здесь... о черт, черт, черт... этот язык! О мой бог, Себастиан... где ты этому научился? Иисусе... не важно, не хочу даже знать. Я просто рада, что ты научился, потому что, боже, это так чертовски хорошо.
‒ Мне будет так же хорошо? ‒ прервался я, чтобы спросить и посмотрел на нее.
Она зарылась пальцами в мои волосы.
‒ Меньше говори, больше лижи... я уже близко, ‒ она извивалась, прижимаясь ко мне, пока я делал это так, как ей хотелось больше всего: сначала медленно, обводя языком вокруг клитора, но по мере приближения к оргазму все сильнее ускорялся и порхал непосредственно по ее клитору, а когда она начала кончать, всосал ее клитор в рот и стал дико молотить по нему языком, сводя ее с ума. ‒ Это будет лучшее, что ты когда-либо ощущал. Я собираюсь отсосать тебе так хорошо, что ты забудешь собственное имя, и это только начало. О боже, боже... да, да... ДА! Себастиан, черт возьми, ты заставляешь меня кончить прямо сейчас.
Если бы я не был настолько сосредоточен на том, чтобы довести ее до оргазма, я мог бы признаться еще кое в чем: мне нравится то, как быстро она кончает, что довести ее до оргазма не составляет труда, и мне нравится видеть, как она кончает, как отпускает себя, полностью отдаваясь оргазму, то, как ее бледная кожа краснеет, и как покрывается потом от усердия ее верхняя губа, и набухание ее грудей, и складочки на ее лбу.
Я ничего из этого не сказал, но я так думал. И это само по себе пугало.
Но затем она начала кончать и это заняло все мои мысли, теперь все, что меня заботило: вылизывание тугого орешка ее клитора, и втягивание его в рот, и метание головы из стороны в сторону и сверху вниз, пока она вскрикивала сквозь стиснутые зубы и трахала мое лицо дикими толчками своих бедер.
Когда же она, наконец, прекратила кончать, после долгих вздохов, метаний, судорог и извиваний у моего лица, то в итоге рухнула на меня, тяжело дыша и сжимая мои плечи.
Я дал ей пару минут на то, чтобы восстановить дыхание, а затем переместил под ней свой вес, подталкивая ее.
‒ Ты, кажется, упоминала какие-то планы.
Она села с хитрой улыбкой на лице.
‒ Кажется, что-то такое было, нет? ‒ она сделала вид, что задумалась. ‒ Что же я обещала сделать? Не могу вспомнить.
‒ Ты говорила, если я верно помню, что у тебя были планы, включающие мой огромный член и твой отсутствующий рвотный рефлекс.
Она соскользнула с меня, чтобы сесть рядом.
‒ Ах, верно... те планы, ‒ она взяла мой член в кулак и изучающе погладила, ‒ теперь припоминаю.
Она медленно меня поглаживала, пока у меня полностью не встал.
‒ Пожалуй, есть пара вещей, о которых я должна упомянуть, ‒ она убрала свои волосы назад в конский хвост и завязала резинкой со своего запястья. ‒ Во-первых, у меня действительно нет рвотного рефлекса.
Она подняла мой член от тела и наклонила так, чтобы он стоял строго вверх от паха. Провела по нему еще пару раз, медленно. А потом склонилась надо мной, глядя глаза в глаза. Она открыла ротик, соблазнительно облизала губы, а потом, не разрывая зрительный контакт, опустила свои губы на головку моего члена.
Черт, ох, черт, ох, черт.
Сантиметр, два, три... она моргнула, принимая меня все глубже и глубже. Затем отстранилась, повторно облизала губы, одарив меня легкой дразнящей ухмылкой, и снова взяла меня в рот. И черт, черт, матерь божья, она не шутила. Рвотный рефлекс НУЛЕВОЙ. Раньше у меня бывали действительно отличные минеты, но ни одна девушка никогда не делала того, что сделала Дрю, а именно, взяв весь мой член в рот и глубже в горло.
Раньше это никогда не имело для меня значения, так как цель минета, как правило, заключалась в том, чтобы удовлетворить меня как можно быстрее, поэтому попытки девушек сделать глубокий минет казались какой-то бессмыслицей. Просто высоси меня досуха и покончим на этом, так? Но что тогда делала Дрю? Это было... что-то принципиально иное, что-то, чего я прежде никогда не испытывал. Это было... чертовски эротично. Соблазнительно. Дразняще. Она принимала меня медленно, дюйм за дюймом, глаза на меня, рот, обхвативший мой член, спускался все ниже и ниже, язык трепетал на моем стержне, пока я скользил все глубже и глубже. И тогда, черт возьми, она приняла меня всего, каждый дюйм моего члена в ее горле, она снова моргнула, глядя на меня радостно, гордо, с нетерпеливым блеском, ее ноздри вздувались, а горло шевелилось, будто она глотала мой ствол, ее нос находился у самого моего живота.
А затем она вынула его так же медленно, как принимала, неспешно, ни разу не отведя глаз.
Клянусь яйцами, от одного этого я чуть не кончил. Взгляд ее глаз, вид моего члена, широко растягивающего ее ротик, ее губы, скользящие по моему влажному стволу...
Она выпустила мой член изо рта с громким хлопком.
‒ Все демоны ада, Дрю... ‒ я ахнул, ‒ что... хм... а что было во-вторых?
Почти лениво она погладила мой член обеими руками, ее слюна сделала меня скользким.
‒ Ой. Лишь то, что я планировала заставить тебя наслаждаться этим, но это еще не значит, что я дам тебе кончить. Или что это будет быстро.
‒ Что ты имеешь в виду?
Она только улыбнулась мне и лизнула головку члена.
‒ О... увидишь.
ГЛАВА 13
Дрю
Блин, блин, блин. Что, черт возьми, я делаю? Это была не я. По крайней мере, больше нет. Тем не менее, раньше я была такой.
Пребывание с Майклом меня охладило, изгнало из меня фрика. А мне ведь нравился разврат. Не суперзверские извращения типа хардкорного БДСМ или типа того, просто... немного дикости, если в этом есть какой-то смысл. Я была безумна. Я была одинока и возбуждена, и не видела причин сдерживаться. Это было не из-за проблем с отцом, поскольку отец всегда находился рядом со мной и всегда был замечательным, но как один из лучших детективов полицейского департамента Сиэтла, он был довольно занятым парнем.
Я одичала, что я могу сказать? Я хотела внимания, хотела любви, желала, чтобы меня хотели. Так что я была слегка сумасшедшей. Множество парней, множество жарких и тяжелых ночей и чувство вины на следующий день. Я не думала, что кто-нибудь действительно знал всю глубину моего безумия в те годы, поскольку не было никого, кому бы я могла рассказать. У меня никогда не было подруг, что являлось прямым результатом того, что мама оставила меня в столь юном возрасте; я не доверяла женщинам. Никогда этого не делала и, вероятно, никогда не буду. Из чего следовало, что у меня не было никого, кто отговаривал бы меня от плохих решений, таких как жить вместе с Майклом в течение четырех лет.
Отдавать ему всю себя, ничего не получая взамен.
Позволить ему сгладить меня, вынуть из меня подлинную индивидуальность. Его друзья были скучными, его работа была скучной, его жизнь была скучной... он был скучным. Мне было скучно. Мне было скучно на моей работе, у меня не было друзей и Майкла, хотя я и любила его, или думала, что любила, теперь у меня на этот счет возникли сомнения, я начала понимать, что была глубоко несчастна. Майкл даже близко не удовлетворял меня в постели. Он любил заниматься сексом всегда в одной позе – миссионерской – пока не кончал, на этом все. Обычно он вспоминал, что стоило подготовить меня к оргазму прежде, чем начать, так что как любовник он кое-чего стоил, но не было никакого разнообразия, никакой остринки или причуд. Просто... неинтересно. Не то чтобы плохо. Секс никогда не был плохим. В противном случае я бы не оставалась с ним так долго, но это было просто... неинтересно.
А я не любила, когда неинтересно.
Думаю, в этом была вся суть моих взаимоотношений с Майклом: он заставлял меня чувствовать себя нормальной. Я выросла среди копов, изучала боевые искусства с тех пор, как научилась ходить. Проводила на стрельбище столько же времени, сколько и в библиотеке, а в додзе столько же, сколько и в классе. Я могла продержаться в одиночку против троих людей с черным поясом за раз, могла выпустить обойму плотной группой в яблочко из девятимиллиметрового с двадцати пяти ярдов. В восемнадцать я прыгнула с парашютом с отцом, а в девятнадцать совершила свой первый сольный прыжок. Я могла метнуть нож и поразить цель. Была на «ты» с большинством полицейских Сиэтла.
Не нормально... совсем.
Майкл был нормальным. Даже его семья была «нормальной» разновидностью неблагополучной. И пребывание с ним в какой-то степени заставляло меня соответствовать ярлыку «нормального человека».
Но то была не я.
Вот она я.
Окруженная кучей диких, доминирующих альфа-мужчин, которые, казалось, приняли меня по номиналу и не имели привычки задавать вопросы. Мужчин, которых не пугало то, что я могу сойтись в рукопашной с морпехом и справиться, а наоборот впечатлило. В постели с большим, крепким, сильным, мощным, татуированным барменом со сбитыми в драке костяшками, золотым сердцем, если только ты докопаешься до него через угрюмое поведение, и огромным членом. Мужчиной, позволившим связать его и дразнить. Я не сомневалась, что он мог порвать эту хрупкую футболку на кусочки, если бы захотел, но продолжал позволять мне делать то, что я хотела, достаточно уверенный в себе, чтобы позволить мне идти своим путем и знать, что для него это будет хорошо.
Я не покинула этот крохотный кусочек Кетчикана, но даже так здесь я чувствовала себя как дома больше, чем в Сиэтле, где пожила всю жизнь. Горы вдалеке, постоянный клекот чаек и шум волн из доков – это напоминало мне Сиэтл в какой-то степени, но была здесь какая-то дикость, притягивающая меня.
Прямо как мужчина передо мной.
Он был твердый как камень, сочился предэякулятом и пульсировал в моих руках. Его глаза были затуманены желанием, его тугие мышцы напряглись от усилия оставаться неподвижным. Его член был мокрым от моей слюны, и я могла сказать, что он уже еле сдерживался. Ну и ну, а я ведь только начала. Я уже знала все, что он скажет. Знала, что он был близок к разрядке и сдерживался, и точно знала, когда нужно отступить, чтобы он не кончил прежде, чем я буду готова.
Он уже подарил мне один оргазм, и я планировала вытянуть из него еще несколько прежде, чем позволю ему кончить.
Себастиан зарычал и подбросил бедра, и я поняла, что затянула паузу, задумавшись и глядя на него.
– Дрю? Ты в порядке?
Я опустила кулак вдоль его члена.
– Более чем в порядке, – еще одно медленное движение, затем я наклонилась и слизнула предэякулят так, словно ела мороженое рожок. – Просто... внезапно кое-что осознала на свой счет.
– И какого рода это осознание? – спросил он, стараясь говорить нормально, а не задыхаться от наслаждения.
Я обхватила губами пухлую головку его члена и обвела его языком, затем остановилась, чтобы ответить:
– Лишь то, что я никогда по сути не чувствовала себя на своем месте в Сиэтле. Это дом моего отца, не мой. Моя жизнь там была не тем, чего я хотела, я лишь старалась распорядиться наилучшим образом тем, что имела.
Он рыкнул, когда я снова обхватила его своим ртом и стала принимать сантиметр за сантиметром его толстый и пульсирующий член.
– И как, ты осознала где... черт, черт, Дрю, это так чертовски приятно... где твое место?
Я приняла его всего, сглотнула, чтобы мышцы глотки зашевелились вокруг него. Отстранилась, снова качнулась вниз, отстранилась, качнулась... вынула его изо рта, а затем снова глубоко приняла, дразня его, трахая его своим ртом, пока не добилась того, что он начал стонать и раскачиваться.
Когда я, наконец, позволила ему выбраться из своего рта, то удовлетворенно вздохнула от вида того, как его массивный член весь блестел от влаги из моего рта и истекал за секунду до взрыва. Какой же у этого мужчины красивый член. Я обхватила пенис ладонью и поцеловала его сбоку.
– Я действительно люблю твой член, Себастиан.
– Мой член тоже тебя любит, Дрю, – простонал он.
Я без предупреждения снова приняла его до самой глотки.
– Черт, срань господня! Как, мать твою, ты это делаешь?
– Магия, – усмехнулась я, после того как отстранилась.
– Мне нравится твоя магия.
– Я так и думала.
Я гладила его длину обеими руками медленно, ритмично, пока он не начал толкаться в мой кулак, стонать и ругаться сквозь стиснутые зубы.
– Дрю, черт... мне нужно кончить.
– Н-да? – я обхватила рукой его яйца. – Они кажутся довольно напряженными. Они болят?
Он реально заскулил, когда я всосала эти пухлые чувствительные шарики в свой рот:
– Все болит, Дрю. Так чертовски плохо. Мне нужно кончить.
– Я не слышу твои мольбы, Себастиан, – сказала я, поглаживая его член одной рукой и массируя яички другой, и облизнула член до самого кончика. – Думаю, мне нужно услышать, как ты умоляешь меня позволить тебе кончить.
– Просить? Черт, Дрю, да я здесь умираю... мне так чертовски больно. Мне необходимо быть внутри тебя, ощутить твою киску, дикая бестия. Пожалуйста. Пожалуйста. Хочешь, чтобы я умолял? Я умоляю. Пожалуйста, дай мне кончить.
Я отпустила его, снова оседлав.
– Хмммм... думаю, ты достаточно сильно отчаялся, но не совсем. И, думаю, сначала мне нужен еще один оргазм.
– Я в полнейшем отчаянии, Дрю. Клянусь.
Я скользнула вверх по его груди, поднося свою киску к его губам:
– Поцелуй меня там снова, Себастиан.
– Черт, Дрю... да я мог бы провести каждую чертову секунду своей жизни, вылизывая твою сладкую киску и никогда не насытиться, – он был так же хорош, как и его слова, и закопался своим лицом в мои складочки, молотя языком, посасывая губы и потирая киску.
Каждую секунду своей жизни? Прозвучало слишком похоже на признание в любви, Себастиан.
Я так подумала, но не стала ничего говорить. Не было смысла. Он это понимал. Я это понимала. Мне не нужны были слова, по крайней мере, не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Но сейчас понимание того, что он так сильно меня хотел, и что я так сильно хотела его... чувствовала себя как дома рядом с ним, в его руках, в его жизни, даже в окружении его безумных братьев... этого было достаточно. Более чем достаточно.
И тут я утратила всякую возможность соображать, ведь его талантливый рот подтолкнул меня к грани, а потом и за нее, заставляя меня рушиться и метаться в новом оргазме такой мощности, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать в голос, но даже так из меня вырывались всхлипы, и стоны, и скулящие вздохи, и, даже когда я кончила, он не отступил, просто продолжил истязать меня, пока я раскачивалась у его лица и всхлипывала в такт движениям, вцепившись пальцами в его волосы, кончала, и кончала, и кончала...
Я отстранилась, задыхаясь, и уставилась на него: его рот и подбородок все были в моей смазке.
– Мне нравится, как ты выглядишь. Весь измазанный моими соками, – сказала я. – Думаю, оставлю тебя в таком виде.
– А как насчет того, чтобы просто оставить меня и точка? – почти выдохнул он.
Я заскользила своей изнывающей пульсирующей киской вниз по его груди к животу, оставляя влажную полоску желания на его теле. Затем подтолкнула его член навстречу моему отверстию, зависла так на мгновение, и наши тела слились, мои груди на его груди, мои руки на его плечах.
Я набросилась на него, принимая по самое основание, и задыхаясь, когда он раскрывал меня.
– Себастиан...
– Дрю?
– Что, если я никогда не уеду обратно? – спросила я, полностью усевшись на его член, когда он меня растягивал, моя киска горела. – Мне здесь нравится.
– Мне нечего тебе предложить, – он повел бедрами, погружаясь еще глубже. – Наверно, так будет всегда. Этот бар, мои братья... черт, я такой, как есть сейчас... вот и все. Это все, что когда-либо будет. Я не прогрессивный тип, сладкая. Не нуждаюсь в шикарном доме и прочем дерьме. Желаешь остаться здесь? Ничто не сделало бы меня счастливее, но это должно быть то, чего ты действительно хочешь... Кетчикан, моя сварливая задница и мои семь уродливых надоедливых глупых братьев.
– Имеешь в виду своих семерых великолепных, потрясающих братьев?
– Ага... нет. Уродливых и надоедливых. Но они мои, и они идут в комплекте, я полагаю.
– Мы же только встретились, – я застонала, когда он снова повернул бедра, наполняя меня, двигаясь внутри меня, – знаешь, это попахивает безумием.
– Я знаю твою сексуальную задницу меньше трех дней, но уже запал, Дрю. Вот все, что я знаю. Безумие? Что ж. Пофиг. Мне без разницы, как ты это назовешь. Может, что и изменится для одного из нас или обоих. Этого мы не знаем. Все, что я знаю сейчас, – это то, что я не могу насытиться тобой, и мне нравится, что ты здесь, и я себе больше нравлюсь таким, каким становлюсь рядом с тобой.
Я начала двигаться, поскольку больше не могла переносить душевных разговоров и эмоционального напряжения. Весь смысл происходящего был в том, чтобы отвлечь его от боли, помочь оставить позади тот груз, что он отпустил благодаря братьям, показать, что эмоциональная зрелость и уязвимость казались мне сексуальными.
Но каким-то образом все вылилось в это.
Он был во мне. Как в буквальном смысле, так и в метафорическом тоже. В тот момент, когда вошла в этот бар, я почувствовала себя спокойнее, будто оказалась на своем месте. И дело было не в баре самом по себе, пожалуй, все дело было в этом мужчине. Была ли я влюблена? Возможно. Все шло к тому. Но даже если и не была, то однозначно поняла, что чувства, которые я испытывала к Майклу, не имели ничего общего с любовью. Привязанность, конечно. Я волновалась за него, по крайней мере, тогда. Сейчас я его просто ненавидела. Но это точно не было любовью, ведь чувства, что я испытывала к Себастиану спустя каких-то сорок восемь часов, заставили померкнуть все, что было между мной и Майклом на протяжении четырех совместных лет. Теперь все казалось глупым, ничтожным, хлипким и слабым, как огонек крохотной свечи, таящий от недостатка кислорода. Себастиан же был как пожар, горячий, величественный, опасный и неконтролируемый.
Его было не остановить.
Не уверена, что хотела бы это сделать... по факту, я знала, что не хотела.
Боже, боже, боже, он ощущался таким чертовски потрясающим внутри меня. Райски. Уютно. Идеально. Восхитительно. Словами не передать.
Да и к чему слова, если Себастиан был не из тех, кто обращал внимание на сказанное, он ценил поступки. Можно до посинения повторять, что любишь, но, если поведение говорит об обратном, это ничего не значит, ибо неправда. Это еще один урок, усвоенный мной благодаря Майклу. Но поскольку Себастиан был человеком немногословным, он не стал бы говорить чего-то, чего на самом деле не имел в виду. Он был не из тех, кто сотрясал воздух впустую.
– Черт, Дрю, ты сводишь меня с ума, дикая бестия, – его голос разлился во мне глубоким рычащим гулом.
Я потерялась в нем, чувствовала его, думала о нем, что только помогало дразнить его сильнее, делая его безумнее. Но это только служило моим целям. Я хотела, чтобы он обезумел.
Я приподнялась на руках, опираясь на его грудь, качнулась бедрами вперед, почти вынимая его из себя, поднялась на коленях, чтобы его член вышел из меня.
– Свожу тебя с ума? Я? – Я наклонилась и прикусила его подбородок. – Себастиан, милый, да что ты знаешь о безумии?
То, что я делала, иначе чем тверком, было не назвать. Я подбрасывала задницу вверх и вниз жестко и быстро короткими лаконичными движениями, так что его член погружался и выходил из киски в порывистом ритме пулеметной очереди. Спустя каких-то тридцать секунд он начал извиваться, спина прогнулась, и он начал дергать футболку, пытаясь освободиться, ворча и рыча как дикарь.
Я скакала на нем, пока он не оказался на самом краю оргазма, напряженный, выгнутый, упекающийся и рычащий.
– Черт, черт, Дрю, мне очень сильно нужно кончить, Дрю!
Я приподняла бедра так, что он выскочил из меня.
– Я еще к этому не готова, – сказала я и поцеловала его, чтобы смягчить жало потери моей киски.
– Бл*дь! Черт побери, Дрю. Мне кажется, ты уже достаточно отомстила. Хватит.
Я укусила его нижнюю губу так, что он зарычал от боли.
– Вообще-то, я в этом не совсем уверена. Думаю, я могла бы подразнить тебя подольше. Еще... хм... час, или около того.
Его рев был нечеловеческим. Он потянул за скрученный хлопок футболки, мышцы вздулись, на руках проступили вены. Я услышала, как расходятся швы, еще один рык, рывок вверх и ткань поддалась, освобождая руки.
Он оказался на мне в мгновение ока.
Перевернувшись, он схватил меня за запястья и дернул к себе на грудь.
– Ну, все, писец тебе, – пророкотал он.
Я извернулась и наклонилась, чтобы поцеловать его в нос.
– Вот и славно, – выдохнула я.
– Ах, ты грязная маленькая проказница! – усмехнулся он. – Ты ведь специально меня доводила, да?
Я почувствовала, что меня поднимают, когда он захватил меня в капкан рук и водрузил к себе на колени.
– Возможно.
– Пытаешься свести меня с ума?
– Мне нравится, когда ты такой дикий, – сказала я, все еще находясь в его руках и чувствуя себя абсолютно уверенно и безопасно там, где была. – Плюс, мне не нравилось видеть тебя расстроенным.
Он прижался своими губами к моим в кратком нежном поцелуе, ощущавшемся, как безмолвная благодарность, а затем до боли прикусил мою губу так же, как я поступила с его.
– Я всегда дикий, Дрю.
– Хорошо, – прошептала я, – покладистость для слабаков. Плавали – знаем, все кончилось свадебным платьем. Спасибо не надо.
Его губы изогнулись в хищной улыбке, а потом он бросил меня на кровать лицом вниз, стал на колени позади, схватил меня за бедра и подтащил к себе. Я бросила взгляд через плечо и вздрогнула при виде его. Татуировки, покрывавшие его руки, плечи и грудь узорами и завихрениями чернил превращали кожу в холст, обволакивая бугристые мускулы яркими цветами и дерзкими рисунками. Он был огромным и сильным позади меня, его руки погладили мою спину, обвели задницу и сжали бедра.
Он взял свой массивный член одной рукой, поддразнил пальцами мое отверстие и направил себя в меня неспешно, плавно, пока его бедра не слились с моей задницей. Кратковременная пауза, а затем он начал выходить, выскальзывать. Намеренно медленно.
Еще один медленный ленивый толчок, его руки блуждали по моим бедрам и заднице, восхваляя их своими руками, поклоняясь мне прикосновениями.
Наконец, он наклонялся к моей спине и собрал мои волосы.
– Это вся нежность, на которую хватает моего терпения, – прорычал он.
Я извивалась перед ним, подталкивая к нему свой зад и направляя его член в себя:
– Сказала же, Себастиан, я не хочу нежно.
Он рвано выдохнул, а потом усилил хватку на моих волосах, и потянул за них назад. Он с рыком вогнал в меня член, а его ладонь хлестнула по заднице, заставляя ее гореть и дрожать.
– Так, говоришь, ты хочешь грубо?
– Я так и сказала, – я ахнула, сбившись с дыхания от жалящей боли и неги его прикосновений.
А потом он начал меня трахать. Сильно. Грубо. Он входил в меня жестко и быстро, его член беспощадно долбил мою киску, кожа шлепала о кожу, наши голоса сливались в криках и проклятьях. Время от времени он шлепал мою задницу, но в основном... просто трахал.
И боже, это было самое невероятно, что я когда-либо ощущала.
Потому что я бросила взгляд через плечо и его глаза пылали, пронизывая меня, а его тело двигалось в идеальной гармонии с моим, давая мне именно то, чего я хотела, в чем нуждалась, в чем я даже не предполагала, что нуждалась.
– Бл*дь, Дрю. Ты такая чертовски невероятная, – он обхватил меня за оба бедра и с силой притянул к себе, толкаясь вперед, чтобы погрузиться еще глубже. – Ты очень красивая, Дрю. Хочу почувствовать, как ты кончаешь вокруг моего члена, увидеть, как ты распадаешься на части для меня.
Я проскользнула одной рукой между бедрами и ущипнула клитор, и этого хватило. Всего одно небольшое касание – и я вспыхнула огнем, потрясающая красота его члена внутри меня, его слов, его силы, и легкое круговое прикосновение моих пальцев к клитору…
– Себастиан, я кончаю, боже… я кончаю! – воскликнула я.
– Черт… я чувствую это, детка. Чувствую, как твоя вагина сжимает меня…
Я сжала еще сильнее, трясясь, дрожа, рассыпаясь на осколки от оргазма. Огонь кульминации усиливался его дикими толчками, необузданной страстью его движущегося члена.
– Черт, детка. Не хочу, чтобы это прекращалось, но я больше не могу терпеть. Я должен кончить, Дрю.
Что-то всколыхнуло в моей голове, но я была слишком охвачена ощущением собственного оргазма, чтобы остановиться и подумать. Я самозабвенно двигалась, сминая простыни и хлопаясь об него своей попкой, его член работал, как поршень, и я принимала его, задыхаясь от криков, и вздохов, и шепча проклятья и его имя снова и снова...
– Себастиан, Себастиан, боже да, Себастиан!
Затем я почувствовала, что его толчки замедлились, и мысль, крутившаяся в моей голове, обрела форму.
– Черт! Не кончай в меня, Себастиан!
– Бл*… – прорычал он.
Он напрягся, вышел из меня, и я почувствовала движение его кулака.
Я перевернулась на спину, и он оседлал мои бедра, я убрала его руку, взяла толстый скользкий пульсирующий член в руки и размазала наши соки по его стержню, а затем импульсивно обхватила его твердую задницу, направляя его вперед. Он придвинулся ближе, глядя глаза в глаза дико, необузданно, отчаянно, стиснув зубы и балансируя на грани оргазма.
Я лежала перед ним, взяв его в рот и ощущала собственный вкус в сочетании с его, вкусы смешивались, дымный, мускусный, резкий и соленый.
– Я не могу, черт, Дрю... мне нужно кончить, я не могу нахрен остановиться на этот раз, – сказал он с надрывом.
Я лишь простонала, сжала в руке его длину и обхватила яички, провела пальцем под ними, помассировав чувствительное место там, и трахала его своим ртом до тех пор, пока в мои волосы не погрузилась рука, и он сам не начал меня притягивать.
– Мммммм... – я застонала и его глаза соскользнули к моим, я отпустила его ствол, обхватила задницу и раскрыла свое горло, и он понял, что я пыталась сказать.
Он зарычал, запутался обеими руками в моих волосах и отпустил себя, позволил себе трахать мою глотку, зная, что я могу это принять, что я хочу этого. И я хотела. Хотела. Все, что мне нужно было в тот момент, – видеть, как он теряет контроль, чувствовать, как его отпускает и знать, что он нашел во мне то, в чем нуждался. Доставить ему все наслаждение, какое только могла.
Он рыкнул, его бедра подались вперед, и я почувствовала наш вкус, ощутила его толщину на своих губах и его длину на языке.
– Твою ж мать, я кончаю, Иисусе... матерь божья, Дрю, Боже... Дрю!
Когда он усилил напор, я перехватила инициативу и отстранилась так, чтобы у меня во рту оказалась его головка. Я сосала, и мычала, и щелкала языком, ощущая мускусный вкус и чувствуя, как его хватка в волосах болезненно сжалась, и тогда он излился, а я сглотнула; он стонал долго и низко, пока кончал и кончал, его сперма была солоноватой и почти сладкой, а еще острой, густой и теплой на моем языке. Я глотала и глотала, а он все еще кончал. Наконец, он прекратил, и я снова приняла его глубоко в свое горло, пока он не содрогнулся и не вышел, рухнув на спину.
Спустя несколько минут тишины, когда мы пытались восстановить дыхание, он обвил меня своими руками и прижал в груди.
– Ты не на таблетках?
– Никаких противозачаточных, – покачала я головой. – Они слишком сильно конфликтуют с моими гормонами, меня всю раздувает, и я набираю вес, так что нет, мне не подходит никакая контрацепция кроме презервативов, – я потянулась и поцеловала его в подбородок, – прости за это.
Он провел большим пальцем по моей щеке.
– Просто рад, что ты успела, пока не стало слишком поздно. Прости, Дрю. Я даже не притормозил, чтобы подумать об этом, – произнес он огорченно, стуча себя кулаком по лбу. – Боже, я такой чертов мудак.
– Все нормально, Себастиан, – я поймала его руку и поцеловала костяшки, – здесь есть и моя вина. Ты не мудак.
– А ты ведь намеренно делала так, чтобы я слетел с катушек, – одна его бровь приподнялась.
– И не сожалею, – потерлась я носом об его шею. – Просто в следующий раз нужно не забыть презерватив.
Он играл с моими волосами, потирая их между большим и указательным пальцами.
– Такими вещами ты сводишь меня с ума, я не могу нести ответственность за то, как реагирую. Если дразнишь медведя, тебя непременно укусят, сладкая.
– Я запомню, – пробормотала я.
– Хорошо. Будь добра. Ведь, дорогая, если ты хочешь дикого, будет тебе дикий.
Я наклонилась и поиграла с его пенисом.
– Мне казалось, я довольно наглядно доказала, что могу справиться с любым диким зверем, что живет в тебе.
Его член затвердел в моей руке, а Себастиан смотрел на меня блестящими голодными глазами, когда я ласкала его эрекцию.
– Думаю, ты довольно неплохо справилась, – он схватил меня за бедра и забросил на себя, – но мне кажется, тебе необходимо предоставить немного больше доказательств.
Я потянулась, достала из выдвижного ящика презерватив, надорвала, открывая, упаковку и раскатала по всей его длине.
– Думаю, у меня в запасе найдется еще пара трюков.
– Н-да? Например?
Я развернулась лицом к его ногам, впуская его в себя.
– Лучше держись за что-нибудь, Себастиан. Я собираюсь взорвать твой мир.
– Я думал, ты только что это сделала, – сказал он, хватая меня за задницу.
Я наблюдала через плечо, когда медленно начала объезжала его в позе обратной наездницы.
– Это была просто закуска.
– Тогда я, нахрен, не могу дождаться основного блюда.
– Оно начинается с чего-то отдаленно напоминающего это... – я медленно повела бедрами по широкой окружности.
– Твою мать...
ГЛАВА 14
Себастиан
Я безбожно совру, если скажу, что мы с Дрю не провели остаток дня трахаясь. И, боже правый, эта женщина была ненасытна. Мы трахались, и трахались, и трахались, и она оказывалась на мне сразу же, как только мой член был готов, а Дрю Конноли была настолько чертовски великолепна, что готов он был уже через каких-то десять-пятнадцать минут.
Наконец, она отключилась. Мы зашли в комнату где-то в час дня, а на тот момент, как Дрю заснула в моей постели, было уже восемь вечера. Фланелевая простынь прикрывала лишь ее сладкую округлую аппетитную задницу, оставляя все остальное обнаженным и таким красивым, что у меня перехватывало дыхание от одного взгляда на нее. Убедившись, что она спит, я дотянулся до пары тренировочных шорт и вышел из комнаты. Мои братья тусили в гостиной у телика, играя в видеоигру.
Но когда я остановился и задумался на мгновенье, то понял, что что-то изменилось.
Телевизор, висевший на стене, был новым, и он был ОГРОМНЫЙ. Где-то шестьдесят, а то и все семьдесят дюймов в диаметре, старому, к слову, было уже четыре года, и экран не достигал и пятидесяти дюймов. Телик был действительно гигантским, и вместе с тем его толщина едва ли достигала двух-трех дюймов, экран был почти плоским, и картинка казалась настолько безумно четкой, что кружилась голова. К тому же, несколько часов назад у меня не было игровой приставки, а теперь появилась.
Картинка с игрой на экране была разбита на четыре разных секторах, каждый из которых показывал что-то свое. Это была какая-то стрелялка, вот все, что я мог сказать. Пока я рос, у меня не было времени на видеоигры, хотя близнецы и Лусиан были зависимы от них, и даже Ксавьер, хотя и в меньшей степени.
Я стоял в коридоре и созерцал. Очевидно, наконец, появились Канаан и Корин, так что гостиная от какофонии воплей напоминала хлев. Бакстер, Зейн и Ксавьер жались на кушетке с джойстиками в руках. Канаан и Корин стояли позади них, Кан держал джойстик, пока Кор стоял рядом, толкал его и выкрикивал: «НЕТ, ты долбаный идиот, вот туда, НЕТ, в другую сторону, да, туда, теперь давай вниз по коридору...»
Ксавьер прибывал в своем привычном молчаливо напряженном «Я», наклоненный вперед с локтями на коленях и торчащим сбоку кончиком языка, он слегка раскачивался вперед-назад, двигаясь так же, как в фантазийном мире игры, кажется, это была новая версия «HALO», хотя я мало что в этом понимал. Зейн и Бакстер тоже оба отстреливались, толкая и матеря друг друга, устраивая беспорядки даже когда играли. Брок же сидел в удобном кресле с бутылкой пива в руках и наблюдал за игрой с улыбкой на лице.
Потом Брок заметил меня.
‒ Наконец-то, дикий зверь выбрался из своей берлоги! ‒ сказал он с ярко выраженным австралийским акцентом.
Это остановило игру, и шесть пар глаз устремились на меня. Канаан и Корин двигались одновременно с этой их странной инстинктивной синхронностью. Они зашвырнули свои джойстики и бросились ко мне, заключая в медвежьи объятья.
‒ БАСТ! ‒ выкрикнули они в унисон.
Канаан и Корин выглядели прямо как рок-звезды, коими и являлись. Они были одного со мной роста, где-то сто девяносто сантиметров, но между собой самую малость различались по росту и поджарости тела. У Канаана были длинные распущенные и растрепанные волосы, постоянно падавшие ему на глаза, и зачатки бороды. Корин из них двоих был более резким, он щеголял суровым андеркатом с длинными верхней и левой частью, зачесанными назад через всю черепушку, кончики же были окрашены ядовито-синим. У обоих были начатые татуировки рукава, пустые места на которых показывали, где будут находиться новые татуировки. Оба были одеты в узкие джинсы с заниженной талией и дырами на коленях и бедрах, футболки с выцветшим рисунком и довершали их лук декорированные маркерами конверсы All-Stars. Каким-то чудом им удавалось сохранять свой индивидуальный стиль, у них все было почти-но-не-совсем одинаковым, и этого хватало, чтобы никогда не спутать одного близнеца с другим.
Одно время они играли в эту игру: одевались одинаково, выглядели одинаково, так что ты никогда не знал, с кем из близнецов общался. Они и зрителей на шоу разводили точно так же, один из них был на соло-гитаре и вокале, а другой ‒ на басухе и бэк-вокале, а затем во время смены освещения они менялись гитарами и микрофонами. Парни даже сделали из этого полноценный небольшой забавный трюк, перебрасываясь гитарами туда-сюда при гармонизации, так что вы никогда не знали, кто из близнецов поет. Однако компания быстро пресекла эти выходки. Хотя в ретроспективе это было только к лучшему, поскольку заставило каждого из них найти свою нишу, отнестись к музыке серьезно, а не как к какой-то показухе.
‒ Думал, ты никогда не выйдешь, ‒ сказал Канаан.
‒ Должно быть, она действительно что-то, раз продержала тебя там семь ебаных часов, ‒ сказал Корин.
‒ Скорее проебав эти семь часов, ‒ ухмыльнулся Канаан.
Я превратил медвежьи объятья в захват голов обоих.
‒ Мелите своими языками уважительнее, иначе я их вам оторву, вы, маленькие ублюдочные панки, ‒ я сопровождал слова сдавливанием, пока они оба не начали кричать и вырываться.
‒ ЛАДНО! ПУСТИ МЕНЯ! ‒ это был Корин, наиболее активный из них.
Я ослабил захват, но совсем не отпустил, повернув их к себе лицом.
‒ Серьезно, парни. Никакого дерьма насчет нее. Усекли?
Канаан взглянул на меня с любопытством.
‒ Кто ты и что сделал с моим настоящим братом?
Я оттолкнул его достаточно сильно, чтобы тот ударился о спинку дивана и перелетел через нее.
‒ Это, правда я, недоумок, просто я нашел девушку, которая мне действительно нравится. Не делай из этого событие.
‒ Думаю, это и правда событие, ты не находишь? ‒ спросил Ксавьер. ‒ Не ты ли однажды сказал, что любовь для слабаков, которые не смогли выкрутиться, как настоящие мужчины?
‒ Да, думаю, я что-то подобное говорил, ‒ вздохнул я, ‒ но во-первых, я был пьян, когда это сказал, во-вторых, это было до того, как я встретил Дрю, и в-третьих, тогда я был придурком.
‒ Это было меньше года назад, ‒ губы Ксавьера изогнулись.
‒ За год многое может измениться, малыш.
‒ Думаю, многое может измениться и за день, ‒ засмеялся Бакстер.
‒ Правда, ‒ сказал я, а потом осознал, что меня насторожило. ‒ Постойте, если я здесь и вы все тоже здесь, то кто работает в баре?
Ответил мне Зейн:
‒ Комитет постановил, что бар нужно закрыть на день. Мы все провели последние несколько дней в пути, а ты был... немного занят другими делами.
‒ Плюс небольшое уточнение... ‒ поднял голову Корин, ‒ никто из нас толком не знает, какого хрена нужно делать там внизу.
‒ И что за комитет? ‒ спросил я.
‒ Все мы, ‒ Зейн обвел комнату рукой.
‒ А я, значит, не часть комитета?
Зейн рассмеялся:
‒ Ну теперь, думаю, да, но, когда мы это обсуждали, ты был по самые яйца в одной особе, поэтому все пропустил.
‒ Следи за своим чертовым языком, ублюдок, ‒ прорычал я.
Он поднял руки ладонями вперед, и его взгляд говорил, что ему столь же не по душе знакомство с новой защитной версией меня, как и близнецам.
‒ Шутка, мужик, это была просто шутка. Расслабься. Я последний, кто стал бы говорить гадости об этом цыпочке, видишь ли, мои шары еще болят от знакомства с ее ногой.
Канаан и Корин повернулись к Зейну и заговорили в унисон:
‒ Подожди... хочешь сказать, подружка Баста дала тебе по орехам? ‒ то, как они могли говорить целые предложения абсолютно синхронно, включая интонацию и акцент, было чертовски странно. Я часто задавался вопросом, может они тренируются?
‒ Она не моя подружка, ‒ прорычал я. Затем события последнего дня и те вещи, которые мы сказали и разделили ранее, нахлынули на меня и заставили переосмыслить эту позицию. ‒ Ну, может, и так. Мы это не обсуждали. Суть в том, что она крута, так что наезжая на нее, ты рискуешь здоровьем.
‒ А я вам говорю по собственному опыту... ‒ Зейн поерзал на диване и потер промежность. ‒ Не ссорьтесь с ней. Конечно, тем, что меня завалило, был удар по яйцам, но движения, которые она использовала, чтобы провести этот удар, не уступали в скорости и точности никому, с кем я когда-либо спаринговался.
Слыша, как высоко оценивал Дрю такой ярый задира, как Зейн, я почувствовал, что меня распирает от гордости. Зейн был не из тех, кто разбрасывается комплиментами, его трудно впечатлить, и еще труднее заслужить похвалу.
‒ Откуда взялись этот монстротелик и игровая система? ‒ указал я на телевизор.
‒ Это мы, ‒ Корин поднял руку. ‒ Мы приехали сюда, увидели твой маленький кусочек дерьмового телевизора родом из девяностых, или типа того, и удручающее отсутствие PlayStation, и пришлось чертовски поспешно это исправлять. Тот телик был таким чертовски крохотным, что меня удивляет, чего ты паришься? И никакого PS4? Ну уж нет.
‒ Кто за него платил?
‒ Мы, ‒ ответил Канаан.
‒ Открытие мирового турне для «Rev Theory», помнишь? ‒ добавил Корин. ‒ Мы сделали тебя, братан!
Я закатил глаза.
‒ Делайте, что хотите, если это не на средства бара. Милый телик.
‒ Милый? ‒ сказал Ксавьер неверяще. ‒ Семидесятидюймовую картинку ультравысокой четкости ты называешь милой?
‒ Ну да, мило, ‒ я посмотрел на близнецов. ‒ Получается, турне уже закончилось? Мне почему-то казалось, что оставалось еще несколько выступлений.
‒ Мы должны были играть еще несколько дней... Кор, не помнишь, какие там были города?
‒ Барселона, Мадрид и Лиссабон, я думаю. Первоначальный план состоял в том, чтобы присоединиться к Beartooth в Париже, а затем совершить совместное с ними турне по Великобритании.
‒ У вас были хедлайнерские концерты? ‒ у меня екнуло сердце.
Канаан снова пожал плечами; на самом деле у паренька был целый язык пожиманий. Они могли бы означать «неважно», «конечно», «почему нет» или «кому какое дело», плюс еще несколько обозначающих что-то вроде «мне все равно». Данное пожатие плечами было из серии «как бы то ни было».
‒ Да. Но не сольный хедлайнер, ‒ сказал он. ‒ Наш менеджер разозлился на нас за то, что продинамили, но семья есть семья, верно?
‒ Черт, парни, ‒ простонал я, ‒ вы отказались от хедлайнерского тура, чтобы вернуться сюда?
Это была их мечта с тех пор, как они впервые организовали группу, когда им было по тринадцать. Они давали концерты в баре по вечерам вторника всю среднюю и старшую школу, в конце концов, эти концерты привели их в другие бары здесь, в Кетчикане, а позже в Анкоридже, затем по Тихоокеанскому северо-западу в таких местах, как Сиэтл и Портленд.
В конце концов, агент застал их выступление в дерьмовой забегаловке в Лос-Анджелесе. Боже, они так гордились тем, что забронировали концерт в Лос-Анджелесе, и не зря. Это было очень важно. Одно чертово шоу в Лос-Анджелесе, и они заключили контракт. Это случилось в начале старшей школы, когда им было всего шестнадцать. Они бросили школу, чтобы переехать в Лос-Анджелес, потратили год на запись дебютного альбома и сдачу экзамена для получения сертификата по программе средней школы. Это было условие отца: он отпускал их в том случае, если они получат свои аттестаты прежде, чем начнут гастролировать.
Даже тогда, еще до выхода их первого альбома, шли разговоры о национальных и даже международных турах. Они были обречены на великие свершения. А совместное турне с хедлайнером, такой известной группой, как Beartooth, реально мог забросить их в центр внимания.
А они забили на это, чтобы вернуться сюда.
Слова, сказанные недавно Броком, теперь приследовали меня: близнецам прийдется пропустить целый год концертов... мы знали, что должны были вернуться... по сути, ни у кого из нас не было особого выбора...
Черт.
Близнецам не нужны были деньги, им нужен был опыт гастролей и внимание к их таланту.
Канаан был более серьезным из близнецов, и именно он наклонился ко мне, и прошептал, обхватив мои плечи своей жилистой рукой:
‒ Слушай, старший брат. Мы гастролировали уже более двух лет. Я потерял счет того, сколько концертов мы дали и сколько городов посетили. Мы сократили поездку не только из-за завещания. И причина даже не в том, чтобы быть здесь и помогать тебе, поэтому не заставляй чувствовать себя каким-то проклятым мучеником, хорошо? Мы были близки к выгоранию.
‒ Нам нужен был отпуск, ‒ вклинился Корин, подхватывая мысль. ‒ Мы записали альбом и с тех пор катались по турне, не замедляясь ни на мгновенье. Нам нужен был чертов перерыв.
‒ Бред сивой кобылы, ‒ покачал я головой. ‒ Вы, ребята, были на пороге прорыва. Вам нужен еще один альбом. Вам нужно...
Меня прервал Канаан:
‒ Со всем уважением, Баст, заткнись. С каких это пор ты стал специалистом в музыкальной индустрии? Ты им не являешься. Это наша группа, наша карьера. И мы решили быть здесь. Если мы пожертвуем небольшой динамикой, чтобы быть здесь, что ж, пусть будет так. Мы все наверстаем.
‒ Кроме того, ‒ Корин наклонился с другой стороны, зажав меня в тиски между близнецами, ‒ у нас есть приятель, который специализируется на создании студий звукозаписи. Он приедет в Кетчикан на некоторое время в ближайшие пару месяцев и собирается подыскать хорошее место под студию, так что мы сможем записать наш следующий альбом сами.
‒ Но что насчет вашего контракта? Разве там не указано, когда и где ... ‒ начал я.
‒ Когда мы прервали турне, ‒ снова перебил меня Канаан, ‒ мы разорвали контракт. В любом случае он подразумевал только еще один альбом, к тому же то, в каком направлении они решили двигаться, было совсем не круто. Конечно пришлось вернуть часть аванса, но оно того стоило. Это были всего лишь деньги, за два года мы их много сделали.
‒ Постойте, вы и контракт тоже разорвали?
‒ Прикинь, брат, да, мы разорвали контракт, ‒ фыркнул Корин. ‒ Компания не хотела нас отпускать, но мы не намерены позволять каким-то гребным нью-йоркским неженкам в костюмах и галстуках диктовать нам что, бл*дь, делать с нашими жизнями или нашей музыкой, так что мы послали ко всем чертям их тупой контракт и вернулись домой.
Я снова застонал и потер лицо обеими руками.
‒ Какой кошмар.
‒ Баст, ты вообще слушаешь? ‒ на этот раз вклинился Канаан. ‒ Речь шла о нашем следующем альбоме. Они хотели, чтобы он звучал более «коммерчески доступно», в смысле мягче, ближе к попсе, чем к тяжелому року.
‒ Мы уходим в инди, брат! ‒ выкрикнул Корин. ‒ Мы сделаем этот альбом сами, и сделаем его именно таким, каким хотим, вместо того, чтобы выслуживаться перед этими тупоголовыми клерками из лейбла. Сейчас речь о нас. Наша музыка, наши жизни, наше время.
‒ Сейчас очень много возможностей для записи, можно стать популярными, выкладывая видео на YouTube, ‒ сказал Канаан. ‒ Нашим преданным фанатам наплевать на лейбл, им просто нужна наша музыка. А это мы можем делать и здесь.
‒ Звучит так, словно вы двое уже все продумали, ‒ вздохнул я.
‒ Мы не идиоты, Баст, ‒ вместе ответили они.
‒ Отказываться от музыкальной карьеры в наши планы не входит... ‒ начал Канаан.
‒ Мы просто переводим ее в другую плоскость, ‒ закончил Корин.
‒ К тому же семья есть семья и братья для нас на первом месте, ‒ сказали вместе.
‒ Хватит трепаться, ‒ сказал Бакстер, вскакивая на ноги, ‒ мне нужны выпивка и еда.
‒ Поддерживаю, ‒ сказал Брок.
Все братья спустились в бар, а я вернулся проверить Дрю, которая все еще была в отключке и мило похрапывала. Я оставил ей записку, говорящую, что мы внизу и чтобы она присоединялась, когда проснется, а потом спустился по лестнице, чтобы позаботиться о перекусе для братьев.
Бакс уже изображал бармена, доставая пиво и разливая всем выпивку, пока Ксавьер разжигал на кухне гриль и фритюрницы.
Я присоединился к Ксавьеру.
‒ Парень, да ты неплохо ориентируешься на кухне?
Он вытряхнул два полных пакета фри в четыре из шести корзин, забросил несколько горстей мной лично запанированных кусочков филе местной трески в оставшиеся две корзины, а потом бросил котлеты на гриль. Он улыбнулся мне, продолжая работать:
‒ Я подрабатываю по ночам поваром в закусочной в Кали, ‒ сказал он. ‒ Ты же знаешь, что я могу учиться бесконечно? А мои забавы с электроникой сами себя не финансируют.
Я произвел кое-какие подсчеты в уме.
‒ Постой, Ксав, ты ведь учишься полный день в школе, играешь в сборной, трудишься над роботами в лаборатории, да еще и работаешь по ночам? А когда ты спишь?
Он пожал плечами совсем как Канаан, говоря «а это важно?»
‒ Мне хватает нескольких часов ночью.
‒ Несколько ‒ это сколько?
‒ Четыре или пять максимум. Ты же знаешь, Баст, мне никогда не нужно было много времени на сон.
‒ Да, но ты же безумно занят, ты не можешь...
‒ Так же, как и все наиболее успешные интеллигентные люди в истории. Тесла, Эйнштейн, Джобс, Эдисон, парни вроде них редко спали больше пары часов.
‒ Ладно, допустим с этим я могу согласиться, поскольку слышал что-то подобное, но работа на полставки? С твоими мозгами...
Он указал на стопку тарелок.
‒ Начни раскладывать булочки и соус, ладно? ‒ Он перевернул котлеты для бургеров и снова закрыл прессы, проверил картофель фри и рыбу, после начал нарезать ломтики сыра, продолжая говорить. ‒ Мне нравится эта работа. Она динамичная и не требует мыслительной деятельности. Знаешь, это дает время на раздумья. Все делается автоматически, я просто вхожу в ритм, и большая часть мозга становится свободна. Я большинство домашки делаю в голове, пока работаю, а потом остается только прийти домой и записать ответы на бумагу.
‒ Ты делаешь домашку в голове, ‒ засмеялся я, ‒ как это возможно?
‒ Эйдетическая память, ‒ ответил он, ‒ я читаю задачи, и они остаются в голове, а потом я могу просто... продумать их и найти решение.
‒ Что за... вот эта штука, что ты сказал... эйдетическая память?
‒ Это то, что большинство людей подразумевают, говоря о фотографической памяти. По сути, мой мозг делает снимок всего, что я читаю: математические задачи, физические формулы, книги, ноты, схемы, что угодно. Если я посмотрел на что-то однажды, то смогу в голове довести это до идеала.
‒ Так вот почему ты такой чертовски умный? ‒ сказал я, вынимая корзины из фритюрницы и стряхивая с них масло.
Он наклонил голову вбок.
‒ Это скорее... симптом интеллекта, можно сказать. Тот факт, что у меня есть эйдетическая память, не является причиной моего ума, а скорее его побочным продуктом, ‒ он слегка ухмыльнулся. ‒ Ну, знаешь... с медицинской точки зрения, я имею в виду.
‒ Эй, парень, какой же ты жуткий умник, мне кажется, из-за этого порой ты слишком зазнаешься.
Он прекратил выкладывать котлеты на булочку.
‒ Зазнаюсь? Ты считаешь, что я... зазнаюсь?
Его выражение лица было настолько обескураженным, что я не мог не засмеяться.
‒ Остынь, чувак, ‒ сказал я. ‒ Хорошо, ты не зазнаешься.
Он снова вернулся к готовке.
‒ Я не могу полагаться на сырой интеллект. Если даже самый умный человек в мире ‒ ленивая задница без запала и амбиций, никто никогда о нем не услышит, поскольку он никогда ничего не достигнет. Это бесполезный потенциал. Я не собираюсь растрачивать свой потенциал. Не столь важно, какой у меня IQ или оценки, если я не выжимаюсь на полную. Это все бесполезное дерьмо, если я не актуализирую свой потенциал и не превращу его в реально необходимые миру достижения. Работа повара просто поддерживает мое тело занятым, пока я не могу спать, и позволяет зарабатывать деньги, пока разум занят другим. Переворачивая бургеры, я решил в уме уравнение, над которым мой профессор бился шесть месяцев, и это скорее повод гордиться эффективным использованием времени, чем умом.
‒ Полагаю, это имеет смысл, ‒ сказал я, чувствуя себя порядком ошеломленным интеллектом моего младшего брата.
Я точно знал, что все мои братья чувствовали себя так же после долгого общения с Ксавьером. Грубая сила его интеллекта, как правило, доминировала над всем. Его разум никогда не находился в покое. Вообще. Как и он сам. Даже когда учился, он что-то делал руками. Вспомнилось, как он читал учебник истории, стоя у стола и потихоньку перебирая какие-то детали электроники и ноутбука. Он закончил учебник за один двухчасовой присест и при этом смастерил четырехмерного робота, который качался, как пьяная собака, потом остановился, припал на передние лапы и продолжил ходить, стоя на руках. Он не делал ничего кроме этого небольшого трюка, но это было и не важно. Он мастерил, чтобы занять руки, пока читал, а робот оказался побочным продуктом.
Серьезно, рядом с ним сложно не чувствовать себя немного ущербным.
Когда вся еда была разложена, мы вместе вынесли все семь тарелок. Остальные уже сдвинули пару столов вместе и играли в какую-то бредовую алкогольную игру, подразумевающую игровые карты, много шума и бутылку «Джеймсона», бывшую непочатой полчаса назад, а теперь опустевшую почти наполовину. Было чувство, что мои расходы на ликер вырастут в геометрической прогрессии.
Игра была приостановлена, и всем вокруг разлито пиво, даже Ксавьеру и близнецам, поскольку, как Брок, единственный из прочих братьев имевший опыт колледжа, заметил, хотя здесь, на Аляске, они и были несовершеннолетними, но Ксавьер наверняка пил в Стенфорде, а близнецы имели неограниченный доступ к выпивке во время турне, и теперь прикидываться, что они не пьют, было бы глупо.
Мы впились в наш поздний ужин. Сейчас уже было гораздо больше десяти, но наша семья всегда поздно ужинала. Когда за этим следил я, у меня почти никогда не было возможности приготовить парням ужин раньше девяти или десяти, я был слишком занят готовкой и уборкой столов и не мог выкроить на это время до закрытия. Отец всегда находился за стойкой и к тому же прикладывался к бутылке «Джека». Он никогда не был пьяным в доску, и как бармен оставался волшебным ураганом, но это значило, что все его внимание принадлежало напиткам и посетителям, а не кому-то из нас. Думаю, это был его способ справляться. Легче уйти с головой в выпивку и клиентов, чем поддаться унынию.
Мы покончили с едой и теперь приговаривали боченок пива и бутылку «Джеймсона», наверстывая упущенное, играли в покер, по сути просто страдали фигней и заново знакомились друг с другом.
И тут раздался стук во входную дверь, которую мы заперли, дабы горящий внутри свет не заставлял людей думать, что мы открыты, если вдруг неоновой вывески с объявлением им будет недостаточно.
‒ Должно быть это Лусиан, ‒ Брок подскочил и устремился к двери.
Мы все встали, готовые погрести нашего странного и самого своенравного брата под лавиной объятий.
Брок застыл, открыв дверь.
‒ Прости, чувак, у нас тут частная вечеринка, мы закрыты.
Из-за двери раздался мужской голос:
‒ Я здесь не ради выпивки.
Бакстер как всегда оказался позади Брока.
‒ Вот и отлично, потому что мы закрыты. Приходи завтра.
‒ Я только сказал, что пришел не ради выпивки. Я кое-кого ищу.
Брок повернулся и взглянул на меня через плечо, очевидно, не зная, как поступить. Я допил пиво и присоединился к Броку и Баксу у двери. Парень по ту сторону был, пожалуй, старше меня на пару лет, где-то тридцатник или около того. Среднего роста, ухоженные светлые волосы, зачесанные назад. Не урод, но и не красавчик. Просто... средний. Что-то в нем заставляло мои инстинкты встрепенуться и насторожиться. Из-за него мне было... некомфортно, хотя явных причин этому я не видел.
‒ Чем могу помочь? ‒ спросил я.
‒ Меня зовут Майкл Моррисон, и я кое-кого ищу, ‒ повторил парень. ‒ Женщину. Рост около ста семидесяти трех, рыжевато-коричневые волосы. Ее имя – Дрю Коннолли.
Все внутри меня замерло и похолодело. Брок заметил мою реакцию и, скрестив руки на груди, попытался полностью загородить дверь. Бакстер, всегда готовый к броску, щелкнул костяшками и повел головой, разминая шею. За спиной послышался скрежет стульев по деревянному полу, я знал, остальные братья встали, чтобы меня поддержать, не то чтобы я в этом нуждался, поскольку был уверен, что мог бы переломать этого хама пополам даже не запыхавшись. Он был одет в отглаженные хаки и розовое поло, и, черт подери, стрелки на его брюках среди ночи были такими же свежими, как и в полдень. Да у него даже в V-образном вырезе висела пара солнцезащитных очков. Боже, какой слюнтяй.
‒ Убирайся, выродок, ‒ прорычал я, ‒ ты не найдешь здесь ничего, кроме неприятностей.
‒ Я не ищу неприятностей, ‒ сказал он спокойным голосом, хотя я был гораздо выше его, не говоря уже о Баксе и Броке, стоявших рядом. ‒ Я ищу Дрю.
Я даже фыркнул:
‒ Если ты до сих пор ее ищешь, может быть, она не хочет быть найденной.
Его брови взметнулись вверх.
‒ Вы ведь знаете где она, не так ли? ‒ он шагнул ближе, оказавшись в паре дюймов от меня. Сукин сын, я ему это еще припомню. ‒ Я разговаривал с пилотом, который привез ее сюда, и он указал на этот бар, как находящийся в шаговой доступности от дока. Я бы хотел увидеть Дрю, пожалуйста.
Я скрестил руки на груди. Я не утруждался одеванием футболки или обуви, так что мое телосложение и татуировки были хорошо видны. Большинство людей, как правило, находили меня весьма пугающим, особенно если я выглядел так, что мог бы начистить им морду даже не поморщившись, как делал это сейчас.
‒ Хорошо, я повторю максимально доступно: у тебя есть тридцать секунд, чтобы убраться отсюда, иначе придется есть через трубочку. Улавливаешь, к чему я веду, кусок дерьма?
Он немного побледнел, но продолжил стоять на своем:
‒ Не нужно насилия, я просто хочу с ней поговорить.
‒ А она с тобой говорить не хочет, ‒ прорычал я. ‒ Двадцать секунд.
‒ Боюсь, вы себя переоцениваете, ‒ ответил он. ‒ Вы угрожаете мне без провокации, если навредите мне физически, мои адвокаты затаскают вас по судам до следующего тысячелетия. А сейчас, я повторю еще один раз. Я хочу... поговорить... с Дрю.
Это было последней каплей, я подался вперед, готовый дать ему в чертовы отбеленные зубы.
Однако Бакс успел первым. Его кулак сомкнулся вокруг шеи Майкла, затем семнадцатидюймовый бицепс Бакстера напрягся, и Майкл оторвался от земли.
‒ Да ты, я гляжу, совсем идиот, ‒ прорычал Бакстер. ‒ Выметайся. Последний шанс. Или я сожму чуть сильнее... ‒ его кулак сжался, и лицо Майкла покраснело, отдавая в синеву. ‒ ...И ты уже никогда не сможешь ни с кем судиться. Сечешь, парень?
Маленькая бледная ручка коснулась бицепса Бакстера:
‒ Бакс, поставь его. Он того не стоит.
Голова Бакстера повернулась, и он внимательно посмотрел на Дрю.
‒ Ты уверена? Я мог бы завязать его шею узлом.
‒ Я уверена, ‒ Дрю погладила его по плечу. ‒ Отпусти его, пожалуйста.
Бакстер освободил Майкла, который рухнул на пол, как мешок с картошкой, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
‒ Если он не стоит того, чтобы марать руки, тогда и тебе нет смысла тратить время на разговоры с ним, так?
Дрю лишь мягко улыбнулась Бакстеру.
‒ Я потратила на него четыре года, Бакс. Я заслуживаю объяснений. Все будет в порядке.
‒ Да, что ж, мы будем неподалеку, ‒ Бакстер развернулся и закинул руку за голову. ‒ Пошли наверх, парни. Ставлю сто баксов на то, что уделаю вас всех в «HALO» (уточн. от перев.: Halo (от англ. «ореол») ‒ медиафраншиза научно-фантастических видеоигр в жанре FPS (за исключением Halo Wars ‒ стратегии в реальном времени), созданная Bungie Studios и издаваемая Microsoft Studios.).
Канаан и Корин поддержали сразу же, как и Ксавьер, а вот Брок и Зейн медлили. В конце концов, Брок присоединился к трем младшим братьям наверху, только Зейн остался в баре со мной, Дрю и ее ублюдочным экс-женишком.
Я заметил, что Зейн сжимал свой девятимиллиметровый в кулаке, прижимая к бедру с каменным выражением на лице. Это не укрылось от Дрю.
‒ Зейн, все в порядке. Правда, ‒ сказала она.
Зейн убрал пушку за пояс сзади и без слов ушел наверх.
Теперь были только я, Дрю и Майкл.
Дрю подошла и положила руки мне на грудь.
‒ Дай мне поговорить с ним, ладно?
Я заметил, что она была одета в мою футболку Бэддов... и, пожалуй, ничего кроме. По факту, я мог видеть ее соски сквозь тонкую ткань футболки и был уверен, что и трусиков на ней тоже не было.
‒ Так говори, ‒ рыкнул я.
Она отступила от меня и ее выражение лица изменилось.
‒ Наедине, если можно?
‒ Этого, черт возьми, не случится.
‒ Себастиан, все нормально, поверь, ‒ покачала она головой. ‒ Да, он долбанный изменник, но он никогда не причинит мне вреда. Со мной все будет в порядке. Обещаю.
Я знал, что ему это в любом случае не под силу, но даже от понимания того, что физически она может за себя постоять, легче не становилось.
‒ Посмотри мне в глаза и скажи, что ты хочешь разговаривать с этим мудаком.
Она посмотрела на меня в упор.
‒ Мне нужно знать причину, Себастиан. Чтобы я могла покончить с этим, наконец. Это словно... поставить точку, понимаешь?
У меня в груди защемило. У него были деньги и четыре совместных года. В тот момент, видя задницу этого хлюпика, валяющуюся на полу в своем костюме за тысячу долларов, я чувствовал, как рушатся едва затеплившиеся надежды. Что я мог предложить такой женщине, как Дрю Коннолли? Да, как мужчина я был определенно лучше, но видела ли она это? Она хотела поговорить? Поставить точку? Черта с два, она просто хотела вернуть его.
Я отступил от нее, чувствуя, как все внутри холодеет.
‒ Хорошо, поступай, как хочешь, ‒ я развернулся и направился к лестнице.
Но я успел сделать только три шага, когда почувствовал ее руки на своих предплечьях и то, как она меня разворачивает, прижимаясь ко мне так, что я мог ощутить каждый сладкий идеальный изгиб ее тела рядом со своим.
‒ Баст, постой.
Баст? Зачем бы ей звать меня так, если ей нужен этот ушлепок?
‒ Что? ‒ проворчал я.
Она улыбнулась мне.
‒ А ты ведь подумал, что я собираюсь уйти с ним, так?
‒ И? Я не прав?
В ее чертах промелькнуло раздражение.
‒ Серьезно? Я действительно в твоих глазах выгляжу такой бесхарактерной?
‒ Пожалуй, нет, ‒ выдохнул я.
‒ Нет, я не такая. Даже ни на грамм. Я просто хочу дать ему шанс объясниться, потому что мне это нужно и потому что даже понимание, что все кончено, не отменяет проведенных с ним четырех лет, а это не такой уж и короткий срок, если посвятить его кому-то. По крайней мере, я о нем заботилась, а сейчас хочу уделить пару минут своего времени. Я не приму его обратно, просто выслушаю. А потом поднимусь наверх, ‒ она погладила мою грудь своей ладонью и ее глаза вспыхнули желанием, ‒ и тогда ты накормишь меня, заставишь опьянеть и заберешь меня в кровать, где я покажу тебе, что знаю еще пару трюков.
‒ Мне нравятся твои трюки, ‒ проворчал я, чувствуя себя немного увереннее. ‒ Прости мою реакцию. Я просто...
Она положила свой пальчик на мои губы.
‒ Тссс, большой мачо. Я поняла. Мы можем поговорить об этом позже. А сейчас иди наверх и поиграй в «HALO» с братьями. Я скоро приду.
‒ Хорошо, ‒ кивнул я, ‒ но если он...
На этот раз она захлопнула мой рот своей рукой.
‒ Ты забыл, с кем имеешь дело, Себастиан?
‒ Да, да... ‒ вздохнул я, ‒ общайтесь. Но не забывай, я тоже знаю пару трюков.
‒ Даже так? ‒ ухмыльнулась она, протянув последнее слово так, что это прозвучало непристойно.
‒ Я не слишком много читаю, ‒ сказал я, ‒ зато видел копию Камасутры в картинках...
‒ О да, ‒ хихикнула она, – звучит многообещающе.
‒ Есть одна поза, которую я не отказался бы испробовать с тобой...
‒ Иди, пока я не набросилась на тебя прямо здесь, ‒ оттолкнула она меня.
На тот момент Майкл уже стоял на ногах, массируя горло и наблюдая за нами с Дрю с ненавистью и смущением во взгляде.
‒ Но, пожалуй, сначала стоит сделать еще одну вещь, да? ‒ я встретился глазами с Дрю, и она увидела там гнев. ‒ Донести до него свою точку зрения самым быстрым способом.
Она отступила назад, стиснув зубы, а ее взгляд стал жестче.
‒ Только один аргумент, хорошо?
Я сделал два больших шага через комнату и замахнулся, только раз, но изо всех сил. Люди на том конце моего правого хука обычно сравнивали его с ударом двадцатифутовой кувалды... и этими людьми, как правило, были мои братья, которым я, по сути, не собирался делать больно, поэтому всегда держал себя в узде. На этот раз я не сдерживался.
Если вдруг его челюсть не сломалась, то пары зубов он недосчитался точно. Я не стал задерживаться чтобы проверить, просто встряхнул кулаком и поцеловал Дрю, проходя мимо нее в сторону лестницы.
ГЛАВА 15
Дрю
Святые угодники, Себастиан ударил Майкла так сильно, что тот буквально рухнул на пол как подкошенный. Майкл просто... отлетел. Вопреки тому, что показывают по телику и в кино, нужна недюжинная сила, чтобы кто-то улетел от одного удара в челюсть.
Прошло несколько долгих минут, прежде чем Майкл снова пошевелился, а сделав это, издал массу мучительных стонов. Продолжая стонать и корчиться, он, наконец, медленно и осторожно сел... и выплюнул зуб.
‒ Боже, ‒ пролепетал Майкл, ‒ что за варвар.
‒ Продолжай говорить в том же духе, и я позову его обратно, Майкл, ‒ сказала я. ‒ Себастиан сдержался ради меня, так что на твоем месте я бы следила за выражениями.
Я зашла за барную стойку, налила себе виски со льдом, облокотилась на столешницу и принялась ждать, пока Майкл соберется. Он встал, подобрал зуб, осмотрел его и выбросил в мусорный бак.
‒ Я могу присесть? ‒ указал он на стойку.
‒ Вперед, ‒ пожала я плечами, ‒ думаю, тебе не придется долго сидеть.
Отодвинув один из высоких барных стульев, он сел и размял челюсть.
‒ Как ты вообще связалась с этим парнем? ‒ нахмурился он. ‒ Или ты связалась со всеми ними?
Я поставила свой виски и наклонилась, чтобы заглянуть в лицо Майкла.
‒ Ты забыл, с кем разговариваешь, Майкл? Продолжай нести всякий бред, и добром это не кончится. Мне не нужна их помощь, чтобы показать тебе небо в алмазах.
Он потер виски указательным и средним пальцами.
‒ Боже правый, не так я себе это представлял.
‒ Не знаю, что ты там себе представлял, но тебе лучше выкинуть из головы все мысли о том, чтобы я тебя простила.
Он нахмурился и печально посмотрел на меня.
‒ Ну, да, я на это рассчитывал.
‒ Что ж, этого не случится даже через миллион лет, ‒ я почувствовала, как глаза защипало, но не стала этого показывать. ‒ Это был день нашей свадьбы, Майкл.
Он опустил голову.
‒ Я знаю, знаю, просто... ‒ и он замолчал.
‒ Что «просто»? Это то, что я хочу услышать. Что? И почему?
‒ Я не знаю, не знаю, Дрю, ‒ пожал он плечами, ‒ я сплоховал.
‒ Нееет, ‒ перебила я, ‒ ты трахал Тани Ховард.
‒ Знаю, но...
‒ В день свадьбы, меньше чем за десять минут до моего выхода, ублюдок, ‒ я чувствовала, как ярость и боль нарастают с каждым словом. ‒ Свадьба, за которую платила я... ‒ это заставило меня задуматься и прерваться на полуслове. ‒ Погоди минутку, мне казалось, что ты повез Тани на Гавайи... в мое свадебное путешествие, за которое я, в конце концов, заплатила.
‒ Вообще-то за него платил я, помнишь? Мы же договаривались: ты оплачиваешь место и церемонию, а я ‒ путешествие. Перелет был включен в стоимость, ‒ поднял он голову, ‒ я так и сделал, в смысле, она сейчас там, а я надеялся сперва найти тебя. Не мог все так оставить.
‒ Как ты вообще меня нашел?
‒ Оказалось не слишком сложно узнать, каким рейсом ты улетела, а дальше оставалось только найти номер пилота и задать ему пару вопросов. Все просто.
‒ Как бы то ни было, мне без разницы. Итак, ты оставил Тани на Гавайях и прилетел сюда чтобы... что? Какой в этом смысл? ‒ Я подняла свой виски и отпила, чтобы успокоить нервы. ‒ Я вот совсем-совсем не понимаю. Четыре года. Четыре года, Майкл.
Ты ведь сделал мне предложение, и не то чтобы я на что-то намекала. Да я даже не была уверена, готова ли я к помолвке, но ты... ты столько сил потратил на романтику, и все в ресторане смотрели, что я... у меня просто не осталось выбора, кроме как согласиться.
‒ Можно и мне один? ‒ указал Майкл на мой напиток.
‒ Нет, нельзя, ‒ помотала я головой. ‒ Объяснись, Майкл.
Он глубоко вдохнул, потом выдохнул.
‒ Это сложно объяснить. Я заботился о тебе. В смысле забочусь.
‒ Полная чушь, но продолжай.
‒ Клянусь, так и было. Как ты и сказала, мы провели вместе четыре года. Это было... не знаю. Я не был счастлив, ‒ он потер лицо обеими руками, ‒ я думал, если позову тебя замуж, это сделает нас счастливее. Мне казалось, ты никогда не была со мной счастлива, и я надеялся, что замужество поможет, в чем бы не заключалась проблема, знаешь... я никогда не мог сформулировать, почему ты несчастна.
‒ Но, тем не менее, ты упорно двигался к свадьбе. По крайней мере, до тех пор, пока я не застукала твой член в Тани. И это наводит на вопрос... если бы я тебя не поймала, ты бы на мне женился? Повез бы на Гавайи и трахал бы, все еще воняя Тани?
‒ Не знаю, боже, я не знаю!
‒ Прекрати говорить, что не знаешь, ты, ублюдок! ‒ выкрикнула я. ‒ Знаешь, просто ты слишком труслив, чтобы сказать то, что думаешь на самом деле.
‒ Хорошо! Я никогда тебя не любил! ‒ прокричал он в ответ. ‒ Я хотел любить тебя, пытался тебя полюбить, но никогда не любил. А ты была... ты всегда... даже не знаю, как сказать. Словно играла роль. Как будто пыталась быть кем-то другим, или... пыталась стать человеком, которым никогда не была. Словно неподходящая маска. Секс с тобой был... ну, это не было плохо, но... недостаточно. Когда я тебя встретил, ты была такой дикой, со всеми этими сумасшедшими историями, и первое время, когда мы спали вместе, ты была... честнее, наверно. А потом ты изменилась. Ты стала... скучной. И я не знал, как сделать тебя такой, как ты была, такой, какой ты должна была быть. Думал, если мы обручимся, ты раскроешься. Что ты... что мы... я думал, что-то изменится.
‒ Я стала скучной?! ‒ возмущенно прокричала я. ‒ Да это с тобой всегда все было одно и то же. Ты никогда не проявлял интереса ни к чему, кроме привычных вещей! А я пыталась быть такой, как ты хотел, вписаться в твою жизнь, втиснуться в коробку, в которую ты меня посадил!
‒ Да как, черт возьми, я мог посадить тебя в коробку? Я никогда не говорил тебе как себя вести и что делать, или что я хочу, чтобы ты изменилась. Ты сделала это сама. Я думал, ты... переросла свою дикую версию, наверно. Словно остепенилась, ‒ он встал, сейчас явно расстроенный, но в то же время выглядел более живым, чем я когда-либо видела. Он редко ругался, утверждая, что скандалы ‒ признак нехватки интеллекта. ‒ Мне всегда казалось, что я что-то упускаю, словно мне досталась разбавленная версия Дрю Коннолли, мне не хватало той веселой тебя, какой ты была прежде. Но я никогда не загонял тебя в коробку.
Я пошатнулась, руки задрожали.
Святые угодники... а ведь он был прав.
Мои глаза застилали слезы, которые я не посмела пролить. Я отвернулась, поставила стакан со льдом на заднюю стойку бара и попыталась взять себя в руки. Я вцепилась в край стойки и прислонилась к ней так, словно только она удерживала меня в вертикальном положении. Впрочем, наверно, в тот момент так оно и было.
Я изменилась для него... а он не хотел, чтобы я менялась. Ему нужен был человек, с которым он познакомился, а я залезла в ящик, в попытках стать такой, какой, как мне казалось, он хотел бы видеть меня рядом с собой.
Какая ирония.
‒ Дрю? ‒ голос Майкла был мягким и обеспокоенным.
Я задумалась на мгновение. Вспомнила то время, когда впервые встретила его, насколько весело нам было вместе, как все казалось просто. Он был среднячком, конечно, и никогда не заставлял мой пульс стучать громче, а ноги дрожать, но он был стабильным, легким в общении, приличным в постели и, самое главное, нормальным. Мне было так больно чувствовать себя лишней и одинокой, что я поселилась у того, кого никогда не любила, и в процессе изменилась сама, заставив себя стать какой-то жалкой пародией на «нормальную», которой никогда не была. Да и не могла быть. Я никогда не смогла бы влюбиться в кого-то вроде Майкла Моррисона. И я никогда не должна была даже пытаться.
Я подняла глаза и увидела зеркало за бутылками «Патрона», и «Саузы», и «Джонни», и «Джека», и «Бифайера», увидела название бара, матовыми буквами отпечатанное на верхней части зеркала: «Бэддз Бар энд Грилл». Увидела стол, на котором Себастиан делал со мной такие восхитительно грязные вещи, и дверь, где делал другие... а потом мои глаза поднялись к потолку, за которым находились семь невероятных мужчин, один из которых мог перевернуть мой мир до основания без малейших усилий. А если он постарается? Святые небеса.
Я знала, что никогда не вернусь к Майклу. Я не хотела, в первую очередь для себя. Не из-за Себастиана, или по любой другой причине, кроме той, что я больше не хотела такой жизни и той версии себя. Я хотела себя такую. Ту, у которой был шанс на другую жизнь с незнакомцем в баре Кетчикана на Аляске. Ту, которая не боится надрать пару задниц и трахается как тигрица, коей я и была, и никогда не пожалею ни об одном из своих острых углов. Дьявол, может, я даже набью татуировку. Возьму все эти острые грани и заострю еще сильнее. Выставлю их на всеобщее обозрение.
Я встала и выпрямила спину. Развернулась, сделала глубокий вдох и выдохнула, чувствуя, как спокойствие разливается по венам.
‒ Знаешь, а ты прав. Я действительно изменилась сама. Ты здесь ни при чем, это все я. И, пожалуй, я даже принесу тебе свои извинения. Это превратило наши отношения во что-то, чего никогда не было, в то, чего не могло быть. За это я прошу прощенья.
‒ Дрю, постой, просто послушай...
‒ Я еще не закончила, Майкл. Да, в этом ты был прав, я стала скучной версией самой себя. Пошла в колледж, получила степень, к которой никогда не стремилась, нашла работу, которую ненавидела, жила в городе, который никогда не был мне домом, потратила четыре года на попытки убедить себя в том, что люблю мужчину, которого никогда не смогла бы полюбить.
‒ Но это не объясняет того, что ты сделал! ‒ ткнула я в него пальцем, выплескивая все. ‒ Если ты не был счастлив, нужно было разорвать отношения! Если секс был скучным, нужно было... даже не знаю, как-то оживить его! Попробовать что-то новое! Связать меня, вставить в задницу, или еще что-то в этом роде! Что угодно! Но ты этого никогда не делал. Так что ты подразумеваешь, говоря, что тебе чего-то не хватало? Меня тебе было недостаточно? Хорошо, ладно, пусть так. Возможно, здесь мы оба ошиблись, или даже это моя вина, что я пыталась быть той, кем не являлась, но если дело было в этом, нужно было расстаться, а не делать предложение! И если меня не хватало, если я была не тем, что тебе было нужно, это не давало тебе право трахать всех и вся!
‒ Знаю, просто я...
‒ НЕТ! Никаких «просто», ‒ стукнула я кулаком по столу. ‒ Скажи мне почему! Почему с ней, почему тогда?
Он сдулся еще сильнее, если это вообще было возможно.
‒ Тани и я... Мы знали друг друга еще до нашей с тобой встречи. Между нами кое-что было, просто интрижка, но...
‒ Постой, колледж? Так она что, умеет читать?
‒ Не будь стервой, Дрю, ‒ скривился он.
‒ Как ты меня только что назвал? ‒ вознегодовала я.
‒ Прости, это было неуместно, ‒ поднял он руки.
‒ Вот именно, черт возьми.
‒ В общем, да, она ходила в колледж.
‒ И какая же связь между вашим романом в колледже и тем, что ты трахал ее в день нашей свадьбы?
‒ Я... она и я, мы... ‒ он поерзал от неловкости.
‒ Скажи это, Майкл.
Вздох.
‒ Помнишь тот раз, когда вы с отцом ходили в турпоход?
‒ Серьезно? ‒ уставилась я на него. ‒ Нас не было всего три дня! Даже меньше!
‒ Все собрались выпить, мы с Тани уходили последними, и оба несколько перебрали... ‒ он пожал плечами. ‒ Ну и пошло-поехало.
‒ Это было два года назад, ‒ я едва сдерживалась, чтобы не разорвать его на месте, ‒ два года назад. Так все это время...? ‒ я замолчала, ожидая, что он договорит сам.
И он это сделал.
‒ Все это время, да.
‒ Я никогда даже не подозревала.
‒ Мы были осторожны.
Я изо всех сил старалась сохранить самообладание.
‒ Когда? Где? Как часто?
‒ Это имеет значение? ‒ вздохнул он.
‒ ДА, ИМЕЕТ! ‒ закричала я.
‒ В салоне, где она работала, ‒ он следил за мной, словно я была бомбой замедленного действия, готовой взорваться в любую секунду, что, впрочем, не было далеко от истины. ‒ В солярии, почти каждый день.
‒ Я никогда не чувствовала на тебе ее запах, ты не звонил и не писал ей.
Он снова вздохнул.
‒ Я заходил к ней утром, по дороге в спортзал. Мы встречались у нее в салоне, потом я шел на тренировку, в душ и отправлялся на работу, ‒ он махнул рукой. ‒ Она никогда мне не звонила, а нашу переписку я перед возвращением домой всегда удалял.
‒ Итак, ты встречался с Тани на стороне в течение двух лет? ‒ я почти сжалась. ‒ Два года. Ты изменял мне два года?
‒ Да.
Меня трясло, а комната кружилась. Услышанное выбило почву у меня из-под ног. Я рухнула на задницу прямо на пол за стойкой.
‒ И... предложение, свадьба, все... ты бы прошел через все это, хотя продолжал встречаться с ней на стороне?
‒ Я не знаю. Было очевидно, что ты не в курсе, так что я просто оставил все как есть. Решил, что просто... даже не знаю. Решил определиться позже, думаю. Если бы у нас все наладилось, я бы бросил Тани, а если нет, у меня оставалась она.
‒ И ее это устраивало? Знать, что она была лишь запасным вариантом.
‒ Честно говоря, для меня это выглядело немного сложнее, ‒ сказал Майкл. ‒ Она... запала на меня. Я всегда... я всегда чувствовал, словно... словно ты... ‒ он снова замялся, ‒ словно это ты была запасным вариантом.
‒ Это... ‒ я помотала головой, положила ладонь на лоб, сердце колотилось, внутренности скрутило. ‒ Это какое-то хреново сумасшествие, Майкл. Я запасной вариант, но ты зовешь меня замуж и организовываешь свадьбу...
Я встала, потому что больше не могла выносить все это. И тогда я увидела это.
Тонкая простая золотая полоса на безымянном пальце левой руки.
‒ Ты... постой, постой... ты... ‒ меня едва не стошнило, ‒ ты женился на ней?
Он встал, оттолкнув барный стул.
‒ Да.
‒ В субботу? После моего ухода?
Он кивнул.
‒ Да. Моя семья была там, и священник, кольца тоже были, и я никогда не подписывал и не отправлял наше свидетельство о браке... и я знал, что чувствую к ней, так что подумал, а почему бы и нет? Твой отец и его друзья копы уехали вслед за тобой, так что на твоей стороне было место ну и... все сработало. Ее это устраивало.
На несколько секунд у меня пропал дар речи.
‒ Это безумие, ‒ я прикрыла глаза, пытаясь уложить в голове все, что он сказал. ‒ А твоя семья... их это устроило?
Он усмехнулся немного неловко.
‒ Сначала они были немного смущены. Но на ресепшене был открытый бар, так что... ‒ он замолчал, как будто это все объясняло.
‒ Ты отдал ей мое кольцо? Кольцо, с которым делал мне предложение? Обручальные кольца, которые мы вместе выбирали? Священник, с которым я беседовала, обслуживающая компания, которую я наняла, место, которое я выбрала...
‒ Все было готово и оплачено, так что, почему нет? Не пропадать же добру.
‒ От всего этого мне становится больно, ‒ помотала я головой. ‒ Я не... это не укладывается у меня в голове, ‒ я, наконец, заставила себя встретиться с ним глазами. Похоже, ему было наплевать.
‒ Так зачем тогда ты здесь?
Он пожал плечами и поднял обе ладони.
‒ Мне просто... претило то, как ты это узнала. Ты заслуживаешь большего.
Я задохнулась.
‒ Я заслуживаю... ‒ я не смогла даже повторить сказанное им. ‒ Да ты псих. Да я даже представить не могла, что ты способен на сумасшествие такого масштаба. И ты ведешь себя так, будто это норма.
‒ Я знаю, что это не так. Да, это необычно, но... меня это устроило.
‒ А что насчет меня?
Он пожал плечами, и мне захотелось сломать ему плечо, если он сделает это снова.
‒ Ты сильная девочка, я знал, что с тобой все будет хорошо.
Я обошла стойку, открыла дверь и указала ему на улицу.
‒ Тебе лучше уйти.
Он кивнул. И все. Просто кивок. Один наклон головы, и он вышел за дверь, словно сказал все, ради чего пришел.
‒ Майкл? ‒ позвала я, и он остановился по ту сторону двери. ‒ Еще кое-что.
Он осторожно взглянул на меня.
‒ Ты ведь собираешься меня ударить, не так ли?
‒ Как ты догадался? ‒ впечатала я кулак в его нос.
Он пошатнулся, и кровь залила подбородок.
‒ Просто повезло.
Наконец, он вышел, и я осталась совсем одна.
Вот интересно, как, черт возьми, я умудрилась провести с этим человеком четыре года и не узнать, что он способен... на нечто настолько безумное. Как... серьезно? Он женился на ней? Вместо меня? Кто так делает? В смысле, если бы мы расстались, или прошло несколько месяцев, или хотя бы недель... но он просто вывел Тани, типа, я женюсь на ней вместо той, другой сучки.
И при всем при этом я заслуживала большего, чем то, как я обо всем узнала?
Да это была какая-то бессмыслица. Я что, провалилась в кроличью нору?
Голова шла кругом.
Я услышала шаги позади, и меня обхватили руки Себастиана.
‒ Хороший удар, ‒ сказал он.
‒ Как много ты слышал? ‒ спросила я, не готовая повернуться и встретиться с ним лицом к лицу.
‒ Каждое слово, ‒ у него, видимо, были другие соображения на этот счет, он развернул меня, разместил мою голову под своим подбородком, прижав ухом к груди. ‒ Я был по ту сторону двери все это время и слушал.
‒ Мудак, ‒ пробормотала я, не имея это в виду.
‒ Да, что ж, я такой. В какой-то степени мудак, ‒ он коснулся моего подбородка так, чтобы я посмотрела на него. ‒ Я знаю, что не должен был слушать твою личную беседу, но... я не был готов позволить тебе пройти через это в одиночку.
‒ Имеешь в виду, при первой же попытке переступить черту ты был готов порвать его на кусочки?
‒ Почти решился, когда он назвал тебя стервой, ‒ проворчал он утвердительно.
‒ Ты же в курсе, что я могу постоять за себя, да? ‒ сказала я, хмуро взглянув на него.
‒ Да, конечно, ‒ ухмыльнулся он в ответ, ‒ но ты не обязана этого делать.
Я вздохнула, не заостряя на этом внимания.
‒ Итак... ты можешь поверить во все это?
‒ Даже близко нет, ‒ прогрохотал он отрицательно. ‒ Мне кажется, он один из этих... так называемых психопатов, или типа того. Словно, тот, кто не видит разницы между правильным и неправильным.
‒ Думаю, это скорее социопат, ‒ сказала я, ‒ и мне кажется, ты прав. Но я... не могу этого понять.
‒ И не нужно, ‒ он сгреб меня в охапку и посадил на стол рядом с дверью. ‒ А теперь поцелуй меня, чтобы мы оба могли забыть этот бред сумасшедшего.
‒ Звучит неплохо, ‒ пробормотала я, но слова затерялись, когда он меня поцеловал, и я поняла, что то, что происходило между мной и Себастианом, со стороны могло показаться столь же безумным и невероятным, как и то, что сделали Майкл и Тани.
Я встретила его буквально в ту ночь, но уже знала, что не уйду никуда, по крайней мере, в ближайшее время. Ни один из нас не клялся в вечной любви, но мы оба понимали, что к этому все и идет. Как много времени это займет? Не известно, да мне и не важно. Месяц, год, пять лет? Пока это реально и мы оба честны в том, что у нас есть, и чего мы хотим... это все, что мне нужно. Ну, это и еще...
‒ Ты собираешься забрать меня наверх и отыметь, или как? ‒ прошептала я.
‒ Дикарка, ‒ усмехнулся он, ‒ мы же трахались сегодня восемь раз.
‒ И? Я готова в девятому, ‒ я обхватила его твердеющий член через шорты, ‒ и судя по этому, ты тоже.
‒ Да, всегда. Но есть братья, с которыми ты еще не встречалась.
Тут дверь в бар распахнулась, и Себастиан развернулся, намереваясь спрятать меня за спиной, но, когда фигура перешагнула порог и вышла на свет, тут же меня отпустил.
‒ Лусиан! ‒ он сделал стремительный шаг навстречу. ‒ Ты здесь! Не ожидал увидеть тебя так скоро, судя по тому, что я слышал.
Лусиан Бэдд... Боже правый. Какая бы магия не была использована при создании этих восьми братьев, но ген красоты на них явно не пожалели. Лусиан был... похож на близнецов, которых я видела лишь мельком, и на младшего брата Ксавьера, высокий, худой, стройный, обвитый тугими мышцами. Скорее похожий на лезвие, чем на крепкого медведя. Его волосы были такого же богатого каштанового оттенка, как и у остальных, но такие длинные, что невольно усомнишься, что их когда-то стригли. Завязанные на затылке, они свисали до середины спины. В нем было от каждого понемногу: острый нос, волевой подбородок, глубоко посаженные темные глаза, идеальная симметрия. Но если даже Брок, самый подходящий из них под классическое определение красавца, был крепким и мускулистым, то Лусиан был...
Я изо всех сил старалась подобрать верное слово.
Неземным. Иномирным.
Что-то в этом роде. Все братья, которых я встречала, казались больше в жизни, и легко доминировали в помещении благодаря своей шумной нахальной индивидуальности, и даже более спокойный Брок оставался обворожительным человеком, которого невозможно было игнорировать. А вот Лусиан словно... затягивал.
По правде говоря, это сложно объяснить.
Он был великолепным и странным. Заострившиеся черты лица, тяжелый взгляд, излучающий спокойную силу. Его присутствие немного... нервировало в некотором роде. Он не сказал ни слова, но его взгляд охватил меня, рубашку Себастиана на мне, его защитную позу, и скорее всего он видел снаружи Майкла с окровавленным носом. Взгляд Лусиана не упустил ничего.
Наконец, Лусиан шагнул ближе и обхватил руками Себастиана.
‒ Приятно вернуться домой, Баст.
‒ Как ты добрался так быстро? Я думал, ты был на Филиппинах.
Лусиан поднял одну бровь.
‒ Ночным рейсом из Гонолулу.
‒ Гавайи? ‒ спросил Себастиан.
Кивок.
‒ На северном берегу довольно большие волны.
‒ А на Филиппинах ты вообще был?
Он тряхнул головой, от чего хвостик подпрыгнул.
‒ Недолго. Несколько месяцев назад? Когда получил звонок, я был в Гонолулу. Оставался там пару недель.
‒ Никогда не мог за тобой уследить, – усмехнулся Себастиан. ‒ Что ты делал на Гавайях?
‒ Серфинг, рыбалка, ‒ лукавое подмигивание, ‒ и... рыбалка, ну ты понимаешь, о чем я, брат? ‒ он протянул мне руку. ‒ Лусиан.
Я пожала руку, все еще пытаясь рассмотреть его. Он был холодным, тихим и даже лаконичным, но я видела, какая головокружительная глубина кипит за его безмятежной внешностью. Просто он... мало делился тем, что думал и чувствовал. Но ты просто знал, что там глубоко и что он видел и слышал все, ничего не упуская, и нельзя было не задаться вопросом, а о чем он думает хотя бы потому, что его так сложно прочитать.
‒ Я Дрю Коннолли, ‒ сказала я, ‒ добро пожаловать домой.
‒ Домой? ‒ всего одно слово, но интонации в нем подвесили в воздухе множество вопросов.
Себастиан похлопал брата по спине.
‒ Да, домой. Для тебя, и для остальных... ‒ он обнял меня с другой стороны, ‒ и для нее, если она пожелает.
Поднятая бровь и единственный кивок со стороны Лусиана.
‒ Пожалуй, будет тесно.
Он отпустил мою руку и даже одарил меня легкой улыбкой.
‒ Если ты нравишься Себастиану, тогда рад знакомству.
‒ Нравится ‒ это не то слово, шкет.
А вот это привлекло внимание Лусиана.
‒ Без шуток?
Себастиан по всей видимости понимал Лусиана куда лучше, чем я, и у них состоялся некий безмолвный диалог.
‒ Ага, без шуток.
Лусиан кивнул и пожал плечами.
‒ Тогда ладно.
У него за спиной был огромный рюкзак, такой, с какими люди идут на Аппалачскую тропу, проводя недели и месяцы в пути.
‒ Я голоден.
И вот так все братья Бэдд оказались дома.
И, кажется, я тоже.
ЭПИЛОГ
Зейн
Как же я ненавидел костюмы. Отправьте меня в маскированном костюме в чертову пустыню, я и слова не скажу против, но втисни мою задницу в смокинг, и я буду ругаться до второго пришествия.
‒ Осталось двадцать минут, Зейн. ‒ Дрю, похоже, не волновало это дерьмо. ‒ Скоро мы начнем церемонию, и ты сможешь снять пиджак и галстук.
‒ Я хочу снять этот чертов галстук прямо сейчас, ‒ прорычал я.
Она лишь похлопала меня по плечу.
‒ Но ты же свидетель, ты должен быть в галстуке. К тому же, если ты не станешь надевать галстук, остальные парни и подавно, все пойдет наперекосяк и моя свадьба будет разрушена. Ты же этого не хочешь, правда?
Я нахмурился от ее логики.
‒ То, что держит их в узде, ‒ не чертовы глупые галстуки, Дрю, а угроза насилия и обещание выпивки.
Она одарила меня своим фирменным леденящим душу взглядом.
‒ Надень этот чертов галстук, Зейн Бэдд.
Боже, благослови Себастиана и пусть он проживет долгую и счастливую жизнь вместе с Дрю Коннолли, но боже, с этой женщиной ему понадобятся стальные яйца. Она это нечто, помяните мое слово.
Я поднял руки в знак капитуляции.
‒ Ладно, Иисусе, но в тот же миг, когда все закончится...
‒ Тогда я сама сниму с тебя галстук, если он так тебя бесит, ‒ перебила она, ‒ но, пожалуйста, прекрати брюзжать.
‒ Пока на мне эта дурацкая штука, я не могу нормально дышать, ‒ начал я.
Дрю лишь зашипела на меня.
‒ Ты же морпех, Зейн. Вы можете задерживать дыхание на целых десять минут.
‒ Это к делу не относится, ‒ сказал я, ‒ и не делает этот чертов мартышкин костюм хоть немного удобнее.
Она лишь покачала головой.
‒ Слабак.
Наконец, она отвернулась от меня, потому что Бакстер подкатил на своем Харлее. Ублюдку хватило одного взгляда на байк Ксавьера, чтобы решить, что ему он просто необходим. Но, разумеется, ему нужен был самый большой, самый крутой, самый громкий из всех существующих, так что приближение этой глупой гориллы было слышно за версту. Он был без шлема, ибо глупо качал своими волосами, а смокинг сидел так, будто тот в нем родился. Впрочем, он ходил на множество обедов игроков, так что одевался так куда чаще, чем я когда-либо.
Дрю надела свое свадебное платье, подхватила заднюю часть и села на байк позади него. Я абсолютно уверен, что только Дрю Коннолли могла провернуть такое. Она взяла свое старое свадебное платье, то самое, в котором Майкл ее никогда не видел, и поехала в город с парой ножниц, иглой и нитками. Шучу, шучу... просто шутка.
Она отвезла его к профессиональной портнихе, и его профессионально изменили. Я никогда не видел оригинальную версию, но, на мой взгляд, платье выглядело очень хорошо. Слышал, верхняя часть стала свободнее, чтобы в нем можно было дышать, а часть юбки была обрезана до бедер, чтобы не мешала ходить, тогда как задняя часть осталась достаточно длинной, чтобы получился настоящий шлейф. Не знаю, как швея это сделала, но у нее получилось, и Дрю выглядела чертовски улетно. Стильно, сексуально и царственно одновременно.
Свадьба Дрю и Баста могла быть какой угодно, но только не традиционной. Столы были накрыты в доках у бара, и ресепшн находился на улице... в нормальное рабочее время. В семь вечера. А Бакс был тем, кто провез ее вокруг квартала чтобы она могла торжественно появиться на заднем сиденье Харлея. Никакого прохода, никаких «выходов невесты». Ну, честно говоря, думаю, Кан и Кор планировали удивить ее импровизированной версией чего-то подобного.
Мы перекрыли всю улицу вокруг бара, а обслуживающая компания организовала шведский стол снаружи и кучу покрытых-белыми-скатертями столов на улице и в доках. Для Канаана и Корина была сцена, и они планировали играть всю ночь напролет, делая перерыв на еду и выпивку, конечно.
Близнецы ‒ это близнецы. Они могли сыграть кавер на что угодно, плюс список из сотни или около того оригинальных песен, включая те, что были написаны во время гастролей, но так и не попали на студию звукозаписи. Они никогда не говорили о них в своем старом агентстве, и было всего двадцать песен из их дебютного альбома, которые они не имели права исполнять без разрешения.
Вся свадьба была открыта для народа, тогда как бар работал в обычном режиме, все торжества проходили снаружи. Мы наняли дополнительных сотрудников в помощь организаторам, которые должны были следить за баром, так что все мы могли тусить и веселиться всю ночь.
Здесь уже было около двухсот человек, в основном в баре, и люди все еще прибывали со всех сторон. Может все дело в Канаане, Корине и безбашенном кавере на «Лестницу в небеса», который они сейчас исполняли, или в огнях, скоплении народа и ароматах еды... или виновата атмосфера отрывной вечеринки, что витала над этой частью Кетчикана.
За четыре месяца с тех пор, как пьяная Дрю ввалилась в «Бэддс Бар энд Грилл», жизнь стала немного безумной. Поползли слухи, что восемь братьев Бэдд вернулись в город, и что все мы бываем в баре на регулярной основе, что повлекло за собой появление толпы дамочек... и их парней, и мужей, ошивавшихся вокруг из-за офигительной музыки, предоставляемой ежевечерно близнецами и суровых напитков, наливаемых Бастом и Баксом. Можно сказать, бизнес процветал. Как шеф-повар, Ксавьер оказался столь же талантлив, как и во всем остальном, из чего следовало, что у нас было убийственное меню, а Дрю предоставляла улыбающееся, красивое, счастливое лицо толпе, которая каждый вечер набивалась под завязку. Так и есть, цыпочка забросила свой диплом юриста ради роли хостесы в пивнушке... она отлично смотрелась и была искренне счастлива такому решению.
Лусиан, Брок и я помогали по мере возможности на кухне, за барной стойкой и на танцполе, а Ксавьер взял на себя заботу о бухгалтерии, поскольку мог производить математические подсчеты в голове даже будучи в стельку пьяным. Все шло... изумительно. Мы были заняты сильнее, чем когда-либо, и всех все устраивало.
Я не стрелял из пистолета месяцами, и это был самый длительный промежуток вне полигона или боя с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать.
Очевидно, не все из нас вписались в жилище над баром, так что некоторые из братьев скинулись, чтобы купить и отремонтировать старый магазинчик с апартаментами наверху в квартале от бара. Магазин был переделан в студию звукозаписи для близнецов, а комнаты наверху стали жильем для них: Лусиана, Брока и Бакса, тогда как Ксавьер и я заняли две свободные спальни над баром. Никто из нас не проводил много времени в комнате, не считая сна, так что это не играло большой роли, ведь все мы каждую свободную минуту проводили в баре, работая, или выпивая.
Пока Дрю и Бакс совершали свой круг по кварталу, настало время и мне занять свое место позади Себастиана у алтаря, который состоял из подставки для микрофона и арендованной белой арки, украшенной розами, вместе с братьями, выстроившимися по обеим сторонам. Поскольку у Дрю не было ни настоящих подруг, ни семьи, за исключением отца, который и проводил церемонию, то братья сами вызвались быть ее «друзьями невесты», так же, как и для Себастиана «друзьями жениха». Лусиан, Ксавьер, Бакс и Брок были ее друзьями, а близнецы и я ‒ Баста. Технически, я был свидетелем, но это означало только, что я был ответственным за кольца.
Себастиан, стоявший рядом с Дру, выглядел более дерганным, чем когда-либо.
‒ А ты часом не нервничаешь? ‒ толкнул я его.
‒ Бл*дь, да так и есть, ‒ зыркнул он на меня. ‒ Я женюсь, мужик. Конечно, я нервничаю.
‒ Ты же знаешь, что она не сбежит, или что-то в этом роде, верно?
‒ Ну, черт, чувак, надеюсь, нет, ‒ фыркнул он, ‒ но нервничаю я не поэтому.
‒ Тогда в чем дело? Никогда не видел, чтобы ты так бледнел из-за чего-либо.
Он переступил с ноги на ногу, следя поверх голов за приближением Дрю.
‒ Мои клятвы. Я написал их сам, но... ‒ он неловно пожал плечами, ‒ выражать словами то, что происходит в моей голове, никогда не являлось моей сильной стороной.
Мне хотелось сказать что-то полезное.
‒ В этом я не намного лучше тебя, брат. Но знаешь... будь собой, я думаю. Это то, что она любит, и это сделает ее счастливой.
Дру Коннолли, одетый в парадную униформу времен его службы, хлопнул Себастиана по плечу.
‒ Слушай, малыш. Это все не так уж сложно. Твой брат попал в самую точку. Фишка в том, чтобы не пытаться сказать то, что у тебя в голове. Говори то, что на сердце. Мою Дрю не слишком заботят витиеватые слова и никогда не волновали. Я учил ее обращать больше внимание на поступки, вот что действительно говорит о твоем характере. Попытайся уложить свои обеты в пятистопный ямб или подобное дерьмо, и она посмотрит на тебя как на умалишенного. Просто скажи ей, что ты чувствуешь, и дай искренние обещания касаемо вашего будущего.
Лицо Себастиана вытянулось.
‒ Что за хрень этот «ямб», как вы там выразились?
И Ксавьер заговорил:
«Мешать соединенью двух сердец
Я не намерен. Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена.
Любовь ‒ над бурей поднятый маяк,
Не меркнущий во мраке и тумане.
Любовь ‒ звезда, которою моряк
Определяет место в океане.
Любовь ‒ не кукла жалкая в руках
У времени, стирающего розы
На пламенных устах и на щеках,
И не страшны ей времени угрозы.
А если я не прав и лжет мой стих,
То нет любви ‒ и нет стихов моих!»
Какое-то время все молча таращились, пока он не пожал плечами.
‒ Что? Это Шекспир. Сонет сто шестнадцать в пятистопном ямбе. Одна из самых знаковых поэм о любви из всех когда-либо написанных.
Себастиан минуту молча смотрел на Ксавьера.
‒ Ну, это действительно красиво, но что, черт возьми, это значит?
Ксавьер быстро моргнул, что обозначало обдумывание ответа.
‒ Зависит от того, читаешь ли ты его отдельно, или в контексте с другими сонетами из той же серии. Если читать его само по себе, в отрыве от контекста, то оно о совершенстве истинной любви, и о том, как любовь бессмертна и непреклонна.
‒ Ты потерял меня, брат, ‒ рассмеялся Себастиан, ‒ из всего этого я понял не больше четырех слов.
Ксавьер вздохнул.
‒ Неважно, ‒ он нахмурился, глядя на Себастиана, ‒ знаешь, а я все же считаю, что ты куда умнее, чем о себе думаешь.
‒ Спасибо за вотум доверия, сопляк, но я оставлю причудливые слова и поэзию вам с Броком.
‒ Эй, спасибо конечно, но избавь меня от поэзии, ‒ сказал Брок, ‒ я предпочту Канта и Ницше Шекспиру и Марлоу в любой день недели.
Ксавьер открыл было рот, чтобы аргументировать, возможно, докторской диссертацией на стыке поэзии и психологии или еще каким-то модным бредом, но его прервал грохочущий рев Харлея Бакстера. Толпа расступилась перед большим байком, а когда Бакс поравнялся с алтарем и строем братьев Бэдд, то остановился, откинул подножку, соскользнул и подал руку Дрю, чтобы помочь спешиться. Она перекинула ногу, оголив в процессе ноги почти до неприличия, расправила платье на бедрах и животе, а затем глубоко вздохнула.
Несколько долгих секунд она стояла там, просто дышала, улыбалась и смотрела на Себастиана. Близнецы, как по заказу, начали играть «Выход невесты», хотя я прежде никогда не слышал версии, включающей в себя гитарное соло и ударный басовый рифф. Уж не знаю как, но это сработало.
Подхватив шлейф, она подошла к Себастиану, держа за руку Бакса.
Дру взял ее руку и руку Себастиана и соединил их между собой.
‒ Никто здесь не силен в церемониях и традициях, так что я сделаю все просто и быстро.
Он взглянул на дочь.
‒ Дрю, моя сладкая малышка, моя маленькая девочка, я самый счастливый человек на свете, после Себастиана, конечно. Видеть тебя счастливой, видеть, что ты нашла достойного мужчину? Это заставляет холодное сердце старого солдата немного смягчиться. Никогда бы не подумал, что нечто столь замечательное могло получиться из того дерьмового дня четыре месяца назад, но вот мы здесь, чтобы соединить тебя и Себастиана тем, что они называют священными узами брака.
Потом он посмотрел на Себастиана.
‒ Себастиан, мальчик мой. Мне нет нужды о многом тебе говорить. Люби ее, заботься о ней, будь мужчиной, которого она заслуживает. Я знаю, что ты будешь, ведь я знаю, какой ты есть. Месяц назад ты попросил у меня руки моей девочки, и я дал тебе свое благословение лично и повторяю его снова при свидетелях. Ты отличный мужик, и я чертовски горжусь тем, что заполучил такого зятя.
Дрю хлопнула отца по руке.
‒ Пап! Ты не можешь материться, когда женишь нас!
Дру только усмехнулся в микрофон:
‒ Конечно, могу. Мы же не в церкви, правда? ‒ Дрю вздохнула, признавая его правоту, и ее отец продолжил. ‒ Итак, без дальнейших словоизлияний, поехали.
Он посмотрел на Дрю.
‒ Дрю Коннолли, берешь ли ты в мужья Себастиана Бэдда, обещаешь ли любить его и делить все, что у вас есть, до конца жизни и после ее окончания?
Дрю сделала глубокий вдох и выдохнула:
‒ Да. Навсегда и еще дольше.
Тогда Дру посмотрел на Себастиана:
‒ А ты, Себастиан, берешь ли в жены эту женщину, мою драгоценную дочь и мою единственную семью во всем мире, в жены, будешь ли ты любить ее и делить с ней все, что у вас есть, до конца жизни и после ее окончания?
‒ Да, ‒ кивнул Себастиан.
Дру перевел взгляд с одного на другую:
‒ Вы хотели бы обменяться клятвами прежде, чем я продолжу?
Дрю издала еще один вздох:
‒ Себастиан... иногда мне трудно осознать, что я здесь, что все это реально. Что ты реален. Но ты есть, и... я люблю тебя. Очень сильно. И твои братья, все семеро, они стали семьей, которой у меня никогда не было, и я благодарна за тебя и за них. Я обещаю любить тебя со всем безумием, что у меня есть, а это немало. Все, что я могу сказать: я очень рада, что набрела на твой бар в ту ночь.
Себастиан рассмеялся:
‒ Я тоже этому очень рад. У меня была написана длинная речь, но сейчас карточки с текстом помяты, и я не могу разобрать свой собственный почерк... ‒ он достал пару карточек три на пять, исписанных с обеих сторон мелким почерком, и засунул их обратно в карман брюк. ‒ Так что придется импровизировать. Когда ты наткнулась на мой бар четыре месяца назад, ты была одета в то же самое свадебное платье, что и сейчас, но ты была вся мокрая, макияж потек, волосы спутались, ты была пьяна и с разбитым сердцем. И, милая, когда я посмотрел на тебя, первой мыслью было, что я вижу ангела. В тот момент у меня перехватило дыхание и перехватывает каждый чертов день с тех пор. Я не знал, что ищу, но нашел это в тебе. И вот мы здесь. Я люблю тебя. И спасибо, что дала мне шанс.
Потом он взглянул на Дру:
‒ И, Дру, теперь, когда я женился на вашей дочери, мы восьмеро тоже стали твоей семьей. Так что от имени моих братьев и меня... добро пожаловать в клан.
Дру тяжело выдохнул, прочистил горло и зажмурился.
‒ Спасибо, Себастиан. Не передать словами, сколько это для меня значит. А теперь, если вам двоим больше нечего сказать... ‒ он перевел взгляд с Дрю на Себастиана и обратно, и те помотали головами, ‒ тогда все, что мне осталось сказать... властью данной мне... как это называется... универсальной церковью жизни и всемирной паутиной... объявляю вас мужем и женой. Целуй ее, малыш.
Себастиан не стал больше тратить время, и, боже правый... какой это был жаркий поцелуй. Пара человек совсем уж засмущались, но, черт, любовь между ними не заметил бы только слепой.
Себастиан пропустил свои пальцы через пальцы Дрю, и они подняли сцепленные руки вверх, и толпа, состоящая из жителей и туристов Кетчикана, плюс небольшая группка копов, приятелей Дру, одетых в гавайские рубашки и кросы с носками, принялась голосить и хлопать как сумасшедшие, но никто не создавал столько шума, сколько мы, братья Бэдд.
Себастиан помедлил немного, а потом наклонился к микрофону:
‒ Спасибо всем. Теперь, когда церемония завершена, давайте начнем вечеринку! Веселитесь!
Близнецы повскакивали обратно к своим микрофонам и инструментам и выдали душевное исполнение классического «Fight For Your Right To Party» от Бисти Бойз, и кто бы мог подумать, что эти два олуха могут играть старый добрый рэп?
А потом была вечеринка, напитки лились рекой, а столы ломились.
Как только Дрю и Себастиан покинули алтарь и микрофон, Дрю подошла ко мне и развязала мой галстук-бабочку. Я избавился от пиджака, забрал у нее галстук и убрал его в карман пиджака, который в свою очередь бросил на спинку стула, на котором должен был сидеть. После того как подкатил рукава, мне стало немного лучше. Долой галстук, долой пиджак, долой рукава... наконец-то я смог дышать.
Толпа зверела, что нисколько меня не тревожило. После бесчисленных миссий в Ираке и Афганистане, и даже нескольких поездок за наркобаронами в Южную Америку, я не находил большое скопление людей вокруг чем-то офигенным. Скорее они заставляли меня нервничать, дергаться и ощущать дискомфорт. И чем сильнее толпа бесчинствовала, тем больше натягивались мои нервы, пока, в конце концов, мне не пришлось бы удалиться от шума и суеты и найти где-нибудь укромное местечко, чтобы я снова смог нормально дышать.
Никто из братьев не знал о моих панических атаках, ведь, будь я проклят, если когда-нибудь признаюсь в этой слабости хоть кому-то из них, хотя логически я понимал, что они бы меня только поддержали. Но я все еще не мог признать это. Ни за что, никак.
Но, думаю, сейчас со мной было все в порядке. Вокруг были мои братья и неприлично счастливый Себастиан, улыбающийся от уха до уха и не отпускающий от себя Дрю ни на шаг. Я выхватил бутылку пива из ведра со льдом во главе стола, наполнил тарелку едой и занял свое место рядом с Лусианом за главным столом возле сцены.
Боже, Лусиан. Пацан вернулся и был таким же непроницаемым, как и всегда. Мне всегда казалось, что у меня мастерски получается держать свое дерьмо при себе, но Лусиан... парень вообще ничего не выражал, даже для нас, кто хорошо его знал, он был практически нечитаемым.
Но вот он наклонил свое кресло назад, опираясь на две ножки, и отпил пива из красного одноразового стаканчика с лукавой усмешкой.
‒ Что смешного, Лус?
Его ник произносился «Льюс», даже несмотря на то, что имя звучало как Лю-си-ан. Пойди пойми, правда? Никакого простора для фамильярного обращения на мой взгляд.
Он лишь пожал плечами.
‒ Да вот, ‒ он махнул своим пивом, ‒ Баст женился.
Я предупреждающе скосил на него глаза.
‒ И что здесь смешного?
Он покачал головой.
‒ Не в том смысле, что это глупо, или несерьезно, ‒ он прервался и сделал глоток, видимо, достигнув предела того, сколько слов мог сказать за раз. ‒ Просто... скорее чудно. Баст... женился? Никогда не думал, что из нас всех он сделает это первым. Это странно. И в каком-то смысле смешно.
‒ Да, я тебя понял, ‒ я не мог не усмехнуться.
И так мы провели следующие несколько часов, Лусиан и я сидели за столом и попивали пиво, ни один из нас не был большим выпивохой. О, не поймите меня неправильно, я склонен порой напиваться до чертиков, но делаю это наедине. Не уверен насчет Лусиана, но сомневаюсь, что он вообще хоть когда-то отпускает свой контроль.
Как бы то ни было, Брок и Бакс таких заморочек не имели. Вечеринка значит вечеринка, особенно для Бакса. Он хорошо умел напиваться, и если за то время, пока он был в Канаде и играл за «Калгари Стамперс» в КФЛ, ничего не изменилось, Бакс всегда умел весело провести время, будучи в стельку пьяным.
За примером не пришлось далеко ходить. Я поднял глаза и, да, так и есть. Бакс стоял одной ногой на стуле, другой на столе с запрокинутой бутылкой «Джеймсона» и хлестал его прямо из горла. Толпа скандировала: «ПЕЙ! ПЕЙ! ПЕЙ!» ‒ а Бакс был в своем репертуаре. Похоже, он вознамерился опустошить всю бутылку за один гребаный раз... и, черт возьми, добром это не кончится. Совсем. Ни для кого.
Так что я вскочил, выхватил у него бутылку и сказал:
‒ Бакс, не будь кретином.
‒ Эй, ублюдок, ‒ он посмотрел прямо на меня со злым выражением на лице, ‒ я почти выиграл пари, ‒ он кривовато подмигнул паре девушек, которые хихикали и смущенно посмеивались. ‒ Я прикончу целую бутылку «Джеймсона» за раз, а они отвезут меня к себе в отель.
‒ Бакс, дружище. Послушай, ‒ я усмехнулся, пряча раздражение, ‒ если ты хлопнешь бутылку виски, то у тебя ничего не будет ни с одной из них, ни с обеими, как бы хороши они ни были, поскольку у тебя будут шальная голова и пьяный член. Так что я, как старший брат, делаю тебе одолжение. Будь умнее, ладно?
Бакстер дотянулся резвее, чем я мог ожидать в его пьяном состоянии и вырвал у меня бутылку.
‒ У меня... не бывает... пьяного члена... брат, ‒ он одарил меня тяжелым взглядом, высунул язык и опустошил бутылку в полдюжины глотков. ‒ Я бы поделился, но нечем.
Он все еще стоял в позе капитана Моргана с одним коленом наверху и ногой на столе, так что я толкнул его отчасти рефлекторно, реагируя на его выходку, отчасти потому что был зол на него. Он начал заваливаться назад, размахивая руками с бутылкой в них, как мельница, а затем прежде, чем упасть навзничь, схватил меня за рубашку и потянул за собой. Он сильно ударился, а я упал на него сверху и услышал звук бьющегося стекла. Бакс перекатился, сбрасывая меня, и я почувствовал что-то острое в районе ребер, я оказался на спине, с выбитым из легких воздухом, ребра вспыхнули огнем и болью, люди кричали, Бакс ругался.
Я сел, зажав рану рукой, и она тут же окрасилась красным. Поднял рубашку, проверяя порез; не особо глубокий, может понадобиться пара швов, но не более. Ничего ужасного. Я схватил горсть салфеток и приложил их к ране, прижимая так сильно, как только мог, а затем обернулся, чтобы проверить Бакса.
Черт.
ЧЕРТ.
У него дела шли куда худе, зазубренный кусок битой бутылки вошел глубоко в мясо в верхней части бедра. На дюйм, если не больше. Я знал основы первой помощи и помнил, что нужно наложить что-то давящее и зафиксировать подручными средствами, а еще не пытаться извлекать то, что нанесло рану.
‒ Не двигайся, Бакс, ‒ сказал я, стараясь чтобы мой голос звучал спокойно, ‒ нам нужно оставить его там на пару минут, ладно, брат? Я знаю, что это больно, но так надо.
‒ Зачем? ‒ он говорил сквозь стиснутые зубы и смотрел на меня. ‒ Чертовски больно. Убери это.
‒ Не могу, пока нет, ‒ сказал я. ‒ Если его извлечь, можно нанести больший вред. И он довольно высоко, возможно рядом артерия. Если мы потянем и повредим артерию, ты истечешь кровью раньше, чем мы, нахрен, сможем хоть что-то сделать.
Он лежал на спине, пытаясь сесть и осмотреться, руки парили над бедром, будто борясь с желанием просто взять и вырвать осколок.
‒ Черт, мужик.
‒ Прости, Бакс, мне не стоило тебя толкать.
‒ Да неужели, придурок.
Кровь, боль в его глазах, напряжение, чувство вины... вернули меня в воспоминания.
‒ МЕДИК! ‒ выкрикнул я, моментально забыв, что нахожусь на Аляске, а не на миссии.
Я услышал волнение вокруг себя и посмотрел наверх, чтобы увидеть, как кто-то пробирается сквозь толпу.
‒ Пропустите. Я медик, ‒ услышал я женский голос с резкими нотками человека, который привык, что ему подчиняются. ‒ Ну-ка ЖИВО свалили с дороги, уроды!
Люди были растолканы по сторонам и женщина, пройдя сквозь созданный ею проход, опустилась на колени перед Баксом. Я отошел в сторону, давая ей больше пространства, и она быстро провела осмотр.
‒ Оу, не так уж и плохо. Не фонтан, конечно, но с тобой все будет хорошо. Просто замри, хорошо?
‒ Да я-то замер! ‒ проскулил Бакс. ‒ Это ты тут двигаешься.
Она взглянула на меня.
‒ Зафиксируй его ногу для меня.
‒ Да, мэм, ‒ сказал я, потому что у нее был властный голос, а я солдат, обученный подчиняться подобному. Я схватил бедро Бакса возле паха и у колена и прижал его к полу. ‒ Что теперь?
‒ А теперь я выдерну это и надеюсь, он ударит тебя вместо меня, ‒ сказала она с кривой усмешкой, выбившей воздух из моих легких.
Черт, умереть не встать, эта девочка была великолепна. Немного низковата, но чертовски фигуристая. Светлые волосы были туго заплетены сзади, а хвостик свисал через плечо, яркие зеленые глаза цвета травы с бликами летнего солнца на ней, и ухмылка, черт, эта ухмылка. Односторонняя, милая, уверенная, сексуальная, приоткрывающая белые зубы, а чувственные губы накрашены алой помадой. Эта ухмылка выбила из-под меня почву.
И она справлялась со всем с легкостью человека, видевшего вещи намного, намного более ужасные.
‒ А ему не навредит, если ты это выдернешь?
Она покачала головой и коса соскользнула с ее плеча.
‒ Да нет. Не в этом месте. Угрозы для бедренной нет. Там только мышцы и кровь. С ним все будет в порядке. Будет очень больно, когда я извлеку стекло, но серьезного ущерба это не нанесет. В этом вся разница, ‒ она взглянула на Бакса. ‒ Тебе нужен ремень, чтобы закусить, большой парень? Или ты умеешь терпеть боль? ‒ я понимал, что она его специально задирает.
‒ Да я, бл*дь, потерплю, идет? Просто достань уже эту хрень из меня, ‒ прорычал Бакс.
‒ Держись за меня, Бакс, ‒ сказал я, ‒ можешь сломать что-нибудь, если хочешь.
‒ О да, я сломаю что-нибудь, ‒ зарычал Бакс на меня, ‒ ты, черт, только дождись.
‒ Мне нужно, чтобы ты прижал его ногу, ‒ сказала сексуальная лекарка, ‒ так, чтобы он не дернулся и не усугубил ситуацию.
‒ Принято, ‒ ответил я. Я слышал звук сирены в отдалении, значит, кто-то вызвал скорую. Крепко удерживая ногу Бакса, я приготовился к моменту, когда она вынет неровный осколок бутылки. Бакс тоже готовился: зубы сжаты, обе руки вцепились в мое плечо, и хватка была действительно сильная. Я заслужил это, так что терпел. Но это охренительно больно, и вкупе с порезом на ребрах, который все еще кровоточил, я оказался в мире боли.
Но Бакс был ранен сильнее, так что я задвинул боль на задний план и сосредоточился.
Лекарка бросила на меня быстрый взгляд.
‒ На счет три, хорошо? Готовы? Раз... два... ‒ и тут она выдернула осколок одним быстрым движением, ‒ три.
‒ Ха-ха, ‒ проворчал Бакс, его голос был заметно слабым и невеселым, ‒ очень, бл*дь, оригинально. О черт... черт, как же больно.
Доктор посмотрела на Брока, который нависал над нами.
‒ Ты. Нужна твоя рубашка и ремень.
Брок исполнил все незамедлительно, снял пиджак, развязал галстук и расстегнул рубашку. Меньше, чем через тридцать секунд, он отдал ей свои рубашку и ремень. Лекарка обернула рубашку вокруг бедра Бакса, удерживая толстый ком ткани на месте раны, а затем обмотала все это ремнем и туго затянула. Подъехала скорая, и команда врачей взяла на себя остальное. Сексуальная докторша ввела их в курс дела, и Брок забрался в скорую следом за Баксом, лежавшим на носилках. И они уехали. А я остался стоять там с рукой, прижатой к боку, а рядом стояла лекарка с окровавленными руками.
‒ Военный? ‒ посмотрела она на меня.
‒ Морской пехотинец, ‒ кивнул я. ‒ Ну... теперь видимо бывший, ‒ я посмотрел на нее и потерялся в этой зелени. ‒ Полевой врач?
‒ Армия. Три тура. Один в Ираке и два в Афганистане.
‒ Спасибо, ‒ я протянул руку, ту, что не была прижата к моим ребрам, ‒ Зейн Бэдд.
Она протянула руку, чтобы взять мою, но заколебалась.
‒ Я бы пожала, но у меня руки грязные.
‒ Нам обоим не впервой видеть кровь на руках, ‒ я преодолел остальное пространство, беря ее руку своей. ‒ Как твое имя, дорогая?
Она пожала мне руку уверенно и твердо.
‒ Мара Куинн.
Обе наши руки были скользкими и липкими от крови. На ее руке ‒ кровь Бакстера, на моей ‒ его и моя вместе.
Я не болтун, как некоторые из моих братьев, но я не замкнутый и не ворчливый, как Лусиан или Себастиан, тем не менее, у меня никогда не было проблем в общении с женщинами. Полагаю, главным образом потому, что мой внешний вид говорил сам за себя, и фактически мне не приходилось много говорить после фразы «Я морской пехотинец». Но по какой-то причине рядом с Марой Куинн я не мог связать и двух слов.
‒ Что ж, ‒ я почувствовал, что мой язык прилипает к небу, а слова застревают в горле.
‒ Светские беседы ‒ отстой, и мне нужно выпить, ‒ она снова одарила меня своей однобокой усмешкой и внутри меня что-то затрепетало, словно у меня в груди поселилась колония летучих мышей. ‒ Может, ты знаешь какое-нибудь местечко... тихое... где мы могли бы пропустить по одной?
‒ Вполне, ‒ усмехнулся я в ответ, ‒ так сложилось, что рядом бар, названный в честь меня...
‒ Бар в честь тебя, или ты в честь бара?
‒ Без разницы. Он принадлежал нашему отцу, а теперь он наш, ‒ сказал я, указывая ей путь, по направлению к Бэддам.
‒ Говоря «наш», кого именно ты имеешь в виду? ‒ спросила Мара.
‒ Себя и своих семерых братьев, ‒ сказал я. ‒ Себастиан, тот, что сегодня женился, старший. Потом я, Брок, чью рубашку ты намотала на ногу Бакса. Следующим идет Бакс, потом Канаан и Корин, следом Лусиан и затем Ксавьер.
Брови Мары поднялись.
‒ Черт, как много братьев.
‒ Так и есть, ‒ кивнул я, ‒ но это значит, что здесь никогда не бывает скучно.
Мы взяли два стула у бара, и к нам немедленно подошел временный бармен.
‒ Что вам предложить, мистер Бэдд?
‒ Мое имя Зейн, ‒ нахмурился я, ‒ мистер Бэдд был моим отцом, и он умер. Бурбон со льдом для меня, ‒ я взглянул на Мару, ‒ а тебе?
‒ То же, что и ему.
‒ Вы предпочитаете какой-то конкретный бурбон, сэр?
‒ «Мэйкерс Марк» подойдет, ‒ сказал я.
‒ Хороший выбор, ‒ сказала Мара, улыбнувшись, ‒ хотя я обычно предпочитаю «Блантон», как более изящный и женский, но он есть не везде.
Когда подали наш «Мэйкерс», какое-то время мы пили в странном дружелюбном молчании, а потом Мара повернулась на стуле лицом ко мне.
‒ Что ж, гм... ‒ она посмотрела на меня поверх своего стакана со льдом с легкой лукавой улыбкой на губах, ‒ говоря о тихом месте, я не совсем это имела в виду.
То, как она приблизилась ко мне, позволяя своему колену потереться об мое, сказало мне о том, что же она, вероятно, подразумевала, но я был не из тех, кто любит играть в игры или сорить словами. Я люблю знать наверняка, во что ввязываюсь и люблю, когда девушки честны в том, чего они хотят от меня. Я слишком много раз был на волосок от смерти и слишком много раз видел, как обрываются жизни моих товарищей, чтобы ходить вокруг да около и играть в эти игры разума.
‒ Хм. Ну... так что ты там имела в виду, Мара? ‒ Я скользнул к ней ближе, теперь уже почти стоя, прижал ее колено своим и скользнул ладонью вверх по ее бедру. Она допила свой напиток одним глотком и встала, прижимаясь ближе ко мне. Ни колебаний, ни игр.
‒ Ты и я где-нибудь наедине с кроватью, ‒ сказала она, ‒ или с диваном. Ну или с прилавком.
‒ В моем распоряжении есть все три варианта, и в обозримом будущем все будут заняты здесь внизу.
‒ Тогда показывай дорогу, ‒ сказала Мара, проскальзывая своей рукой в мою. Я повел ее наверх, в квартиру, и указал на свою комнату. Как только дверь за нами закрылась, Мара набросилась на меня. В буквальном смысле слова, она подпрыгнула в воздух и врезалась мне в грудь, позволяя удерживать ее вес, ее рот накрыл мой рот, а ее язык нашел мой язык.
Несколько долгих минут мы, затаив дыхание, целовались. Обе мои ладони были на пухленьком сочном персике ее обтянутой джинсами задницы, сжимая ее, удерживая девушку тем самым на весу. Я сместил ее выше, и она обвила свои короткие сильные ножки вокруг моих.
Я придержал ее, отстранившись от поцелуя настолько, чтобы прошептать ей прямо в губы:
‒ Черт, девочка. А ты времени зря не теряешь.
Она покачала головой.
‒ Нафиг. Ты видел то же дерьмо, что и я, Зейн... какой смысл тянуть время, если мы оба знаем, чего хотим?
‒ Нафиг, ‒ повторил я ее слова.
‒ Но для ясности, ‒ пробормотала она своим сладким, сексуальным, озорным, украшенным однобокой улыбкой, ротиком, ‒ тот факт, что я не люблю глупые игры еще не означает, что я захочу упускать хоть что-то из приятных вещей.
‒ Я никогда не пренебрегаю приятными вещами, ‒ сказал я.
‒ Хорошо, потому что прелюдия ‒ это половина удовольствия.
‒ По меньшей мере, половина, ‒ согласился я.
‒ Что ж, рада, что мы на одной волне.
‒ Я тоже.
Она соскользнула на ноги, задрала мою рубашку и, позволив сорвать ее, отбросила прочь. Когда же она потянулась к ширинке моих брюк, то замерла, увидев порез на боку.
‒ Что за черт, Зейн?
Я посмотрел вниз, успев уже забыть об этом.
‒ Ах, это? Да ерунда.
Она потянула за бумажные салфетки, которые пропитались кровью и прилипли к коже.
‒ Это не ерунда. Боже, почему ты ничего не сказал?
‒ Бакс был ранен сильнее, ну а потом я просто... забыл.
Она озадаченно посмотрела на меня.
‒ Как можно было забыть о пятнадцати сантиметровом разрезе поперек твоих чертовых ребер?
‒ Ну, знаешь, не то чтобы это было щекотно, ‒ пожал я плечами, ‒ просто ты несколько... отвлекла меня, ‒ я усмехнулся, убирая ее руки и потянулся к ее рубашке. ‒ Я в порядке. С этим мы можем разобраться позже.
Она проигнорировала мою попытку отстранить ее и продолжила осторожно убирать мокрые от крови салфетки, потом осмотрела порез.
‒ Можно обойтись без швов. Рана не глубокая, просто длинная. К тому же уже затянулась, ‒ она посмотрела на меня. ‒ Есть какой-нибудь супер-клей?
‒ Супер-клей?
‒ Да, ‒ кивнула она, ‒ отлично срабатывает в подобных случаях. Медицинский клей подошел бы лучше, но и старый добрый супер-клей на крайняк покатит.
‒ Да есть какой-то в ящике на кухне.
‒ Ну, показывай дорогу. Знаешь, я не могу проигнорировать подобное. Это не в моей натуре. Так что, чем быстрее ты покажешь мне клей, тем быстрее мы вернемся к более приятным вещам.
Я повел ее прочь из спальни на кухню, нашел клей и аптечку с бинтами и пластырем. Она разорвала огромную пачку бумажных полотенец, наполнила чашку водой и промыла порез, чтобы отчистить его, наконец, когда сочла его достаточно чистым, промокнула насухо, осторожно наложила толстую полоску супер-клея вдоль пореза, затем опустилась на колени и подула на кожу, чтобы клей быстрее высох. Через минуту клей подсох, и я был как новенький.
Ну, почти.
Она встала, вымыла руки и облокотилась на стойку, стоя лицом ко мне.
‒ Твои штаны намокли. Упс, ‒ произнесла она с усмешкой, которая сказала мне обо всем, что мне стоило знать.
‒ Полагаю, что от них придется избавиться, ‒ сказал я, ведя ее по коридору в свою комнату и закрывая за собой дверь.
‒ Полагаю, что так, ‒ расстегнула она пуговицу на ширинке, и потянула вниз змейку. ‒ Кажется, мы на этом остановились? Я как-то подзабыла.
Я почувствовал, как внутренности сжались, член затвердел, а в голове зашумело.
‒ Думаю, мы сошлись на том, что прелюдия ‒ значительная часть удовольствия.
‒ Ах, да, ‒ пробормотала она, спуская мои штаны, ‒ на этой волне.
‒ На этой, ‒ я снял туфли, переступая через брюки, и теперь стоял напротив полностью одетой Мары в одних узких черных трусах.
‒ Боже, ты чертовски великолепен, Зейн, ты в курсе? ‒ голос Мары звучал низко и искренне удовлетворенно. ‒ Но на тебе все еще слишком много одежды.
Я позволил стянуть с себя нижнее белье и теперь был полностью раздет, а на ней по-прежнему оставалась каждая мельчайшая деталь одежды, ситуация, которую я собирался исправить в кратчайшие сроки. Она стояла напротив меня, а ее взгляд блуждал вверх и вниз по моему телу. Я позволил ей полюбоваться, ведь я надрывал задницу, чтобы выглядеть так.
‒ Мара, дорогая, ты тоже просто великолепна, но думаю, мне нужно увидеть больше. Чтобы... ну знаешь... убедиться, что мы на одной волне.
Она схватила подол своей рубашки, чтобы стянуть, но я поймал ее запястья.
‒ Нет-нет-нет, ‒ сказал я, ‒ это моя работа.
Мара позволила мне снять с нее рубашку, выскользнула из туфель так же, как и я, и предоставила мне избавить ее от этих тесных джинсов. И теперь она была восхитительна, не прикрытая ничем, кроме лифчика и трусиков, набор из зеленого кружева и шелка прикрывал ровно столько, чтобы быть, ну знаете, функциональным, но при этом оставлять немного простора воображению. Я улучил момент чтобы полюбоваться ее красотой: как я уже знал, она была чертовски невероятной. Сто шестьдесят пять сантиметров максимум. Сильные руки и ноги, упругая грудь, тугая округлая задница, говорящая о том, что она делает дох*я приседаний в спортзале, и сиськи, которые должны были быть немного больше, чем могла вместить ладонь. Я бы не сказал, что она была накачанной, но явно не пренебрегала спортзалом и здоровым питанием, и, тем не менее, все еще имела некоторую мягкость в нужных местах. Чертово совершенство, вот чем она была.
Я расстегнул застежку бюстгальтера движением одной руки, отбросив его назад, и встал на колени перед ней, прошелся носом от ее живота до одного бедра, затем в обратном направлении немного ниже, ясно давая понять, чем собираюсь заняться в ближайшие пару минут. Она не возражала, в чем я и не сомневался. Она позволила стянуть трусики и, матерь божья, ее киска оказалась полностью оголена, за исключением тонкой тщательно постриженной дорожки волос. Пухлые, сочные половые губки, влажные и блестящие.
‒ Черт, Мара. Ты идеальна, ‒ прорычал я.
Я скользнул вверх по ее бедрам, обхватывая твердую, но сочную задницу, теперь обнаженную под моими руками и нежную, как шелк, который я только что с нее снял, погладил вокруг, проследив пальцами щель ее киски и получил в награду ее низкий стон.
‒ Мара, могу я тебя попробовать?
Она запустила руки в мои волосы и вцепилась в затылок.
‒ Я буду очень зла, если ты этого не сделаешь.
Я скользнул языком по ее киске, дегустируя соки.
‒ О, черт, Зейн, черт как же хорошо.
‒ Я только начал, детка.
Она смотрела, как я вылизываю ее киску, и с каждым медленным движением языка стонала все громче, а ее бедра напрягались и толкались, давая понять, что она все ближе и ближе к оргазму. А когда я уже был уверен, что до разрядки ей оставались считанные секунды, она оттолкнула мое лицо.
‒ Постой, Зейн, подожди.
Я немедленно остановился и нахмурился:
‒ Мне казалось, ты этого хотела?
‒ Я хотела, и хочу, ‒ она не пыталась поднять меня на ноги, просто посмотрела внимательно сверху вниз, ‒ просто мне нужно убедиться, что мы сходимся во мнениях еще в одном вопросе.
‒ И в чем же?
‒ Что это... без обязательств. Только на одну ночь. И что утром ни у одного из нас не будет претензий.
Мое сердце сжалось от ее слов. Это было не то, чего я хотел. Я хотел претендовать на нее. За несколько коротких минут я понял, что готов зайти с ней очень далеко, что одной ночи будет явно недостаточно, не важно, как много раз мы это сделаем. Я хотел большего. Но я не мог упустить свой шанс на то, что уже есть, так что раздавил свои надежды.
Я скользнул двумя пальцами в ее влагалище и щелкнул языком по клитору.
‒ Ни обязательств, ни претензий, ‒ согласился я.
Хотя не был уверен, что говорил правду.
Или, может, я просто дал обещание, которое не собирался исполнять.
Думаю, это было не честно, но в тот момент мне было плевать.
Я знал, что сделаю все, что потребуется, чтобы удержать Мару в своей постели так долго, как только смогу.