От моногамии, основанной на частной собственности и являющейся чаще объективной обязанностью, чем субъективной склонностью, так как в большинстве случаев посредником является та или другая условность, неотделима проституция. Она — неизбежный коррелят единобрачия. Проститутка — такой же постоянный социальный тип, как и любовник. Оба эти явления выражают две стороны того факта, что с ходом экономической эволюции любовь, как и все предметы обихода, получила товарный характер.

В проституции особенно ясно обнаруживается товарный характер любви, а история проституции доказывает сверх того, что товар «любовь» подчинен тем же законам, как и всякий другой товар.

В конце Средних веков и в эпоху Ренессанса люди еще были чрезвычайно далеки от теоретического проникновения в сущность и условия существования гражданского брака. Тем лучше понимали они тогда логику событий. Так как эпоха отличалась крайней эротической напряженностью, то люди очень хорошо уясняли себе практические нужды времени. Было ясно, что без проституции не обойдешься, если только брак хотел с грехом пополам достигнуть своей цели, а именно производства законных наследников.

Что это роковое сознание было делом не отдельных лиц, а общим настроением, видно хотя бы из той выдающейся и своеобразной роли, которую в эпоху Ренессанса приписывали проститутке и которую она на самом деле и играла.

Люди знали, что в их жилах течет кровь, что она течет бурно и кипуче, воспламеняя горячими желаниями стариков и молодых. Все были убеждены, что держать в объятиях хорошенькую женщину или ласкать удалого молодца — высшее наслаждение в жизни, которому далеко уступают все другие. И потому желание «грешить» было у всех велико. Бес сладострастия сидел на каждой крыше, нашептывал каждому изо дня в день самые жадные желания. Десятки примеров ежедневно доказывали тому, кто умел смотреть, что это было так. Каждый день можно было видеть, как добрый молодец подстерегает девицу, как сосед обнимает служанку, как подмастерье заигрывает с женой мастера, если того нет дома, как соседка приводит в порядок платье, когда молодой монах выходит из дома, и многое другое. Само собой понятно, в своем доме никто ничего подобного не видел или только очень редко, так как большинство верило в незапятнанность собственной домашней и семейной чести.

Если на добрые нравы своей семьи и можно было рассчитывать, то все же в эту эпоху существовало нечто, перед чем и они не могли устоять, — насилие. Перед дикой жаждой наслаждения, не совращающей словами, а прямо прибегающей к силе, были беспомощны и самая нравственная девушка, и самая честная жена. И подобная опасность подстерегала их на всех перекрестках и углах. Всюду массами проходили ландскнехты и всевозможный бродячий люд, нищие и паломники. Во многих городах они насчитывались сотнями, даже тысячами. Изо дня в день приходили известия, что не только на большой дороге или в захолустных деревнях женщинам постоянно грозит «насилие», но и во всех углах и на всех улицах города.

Эта опасность, подстерегавшая около каждого дома, протягивавшая руки за каждой женщиной, вызывала всеобщий страх. Нужен был надежный громоотвод для страстей, ежеминутно готовых вспыхнуть. Уже одной этой опасности достаточно, чтобы объяснить, почему эпоха Ренессанса относилась повсеместно с такой широкой терпимостью к проституции.

Сознание этой опасности укреплялось, однако, еще одним обстоятельством, быть может, наиболее важным из всех, — чрезвычайно сильными социальными потребностями, обусловленными всей структурой общества. Тогда во многих странах и во многих ремеслах подмастерья не имели права жениться. Для этой значительной части населения во многих городах и городках оставалось только внебрачное удовлетворение половой потребности, притом в продолжение почти всей их жизни. Чем больше росла индустрия, а с ней и число занятых в ней подмастерьев — часто они составляли половину населения, — тем, естественно, больше увеличивалась опасность, грозившая женщинам и девушкам от этой холостой части населения. Из-за узости жизненных условий и местной связанности, ввиду малого развития путей и средств сообщения, благодаря тому, что все знали друг друга и постоянно сталкивались друг с другом, эта опасность достигала размеров, которые мы, ныне живущие, можем легко недооценить, но едва ли переоценить.

Ввиду этого обстоятельства интересы семьи требовали чрезвычайной охраны. В этом никто не сомневался. А подобную охрану обещала именно проституция, эта продажа и купля любви в розницу и за сдельную плату. Под влиянием всех этих причин в эпоху Ренессанса решили не только узаконить проституцию, но и оказать проститутке такое снисхождение, отвести ей в общественной жизни такое место, которое наложило в конце концов на эпоху очень своеобразный отпечаток.

В эпоху Ренессанса откровенно заявляли, что проститутка и дом терпимости — необходимая защита брака и семьи. В течение всего этого периода во всех странах дома терпимости считались созданными «для лучшей защиты брака и девичьей чести». Так говорилось не только в хрониках и литературных трактатах, но и в указах властей, разрешавших открытие дома терпимости или санкционировавших уже совершившееся открытие подобного учреждения.

Такими соображениями отстранялись возникавшие требования уничтожения проституции. Там, где оппозиции порой удавалось закрыть дом терпимости и изгнать его обитательниц, дом часто вновь открывали на основании именно вышеуказанного соображения. Подтверждением может служить одно место в одной базельской хронике XVI в. Там говорится:

«До сих пор очень много говорили, но ничего не предпринимали против дома терпимости в Лейсе. Люди не считали его позорным пятном и публичным скандалом, не видели здесь нарушения законов божьих. Ибо хотя в других местах еще в начале реформации церкви покончили с этими безнравственными учреждениями, простые люди держались того мнения, что их не следует трогать, во избежание прелюбодеяния, растления девушек и других грехов, которых мы не хотим назвать. Даже держалось убеждение, что если не будет таких домов, то не будет больше ни порядочных девушек, ни честных жен».

Организуя и систематизируя разврат, люди не только говорили, но и искренно верили, что делают это в интересах священнейших идей, каковы брак и женское целомудрие. Однако эта вера была в значительной степени просто великим благочестивым самообманом. Охрана семьи была, конечно, важной причиной терпимости к проститутке, но отнюдь не важнейшей. Главным, хотя и неосознанным мотивом этого стремления «избежать большее зло путем меньшего» было желание мужчины обеспечить свое господское право.

Мужчина хотел беспрепятственно удовлетворять свои желания, а это было бы невозможно, если бы строго относились к требованию мужской верности и мужского целомудрия или если бы захотели придать ему законную силу. Вот почему и узаконили проституцию, тем более что она к тому же позволяла мужчине удовлетворять изо дня в день свою потребность в разнообразии чувственных удовольствий, повышенную потребность в разврате. Ибо в этом вся суть: имелось в виду облегчить только мужчине возможность полового удовлетворения, но не женщине, у которой были те же потребности, хотя эти потребности или мало, или совсем не удовлетворялись.

Вот почему тот факт, что проститутка была включена в рамки общественной организации, и особенно тот способ, каким проституция была легализована, представляли вместе с тем и один из величайших триумфов господского права. Если, однако, послушать наивных людей, не находящих достаточно слов для прославления этой удивительной «терпимости», то оказывается, по их мнению, что она не более как результат вообще большей терпимости, свойственной будто этой эпохе, не знавшей еще острой классовой борьбы. Но, если даже пойти на уступки этим людям, все же и тогда придется сказать, что это, во всяком случае, недостаточное объяснение. Несомненно, острая классовая борьба, вызванная развитием в сторону капитализма денежного хозяйства в период с XIII по XV столетие, более заметно обнаружилась лишь со второй половины XV века. Несомненно также и то, что и после этого прошло немало времени, прежде чем имевшиеся налицо классовые противоречия отлились в форму сознательной классовой вражды, вследствие чего исчезли прежние сравнительно мирные отношения между отдельными классами.

Однако наряду с этими явлениями стоит не менее существенный фактор, обыкновенно игнорируемый наивными умами, а именно что ввиду господства никогда окончательно не упраздненных мелкобуржуазных условий жизни, в которых находился тогда весь мир, свободные воззрения воцарились лишь в сравнительно ограниченных кругах, тогда как филистерская мораль задавала тон в большей массе. А в глазах мелкого буржуа и обывателя проститутка является воплощением всех пороков и гнусностей, существом, достойным величайшего презрения. Оно и не может быть иначе, так как такой взгляд коренится в условиях мелкобуржуазного существования. Вот почему эпоха Ренессанса была проникнута подобным настроением, ибо мелкобуржуазное мышление всегда обусловлено одинаковыми предпосылками. Если, несмотря на господство указанного морального воззрения, проститутка, тем не менее, сделалась важным центром жизни, то отсюда можно сделать только тот вывод, что мужчина как господствующий класс осмелился провозгласить свои частные мужские интересы почти без всякого прикрытия каким-нибудь флагом. А это служит доказательством в пользу не общераспространенной «терпимости», а открытого торжества господства мужчин.

Резкое различие между положением проституции в эпоху Ренессанса и ее положением в другие периоды выражается в двух явлениях: в размерах ее, в большом количестве проституток и в той своеобразной роли, которую проститутки могли играть и на самом деле играли в общественной жизни.

Что касается фактических размеров проституции, то цифрами их нельзя охарактеризовать ни абсолютно, ни относительно. Статистических бюро тогда не существовало. А если по тем или иным причинам производилась перепись, то средства были настолько примитивны, что результаты не могут претендовать на научную ценность. Не следует забывать далее, что ни в одной области так не любили преувеличивать, как именно в этой. Однако в нашем распоряжении ряд данных, позволяющих получить более или менее верный взгляд на этот вопрос. Если, исходя из этих данных, делать сравнения, то придется не только принять относительно очень высокую цифру проституток, но и прийти к тому заключению, что эпоха Ренессанса значительно превосходит в этом отношении наше время, так часто выставлявшееся как крайне безнравственное.

В глаза бросается тот факт, что тогда даже самый ничтожный городок имел свой дом терпимости, свой «женский дом», как его тогда называли, а подчас и целых два. В более значительных городках существовали целые улицы, заселенные проститутками, а в крупных и портовых городах даже целые, порой значительные кварталы, где публичные женщины жили или вместе в домах терпимости, или в одиночку, одна рядом с другой. Клиентов проститутки искали не только на улице, их они ожидали не только дома, но отправлялись за ними и в другие места. Так, трактиры были тогда часто синонимами домов терпимости, а также в еще большей степени многочисленные общественные бани — во многих городах излюбленная арена действия проституток. А там, где посетительницы не были проститутками, эту профессию исполняли банщицы.

Чтобы обрисовать степень развития проституции в некоторых городах, укажем на следующие данные хроник и других источников. В Лондоне, как сообщают, издавна существовало «невероятное количество домов терпимости». Один автор говорит: «В царствование Ричарда II (1377–1401) лорд-мэр[2] содержал дома, где легкомысленные господа из знати развлекались с вывезенными им фландрскими красавицами. Генрих VI (1442) дал двенадцати из таких домов привилегию. Нарисованные на стенах знаки отличали их от других домов и приглашали посетителей».

Это сообщение подкрепляется еще тем фактом, что в Англии уже в XII столетии встречается указ, касающийся домов терпимости. Другой автор рассказывает следующее о Саутвоке в Англии: «Недалеко от места травли зверей находились дом терпимости и бани, не только терпевшиеся правительством, но и имевшие публичную привилегию с условием некоторых ограничений. Обыкновенно они сдавались в аренду. Даже один из лорд-мэров, великий сэр Вилльям Уальворс (1400), не считал ниже своего достоинства взять их в аренду и сдавать их froes'am, т. е. фландрским сводням».

Аналогичные не менее достоверные сведения имеются у нас относительно Парижа. Что в Париже уже в XIII в. число публичных домов было чрезвычайно велико, видно из пространного рифмованного описания парижских улиц, принадлежащего перу некоего Гилльо. Эта поэма всегда считалась важнейшим (потому что древнейшим) источником для топографии Парижа. Значение fee, по обычному мнению, этим и исчерпывалось. Лишь после кропотливых изысканий выяснилось, что описанные Гилльо в трехстах стихах улицы представляют не улицы вообще, а именно улицы, заселенные проститутками. Упомянутая поэма, таким образом, единственная в своем роде топография проституции, так сказать рифмованный каталог увеселительных учреждений, составленный для жуиров XIII в. В последующие столетия число этих улиц возросло.

В Вене в XIII в. также было много таких учреждений. В Берлине в 1400 г. существовал дом терпимости, имевший правительственную привилегию и находившийся под надзором так называемого Jungfernknecht'a[3]. В своей истории проституции Гюгель[4] пишет: «Многочисленные бани, существовавшие в Берлине в XIV в., были также домами терпимости. Проституток называли городскими девицами». В соседнем Кельне на реке Шпрее в 1400 г. возникло первое такое учреждение.

Хуже всего обстояло дело, по-видимому, в Риме. Здесь всегда насчитывались многие тысячи проституток, и притом сюда включались только «честные проститутки» — honestae meretrices, те, которые не скрывали своего ремесла. Не меньше было, однако, и число inhonestae[5], или, как их называли в Германии — bonhasinen[6]. В Риме очень многие женские монастыри были вместе с тем наиболее бойкими домами земной любви. Можно не придавать безусловной веры грязным эротическим фантазиям «божественного Аретино»[7], в особенности его сатирическим описаниям римской монастырской жизни, и однако бесспорным остается, что в его диалогах гротескно отражается реальная действительность, и уже одно это оправдывает поговорку: «Все пути ведут в Рим, а в Риме — к безнравственности».

Это состояние нравов вполне объясняется особой исторической ситуацией Рима. Надо принять во внимание, что нигде не было такого благоприятного для проституции стечения обстоятельств и что эти условия были совершенно своеобразными и исключительными. Подобное стечение обстоятельств никогда больше не повторялось в культурной истории. В Риме в эту эпоху был наибольший процент холостых и незамужних. Из года в год сюда стекались десятки тысяч клириков, и каждый из них проживал здесь целыми неделями, даже месяцами. Как бы ни было велико войско этих холостых клириков, оно совершенно терялось в бесконечных вереницах паломников всех стран, ежедневно прибывавших в Рим, большая половина которых состояла из временных холостяков и незамужних. В Риме находилось всегда наибольшее число чужестранцев. В ту эпоху это был город иностранцев par excellence[8].

Во всех таких городах наиболее ходким товаром является любовь. Не следует при этом забывать, что среди женской части паломников многие сами занимались проституцией. Многочисленные паломницы, материальные средства которых иссякли дорогой, добывали себе пропитание продажей своего тела. Многие из них в Риме занимались любовью не менее усердно, чем молитвами. Оно и естественно. Здесь легче, чем где бы то ни было, они могли заработать деньги, необходимые для обратного путешествия. Это было настолько обычное, настолько бросавшееся в глаза явление, что оно отразилось также и в соответствующих карикатурах. Как ни примитивны многие из этих картин, их смысл не подлежит сомнению: паломница не более как ходячее орудие любви, само собой понятно — земной.

Очень наглядное представление о большом количестве проституток в эпоху Ренессанса дают сообщения хронистов об имперских съездах, церковных соборах и т. д. Проститутки подобны навозным мухам: где есть падаль, туда они слетаются. Во все времена поэтому на соборы и съезды стекалась масса проституток. Наибольшее число сообщений касается Констанцского собора[9]. Важнейшие принадлежат Эбергарту Дахеру, генерал-квартирмейстеру герцога Рудольфа Саксонского[10], получившему от своего господина экстренный приказ сосчитать куртизанок, явившихся на Констанцский собор. Сообщение Дахера гласит: «Итак, мы переезжали от одного женского дома к другому. В одном насчитывалось около 30, в другом — немного меньше, в третьем — больше, не считая тех, которые жили в одиночку или находились в банях. Так насчитали мы около 700 падших женщин. Больше искать мне не хотелось. Сообщив число нашему господину, мы получили от него приказ узнать число тайно промышлявших женщин. Тогда я возразил, пусть это сделает он сам, я уже не в силах, меня, пожалуй, еще убьют, да и неохота. Тогда мой господин ответил, что я прав. На том и покончили».

Другой участник собора, фон дер Гарт, насчитывал даже 1500 куртизанок. На Тридентском соборе[11] присутствовало 300 одних только honestae meretrices, причем число inhonestae также остается неизвестным. К числу последних относятся во всех этих случаях, конечно, и почтенные жены и дочери бюргеров, не отвергавшие ухаживаний церковных сановников. Число таких почтенных бюргерских жен, гордившихся тем, что они не уступают куртизанкам, было значительно. То безусловное понимание, которое земные потребности высшего духовенства находили в таких случаях у бюргерских жен, иллюстрируется циничным выражением кардинала Гуго де Оаро. В 1241–1251 годах папа Иннокентий IV находился со своим двором в Лионе. Когда он покидал город, упомянутый кардинал сказал горожанам:

«Друзья, вы многим нам обязаны. Мы были вам полезны. Когда мы прибыли сюда, здесь было только три или четыре публичных дома. А теперь, уезжая, мы оставляем только один, зато охватывающий весь город, от восточных и до западных его ворот».

Среди проституток, стекавшихся на церковные соборы, устраивая там интернациональное rendez-vous[12], находились самые красивые и знаменитые куртизанки всех стран. Торговля любовью была, по-видимому, в таких случаях очень выгодна. О Констанцском соборе сообщается, что многие первоклассные куртизанки, находившие своих клиентов среди епископов и кардиналов, заработали состояние, доходившее до сотни тысяч.

Особую разновидность проституток представляли совершенно неизвестные нашему времени, но игравшие почти до конца XVIII столетия очень большую роль солдатские девки, огромнейшими массами сопровождавшие войска. Уже в «Парцифале»[13] говорится:

«Было там немало женщин, иные из которых носили на себе двадцать поясов от мечей, заложенных им за проданную ими любовь. Они совсем не походили на королев. Эти публичные женщины назывались маркитантками».

Известно, что во время осады Нейса Карлом Смелым[14]в его войске находилось «около четырех тысяч публичных женщин». В войске немецкого кондотьера[15] Вернера фон Урслингера[16], состоявшем в 1342 году из трех тысяч пятисот человек, насчитывалось, по имеющимся у нас данным, не менее тысячи проституток, мальчиков и мошенников.

К войску, которое в 1570 году должен был привести в Италию французский полководец Страцци, присоединилась такая масса галантных дам, что ему было трудно передвигаться. Полководец вышел из этого затруднительного положения весьма жестоким образом, утопив, по сообщению Бранта[17], не менее восьмисот этих несчастных особ. В войске, с которым отправился в Нидерланды кровопийца Альба[18], насчитывалось четыреста знатных куртизанок верхом и свыше восьмисот простых проституток пешком.

Первоначально солдатские женщины были не паразитами, питавшимися, ничего не делая, от избытка добычи, а очень важной составной частью организации войска, организации вооружения, интендантства и так далее, что объясняется продолжительностью войны. Отдельный солдат нуждался в помощнике, который носил бы за ним ненужные в данный момент оружие, кухонные принадлежности, который заботился бы о его пропитании, помогал бы ему делить и уносить добычу и который бы ухаживал за ним во время болезни или когда он бывал ранен, защищал бы его, иначе он мог легко очутиться в самом беспомощном положении и погибнуть. Эти обязанности исполняли мальчики и проститутки. Рядом с такими разнообразными обязанностями роль солдатской женщины как проститутки отступала на задний план. Ничто не подтверждает это лучше народных песен, в которых отражается жизнь проституток и мальчиков, сопровождавших войско. Одна из таких песен, относящаяся к XV и XVI векам, гласит: «Мы, проститутки и мальчики, обслуживаем по собственному желанию наших господ. Мы, мальчики, уносим все, что можно продать. Мы приносим им еду и питье. Мы, проститутки, почти все из Фландрии, отдаемся то одному, то другому ландскнехту, но мы и полезны войску, мы стряпаем обед, метем, моем и ухаживаем за больными. А после работы мы не прочь повеселиться. Если бы мы вздумали ткать, мы немного заработали бы. И хотя ландскнехты часто нас колотят, все же мы, проститутки и мальчики, предпочитаем служить им».

Как видно, здесь говорится обо всем, только не о любви. Если бы в ней была главная суть, то уж, конечно, не постеснялись бы на это указать.

По мере того как война принимала все более разбойничий характер и все более росла возможность захватывать добычу, увеличивалось и число проституток, сопровождавших войска. Все меньше женщин боялось неудобств военной жизни. Зато тем больше женщин манила перспектива богатства. Несмотря на всевозможные жестокости, которым они ежечасно подвергались, их увлекала за собой мечта о добыче. Ткать, пока кровь не пойдет из пальцев, тоже не было особенным удовольствием и едва доставляло нужное для жизни. Так не лучше ли «служить ландскнехту»?

Естественным последствием такого массового наплыва проституток к войску было то, что их уже рано организовали, включили как составную часть в организм войска и старались в самом широком масштабе использовать в интересах военного дела. Начальник отряда носил название Hurenweibel[19]. Весь отряд проституток и мальчиков должен был ему беспрекословно подчиняться. В военных правилах, введенных в XVI веке повсюду в войсках, целая глава посвящена «должности и власти начальника проституток». Здесь тоже на первом месте стоит труд проституток и мальчиков. Они должны верно служить своим господам, носить их поклажу во время переходов, «во время стоянок стряпать, мыть, ухаживать за больными, должны бегать по поручениям, кормить и поить, приносить пищу и питье, а также все другое, что нужно, и держать себя скромно».

Словом, при тогдашних условиях военного дела проститутка была прежде всего работницей, и притом очень важной. Разумеется, это нисколько не мешало ей усердно отдаваться и своей исконной профессии, позволявшей ей выманивать у ландскнехта награбленные дукаты, к чему она, в конечном счете, главным образом и стремилась…

Другим характерным доказательством огромного развития проституции в эпоху Ренессанса служат значительные доходы, получавшиеся от эксплуатации публичных женщин, на которых смотрели как на доходную податную статью. В податных книгах разных городов сохранилось на этот счет немало интересного материала. Ни городские, ни церковные, ни княжеские кассы не упустили из виду, что из карманов проституток можно выудить немало денег, и они поэтому с самого начала обирали проституток по всем правилам утонченного финансового искусства. Не только назначались значительные денежные пени в случае нарушений, неразрывно связанных с этой профессией, но и взималась постоянная урегулированная подать. Содержатель притона не только приобретал обыкновенно за дорогую плату право открыть подобный дом, но должен был, кроме того, ежегодно платить еще известный налог в пользу общины, церкви и двора. Весь чистый доход некоторых женских домов утекал в церковные кассы или составлял значительную часть дохода высоких церковных сановников. Нередко налог, взимавшийся с известных домов терпимости и с определенного числа проституток, составлял те синекуры, которыми папы одаряли преданных им слуг.

Сохранившиеся податные списки города Парижа показывают, как рано проституция была обложена податью. Из этого документа видно, что уже в XIII веке налог на проституцию давал городской казне изрядный доход. О Сиксте IV[20] сообщают, что он получал от одного только дома терпимости не менее двадцати тысяч дукатов. Тот же папа часто передавал священникам в виде синекуры налоги, вносившиеся известным числом проституток. Агриппа фон Неттесгейм[21] сообщает, что доходы одного церковного сановника состояли из «двух бенефиций, одного курата в двадцать дукатов, одного приората, доставлявшего сорок дукатов, и трех проституток в доме терпимости». Не менее интересные данные имеются у нас также и об обложении проституции и ее доходов в Гамбурге в конце XV века. По имеющимся у нас сведениям, «городское управление совершило договор с двумя содержателями домов терпимости, в силу которого они должны были платить ежегодно за каждую девицу таксу от пяти до девяти талантов». Кое-какие данные имеются у нас и относительно Нюрнберга. Правда, точных цифр в данном случае нет, но известно, что в силу указа 1487 года содержатель дома терпимости был обязан выплачивать по неделям оговоренную плату за наем помещения и за концессию.

Что доходы с домов терпимости часто бывали весьма значительны, видно также из жалоб некоторых князей на ущерб, нанесенный их правам. Слово «право» значит в этих случаях просто «доходы». Так, в 1442 году курфюрст Дитрих Майнцский — ограничимся одним этим примером — жаловался, что горожане «нанесли ущерб его правам на публичных женщин и девушек, то есть проституток». Почтенные отцы — князья, конечно, — были весьма озабочены относительно добрых нравов своих подданных, но только в том случае, если они не наносили ущерба их кошельку. Движения в пользу нравственности, сокращавшие их доходы, были не очень в их вкусе. В таких случаях они предпочитали, как видно из приведенного случая, лучше дружить с дьяволом.

К разряду проституции относится еще одна категория — огромное войско тех, кто живет за счет проституции и тесно с ней связан с тех самых пор, как любовь стала товаром, продаваемым в розницу: сутенеры, maqueraux[22], сводники и сводни.

Когда проститутка старится и красота ее уже не находит спроса на рынке любви, она, если только не погибнет в нищете и больнице, принимается за еще более доходную профессию сводни. «В молодости — девка, под старость — сводня». В масленичной пьесе «Vom Papst und seiner Priesterschaft»[23], принадлежащей великому бернскому живописцу и поэту Николаю Мануэлю[24], старая проститутка восклицает: «Я рада, что могу сводничать, а то плохи были бы мои дела. Я в превосходстве изучила это искусство, и оно доставляло мне хороший доход с тех пор, как моя некогда пышная грудь стала похожа на пустой мешок, повешенный на палке».

Войско своден рекрутировалось, однако, не только из проституток в отставке, а также из значительного числа женщин, всегда исключительно занимавшихся только этим ремеслом, или публично для всех желающих, или под той или другой маской для отдельных лиц. Такие женщины встречались во всех классах. Наиболее обычным покровом, под которым сводня исполняла свою деятельность на службе отдельных лиц, был чин камеристки.

В Испании прикомандированная к жене или дочери знатных людей дуэнья, или «блюстительница чести», была в огромном большинстве случаев не чем иным, как сводней, доставлявшей любовников своей осужденной по испанскому обычаю на затворническую жизнь госпоже. О той же роли сводни, исполняемой камеристкой в кругах придворной французской знати, нам уже пришлось говорить. Сводне, находящейся на службе у всех и каждого, посвятил целую главу Аретино. По его описанию выходит, что она порой наиболее занятая особа. Особенно ночью у нее часто ни минуты отдыха. Выведенная Аретино сводня рассказывает: «По ночам сводня ведет образ жизни летучей мыши, которая ни на минуту не садится. Главная ее деятельность начинается, когда совы и филины вылетают из своих нор. Тогда и сводня покидает свое гнездо и бегает по женским и мужским монастырям, дворам, притонам и трактирам. В одном месте она приглашает с собой монаха, в другом монахиню. Одного она сводит со вдовой, другого с куртизанкой, одного с замужней, другого с девушкой; лакею она подводит камеристку, мажордома соединяет с госпожой. Она заговаривает раны, собирает растения, заклинает духов, вырывает мертвецам зубы, снимает с повешенных сапоги, пишет формулы заклинания, сводит звезды, разъединяет планеты и порой получает изрядную трепку».

Однако до эпохи Аретино профессия сводни была, по-видимому, еще выгоднее. Или правильнее: профессиональная сводня встречалась теперь лицом к лицу с деловитыми конкурентами даже из лучших кругов общества. Та же сводня у Аретино рассказывает по этому поводу: «…Я вне себя, когда думаю о том, что нам подорвали нашу некогда столь блестящую профессию, да еще кто! — жены и дамы, мужья и господа, придворные кавалеры и барышни, исповедники и монахини. Да, дорогая кормилица, ныне вот эти знатные сводники управляют миром, герцоги, маркграфы, просто графы, кавалеры. Должна тебе сказать даже больше, среди них встречаются короли, папы, императоры, султаны, кардиналы, епископы, патриархи, софии и всякие другие. Наша репутация пошла к черту, мы уже не те, чем были раньше. Да, если вспомнить о том времени, когда наше ремесло процветало!

Кормилица: Да разве оно не процветает, раз им занимаются такие особы, которых ты только что перечислила?

Сводня: Для них это ремесло процветает, но не для нас! Нам осталось только ругательное слово “сводня”, тогда как они важно шествуют и щеголяют своими титулами, почестями и синекурами. Не воображай, пожалуйста, что человек талантливый может пойти далеко. Это так же мало возможно здесь в Риме, в этом свином хлеву, как и в других местах. Знатные сводники заставляют держать себе стремена, одеваются в шелк и бархат, обладают полными кошельками, и перед ними снимают шляпы. Я-то, правда, женщина оборотливая, но ты посмотрела бы на других, как они жалко выглядят».

Эти отряды проституции были всегда безмерно велики, особенно в эпохи всеобщей разнузданности. Никто их не считал, да и никогда не сочтет!

Еще значительнее было войско мужских паразитов, живших за счет проститутки, войско сводников — ruffiani, как их называли в Италии, да и в Германии, сутенеры, или maqueraux, как их называли во Франции. Профессия сводника весьма напоминает ремесло сводни. Подобно тому как камеристка часто исполняла обязанности сводни — при знатной даме, так камердинер — при знатном барине. Гораздо больше было, однако, число тех, кто занимались этим ремеслом на собственный риск и страх и сбывали одну или несколько проституток для временного или более продолжительного пользования. Таких людей закон первоначально обозначал словом ruffiani, впоследствии из этого типа выработался наш современный сутенер, воплощающий в одном лице и сводника, и покровителя проститутки. Уже и тогда публичная женщина, промышлявшая на воле, нуждалась во всегда готовом к ее услугам заступнике, который мог бы защитить ее от нападений и грубого обращения, а также вовремя предупредить ее о появлении городских стражников, ловивших тайных проституток. Главная их роль, по всем вероятиям, состояла, однако, в оказании помощи при ограблении посетителей проститутки. Такая деятельность делала руффиана столь опасным, что уже в XIII и XIV веках законодательство видело себя вынужденным заняться им.

Ограничимся приведенными данными для характеристики степени распространенности проституции в эпоху Ренессанса. Если сделать из них надлежащий вывод, то само собой получится ответ на вопрос о роли проститутки в общественной жизни эпохи или по меньшей мере очень яркий аргумент в пользу того утверждения, что проститутка была одним из главных центров тогдашней общественной жизни.

Наиболее ценными и характерными доказательствами в этом отношении являются, несомненно, празднества эпохи Ренессанса. Можно без преувеличения сказать, что в большинстве случаев проститутка была главным фактором, создававшим праздничное настроение, так как она вносила больше всех жизнь в эти увеселения. И это было вовсе не случайностью и не было простым сопутствующим явлением, именно создание такого настроения было в данном случае главной целью. Специально ради этой цели проституток привлекали ко всем праздникам, и устроители, то есть отцы города, сознательно выдвигали их для повышения настроения.

Это прежде всего доказывается той выдающейся, постоянной ролью, которую эти женщины играли на таких празднествах. В большинстве случаев, когда торжество происходило в теплую пору года, в эпоху Ренессанса господствовал обычай передавать букеты, бросать к ногам торжественного шествия цветы, забрасывать ими присутствовавший народ. Эту обязанность возлагали в большинстве случаев на проституток. Этим, однако, еще не исчерпывалась их роль в деле возбуждения известного настроения. Они отнюдь не исполняли обязанности простых статисток, не уступали потом своего места порядочным женщинам, дабы те тем ярче сияли своей благовоспитанностью и добродетелью. Нет, они действовали часто в продолжение всего празднества и являлись гвоздем всей увеселительной программы.

Мы имеем в виду довольно распространенный обычай, по которому одна или несколько красивых нагих куртизанок встречали или приветствовали высокого княжеского гостя. Именно этот пункт программы был всегда главной частью торжественного приема. Когда начинались танцы, то проституткам не отводились места простых зрительниц за оградой. Напротив, именно с ними обыкновенно плясали придворные и дворяне, тогда как гордые патрицианки смотрели на пляску с высоты балкона или эстрады. Во время таких празднеств устраивались далее всевозможные представления, турниры, бега, участницами которых бывали исключительно «вольные дочери» города. Одни из прекраснейших куртизанок изображали группы мифологического или символического характера, другие исполняли вакхические танцы, или они состязались между собой из-за премии красоты, назначенной городом. Особенной популярностью пользовались так называемые «бега проституток», ибо здесь случай всегда являлся услужливым сводником чувств зрителей.

Когда праздничный день кончался, то и тогда роль проститутки еще не была сыграна до конца. Напротив, как раз теперь начиналась ее истинно активная роль, также относившаяся к официальной программе. Только теперь место действия прямо переносилось в «женский переулок», в «женский дом». На средства города дорога туда празднично освещалась во все время пребывания в стенах города высоких гостей, на средства города все придворные гости могли там веселиться сколько душе было угодно. Самым красивым куртизанкам города далее приказывалось в любой момент быть готовыми к приему находившихся в городе гостей и «обслуживать их всех своим искусством». И, несомненно, куртизанки старались и в этом отношении постоять за репутацию города.

В особенности расточительно хозяйничали с капиталом красоты куртизанок по случаю приезда князей — самый прием использования их красоты для повышения общей жизнерадостности был лишь следствием того, что в ней видели вообще необходимый реквизит пользования и наслаждения жизнью. Когда в городе по делам находился посланник и бургомистр и городские советники устраивали на счет города пир в его честь, то рядом с ним всегда сажали какую-нибудь куртизанку, отличавшуюся особенной красотой или же совершенством в своем ремесле; она выслушивала все его остроты и не противилась его грубейшим шуткам, особенно охотно пускавшимся в ход в таких случаях.

Даже и во время чисто семейных увеселений, во время народных праздников, на свадьбах патрициев и так далее проституткам отводилась довольно значительная роль в целях повышения общего праздничного настроения. На народных праздниках и специально для этого придуманных торжествах они участвовали в таких же представлениях, как в дни княжеских посещений. Были и такие увеселения и праздники, которые устраивались исключительно проститутками, как, например, танец Магдалины, а также и такие, которые посещались главным образом ради представлений, устраиваемых проститутками, как, например, ярмарка в Цурцахе в Швейцарии, славившаяся своим «танцем куртизанок», связанным с состязанием в красоте.

Необходимо заметить еще, что проститутки иногда получали от городской общины известные повинности, например вино и дичь. На свадьбах патрициев или городских дворян публичным женщинам города порой устраивался особый стол, где их угощали за счет жениха. А во время так называемой вечерней пляски, обыкновенно завершавшей свадьбу, проститутки всегда составляли главную часть женского элемента.

Таковы некоторые наиболее яркие формы, в которых обитательницы «женского переулка» активно содействовали общему праздничному настроению.

Протоколы городских советов и городские счета дают немало иллюстраций и доказательств в пользу вышеизложенного.

На основании протоколов Бернского городского совета историк Швейцарии Иоганн Мюллер[25] сообщает по поводу пребывания в городе императора Сигизмунда[26] в 1414 году, проездом в Констанцу на собор: «Городской совет постановил, что за все это время каждый может получать вино из постоянно открытого погребка (вообще двору и свите устраивалось роскошное угощение), а также был отдан приказ, чтобы в домах, где прекрасные женщины торговали собой, придворные принимались гостеприимно и даром».

А император путешествовал на восьмистах лошадях. Свита была, следовательно, немала. Император остался, по-видимому, весьма доволен оказанным приемом, и в особенности куртизанками, ибо в другом месте говорится: «Впоследствии в обществе князей и господ король не мог нахвалиться этими двумя ему оказанными почестями: вином и женской лаской. Городу пришлось тогда заплатить по счету, предъявленному “красавицами из переулка”!»

Регенсбургская хроника сообщает о посещении Регенсбурга другим императором в 1355 году: «В бытность в городе императора в публичном женском доме ночью постоянно происходили скандалы. Дом лежал против жилища дешанта[27], имел публичную привилегию и сдавался городским советом в аренду хозяину».

В протоколах счетов Вены, относящихся к 1438 году, зарегистрированы расходы города во время пребывания в нем Альбрехта II[28] после его коронации в Праге, между прочим, и расходы по части публичных женщин: «Вино для публичных женщин — 12 achterin. Item — плата публичным женщинам, встретившим короля, — 12 achterin».

При въезде в Вену короля Владислава в 1452 году, по словам одной хроники, бургомистр и городской совет снарядили «вольных дочерей» встретить короля у Венской горы, а после его возвращения из Бреславля такая же почетная встреча была ему устроена в Верде (ныне второй округ Вены). Когда в 1450 году австрийское посольство отправилось в Португалию за невестой короля Фридриха IV[29], то таким же образом поступил городской совет Неаполя: «Женщины в домах терпимости были все оплачены и не имели права брать деньги. Там можно было найти арабок и всяких других красавиц, какие только угодно душе».

Из венских городских счетов XV века видно далее, «что высоких гостей бургомистр и городской совет в празднества и на балах, устраивавшихся в домах бюргеров, знакомил с “красавицами”. Простые проститутки приглашались на пляску в Иванов день, устраивавшуюся вокруг купальских огней, причем бургомистр и городской совет отпускали им угощения. Так же точно фигурировали они во время ежегодных скачек в Вене».

Один городской посланник, Сигизмунд фон Герберштейн, рассказывает о своем посольстве в Цюрихе в 1513 году: «Обычай требовал, чтобы бургомистр, судьи и проститутки обедали вместе с посланником».

Вышеупомянутый танец проституток на ярмарке в Цурцахе описан в одной масленичной пьесе: «Я видел тебя окруженной большими почестями семь лет тому назад, во время пляски проституток в Цурцахе. Потому ты, вероятно, и носишь венок. Там было больше ста публичных женщин, участвовавших в пляске. Ты и выиграла гульден, предназначенный для прекраснейшей. Баденский фохт[30] дает этот гульден самой красивой из тех, которые находились на лугу».

О существовании разных обычаев, о том, как они претворялись в жизнь, мы часто узнаем из запрещений, которым они подвергались. Из этих запрещений выясняется также, когда именно в общественных нравах происходил переворот. Так, в царствование Фердинанда I[31] полицейский ремесленный указ 1524 г. упразднил танец, исполнявшийся ежегодно вокруг горевших на площадях Ивановых костров подмастерьями и украшенными цветами «красавицами». Об упразднении «бега проституток» в Мюнхене мы узнаем из примечания к протоколам городского совета от 10 июля 1562 года: «Решено в городском совете, чтобы отныне падшим женщинам возбранялось устраивать бега, ввиду их непристойности, бегают они отвратительно, почти оголяются, подают молодым людям плохой пример и возбуждают их пойти за ними вниз (то есть в женский переулок)».

В Вене такие ежегодно устраивавшиеся бега были упразднены уже в 1531 году, или, вернее, в этом году они были устроены в последний раз.

Что в этом привлечении проституток к общественным увеселениям и праздникам сказывалась отнюдь не похвальная терпимость, что на них отнюдь не смотрели как на равноправных граждан, что они были по-прежнему той дичью, за которой каждый участник праздника свободно мог охотиться и с которой каждый мог делать все, что ему взбредет на ум, также видно очень ясно из разных городских протоколов и сообщений хронистов. Так, в нюрнбергской хронике Генриха Дейкслера говорится: «В этом году в среду после Павла (23 янв.) Ганс Имгоф устроил свадьбу сына Людвига, ночью во время вечернего танца дикая шайка бесчинствовала в ратуше и сорвала вуаль с публичной девушки по имени Агнесса Пайрейтер, она же вытащила нож и нанесла им удар».

Хроника рассказывает дальше, что защищавшаяся Агнесса ранила в шею одного из сорванцов-патрициев. В наказание ее на пять лет выслали из Нюрнберга, а ее благородный противник вышел сухим из воды. Чернь заходила, по-видимому, в своих эксцессах так далеко, что проститутки, объявленные вне закона, вообще не были уверены в своей жизни. Это явствует из того, что с течением времени встречается все больше указов, ограничивавших число проституток, приглашенных на общественные праздники. Само собой понятно, что это не мешало им присутствовать инкогнито, в особенности же так называемым inhonestae meretrices[32].

Изображая роль, которую проститутка играла в общественной жизни Ренессанса, мы должны сказать, естественно, несколько слов и об отношениях к проституции отдельной личности.

Если при оценке роли проститутки в общественной жизни необходимо исходить из размера городов — ее роль была значительнее в крупных городах и в центрах коммерческой и придворной жизни, — то при освещении отношения отдельных индивидуумов к проституции необходимо иметь в виду каждый класс городского населения в отдельности.

Среда подмастерьев поддерживала почти везде довольно оживленные сношения с проститутками, представлявшими для них суррогат брака, так как большинство из них не могли вступать в брак на основании цеховых законов. Само собой понятно, что здесь необходимо сделать существенные ограничения. Надо иметь в виду, что очень многие подмастерья, лишенные возможности вступить в законный брак, жили в конкубинате[34], а для других постоянное посещение домов терпимости оказалось бы слишком дорогостоящим удовольствием. Надо далее иметь в виду, что женская прислуга в значительной степени удовлетворяла половые потребности холостых мужчин, отчасти добровольно, имея те же самые потребности, как мужчины, которые они также иначе не могли удовлетворить, отчасти против воли, так как их социальное положение делало их беспомощными жертвами насилия. Тем не менее подмастерья были довольно бойкими клиентами проституток, и то же надо сказать о холостых сыновьях мастеров, да и вообще обо всех холостяках. Все они считали посещение женского дома делом естественным и нормальным, и никто не видел в этом ничего предосудительного и безнравственного. Все, несмотря на это, продолжали слыть за «добродетельных юношей».

Так как половое общение считалось тогда главным содержанием, самой сущностью всякого увеселения и развлечения, то холостяк, желавший весело провести день или вечер, отправлялся в большинстве случаев прежде всего в «женский переулок». Для многих «женский дом» был местом свидания, где каждый легче всего мог встретить знакомых и где собиралось постоянно самое интересное общество. Все, кто только легко зарабатывал деньги и потому так же легко их тратил, встречались здесь: праздные ландскнехты, авантюристы, всякие искатели счастья, всякий опустившийся люд. Очень часто туда отправлялись в компании, подобно тому как ныне отправляются в компании кутил. В «женском доме» веселились, как ныне веселятся в ресторанах и трактирах: пели, играли, плясали, позволяли себе скабрезные шутки и выходки с его обитательницами.

Иначе относился к проституции женатый, семейный мелкий буржуа. Если холостяку знакомство с проститутками официально разрешалось, то семьянину оно строго запрещалось, и не только неписаными законами, а обыкновенно даже прямо специальными постановлениями городских советов, целый ряд которых дошел до нас. Муж, «наносящий таким образом ущерб правам жены», совершает, посещая «женский дом», прямо преступление, достойное наказания. В этом нет ничего противоречащего общему духу времени, это как нельзя более соответствует условиям мелкобуржуазной семьи, нами выше уже освещенным. Семейный мелкий буржуа, конечно, был тем не менее нередким гостем в «женском переулке», но пробираться туда он мог только тайком. И эта последняя черта также как нельзя более соответствует исторической ситуации мелкого бюргерства.

Если мелкая буржуазия часто и являлась в истории революционным классом, если ее вступление на историческую сцену и носило революционный характер, то узость ее материальных условий существования все же обусловливала всегда некоторую узость ее морали, и от искусственных ложных пут она освобождалась не иначе как только тайком. А это всегда приводит к лицемерию и ханжеству — двум качествам, которые становятся тем сильнее, чем более политическое положение мелкой буржуазии расшатывается восшествием новых революционных классов. А как раз такой процесс и происходил в эпоху Ренессанса.

Тайным союзником мелкого буржуа всегда, естественно, был содержатель притона, хотя он также получал от городского совета строжайшее наставление не впускать женатых. Семьянин, еврей и монах — последним двум категориям лиц доступ в «женский дом» также был запрещен властями — были даже наиболее ценимыми содержателем гостями. Женатые были обыкновенно состоятельнее холостяков, да и тратили больше, как все, имеющие возможность «грешить» только тайком. Раз дойдя до цели, они хотят вдвойне использовать случай. Хозяин всегда находил поэтому пути и средства помочь женатым, а также монахам беспрепятственно посещать его учреждение или посредством потаенных дверей, выходивших на пустырь, или при помощи дозорщиков и сторожей. Доказательством того, что и эти три категории лиц были постоянными посетителями «женских домов», служат разные сообщения о наказаниях, которым подвергались женатые, евреи и монахи, случайно накрытые на месте преступления.

Вдовец снова имел официальное право сходиться с проституткой. Для последнего проститутка часто становилась так называемой «тайной женой», то есть экономкой, необходимой для ведения хозяйства, очень часто также его сожительницей. Что это бывало нередко, что в этом опять-таки видели нечто естественное, явствует из частых указаний на то, что, вступая в брак, такой-то мужчина имел ребенка от своей «тайной жены».

Что конкубинат часто существовал рядом с браком, что муж часто содержал рядом с женой в своем же доме еще наложницу, этот факт также подтверждается достоверными документами. Впрочем, более распространенным этот обычай был не в мелкой, а в восходившей крупной буржуазии, в среде богатого купечества, которое в качестве революционного класса смело игнорировало суровые требования патриархальной семьи и обнаруживало свою революционность, особенно в сексуальной области.

Еще положительнее, притом с уклоном в сторону рафинированности, относилось к проституции дворянство, как городское, так и придворное. Здесь открытые связи с красивыми куртизанками — вполне обычное дело. Здесь красивая куртизанка становится высшим предметом роскоши. В этих кругах возродился поэтому до известной степени античный гетеризм, разумеется только до известной степени.

Представители знати открыто содержали красивых куртизанок, подобно тому как они содержали редких, драгоценных зверей. Они нанимают им дома или отдают в их распоряжение свой дом, окружают их прислугой, лошадьми, колясками, покупают им роскошные платья, драгоценности и так далее, превращают их дом в блестящий предмет роскоши. Здесь они бывают совершенно открыто, приводят сюда своих друзей, устраивают общие празднества. Связи с куртизанкой, безумная на нее трата денег являются даже одним из способов демонстративного выставления напоказ своих богатств. Такие содержанки знати, кардиналов и прелатов назывались в Италии — в отличие от обыкновенных meretrices[35] — courtisanae honestae[36].

Особенно богатые жуиры[37] содержали целые гаремы с одной, двумя и тремя куртизанками. Мы знаем это главным образом о богатой аристократии Италии и отчасти Франции. В Италии знаменитые знатные куртизанки жили преимущественно во Флоренции, Венеции и Риме, в тех трех центрах, куда со всех сторон Италии стекались волны золота. Во Флоренции царила наибольшая пышность, в Венеции — наибольшее богатство, в Риме предавались исключительно сладострастию и наслаждению.

Порой несколько друзей сообща покрывали расходы по содержанию куртизанок. Так, во Флоренции подобный гарем содержался неким Филиппе Строцци, мужем некоей Клариче Медичи. Посетителями этого лупанара[38] были как сам Строцци, так и его друзья. К ним принадлежали между прочим: Лоренцо де Медичи[39], герцог Урбинский, Франческо дельи Альбицци[40] и Франческо дель Неро[41]. Друзья сообща покрывали расходы по гарему. Изданные и обработанные Лотаром Шмитом в интересной книжке в серии «Die Kultur» — «Культура» — письма этих куртизанок дают нам наглядное представление о жизни и быте этого частного дома терпимости. Мы узнаем, что в нем жили четыре прекрасные куртизанки — Камилла де Пиза, Алессандра, Беатриче и Бриджида, и что они должны были отдаваться всем желающим, принадлежавшим к этому дружескому кружку. Собственно, каждая из них была подругой одного из друзей и порой в самом деле бывала влюблена именно в этого своего любовника. Но это не мешало и четырех- и пятигранным связям. Порой куртизанки занимались и сводничеством и приводили одному из приятелей женщину, которой тот интересовался. Так, в одном письме Камиллы к Филиппо Строцци мы читаем: «Мой милый! Ты смешон, если думаешь, что я позволю Алессандре вступить в другую связь, так как я уступила и подарила ее тебе от всей души. Смотри, чтобы она была довольна тобой, я свои подарки назад не отнимаю. Если же мы его [какого-то кавалера] примем в наш кружок, то мы ему дадим Бриджиду. Я же без Вашего согласия не сделаю ни шага».

Та же самая Камилла к себе самой относилась далеко не так сурово, принимая и других друзей, чтобы дать им возможность удостовериться в ее красоте и умении любить. Одновременно с письмом к Строцци она пишет другому члену кружка, просившему ее о взаимности: «Если вы придете, дайте знак около моей комнаты — я опять сплю в своей прежней спальне — чтобы вам не пришлось долго ждать».

Словом, господствует беспорядочное половое смешение, притом с общего молчаливого соглашения, разумеется, только до тех пор, пока длится дружба. Что куртизанка и в таких случаях оценивалась исключительно как орудие наслаждения, лучше всего явствует из тех приемов, при помощи которых отделывались от надоевшей. Когда один из кавалеров пресыщался своей дамой, то он просто передавал ее приятелю. Как цинично поступали в таких случаях знаменитые носители высшей духовной культуры Ренессанса, видно из третьего письма этой дамы, возмущающейся тем, что ее друг осмелился приказать ей, после того как она ему надоела, быть к услугам всякого, кого он приведет в дом. Она пишет: «Пусть он оставит меня в покое в моем горе и не уступает другим, ибо я, кажется, родилась свободной и не являюсь чьей-либо рабыней или служанкой. Он знает, как часто я ему запрещала приводить сюда других и передавать меня им как добычу. Черт возьми! У него достаточно женщин, чтобы вмешиваться в здешние дела».

Впрочем, с такими приемами мы всегда встречаемся там, где богатство и власть могут свободно исполнять всякие свои прихоти, и мы с ними еще неоднократно встретимся в век галантности и в эпоху буржуазии.

Рядом с такими куртизанками, содержавшимися одним человеком или целым кружком, возник в эпоху Ренессанса, как некогда в античном мире — аналогичная историко-экономическая ситуация привела, естественно, к аналогичным последствиям, — тип первоклассной кокотки, lа grande Cocotte, la grande Puttana, тип гетеры, зарабатывавшей своей красотой и изысканностью столько, что она могла освободиться от экономической зависимости, превращавшейся из рабыни в госпожу, за которой ухаживали самые богатые и могущественные люди. Этот тип впервые в большом количестве появился в Италии, так как здесь впервые создались те разнообразные исторические условия, которые благоприятствовали существованию и развитию этого пышнейшего цветка гетеризма.

Здесь, в Италии, раньше, чем где бы то ни было, мобилизовался движимый капитал, возникли крупные города — важнейшая предпосылка, позволяющая жрице Венеры окружить себя, так сказать, официально двором. И сюда, в Италию, ввиду мирового значения Рима, стекалось из года в год множество князей и дворян, а еще больше богатых купцов. Италия — а в Италии преимущественно Венеция, Флоренция и Рим — была главным центром для путешественников нового времени. Необходимо было, чтобы все эти факторы были налицо, одного из них было бы недостаточно, чтобы взрастить гетеру крупного стиля и сделать ее постепенно столь характерным для физиономии Ренессанса общественным явлением.

В этих трех городах мы и находим самые поразительные образчики. В одной Венеции насчитывалось, по словам Монтеня[42], полтораста первоклассных куртизанок, соперничавших в смысле блеска и роскоши с принцессами. Характерной их представительницей, и притом наиболее знаменитой, была венецианка Вероника Франко. Опытная в любви куртизанка насчитывала среди своих клиентов высшую родовитую и умственную аристократию второй половины XVI века. Ее спальня была своего рода первоклассной гостиницей на самом бойком перекрестке Европы, связывавшем Рим с Востоком; в ней останавливались пестрой вереницей князья и короли, платившие порой огромное состояние за одну ночь любви. Вероника была долгое время подругой великого Тинторетто[43] и принимала в своем салоне знаменитейших писателей и художников Италии, а также тех французских и немецких, которые путешествовали в Италию. О ней не без основания говорили: «Если эта новая Аспазия[44] меняла местожительство, то ее переезд напоминал переезд королевы, причем посланники распространяли весть о ее отъезде и приезде».

Ради славы содержать знаменитую и дорогую куртизанку разорился не один аристократ. Об этом можно судить по следующему сообщению о жизни одной римской куртизанки XVII века: «По приказанию папы знатная куртизанка Леонора Контарина подвергалась высылке из города, несмотря на просьбы многих знатных кавалеров, так как к ней стекалось наибольшее количество знатных господ, многие из которых благодаря чрезмерно щедрым подаркам потерпели значительный материальный ущерб».

Само собой понятно, что за подобными репрессивными мерами скрывались не столько нравственные соображения, а могущественные родственники расточительных содержателей дамы, боявшиеся за сохранность фамильного богатства. Ради обладания такой знаменитой куртизанкой люди рисковали не только состоянием, но и жизнью. Кондотьер Джованни де Медичи насильно похитил некую Лукрецию у Джованни делла Стуфа во время праздника, устроенного последним в Реканати. В 1531 году во Флоренции шесть рыцарей вызвали на поединок каждого, кто осмелился бы отрицать, что куртизанка Туллия Арагона «прекраснейшая и удивительнейшая дама во всем свете». Такое кувыркание разума на службе культа проституток было тогда обычным явлением в среде праздных классов.

Необходимо здесь указать еще на те приемы, которыми в эпоху Ренессанса куртизанки обращали на себя внимание мужчин.

Приемы эти были, разумеется, как и ныне, настолько же разнообразны, насколько разнообразно было социальное положение проститутки.

Одни гуляли на улице, провоцируя прохожих, другие сидели в неглиже у открытого окна или в дверях домов, привлекая к себе внимание мужчин. Третьи, отличавшиеся особенной красотой, совершали у окна самый интимный туалет, делая прохожих его свидетелями, или, как уже упомянуто, выставляли свою красоту напоказ в публичных банях. Наконец, самые важные вели образ жизни настоящих grandes dames[45], возбуждая желания даже в князьях и королях.

В хрониках и описаниях нравов встречается на этот счет немало указаний. В своем «Gauchmatt»[46] Томас Мурнер[47] пишет: «Одного они привлекают свистом, другого — жестом, третьего — фацилеттом (платком), других — белыми башмаками и белыми ногами, а иных — кольцами, крестиками и другими украшениями».

Таковы были приемы тех, которые промышляли на улице. В каком большом количестве они порой сновали по улицам и как смело приставали к мужчинам, видно, например, из одной жалобы, составленной в Базеле: «Молодые девицы и старые женщины ходят по улицам, как павы. Мужчине нельзя пройти без того, чтобы они не напали на него и не потребовали бы от него денег».

В Нюрнберге поведение уличных проституток также неоднократно давало повод к жалобам и угрозам кары. В своих материалах к «Нюрнбергской истории» фон Мурр приводит следующие указы городского совета: «В 1508 году содержателю дома терпимости вменяется в обязанность не пускать своих “дочерей” на улицу в их профессиональном костюме, а держать их как можно более дома, если же они хотят пойти в церковь или в другие места, то они должны надевать плащи и вуали. В 1546 году этот указ был возобновлен в более суровой форме: в случае его неисполнения девицам грозила тюрьма, а в 1554 году, когда они начали попарно гулять по городу и в таком виде посещать церковь, этот обычай был также запрещен под страхом тюремного наказания».

О поведении проституток во Франции в гостиницах и трактирах Эразм Роттердамский[48] рассказывает следующее: «Были там и девушки с вызывающим смехом и кокетливыми манерами. Они спрашивали без всякого повода с нашей стороны: нет ли у нас грязного белья? Они стирали его и приносили чистым. Что еще прибавить? Повсюду, за исключением конюшни, была масса девушек, да и в конюшню они часто врывались. При отъезде они обнимали нас и прощались с таким участием, словно мы были их друзьями или близкими родственниками».

Поведение проституток на праздниках, их манера танцевать, держать себя во время бега — все это, конечно, тоже относится к нашей теме, так как все это поведение было не чем иным, как концентрированной рекламой. Да и сами зрители видели не что иное, как рекламу, если те, прыгая и бегая, поднимали юбки так высоко, что их «белые бедра были видны довольно-таки бесстыдным образом», или если во время пляски их «круглая грудь выходила из корсажа на соблазн похотливого народа». Указанием на то, что такое поведение проституток заставляет пойти в «женский переулок» многих, которые при других условиях не пошли бы туда, обосновывалось, как мы видели, часто запрещение пляски и процессий публичных женщин.

Рафинированностью костюма проститутки также делали себе рекламу, и притом каждая, публично или в «женском доме». Несмотря на все запреты, они выбирали самые роскошные материи и, пока еще были сносны, страшно злоупотребляли декольте.

Самые утонченные приемы рекламы пускала в ход итальянская grande Puttana, привлекая мужчин еще и духовными качествами, особенно охотно вступая в союз с музами. Классическим примером является уже упомянутая венецианка Вероника Франко. Она, например, пишет одному из ухаживателей, смертельно в нее влюбленному и пытавшемуся с помощью мадригалов проложить дорогу к ее сердцу, чтобы он выбрал лучшее средство, если хочет надеяться в будущем на исполнение своих желаний: «Вы прекрасно знаете, что среди тех, которые сумели покорить мое сердце, я более всего дорожу теми, кто интересуется наукой и свободными искусствами, мне столь близкими и милыми, хотя я только невежественная женщина. С особенным удовольствием беседую я с теми, кто знает, что я могла бы всю жизнь учиться, где и когда только случай представится, и что я все свое время проводила бы в обществе знающих людей, если бы то позволяли мои обстоятельства».

Прекрасная венецианка не единственная куртизанка, дружащая с музами.

Другая такая дама, по имени Империя, также пользовавшаяся большой известностью среди тогдашней жуирующей публики, научилась у Никколо Компаньо, прозванного Страшино, писать итальянские стихи и читала в подлиннике латинских авторов. Третью, Лукрецию, прозванную «Madrenna non vuole», Аретино характеризует следующими словами: «Она похожа, по-моему, на Цицерона, знает всего Петрарку и Боккаччо наизусть, а также множество прекрасных стихов Вергилия, Горация, Овидия и многих других поэтов».

О четвертой, Лукреции Скварчио, говорили, что она способна спорить о чистоте итальянской речи и так далее.

Тот факт, что знатные итальянские куртизанки демонстративно вступали в союз со всеми девятью музами, дал некоторым историкам Ренессанса повод к нелепому заявлению, что grande Puttana являлась самой смелой и потому достойной уважения представительницей Возрождения, и они и прославили ее в этом духе на весь мир. Они видели здесь новый век Лайды[49], той Лайды, которой служил художник Апеллес[50]. Все эти добродушно-наивные люди приняли за признак глубины и серьезности то, что было только позой, да и могло быть только позой, в чем нетрудно убедиться при некотором размышлении и более внимательном взгляде. Конечно, сама поза была необходима в интересах дела.

Так как видная куртизанка была провозглашена эпохой самым драгоценным предметом роскоши, самым желанным предметом наслаждения, то она по необходимости должна была щеголять всеми теми ценностями, которые повышали тогда значение человека. А этими ценностями прежде всего были искусства и науки. Хотя каждая куртизанка усерднейшим образом позировала в требуемой эпохой роли, зная, что публика хотела, чтобы даже и продажную любовь ей подносили на золотом блюде, все же поведение ее было не более как подделкой, видимостью. Гетера уже не могла стать тем, чем она была в античном мире, так как содержание брака значительно изменилось. В имущих и господствующих классах законная жена уже перестала быть простой производительницей законных наследников, чем она была в Греции, она сама стала предметом роскоши. С того момента, как совершился этот переворот, куртизанка была и оставалась только суррогатом. Оба явления тесно связаны между собой, а сущностью суррогата всегда является поддельность.

В заключение укажем еще на одно далеко, впрочем, не второстепенное доказательство в пользу чрезвычайной роли, которую куртизанка играла в общественной жизни Ренессанса, — на искусство. Оно дает нам не только очень убедительный, но и по своему богатству очень поучительный аргумент в пользу всего сказанного нами. Куртизанка была мотивом, которым тогда занимались все отрасли изобразительного искусства, и притом все с одинаковым усердием. Мы встречаемся с этим мотивом в маленькой интимной гравюре, в написанном в стиле плаката рисунке по дереву, в книжной иллюстрации, наконец, в большой, написанной масляными красками картине. И не только второстепенные художники интересовались этим сюжетом, но и первоклассные мастера.

Первое изображение куртизанки в немецкой живописи — «Die Offenburgerin»[51] — принадлежит кисти великого Гольбейна[52]. Написанная Мурильо[53] сеньора Галлегас — куртизанка. В Италии превосходные изображения куртизанок созданы Карпаччо[54], Тицианом и другими гениями, в Нидерландах — решительно всеми великими мастерами: Лукой Лейденским[55], Вермеером[56], Хальсом[57], Рембрандтом[58]. Так как искусство той эпохи было первым историком своего времени, то все затронутые нами подробности находят в нем свои иллюстрации. Безусловно подтверждая все эти детали, искусство своими многочисленными изображениями куртизанки во все моменты ее жизни и деятельности, из которых ни один не забыт, дает самое неопровержимое доказательство в пользу той громадной роли, которую она играла в жизни тех времен.

Широкая официальная терпимость к проституции в эпоху Ренессанса скоро привела к необходимости ее регламентации, отчасти в интересах урегулирования разнообразных подробностей, отчасти — и это была, без сомнения, главная причина вмешательства властей — в интересах предупреждения или улаживания постоянно грозивших со всех сторон конфликтов. В этой области постоянные эксцессы были неизбежны.

Первоначальные подобные меры имели повсеместно в виду локализацию рынка любви. «Городские девушки», «красавицы», Hiibscherinen, femmes folles[59] и так далее имели право промышлять и жить только на известных улицах. Так, часто церковь требовала, чтобы они не жили на улицах, которые вели к храму. В одном гамбургском указе от 1483 года говорится: «Публичные женщины не должны жить поблизости с церквами или на улицах, ведущих к ним». Церковь видела насмешку над благочестием прихожан, если разврат «открывал свой рынок» непосредственно возле церковной паперти. Если подобные требования усердно поддерживались многими домовладельцами, так как шумная жизнь отпугивала порядочных людей от таких мест и цена земельных участков падала, то не менее часто домовладельцы были самыми энергичными противниками подобных приемов нравственного оздоровления.

Проститутки были теми квартиронанимателями, которые платили лучше других, и так как они всегда были вне закона, то они были вместе с тем и наименее требовательными квартиронанимателями.

Существовали, далее, определенные улицы и кварталы, где специально предписывалось жить жрицам любви. Это были обыкновенно улицы, лежавшие в стороне от городской жизни, тупики, выходившие в ров или упиравшиеся в городскую стену. Около последней находилось большинство «женских переулков» и домов. В одном страсбургском указе 1471 года говорится: «Все содержательницы домов терпимости и все публичные женщины, находящиеся в городе, обязаны переехать на улицы (перечисляются их названия) за городской чертой или в другие концы, предписанные им».

Аналогично содержание франкфуртского указа 1477 года.

Жрицы любви не только вытеснялись в отношении местожительства за черту почтенных бюргерских нравов: каждую в отдельности еще хотели отметить особенным признаком. Конечно, мужчины охотно прибегали к услугам проституток и ни за что не желали отказываться от даруемых ими радостей, при каждом удобном случае проститутки обязаны были доставлять удовольствие и развлечение и так далее. Но именно потому, что в них видели только предмет наслаждения, их хотели сразу распознать среди десятка других женщин. Еще в большей степени, впрочем, это делалось для того, чтобы отмежевать их от порядочного общества. Между обществом и ими воздвигалась непреодолимая преграда, дабы порядочная женщина из мещанства не рисковала запятнать свое платье.

Этот жестокий обычай публичного клеймления проститутки практиковался везде, а именно путем регламентации ее костюма. Каждая официальная публичная женщина должна была носить на своем костюме какой-нибудь в глаза бросающийся значок. В одном указе города Цюриха от 1313 года говорится: «Каждая публичная девушка, а также содержательница публичного дома, должна на улице носить красную шапочку в виде капюшона. Если в церкви они хотят снять его, то они должны откинуть его на плечи, а потом снова надеть. Кто уклоняется от исполнения этого постановления, обязан заплатить городскому совету 5 монет, причем слуги совета обязаны под присягой следить за сбором штрафов. Той, которая не в состоянии заплатить означенный штраф, будет запрещено жить в городе, пока она его не заплатит».

Меранский городской совет постановил в 1400 году: «Публичным женщинам запрещается носить пальто или шубу и участвовать в танцах с женами бюргеров и другими почтенными женщинами. На башмаках они обязаны носить желтый бантик, чтобы их легко можно было распознать, носить же серебряные украшения им возбраняется».

Отцы города Аугсбурга предписывают в 1440 году содержателю «женского дома» заботиться о том, «чтобы тайные женщины и дочери, когда выходят на улицу, не носили бархат, шелк и четки из кораллов, чтобы каждая на своей вуали имела зеленую полосу шириной в два пальца и не показывалась на улице в сопровождении служанки».

В одном французском постановлении, относящемся к середине XIV века, проституткам предписывалось показываться публично с булавкой, вдетой в платье около плеч. Берлинский городской совет декретировал в 1486 году: «Чтобы можно было отличить добрых от злых женщин, все, ведущие греховный образ жизни, обязаны покрывать голову плащом или же носить коротенькие плащи».

Мы процитировали здесь буквально, с обозначением даты, пять постановлений. Было бы нетрудно удесятерить их число, и не делая предварительных архивных изысканий. Из приведенных документов видно с достаточной ясностью, что подобное публичное клеймление проститутки было не единичным, а стереотипным явлением и что в этом приеме отражается, следовательно, более или менее общее воззрение. Это сознательно выполненный самый гнусный способ очернения, который только можно придумать. Само собой понятно, что подобные указы не касались видных куртизанок.

Регламентация костюма содержала еще ряд других постановлений, направленных против проституток и служивших той же тенденции клеймления. Подобно тому как им предписывалось носить особые отличительные значки, так часто им запрещалось одеваться в известные материи или носить то или другое украшение. Ношение этих тканей и украшений было неограниченной привилегией почтенных и благородных дам. В основе таких постановлений лежало убеждение, что все, чего ни коснется проститутка: мода, которую она выбирает, драгоценность, которой она украшает себя, — становится также нечистым. Как глубоко укоренился такой взгляд, явствует с еще большей рельефностью из прямо противоположных постановлений против роскоши, делавших, как раньше было упомянуто, исключение только для проституток. Последние не только имели право, но даже порой обязанность носить запрещенные порядочным женщинам роскошные материи, вуали и драгоценности.

Так, одно цюрихское постановление против роскоши, относящееся к 1488 году, заключает перечисление таких изъятых из употребления предметов словами: «Однако все публичные женщины, живущие на улице [такой-то] и у рва, имеют право носить все вышеперечисленные вещи».

Этим утонченным приемом хотели придать законам против роскоши особенную внушительность. Объявляя все подобные материи, украшения и моды привилегией проституток, городские советы не только дискредитировали их в глазах порядочных женщин, но и подвергали всякую приличную женщину, пользовавшуюся этими предметами, опасности быть принятой за проститутку. И, по словам Флегель-Эбелинга, прием этот венчался полным успехом. По поводу запрещения так называемой bchellenmode[60]он говорит: «В Лейпциге городской совет был весьма недоволен этой модой. Однако он очень скоро придумал превосходное средство покончить с ней. А именно он постановил, чтобы все зарегистрированные публичные женщины носили эту моду. Само собой понятно, что она скоро исчезла, так как ни одна женщина, слывшая за порядочную, не хотела, чтобы ее приняли за жрицу Венеры vulgivaga[61]».

Если в приведенном Флегелем примере это средство оказалось успешным, то ему можно противопоставить бесчисленное множество других случаев, когда оно оказывалось бесполезным. Очень часто даже и самые почтенные женщины хладнокровно шли навстречу опасности быть принятыми за проституток. И в особенности в тех случаях, когда уступленная проституткам привилегия касалась чрезмерного декольте.

Те же причины, которые привели к локализации проституции, привели очень скоро и к регламентации бирж любви. Очень рано встречаются уже и так называемые «регламенты публичных домов». Древнейшие, подлинность которых не подлежит сомнению, восходят к XII веку. Эти порой весьма пространные постановления представляют самый важный и самый поучительный источник для истории проституции, так как содержат самые ценные сведения о ее характере. Помимо многих других данных, они открывают нам особые потребности известных городов, размер платы за посещения и их время и далее те особые неудобства, против которых ополчались или которые хотели устранить.

К числу самых интересных и подробных таких регламентов, сохранившихся до нас, принадлежит «устав женского дома в Улеме». К сожалению, этот ценный документ слишком пространен, чтобы можно было привести его здесь целиком. Мы ограничимся поэтому небольшой выпиской. Уже второй пункт, исполнение которого содержатель дома подтверждал под присягой перед Бургомистром и советом, чрезвычайно поучителен: «Во-вторых, пусть он присягнет, что будет содержать свой дом в порядке и снабжать его хорошими, опрятными и здоровыми женщинами и что он никогда не будет иметь менее четырнадцати, если же он лишится одной из них вследствие болезни или по какой-нибудь другой причине, то обязан в течение месяца возместить их другой или другими опытными, опрятными и здоровыми женщинами так, чтобы не уменьшалось вышеозначенное число четырнадцать».

Из этого пункта явствует, что спрос на проституцию был весьма велик. Требуется не менее четырнадцати женщин, чтобы удовлетворить спрос на любовь, и потому их число никогда не должно быть меньше. Кроме того, они обязаны быть годными, опрятными и здоровыми. Видно, что ульмские бюргеры требовали за свои деньги хороший товар!

Годность к любви является требованием, которое очень часто повторяется. Под этим словом подразумевали прежде всего соответствующий возраст. Во многих таких постановлениях содержателю прямо запрещается принимать очень молодых девушек, хотя, впрочем, возраст никогда точно не определялся: исходили из соображений «способна ли она уже к любви», из соображений индивидуального развития… Подобные указания интересны еще потому, что подтверждают частые сообщения хроник, что в «женских домах» было много совсем юных девочек. Из этого факта следует выводить не то, будто существовал недостаток во взрослых проститутках, а то, что хозяева заведений стремились удовлетворять требования всяких посетителей, даже и развращенных сладострастников.

В концессии, данной вюрцбургскому содержателю дома терпимости Мартину Гуммелю в 1444 году, подробнее указаны все признаки «годности»: «Содержатель дома не должен иметь в нем беременных женщин… А если у него найдется девочка, слишком молодая, то ее следует наказать розгами и изгнать из города под страхом смерти, пока она не достигнет нужного возраста!»

Итак, бедная жертва еще награждалась розгами!

Подобно тому как хозяину заведения было воспрещено принимать слишком «юных дочерей» для потехи развращенных гостей, так не имел он и права принимать замужних. Подобное запрещение мы встречаем повсюду: во Франции, Англии, Германии. Не менее часты, однако, и сообщения о том, что запрещение это нарушалось и что все большее количество замужних женщин тайком служили в домах терпимости, в особенности когда собирался имперский съезд или в городе находилось много войска, так что не грозила особая опасность разоблачения. Что же до закона, в силу которого в «женские дома» принимались только уроженки других местностей, то он касался исключительно небольших городков. Небольшой объем города и родство большинства тамошних семейств объясняют в достаточной степени это постановление.

У нас очень мало положительных данных о посещении таких заведений молодежью. Из того факта, что среди разнообразных пунктов, исполнение которых было для содержателя обязательно под присягой, часто встречается и параграф о запрещении входа в такие заведения мальчикам, можно с уверенностью заключить, что подобные случаи бывали, и, очевидно, не редко.

Время посещения также регламентировалось уставом.

Во Франции для этого предназначались часы от восхода до захода солнца. После захода солнца уже нельзя было ни войти, ни выйти из такого дома. В Голландии и Англии заведения должны были быть закрыты по воскресеньям. В одной английской хронике говорится по поводу этих разнообразных пунктов:

«В заведениях не должно быть замужних женщин, а также женщин, страдающих каким-нибудь серьезным недугом. Так же точно было запрещено открывать их по воскресеньям — обычай, до тех пор сохранившийся у благочестивых кальвинистов Голландии. Вывески не вывешивались, а писались на стенах, часто над ними красовалась кардинальская шляпа».

Бок о бок с этой регламентацией проституции со стороны властей стояла цеховая организация самих проституток, при помощи которой они отстаивали и защищали свои права. Воздействие этой организации ясно сказывается в разных пунктах устава, носящих социальный характер, говоривших об уходе за больными и ограничивавших права и претензии хозяев. Например, проститутка имела право в известное время не принимать мужчин; далее, ее нельзя было насильно удерживать в заведении, наконец, у нее была и некоторая защита против чрезмерной эксплуатации хозяина.

Все эти социальные меры, развитые, между прочим, подробно и в вышеупомянутом ульмском уставе, по всем вероятиям, объясняются именно организацией самих проституток, то есть коллективным и серьезным протестом тех, кто лучше всех знал, в какой защите нуждалась проститутка.

При помощи своей организации «честные девки» вели еще другого рода борьбу, а именно в интересах нравственности, против нечестной конкуренции на рынке любви. Они хотели, чтобы тайные проститутки не портили им дела, не сбивали цен, не отнимали у них из-под носа клиентов. Мужчины, по их убеждению, были обязаны посещать только «честных девок», только «женский переулок». Они поэтому систематически доносили городскому совету, прося его «во имя Господа и милосердия» подвергать их наказанию за то, что те отнимали у них хлеб. Уже Ганс Розенплют[62] говорит в одной из своих масленичных пьес о таких жалобах «честных девок»: «Публичные женщины жалуются на то, что их пастбище стало слишком ограниченным, что тайные проститутки и прислуга отбивают у них корм. Они жалуются также на монахинь, которые умеют так ловко веселиться. Когда последние пускают себе кровь или купаются, так уж непременно в присутствии приглашенного дворянина Конрада».

Не ограничиваясь одними жалобами, борьба против тайных конкуренток и домашней прислуги переходила порой в побоище. Такое исторически достоверное общее выступление проституток описывается, например, в хронике нюрнбергца Генриха Дейкслера: «1500 год. Итем, 26 ноября. Вышло из женского Дома восемь публичных женщин и пришли к бургомистру Маркгарту Менделю и сказали, что в таком-то месте города находится целое заведение тайных проституток и что хозяйка впускает в одну комнату холостяков, в другую женатых и позволяет им заниматься всякими глупостями днем и ночью. Изложив все это, они просили бургомистра позволить им выгнать всех проституток и разрушить заведение. Он позволил им, и вот они штурмовали дом, разнесли дверь, опрокинули печи, разбили стекла в окнах, каждая брала что-нибудь с собой. Птички же все выпорхнули и потому те страшно избили старуху-хозяйку».

Дело не ограничивалось этим случаем. Пять лет спустя публичные женщины повторили свою выходку. Такое весьма далекое от парламентаризма сведение счетов между солидарными «честными девками» и тайными проститутками, или так называемыми Bonhasinen[63], встречается, впрочем, не только в Нюрнберге, но и в других местах.

Как бы ни была велика и своеобразна терпимость, с которой Возрождение относилось к проституции, оно не исключало того, что одновременно раздавались и резкие протесты против нее.

В самом деле: моралисты-проповедники не переставали ни на минуту громить проституцию. Они беспрестанно изображали ее самыми мрачными красками как источник всех зол, как глубочайшую пропасть ада, в какую только может упасть женщина или мужчина. Противоречие между практикой и теорией — надо заметить, что как в теории, так и в практике господствовало одинаковое единодушие — было, разумеется, велико, но оно отнюдь не неразрешимо. Оно обусловлено тем обстоятельством, что грандиозная экономическая революция совершалась в рамках мелкобуржуазного общественного строя. Постоянное столкновение двух таких противоположных сил должно было неизбежно привести к резкому противоречию между теорией и практикой.

Именно из недр узкого мировоззрения мелкой буржуазии родились все те аргументы, которые проповедники морали выставляли против проституции. Главный их довод постоянно состоял в том, что проститутки интересуются исключительно кошельком тех, кто их посещает. Бесконечное множество из тех поговорок, в которых отражается нравственное негодование на проституток, порождено именно этим взглядом. «Кто водится с публичными женщинами, того общиплют, как курицу». «Проститутка охотно принимает, но только деньги». «Публичная женщина любит лишь до тех пор, пока ей платят». «Проститутка и вино выметают дочиста ящик с деньгами». «Когда публичная женщина ласкает, она имеет в виду не сердце, а только деньги в кармане» и так далее. Такими пословицами хотели возбудить в мужчине отвращение к проститутке.

Что именно эта философия лежала в основе отрицательного отношения к проституции, еще лучше доказывает изобразительное искусство. Главнейшая мысль морализующих картин всегда — покушение проститутки на кошелек ее временного любовника. Заметьте, не то считается позорным, что женщина продает себя за деньги, что она связывает самый интимный акт с самым скверным и грязным торгом. Сатира направлена лишь на то, что проститутка украдкой врывается в права собственности мужчины. Ущерб, наносимый собственности, вот что кажется ужасным, считается высшим преступлением. Художники не устают варьировать эту мысль. Вот содержание нескольких таких картин.

Проститутка выставляет напоказ свою пышную грудь, как бы говоря мужчинам: это принадлежит вам на час или дольше, если вы столько-то заплатите, и вместе с тем вытягивает монету, за которую она продает все эти чары. Нежно обхватил веселый гость заигрывающую с ним женщину. Теперь отступление уже невозможно, хитрая проститутка сделала ему уже слишком много авансов. И вот на сцене появляется сводня, чтобы окончательно закрепить дело и обеспечить себе свою долю. Или проститутка делает паузу, зная, что в такие минуты мужчина охотнее всего готов тратиться. Матрос, вернувшийся после длившегося целые месяцы путешествия, истомившийся от воздержания, прямо предоставляет проститутке весь свой кошелек.

Все это, однако, не более как вступление, и против всего этого, пожалуй, нет основания особенно негодовать. Главное зло, по мнению проповедников морали, состоит в следующих затем трех актах, в которых речь идет уже не только о кошельке гостя, а о еще более радикальных действиях проститутки. Последняя никогда не довольствуется тем, что ей дают, хотя бы давали щедро. Ей этого мало. Как вор, вторгается она в карман посетителя. Каждая проститутка вместе с тем и воровка. В то самое время, когда чувства гостя воспламенены ее поцелуями, жестами, чарами и любовным искусством, одна из ее рук находит дорогу в его карман, откуда извлекает то, чего ей не хотят дать добровольно. Таков первый акт.

Однако проститутка желает не только большего, она желает всего. Таков второй акт. Он начинается несколькими часами позже, когда вино и любовь уже оказали свое действие, и посетитель, утомившись, заснул. В это мгновение карманы его совершенно опустошаются, и ничто не уцелеет от жадности проститутки. Третий акт — вечно повторяющийся финал. Жертва, обобранная до последней нитки, беспощадно выбрасывается на улицу под издевательства и насмешки. Другими словами, нежность проститутки продолжается лишь до тех пор, пока эта нежность приносит проценты.

Надо признаться, что такой взгляд совершенно правилен. Но если морализующая сатира века видела только этот один пункт, если в вечной смехотворной трагикомедии самым ужасным, единственно непростительным ей представлялось покушение на кошелек, то это доказывает, что сия мораль была именно порождением мелкобуржуазного духа.

Рядом с борьбой против проституции путем нравственного негодования, рядом с не менее частыми, но редко исполнявшимися угрозами кары встречаются уже довольно рано практические попытки ограничения проституции. Так как люди не понимали социальных причин этого явления, так как они усматривали в прирожденной испорченности, в лени и похотливости единственный мотив, побуждавший женщин становиться проститутками, то они воображали, что совершенно достаточно заставить проституток покаяться в своем грехе. С этой целью основывались монастыри «кающихся» — бегинажи, как их называли во Франции, орден, распространенный во всех странах.

В одной шпейерской хронике так описывается основание в 1302 году общины бегинок: «Кающимися называются женщины, незамужние или состоящие в браке, которые предавались греховной плотской любви, а потом почувствовали раскаяние и сожаление. Для них в имперских городах в это время были выстроены особые дома, где они могли бы покаяться в своей безнравственной жизни, оберегаться от греха и находить себе пропитание уходом за больными из мирян и духовенства. В Шпейере орден бегинок был основан в 1302 году или немного раньше одним богатым горожанином, который построил для таких кающихся особое помещение, где они могли совместно жить, дал необходимые для их содержания деньги и постановил, чтобы они носили грубое белое полотняное платье».

В своем описании Вены, относящемся к 1450 году, Энеа Сильвио[64] говорит об основании такого же учреждения: «Здесь находится также монастырь Св. Иеронима, куда принимаются женщины, обратившиеся после греховной жизни к Богу. День и ночь они поют гимны на немецком языке. Если же одна из них снова вернется к прежнему образу жизни, то ее бросают в Дунай».

Более подробные сведения имеются у нас о парижских бегинажах. В их статутах говорится: «Никто не будет принят против воли, притом только такие, которые некоторое время вели безнравственный образ жизни. Во избежание обмана они должны подвергнуться осмотру в присутствии сестер-монахинь особо для этой цели назначенными матронами, которые под присягой обязаны обещать воздержаться от всякого обмана и лжи. Во избежание того, что молодые особы нарочно предадутся греховной жизни, чтобы быть принятыми, постановляется, что те, кто раз отвергнуты, никогда уже не могут быть приняты. Кроме того, просительницы обязаны поклясться духовнику, что они готовы терпеть вечные муки, если они вели греховную жизнь только затем, чтобы потом быть принятыми в число членов общины, и что они будут изгнаны из монастыря, хотя бы они даже уже приняли постриг и дали свой обет. Дабы женщины легкого поведения не слишком долго медлили со своим покаянием, воображая, что этот выход открыт им всегда, решено не принимать в члены общины женщин старше 30 лет».

Возможностью покаяния исчерпывалось все, что общество сделало для ограничения проституции. Проститутка была заклеймена и должна была на всю жизнь сохранить это клеймо. Возвращение в ряды гражданского общества было для нее закрыто. Прошлого ничем нельзя было искоренить, даже браком с почтенным и уважаемым человеком. Достаточно привести один документ. В 1483 году в Гамбурге было постановлено: «Публичная женщина не имеет права носить украшения. Если она выйдет замуж за честного человека, то ей все-таки возбраняется знаться с честными женщинами. Такая женщина должна носить чепец и никакого другого головного убора».

При таких условиях немудрено, что опыт с кающимися не приводил к желанному результату. В шпейерской хронике говорится, например, что «эти женщины [кающиеся], по общему мнению, весьма вредные сводни». Также безуспешны были вообще все попытки поднять нравственность. Все негодующие слова были сказаны на ветер.

Мы уже достаточно выяснили первую причину непрекращавшегося значительного спроса на проституцию. Нетрудно понять и другую причину, почему армия проституток постоянно возрастала, почему приток к ней никогда не прекращался, почему предложение еще превосходило спрос и повсюду промышляли сводни и сводники. Эта причина коренится в продолжавшемся столетия перевороте, вызванном развитием капитализма. Этот переворот деклассировал в каждой стране сотни тысяч людей, впервые взрастил массовый пролетариат. Тот же самый процесс, который переполнял войска солдатами, готовыми отдать свою жизнь за чуждые им интересы, переполнял «женские переулки» и «дома» всего света девушками и женщинами, не менее готовыми отдать свою красоту и любовь чужим мужчинам, способным платить.

Неисчерпаемое гигантское войско проституток представляло собой женское pendant[65] к войскам ландскнехтов. В XV и XVI веках наемные армии состояли в большинстве случаев из немцев, это объясняет нам и тот факт, что во всех «женских переулках» мира встречались немки, в особенности уроженки Швабии.

Лицом к лицу с такими побудительными причинами вся мудрость нравственных учителей была осуждена на бесплодие.

И все-таки постепенно — особенно заметным это становится со второй половины XVI века — люди становились нравственнее.

Было бы, однако, нелепо приписать этот положительный результат нравственному влиянию Реформации, как часто делается, или вообще влиянию нравственных проповедей. Оба фактора могли привести к такому результату только потому, что нашли двух союзников, диалектика которых всегда была в истории наиболее убедительной.

Первый из факторов уже упоминался нами однажды, а именно как решающая причина сокращения роскоши в костюме и упразднения развращенных мод, явления, тоже относящегося странным образом ко второй половине XVI века. Этим фактором стал экономический упадок, задержавший дальнейшее развитие капитализма, начавшееся в таком грандиозном масштабе.

Когда сокращается прибыль имущих классов и под влиянием серьезного экономического кризиса рушатся многочисленные состояния, когда в дверь мещанина и пролетария стучится нужда, по необходимости ограничиваются все формы наслаждения, и прежде всего в области половой. Рядом с интенсивным трудом нужда и горе — самые сильные и единственно действенные средства против сексуального возбуждения: они всегда приводят к воздержанию.

А экономическая история, начиная со второй половины XVI века, представляет во многих странах единственную в своем роде историю упадка. Испания обанкротилась уже полстолетием раньше, Германия доходит до самой черты банкротства, Италия, Франция, Голландия испытывают самые серьезные потрясения.

То был первый и величайший всемирно-исторический кризис нового времени.

Капиталистическое хозяйство впервые показало миру свое страшное лицо двуликого Януса[66].

Вторым фактором был сифилис. Он погасил жизнерадостность даже и там, где ее не нарушили нужда и горе.

Первое появление сифилиса в конце XV века было самым страшным испытанием, какое пришлось пережить тогдашнему человечеству. То, что в его глазах было высшим вакхическим проявлением жизни, вдруг получило отвратительное, ужасное клеймо. То был проклятый подарок, поднесенный Европе новым светом, завоеванным капитализмом рукой Колумба. То был вместе с тем апогей всемирно-исторической трагикомедии: бедные туземцы вновь открытого мира заранее отомстили своим будущим, жадным до золота мучителям. Из них хотели выжать только золото, а они влили в жилы Европы огонь, заставляющий еще теперь, четыреста лет спустя, корчиться в беспомощном отчаянии миллионы людей.

Поистине ошеломляющий ужас охватил человечество, когда оно почувствовало в своей крови ужасный бич этой болезни. Оно было бы слепым, если бы не поняло, где нужно искать главный очаг заразы, если бы не поняло, что болезнь выходила из домов терпимости, чтобы совершить свое зловещее шествие по городу.

Так подсказывалась сама собой мнимая панацея. Это радикальное средство состояло в том, что во время эпидемии запирались все «женские дома», все проститутки изгонялись из города или запирались до окончания эпидемии. Такого метода придерживались особенно часто в эпоху первой атаки болезни, в первой четверти XVI века. Там, где болезнь не носила такого зловещего характера или где по каким-нибудь другим причинам не решались закрывать притоны и изгонять проституток, «женские переулки» сами пустели, так как боязнь заразы вместе с плохими временами удерживала многих мужчин от тех мест, где они когда-то были постоянными посетителями. Многие содержатели просили в эти годы городские советы об отсрочке условленных платежей или о понижении аренды. Такие прошения всегда мотивировались тем, что ввиду редких посещений хозяева не в силах платить. А вместе с количеством посетителей понижалось и число обитательниц домов. Там, где раньше их находилось с десяток, теперь можно было встретить лишь трех или четырех.

Если перевести оба эти фактора на язык идеологии, то можно сказать: восторжествовала мораль, человечество становилось постепенно нравственнее. Если же мы хотим отказаться от такого неудачного определения, то должны принять следующее объяснение.

Мещанская добродетель и благопристойность пользовались к концу Ренессанса большим уважением только потому, что их главными борцами-пионерами были два изрядных разбойника: нужда и сифилис.

«В наше время так легко и удобно найти любовь у порядочных женщин, что никто не нуждается в услугах нимф», — подобное суждение мы то и дело слышим в эпоху старого режима. Казанова пишет: «В наше счастливое время, проститутки совсем, не нужны, так как порядочные женщины охотно идут навстречу вашим желаниям». Однако эти слова характеризуют лишь всеобщую склонность к разврату и его размеры, а не второстепенную роль проституции в общественной жизни. В эпоху, когда, как в дни старого режима, любовью торговали оптом, естественно, процветала и торговля в розницу, так как ежеминутно удовлетворяемое половое наслаждение относится к числу важнейших потребностей эпохи. Велико должно было быть число женщин, торговавших собой открыто на улицах и площадях. Не столько, впрочем, потому, что эта якобы наиболее легкая для женщин форма заработка находила свою опору во всеобщей нравственной распущенности, но по другой существенной причине, а именно потому, что тогда вне семьи не было у женщины никакого дела, семья же была для многих недоступной роскошью. Проституция поэтому стала для десятков тысяч женщин просто неизбежностью. Ведь надо же было как-то жить!

Роль проститутки в общественной и частной жизни эпохи была не ограниченнее, чем раньше, а, напротив, значительнее, отличаясь, однако, во многих отношениях существенно иным характером, чем, например, в эпоху Ренессанса. О количестве проституток в эпоху старого режима точно известно так же мало, как и об их числе в эпоху Ренессанса, ибо до нас дошли только приблизительные подсчеты. Так, в Вене, и притом в годы безжалостного господства созданной Марией Терезией[67] комиссии, наблюдавшей за нравственностью населения, когда каждая захваченная проститутка подвергалась самым жестоким наказаниям, число обычных проституток, по общему мнению, доходило до десяти тысяч, а более дорогих — до четырех тысяч. В Париже — по разным сведениям — их число колебалось между 30 и 40 тысячами, а в Лондоне около 1780 года их даже насчитывалось 50 тысяч, не считая метресс. В одном только лондонском участке Мэрибон их число доходило до 13 тысяч, из которых 1700 населяли целые дома. В Берлине в последнюю четверть XVIII века имелось около ста домов терпимости, в каждом из которых жило не менее семи или девяти проституток. Другими словами, в Берлине XVIII века существовало вчетверо или впятеро больше регламентированных проституток, чем в современном.

Огромное количество женщин, торговавших из года в год любовью в розницу, лучше всего характеризуется, однако, той видной ролью, которую проститутка играла в общественной жизни. На этот счет мы осведомлены гораздо лучше, в особенности относительно больших городов.

В маленьких местечках, где тон задавала ремесленная мелкая буржуазия, и в особенности в деревнях, положение дел, несомненно, изменилось со времени Ренессанса. Официальные дома терпимости, везде существовавшие в XV и XVI веках, сделались с течением времени здесь редкостью. Это, конечно, не значит, что вместе с домом терпимости исчезла из общей картины этих городков и проститутка. Она существовала лишь тайком и всячески маскировала свое поведение. Если раньше она носила позорящие знаки своей профессии в виде особой формы шпильки или желтой каймы на вуали — и должна была их надевать, как только выходила на улицу, чтобы всякий мог ее отличить, то теперь в маленьких городках она, напротив, была обязана одеваться скромно и целомудренно и «честно» зарабатывать свой хлеб как швея, вышивальщица, прачка и так далее. Разумеется, внешняя порядочность нисколько не мешала тому, что эти женщины были очень хорошо известны мужской половине населения, знавшей не только, где они живут, но и когда их можно застать дома.

Подобно тому как проститутки вели тайное существование, так и общение с ними было окутано покровом величайшей тайны. Большинство приходило и уходило окольными путями. Зато именно здесь, в маленьких провинциальных городах, их услуги особенно ценились, и, быть может, нигде проститутки не были в такой мере простым половым аппаратом, как именно здесь. Некоторые проститутки должны были принимать каждый вечер десяток или дюжину мужчин. Такое массовое посещение отдельных проституток объясняет в достаточной степени тот факт, что здесь совершенно отсутствовал тип бродячей проститутки. Характерная для мелких городов чопорность — а в Германии еще господство пиетизма[68] — мешали возникновению этого типа, как и возникновению дома терпимости. По улицам шла только воплощенная порядочность.

Совершенно иной характер носила роль проститутки в жизни больших городов, и потому совершенно иной становилась здесь и ее профессия. Чем более скромной и тайной была профессия проститутки в провинциальных местечках, тем откровеннее выступала она в крупных городах. Если проститутка и перестала быть украшением праздников и жизни, каким она служила в эпоху Ренессанса, то все же без нее не обходилось ни одно развлечение взрослых.

Вольнопромышляющая проститутка наводняла улицы и площади, являясь одной из главных фигур в жизни города. В большинстве городов — в Лондоне, Париже, Риме, Берлине и Вене, в центрах тогдашней общественной жизни — существовали особые корсо[69] проституток, улицы и площади, где в определенные часы, а порой и целый день можно было видеть только их одних. Обыкновенно то были оживленнейшие и красивейшие места города, как Липовая аллея в Берлине, Пале-Рояль в Париже, Грабен в Вене. В «Schattenriss von Berlin»[70], появившемся в 1788 году, говорится: «Летом столь приятное место прогулки под липами совершенно запружено этими созданиями». О Лондоне, где в XVII веке проститутки устраивали свое корсо в Сент-Джеймсском парке, госпожа Мэнли говорит в своей «Атлантиде»: «Удивляюсь, что еще находятся порядочные люди, которые ходят туда, так как парк стал публичным рынком, где молодые женщины продают себя на день или часы, смотря по тому, как им платят».

Международная известность в XVII и XVIII веках этих мест зависела даже исключительно от их роли официальных корсо, где проститутки устраивали биржу любви. Всякий иностранец первым делом посещал эти места. Сюда приводили его прежде всего потому, что и сами жители города считали эти излюбленные биржи любви наиболее интересной достопримечательностью. Иностранец не мог гордиться тем, что знает город, если не побывал на этих улицах и площадях и не присмотрелся к их жизни.

Бродячие проститутки бывали, однако, не только в этих местах, их можно было встретить решительно везде. В «Briefe tiber die Galanterien von Berlin» говорится: «Как только наступит вечер, эти птички вылетают из своих клеток и бродят по всем улицам города: по Липовой аллее, в Дворцовом парке, в Тиргартене, словом, везде и повсюду».

В Лондоне бродячие проститутки гуляли по вечерам первоначально только на Сити, так как только здесь улицы были настолько освещены, как того требовала торговля собой. Вместе с введением газового освещения они распространились по всему городу, так как теперь они везде имели возможность предлагать себя, выяснить финансовое состояние покупателя и — главное — позволить последнему убедиться в доброкачественности предлагаемого товара.

Число этих бродячих проституток было, судя по всем сведениям, так велико, что хронисты, по-видимому, не преувеличивают, говоря о том, что можно было лишь с трудом протискиваться сквозь отдельные группы и что мужчина постоянно находился под перекрестным огнем предложений и более или менее грубого свойства галантных нападений.

Архенхольц[71] пишет о Лондоне: «Эти несчастные заговаривают с прохожими, предлагая свою компанию для дома или таверны. Они стоят целыми группами. Высшая категория этих охотниц, живущая самостоятельно, предпочитает ходить по улице и ждать, пока к ним обратятся. Даже многие и многие замужние женщины, живущие в отдаленных кварталах, приходят на Вестминстерскую улицу, где их не знают, и занимаются здесь тем же промыслом или из безнравственности, или от нужды. С удивлением видел я восьми- или девятилетних девочек, предлагавших свои услуги».

Разумеется, проститутки не довольствуются обычными фразами вроде: «Добрый вечер, красавец!», «Угости стаканом вина», «Могу я разделить твою компанию?» Таково было только начало торга. Огромная конкуренция вынуждала их делать самые смелые авансы. Циничные слова сопровождались циничными жестами. Каждому заинтересованному разрешалось на соседней скамейке удостовериться насчет самых интимных подробностей, его желания разжигались непристойными ласками и поцелуями, на которые ни одна из них не скупилась. Проститутки к тому же доводили до крайности господствовавшие в моде тенденции. Они всегда декольтировались, а в годы, когда даже и порядочные дамы любили глубокое декольте, проститутка, раз она была мало-мальски недурна, совершенно оголяла грудь. Или же она набрасывала на декольте легкую шаль, которую при встрече с мужчиной отдергивала с вызывающим замечанием: «Нравлюсь ли я тебе?» Не скупились и на retrousse[72].

Все это подтверждается как современными бытописателями, так и дошедшими до нас полицейскими постановлениями. В «Der deutsche Zuschauer»[73] (1787) упоминается о постановлении берлинской полиции, запрещавшем одной известной в последней трети XVIII века сводне «показываться в публичных местах со своими девицами в слишком галантном костюме». Крупные сводни, работавшие на богатых клиентов и особенно на иностранцев, прогуливали своих «питомиц» или «воспитанниц» — как называли девиц легкого поведения, если они показывались в сопровождении сводни, — часто и в экипажах по публичным местам. Эти экипажи были всегда так же крикливо убраны, как и сидевшие в них жрицы Венеры, старавшиеся обратить на себя внимание мужчин не возгласами, а изысканностью поведения и недвусмысленным разговором при помощи веера.

В Лондоне и Париже такие экипажи насчитывались на каждом корсо целыми дюжинами. Более экстравагантные проститутки появлялись даже верхом.

Как ни бросались в глаза девицы в экипажах или верхом, свою особую печать на уличную сутолоку накладывали все же пешие проститутки. Не только потому, что они превосходили их количественно в двадцать с лишним раз, но потому, что они могли свободнее ухаживать и ловить. Порой свобода нравов доходила до последних пределов возможности. Если превращенное в биржу любви место прогулки представляло собой тенистую аллею или находилось недалеко от такой аллеи, то было не редкостью, что состоявшаяся между проституткой и мужчиной сделка осуществлялась тут же на месте. Окруженная кустами скамейка, боскеты[74] и лужайки были часто не чем иным, как алтарями и храмами Венеры. В «Briefe iiber Galanterien von Berlin» о Тиргартене и аллее под Липами говорится: «Никто уже больше не удивляется, если летней порой спотыкается о полдюжину лежащих в траве зверей с двумя спинами».

Существовал, кроме того, целый ряд других случаев и ситуаций, получавших свой особый отпечаток от массового участия проституток. Так, почти каждое значительное паломничество было связано с рынком любви. На входящих снова в моду в XVIII веке курортах проститутки также составляли значительный контингент женского населения. Наиболее значительными рынками любви были, однако, театры и другие места зрелищ в больших городах. Упоминаем об этом здесь лишь мимоходом, так как будем об этом говорить подробнее в следующей главе. Необходимо здесь указать еще на солдатских девок. Солдатская девка была характерной фигурой и в эпоху абсолютизма, хотя значительно разнилась от подруги ландскнехтов — наемных солдат эпохи Ренессанса.

В век Возрождения такая проститутка была составной частью организации войска, так как исполняла те или другие лагерные обязанности и помогала ландскнехту получать добычу. Вместе с возникновением постоянной армии главная ее роль приходилась уже на мирное время. Так как в мирное время солдат получал слишком ничтожное жалованье, которого не хватало на жизнь, то он часто сходился с проституткой и был ее покровителем-защитником во время ее ежедневных походов: в награду за это она содержала его или вносила свою долю в общее хозяйство. Впрочем, этот сорт девок считался самым низким. Поскольку проститутка в эпоху абсолютизма сопровождала войско в поход, она служила преимущественно потребностям офицерства. И в самом деле, тогда не было ни одного войска, в котором не находились бы многие сотни таких офицерских девок. Так как проститутки уже не были больше работницами, а исключительно продавщицами любви, то они часто задерживали движение войск… Вызываемые их присутствием галантные развлечения заставляли увеличивать обоз до чудовищных размеров. И это тем более имело место, что каждый высший офицер брал на войну если не жену, то во всяком случае официальную метрессу, со вкусами и потребностями которой необходимо было, по понятиям времени, считаться самым серьезным образом.

Так же открыто, как функционировали в XVII и XVIII веках в больших городах бродячие проститутки, действовали и дома терпимости. Подобно корсо проституток, и дома терпимости, по крайней мере, более богатые, относились к числу достопримечательностей города, которые каждый иностранец обязан был осмотреть, если желал похвастаться, что видел все интересное в городе. В таких городах, как Лондон, Париж и Берлин, некоторые дома терпимости пользовались прямо мировой славой. В Лондоне к ним принадлежали дом мистрисс Пендеркваст, «монастырь» Шарлотты Гейс и храмы Авроры, Флоры и Мистерии. В Париже — дома госпожи Гурден, прозванной маленькой контессой, госпожи Жюстин-Пари, «Bonne Maman»[75], отель Монтиньи и другие. В Берлине — главным образом учреждение госпожи Шувиц. В этих домах было, по-видимому, в самом деле собрано все, что только могли требовать в этом смысле состоятельные клиенты.

Впрочем, даже при войске мы встречаем дома терпимости. Магистр Лаукхарт упоминает в своем описании осады пруссаками Майнца в 1753 году: «В нашем полку существовал настоящий дом терпимости — палатка, где жили четыре девицы, для вида торговавшие кофе. Самая красивая из них, Лизхен, стоила 45 крейцеров, Ганнхен — 24, Бербхен — 12, а старуха Катарина — 8».

В официальном доме терпимости сосредоточивалась в эпоху старого режима проституция, и поэтому здесь лучше всего обнаруживаются крупное ведение дела, его методы и тонкости.

Так как проститутка дома терпимости не могла, подобно вольнопромышлявшей, бегать за мужчинами или навещать их у них в доме, а должна была ждать их появления, то она делала все, чтобы привлечь к себе внимание ходящих мимо. В каждую свободную минуту она сидела у окна и смотрела на прохожих. Естественным последствием было то, что «сидение у окна» стало первой характерной чертой профессии проститутки и что такое поведение считалось неприличным для порядочной женщины. Архенхольц сообщает об Англии: «Показываться у окна здесь считается неприличным».

Проститутка не ограничивалась, однако, в большинстве случаев тем, что привлекала к себе ободряющими взглядами внимание проходивших мужчин, а подкрепляла обыкновенно — в особенности в населенных ими кварталах — свои ухаживания возможно непристойным костюмом. Хорошенькие проститутки обычно сидели у окна в бросавшемся в глаза неглиже. В «Die Galanterien Wiens[76]» говорится о Наглергассе, главном центре венской проституции: «Целый день подкарауливают нецеломудренные девицы у открытых окон, возбуждают открытой грудью проходящих Актеонов[77] и любезными взорами приглашают их к себе…».

К крикливому и бесстыдному костюму добавлялись недвусмысленные жесты. Там, где конкуренция была очень велика, девицы вели себя особенно цинично. Здесь для проходящих устраивались настоящие эротические спектакли. М. Райан сообщает в своей книге о проституции в Лондоне: «В пользовавшемся дурной славой доме терпимости, содержавшемся госпожой Обри, проститутки стояли у окна голые, делая разные непристойные жесты, принимая разные циничные позы. И то же бывало во многих других лондонских домах терпимости. Такому безобразию пытались помешать постановлением, в силу которого окна должны были быть защищены занавесками разных видов. Но эти последние обыкновенно откидывались».

Бесстыдство иногда доходило до того, что вообще уже ничего не скрывали от взоров проходящих. В появившейся в 1750 году в Лондоне книге «Satans Harvest Home[78]» говорится о лондонских кварталах, где селились проститутки: «Ты можешь здесь увидеть самые бесстыдные сцены, происходящие у окна, даже в полдень, иногда самый акт… Другие приводят в порядок свои рубашки, фартуки и головные уборы, стоя у окна совершенно обнаженные».

Такие сцены можно было тогда видеть в проститутских кварталах всех больших европейских городов. Поэтому такие кварталы притягивали — особенно по вечерам — массу мужской публики. Каждый день туда отправлялись в одиночку и целыми группами, чтобы насладиться подобными зрелищами, если не в качестве активных участников, то по крайней мере пассивных наблюдателей. Не отсутствовала и более чистая публика, хотя последняя отправлялась туда обыкновенно переодетая, то есть в не бросавшемся в глаза костюме, или не желая скомпрометировать себя, или желая обезопаситься от приставаний черни, обделывавшей здесь свои темные делишки.

Такие же грубые нравы царили и внутри этих домов.

В тех случаях, когда любовная сделка не совершалась с быстротой простого торгового дела, она была соединена с вакханалией, кончавшейся всеобщим пьянством и часто огромным скандалом. Лондонский корреспондент ежемесячного журнала «London und Paris»[79], выходившего в Веймаре, сообщает в 1801 году: «Безобразия, творимые продажными девками, так велики, что положительно говорить о них невозможно… например, на Кастл-стрит, Оксфорд-стрит нет ни одного дома, где бы не происходили с утра до поздней ночи сцены, способные привести человека в трепет».

Из «Briefe über die Galanterien von Berlin»[80] мы узнаем названия целого ряда таких домов терпимости в Берлине, а также и названия улиц, на которых они стояли. Большинство находилось в так называемом Фридрихштадте… Автор описывает также бесстыдное поведение обитательниц этих домов.

И его описание вполне подтверждается данными магистра Лаукхарта, знавшего по собственному опыту эти дома — он провел в одном таком доме даже несколько дней, так как солдатом стоял в нем постоем, — и приводящего более детально подробности. О физиономии обитательниц и о способе торговли, практиковавшейся в этих домах самой низкой пробы, магистр Лаукхарт говорит: «В среднем девицы — глупые нахалки, которым совершенно не известно ни чувство приличия, ни чувство деликатности. Речь их уснащена бесстыдными словами, а циничными жестами они еще бесстыднее возбуждают животную похоть. И притом пьют они, даже водку, как ломовики. Если приходишь в такой дом, то первая попавшаяся атакует тебя, назовет “миленький”, обращается на ты и сейчас же требует, чтобы ты ее угостил вином, шоколадом, кофе, водкой и пирожным. И все это подается скверно, а стоит дороже, чем где бы то ни было. Дальнейшее зависит от того, будет ли мусью (Mosjeh) так галантен, что исполнит желание нимфы или нет. В первом случае девица остается с ним, гладит его по щеке, называет милым и желанным. Во втором случае она его бросает и ищет себе более податливого компаньона, Таким образом, можно спокойно сидеть в доме терпимости, покуривать трубку, смотреть представление и платить только за то, чего сам потребуешь».

И так многие любили проводить время. Подобные посещения домов терпимости кое-где сделались столь обычными, что никто не видел в них ничего предосудительного, даже, говорят, жены, если туда отправлялись их мужья. О бесцеремонном посещении домов терпимости берлинцами магистр Лаукхарт сообщает: «В Берлине не считается постыдным или зазорным заходить в дом терпимости. Многие даже очень почтенные мужья ходят туда, и никто не порицает их за это, даже собственные их жены. Всем известно, что каждый десятый делает это просто из любопытства или для времяпрепровождения».

В домах терпимости, посещавшихся более состоятельным бюргерством, царили те же нравы, хотя жизнь текла и менее шумно. Такие дома лежали к тому же обыкновенно в стороне от центральных улиц. Почтенные бюргеры, несомненно, бывали очень не прочь разнообразить супружескую жизнь, но должно было это совершаться без всякого скандала. Какова была программа в этих более чистых домах терпимости, видно из «Gemalde von Berlin, Potsdam und Sanssouci»[81] Мюллера:

«Одна из девиц караулит постоянно за окном, и, как только является посетитель, к ней присоединяются другие, раз они не заняты. Все здесь очень дорого и элегантно. Madame, у которой живет девица, встречает посетителя, рассыпаясь в любезностях, и провожает его в приятно натопленную и чистенькую комнату, где стоит диван и небольшая кровать. Появляется одна или несколько красиво причесанных, мило одетых женщин, и madame, уходя, спрашивает, чем она может служить. Посетитель требует, скажем, бутылку вина — прекрасно, бутылка немедленно подается. Сколько стоит? Талер. Печенье? Восемь грошенов! Ты садишься на диван и шутишь с девицей. Вдруг у нее разбаливается голова. “А что если нам выпить чашку шоколада?” — “Ты, надеюсь, останешься на ночь?” — и она обнимает тебя и горячо целует в обе щеки. Если ты решил испить чашу любви до дна и, так как день клонится к концу, остаться на всю ночь, то это для девицы тем приятнее. “Madame, чашку шоколада!” — кричит она и шепчет ей на ухо: “Господин остается”. Madame посылает лакея с шоколадом. Сколько? Шестнадцать грошенов? Прекрасно. Является горничная с ночным колпаком, туфлями, полотенцем, двумя тазами с водой, желает доброй ночи, запирает и уходит».

Если таковыми были большинство домов терпимости и их обитательницы, если отдельные города и страны отличались друг от друга разве только тем, что под влиянием расовых или национальных особенностей ярче выступали те или иные черты профессии, то, как уже упомянуто, в каждом городе существовало несколько святилищ любви, обслуживавших исключительно богатую и требовательную клиентуру. Эти последние отличались, разумеется, во всех отношениях, извне и внутри, от домов второго, третьего или четвертого ранга. Здесь девицы никогда не показывались у окна и, уж конечно, никогда не показывались в бесстыдном костюме. Да и вообще ничто не говорило непосвященному о характере дома. Очень часто, напротив, все имело целью произвести впечатление строжайшей солидности. Даже значительная посещаемость многих из таких домов тщательно маскировалась. Целый ряд дверей выходил в переулки или в соседний дом, так что никто не видел входивших или выходивших посетителей. Все это делалось отчасти в интересах богатых клиентов, желавших сохранить инкогнито, отчасти в интересах специальной категории посетителей, например священников, которым посещение таких учреждений было запрещено.

Внутри те же контрасты. Неопытный посетитель в первую минуту мог вообразить, что попал в порядочное общество. Когда однажды парижский архиепископ жаловался министру д'Аржансону на снисходительное отношение к упомянутому выше отелю de Roule, он услышал в ответ, что нигде не царит такого порядка, как в этом доме, «так что и вы, монсеньор, и я — мы могли бы спокойно зайти». То же самое подходит и к лондонским bagnio[82], представлявшим, впрочем, не столько дома терпимости, сколько своего рода petites maisons[83]. Об одном таком учреждении, во главе которого стояла сводня миссис Гоудз, говорится в одной из наиболее важных для истории проституции в Лондоне XVIII века книжек «Les Serails de Londres»[84]: «Миссис Гоудз всегда разыгрывала благовоспитанную даму общества. Женщины, которые ругались или непристойно выражались, не принимались. Главными ее клиентами были богатые купцы, которые под предлогом поездки на дачу обыкновенно заходили в субботу вечером и оставались до утра понедельника. Она всячески старалась им угодить, у нее имелись превосходные ликеры, очень образованные куртизанки, элегантные кровати и мебель».

Приблизительно такой же репутацией пользовался упомянутый выше дом любви madame Шувиц в Берлине, привлекавший в начале XVIII века массу иностранцев.

Царившие в таких роскошных домах более утонченные формы, конечно, не мешали тому, что здесь были налицо все пороки и капризы, даже больше, утонченные формы только и делали возможным удовлетворение подобных капризов. И действительно, в этих амбарах любви можно было все найти и все получить: красивейших женщин всех национальностей и возрастов — от невинного ребенка до перезрелой женщины, привлекавшей эксцентрической извращенностью. Здесь устраивались пикантные ужины, за которыми прислуживали нагие проститутки, имелись «комнаты пыток» с самыми изощренными возбуждающими орудиями для стариков и бессильных.

Здесь устраивались афинские вечера и массовые оргии, эротические спектакли, в которых можно было участвовать активным актером или пассивным зрителем. Кто хотел иметь женщину экзотической расы, находил ее здесь, и так далее. Содержатели и содержательницы таких знаменитых заведений постоянно старались перещеголять друг друга самыми изысканными новинками.

Наиболее роскошный, по мнению современников, дом терпимости «De Fountein»[85] (Фонтан) в Амстердаме состоял из «ресторана, танцзала, кабинетов, кафе и (на крыше дома) бильярдной, где самые красивые девушки играли нагие на бильярде». Уже упомянутая нами мистрисс Гейс, содержавшая на Ring Place[86] в Лондоне учреждение преимущественно для импотентных развратников, нуждающихся в самых острых возбуждающих средствах, разослала однажды своим постоянным посетителям приглашение такого содержания: «Мистрисс Гейс позволяет себе уведомить лорда… что завтра ровно в 7 часов вечера 12 прекрасных нимф, нетронутых девушек, исполнят один из тех знаменитых праздников любви, какие устраиваются на Таити, по указаниям и под руководством царицы Оберен» (каковую роль взяла на себя сама мистрисс Гейс).

И тот же свидетель сообщает нам об эффекте, который произвело подобное приглашение: «Явилось двадцать три посетителя, все из высшей знати, среди них пять членов палаты общин. Ровно в семь началось празднество, к которому мистресс Гейс пригласила 12 молодых атлетических парней, исполнивших вместе с нимфами на глазах восхищенной публики праздник Венеры, по окончании которого был устроен роскошный ужин».

В том же роде был и упомянутый выше «бал любви», устроенный мистресс Пендеркваст, в котором участвовали также светские дамы. Дом терпимости, который содержала некая мисс Фаук-ланд, состоял из трех домов: Авроры, Флоры и Мистерии. В каждом было 12 девушек, называемых монашенками. Обитательницами Авроры были невинные девушки, и сюда имели доступ только импотентные старики старше 60 лет. Об остальных двух учреждениях в «Les Serails de Londres» говорится: «В храме Флоры имелось такое же число монашенок, отличавшихся благодаря предшествовавшему воспитанию живостью, веселостью, услужливостью и развращенностью, и посетителям было нелегко остановить свой выбор на какой-нибудь одной. Храм Мистерии оправдывал свое название разыгрывавшимися в нем сценами невообразимого тайного разврата. Сюда доступ был закрыт даже обитательницам других двух храмов и остальных домов терпимости».

Все завоевания техники, химии, физики, философии — достаточно вспомнить магнетизм — тогда едва ли кем так усердно эксплуатировались, как содержателями роскошных домов терпимости. Казалось, все эти завоевания не имели иной цели, как помочь последним, стремившимся ко все более изощренным формам промысла, придумывать все новые трюки. Классическим примером может служить пользовавшийся всемирной известностью храм здоровья Грахема, не только приводивший многие годы в восхищение всех старых виверов Лондона, но и привлекавший в Лондон многих состоятельных иностранцев со всех концов света.

Наряду с официальным домом терпимости каждый класс, каждый город имели еще свои особые замаскированные дома терпимости. В Швейцарии такую роль играли лечебные грязи: бернские грязи были в этом отношении известны всей Европе. Сюда не только приезжали влюбленные парочки: женская прислуга состояла здесь из проституток, среди которых гости могли выбирать по желанию. Само купание имело лишь второстепенное значение, главной целью была возможность развлекаться днем в костюме Адама с одной или несколькими проститутками.

Сюда относятся и вышеупомянутые лондонские bagnio, где купание вообще не играло роли. В посвященной Англии книге Архенхольц следующим образом описывает эти buen retires[87] для похождений знати.

«В Лондоне существуют особые дома, называемые bagnio, собственно бани. На самом деле их назначение состоит в том, чтобы доставить представителям обоих полов удовольствия. Эти дома меблированы роскошно, иногда даже по-царски. Все, что может возбудить чувства, или имеется налицо, или может быть доставлено. Девицы не обитают в них, а приносятся в портшезах[88]. Этой чести удостаиваются только такие, которые отличаются хорошим тоном, одеждой и красотой. Если девица не понравится, то она не получает подарка, а уплачивается только за портшез. Так как англичане остаются серьезными и тогда, когда предаются удовольствиям, то дела обделываются здесь так сосредоточенно и прилично, что даже трудно себе представить. Всякий шум и суетня изгнаны. Не слышно даже шагов, так как все углы застланы коврами, а многочисленные лакеи говорят между собой шепотом. Старики и бессильные подвергаются здесь по желанию розгам. В каждом bagnio имеются ради формы и ванны, которые, однако, почти никогда не употребляются. Хотя подобные удовольствия стоят дорого, многочисленные bagnio переполнены всю ночь публикой».

Ту же роль играли еще в большей степени помещения для танцев, всюду открывавшиеся в XVIII в. Подробные сведения имеются у нас главным образом о Берлине. В «Gemalde von Berlin…» Мюллера этой теме посвящена целая глава. В помещениях для танцев часть девиц состояла из вольнопромышляющих проституток, часть находилась на службе у владельца зала. «Белый лебедь», «Золотой корабль», «Город Варшава», «Зал гусара Курта» — таковы наиболее известные помещения в конце XVIII века. Здесь веселилось главным образом простонародье. Более чистая публика посещала зал Гейля и ресторан Легера. Впрочем, залы для танцев существовали при большинстве домов терпимости, и публика посещала их или чтобы познакомиться с проституткой, или чтобы в качестве зри гелей насладиться откровенным кокетством девиц.

Аналогичный характер носили и возникавшие в начале XVIII века кофейни, особенно в Саксонии. В них с самого начала прислуживали девицы — Cafemenscher[89], как их называли. Они пользовались очень плохой репутацией. В лейпцигском «Frauen-zimmerlexicon»[90] об этой категории проституток говорится: «Cafemenscher называются те подозрительные и развратные женщины, которые в кофейнях прислуживают мужчинам и исполняют все их желания».

Многие гостиницы также служили во всех странах целям проституции. Многие хозяева сдавали комнаты проституткам, чтобы они могли обслуживать гостей, или же знали адреса проституток, так что их можно было по желанию гостей сейчас же привести.

Архенхольц приводит в своих британских летописях следующий случай: «Один содержатель гостиницы в Дюре-Лэн выпускает каждый год список проституток, посещающих его гостиницу или вообще известных ему. Книга озаглавлена “Haris's List of Covent-Garden Ladies”[91]. В ней имеются их фамилии, описание наружности, манер, талантов, хотя, правда, часто пристрастное. Ежегодно печатается 8 тысяч экз., которые расходятся необычайно быстро».

В Англии этот промысел был в особенности сильно развит. Здесь существовали учреждения всех видов и рангов, от простой таверны, посещаемой матросами, и до упомянутых выше bagnio. В низкопробных тавернах хозяева привлекали девиц тем, что кормили и поили их даром.

В более дорогих хозяин часто прямо давал им все содержание, и они были поэтому обязаны всегда быть к его услугам, чтобы он в надлежащий момент мог их представить гостям. В своей вышедшей в 1788 году книге «The Adventures of a specialist»[92] Стивенс говорит: «После того как компания, молодых людей изрядно выпьет, является слуга и докладывает, что “четыре или пять красавиц остановились перед таверной и пожелали узнать, не понадобятся ли они, причем заявили, что зайдут еще раз”. Слуга получает приказание пригласить дам, когда они снова появятся. В действительности эти женщины просто живут в гостинице и ждут в маленькой комнате, где они теснятся, как овцы в Смитфилде, пока их не пригласят. В этом заключается ночная работа этих несчастных. А так как им живется еще лучше других, то какова же должна быть жизнь остальных!»

Как ни разнились друг от друга все эти дома и учреждения, как ни разнообразна была маскировка, у них у всех была одна общая черта — как можно больше эксплуатировать посетителя. Делалось это не только обычной платой за любовь, но и дороговизной напитков и кушаний, потреблявшихся посетителями, бывали ли они одни или в компании проституток. Впрочем, это были лишь самые невинные формы. Гораздо выгоднее была для содержателей игра, которой предавались с фанатизмом во всех домах терпимости. Чувственно возбужденного мужчину, рядом с которым сидела проститутка с непристойными манерами, было так легко обмануть и ограбить до последней копейки, что и представляло обычное явление во всех святилищах любви.

В квартирах низкопробных проституток не ограничивались шулерством, а прибегали к грубым методам, в особенности к воровству или к ограблению заснувшего или пьяного посетителя, не говоря уже о прямом вымогательстве сутенеров, так что гость часто должен был считать себя вообще счастливым, если ему удавалось добраться домой целым и невредимым.

Не мешает здесь, кстати, заметить, что проституция вообще была тесно связана с преступлением. Большинство вольнопромышлявших девиц занимались вместе с тем воровством.

Огромному войску проституток и не менее огромному спросу потребителей проституции соответствовала в эпоху абсолютизма не менее многочисленная армия маклеров и агентов, снабжавших рынок все новым товаром, находивших для него покупателей и главным образом старавшихся о том, чтобы даже самый утонченный порок мог рассчитывать на удовлетворение.

Нигде, даже в маленьких городках, не было недостатка в профессиональных своднях и сводниках. В крупных городах, где любовь была предметом массового потребления, имя им было легион. Мюллер говорит в своем «Gemalde von Berlin…»: «Число сведен огромно. Ибо девицы в Берлине — важный предмет торговли. На них смотрят. Поэтому это ремесло совершается как в специально для него устроенных домах, так и отдельными лицами так же хорошо, как в мануфактуре с долголетней практикой, а именно механично и бессознательно».

Войско своден исполняло свою профессию под всевозможными покровами, редко открыто и незамаскированно. И не столько потому, что такая профессия и в эту эпоху сопрягалась с опасностями, а скорее потому, что это было выгоднее. Тысячи лиц к тому же становились случайными своднями, так как их профессия предоставляла удобный повод, а выгодность такой деятельности все более побуждала их к постоянному использованию удобных случаев.

Когда, например, в Париже в XVII веке появились извозчики, то даже люди, имевшие собственных лошадей, с особенной охотой нанимали извозчика, чтобы поехать на свидание или в места тайного и открытого разврата, или карета становилась сама местом галантных сцен. Тем более что ввиду полного отсутствия другого сообщения и небезопасности дорог карета была единственным средством более безопасного передвижения.

Казанова десятки раз удостаивался благосклонности дамы именно в карете. И то же известно нам из мемуаров всех других виверов. Так незаметно каждый кучер становился сводником. И уже в XVII веке они были именно на таком счету. Ф. Леру говорит о парижских кучерах XVII века: «Les cochers sont la plupart des maquereaux, qui connaissent tous les lieux de debauche de Paris»[93].

Другой такой фигурой был парикмахер. В эпоху, когда ни мужчина, ни женщина не могли обойтись без его помощи, и он каждый день приходил в дом, трудно было найти лучшего посредника незаконных сношений для обоих полов. И парикмахер в самом деле исполнял в большинстве городов одновременно и обязанности сводника, как видно из целого ряда сообщений и мемуаров.

Продавщица галантерейных товаров могла исполнять такие же функции и потому также часто была и сводней. Прорицатели и гадалки, к услугам которых прибегали в эту столь богатую противоречиями эпоху все без исключения женщины и значительный процент мужчин, были вообще прежде всего своднями и сводниками. О Вене мы узнаем, что здесь очень многие квартирохозяева были сводниками, у которых среднее сословие поселяло своих нимф. Однако сводниками крупнейшего калибра были, без сомнения, агенты по отысканию мест. Чтобы покрыть огромный спрос на девушек, да и вообще на свежий товар для рынка проституции, трудно было найти более удобный случай, тем более что из провинции ежедневно прибывали в большие города толпы служанок, нуждавшихся, естественно, в таких посредниках. Так рано напали на мысль соединить вместе обе профессии или, вернее, пользоваться одной для прикрытия другой. Профессия агента по отысканию мест была с самого начала связана с торговлей девушками. Около местечек, куда прибывали из провинции деревенские телеги, всегда толпились массы подобных человеколюбцев.

Архенхольц сообщает о Лондоне: «Негодяйки-сводни обращают особое внимание на деревенские телеги, ежедневно прибывающие из провинции в Лондон и почти всегда привозящие с собой крестьянок, ищущих в столице место служанок. Такое бедное существо радо, если по прибытии в столь шумный город, где она не знает ни кола, ни дороги, встречает человека, делающего ей дружелюбные предложения и разыгрывающего по отношению к ней добрую мать».

Раз очутившись в руках хозяина дома терпимости, такая бедняжка становилась совершенно беспомощной, ибо никто о ней не заботился, а сама она была слишком невежественна, чтобы освободиться из ужасной темницы. Особенно в ходу были подобные методы в Париже и Лондоне. Роман Ретифа де ла Бретонна «La paysanne pervertie ou les dangers de la ville»[94] — история такой девушки. Относящаяся к 1773–1774 годам известная серия Хогарта «Жизнь проститутки» также изображает на первом рисунке деятельность таких торговок девушками.

Таковы, без сомнения, наиболее важные формы, в которые тогда облекалась профессия сводни. Но это еще не все. Мы уже выше упомянули, что многие богатые виверы имели своих собственных сводников, находившихся исключительно на службе у них. Обыкновенно они выступали в роли камердинера или гофмейстера. В Вене камердинер и сводник были даже прямо синонимами. Автор книги «Die Galanterien Wiens» говорит: «Здесь в большинстве случаев камердинер и сводник — одно и то же. Он прекрасно исполняет свои должности и отличается прекрасными манерами. На долю же повара и гофмейстера выпадает честь предоставлять своих жен в распоряжение господина графа, а если они уже негодны, то нанимать хорошеньких и здоровых девушек, что им дает возможность надуть его сиятельство на несколько сот гульденов в год».

Такую же роль часто играла камеристка или dame de compagnie[95] при знатной даме.

Число лиц, открыто занимавшихся сводничеством, было, как уже упомянуто, ничтожно в сравнении с замаскированными агентами проституции. И, однако, и их число было настолько внушительно, что накладывало известный отпечаток на жизнь крупного города. А именно тем, что большинство содержательниц домов терпимости имели, как уже указано, обыкновение выводить своих нимф на прогулку пешком или в колясках. Зрелище тем более бросалось в глаза, что некоторых из таких своден сопровождала полдюжина, а то и более «питомиц». Эти ежедневные парады служили исключительно целям рекламы и потому особенно демонстративно показывался, как правило, свежий товар, который сводня могла предложить клиентам. Во время таких парадов обычно пользовались случаем завязать новые знакомства с мужчинами, упрочить старые и сговориться если не насчет цены, то по крайней мере о часе свидания.

Иные способы рекламы были связаны с такими парадами. Если мужчина обнаруживал любопытство при виде шествия, любопытство, которое можно было претворить в деньги, то ему вручались записки и любовные письма, содержавшие кроме адреса дома терпимости или частной квартиры проститутки еще описание ее красоты и тех редкостей, которые ожидают посетителя. Такие записки часто раздавались в больших городах и мужчинами.

Если принять во внимание все сказанное, то едва ли покажется преувеличением, что современные свидетели называют улицы больших городов единым рынком любви, а кварталы проституток — единым большим домом терпимости, где можно было найти все, только не любовь.

Все вышесказанное служит вместе с тем и ответом на важный вопрос: какой класс в особенности поддерживал проституцию? Ответ гласит: все классы без исключения. Однако не менее важен второй вопрос: в какой степени каждый класс участвовал в удовлетворении сексуальной потребности путем продажной любви? Ответ на этот вопрос обусловлен теми целями, которые проституция должна была выполнять в жизни отдельных классов. А эти цели были самые разнообразные.

Для имущих и господствующих классов проституция была учреждением, позволявшим им прежде всего осуществлять минутные капризы, тогда как для мелкой буржуазии и пролетарских слоев она была прежде всего суррогатом брака, в который, как мы знаем, очень многие в силу стесненного материального положения или совсем не вступали, или вступали лишь поздно. Это обстоятельство объясняет нам в достаточной мере, почему значительно больший процент мелкой буржуазии и пролетариата, чем богачей, посещал проституток. Конечно, это не рисует последних в более выгодном свете, так как мы должны вспомнить здесь те слова, которыми начали эту главу.

Если характерная для эпохи абсолютизма всеобщая порча нравов и не нашла именно в проститутке своего высшего проявления, то в ней она, во всяком случае, нашла наиболее яркое выражение. Против проститутки была поэтому направлена в первую голову борьба против безнравственности, исходившая преимущественно от пробуждавшегося к классовому сознанию мелкого бюргерства. Однако борьба велась всегда негодными средствами. Теоретически она сводилась прежде всего к массовой подаче хороших советов, а затем — к яркой разрисовке опасностей, грозивших от общения с проститутками. Среди этих опасностей особенно подчеркивались, как и прежде, нападения на кошелек мужчины, покупавшего любовь.

Практически борьба против безнравственности ограничивалась устройством приютов кающихся Магдалин, насильственным заключением заболевших проституток в определенных больницах и главным образом выселением пришлых проституток.

Оба последних способа практиковались чаще всего, тогда как приюты спасения основывались только в некоторых крупных городах. Для более широкой деятельности так называемым комиссиям публичной нравственности недоставало не только более широкого умственного горизонта, но и необходимых денег. Наиболее энергично и систематически велась борьба против проституции в Австрии, при Марии Терезии.

Мария Терезия назначила постоянно функционировавшую комиссию, известную под названием «комиссии целомудрия». Ее методы скоро достигли, правда, не славы, зато печальной известности во всей Европе. Драконовскими мерами, как-то: обрезанием волос, тюремным заключением, осуждением на роль уличных метельщиц — хотели перевоспитать проституток.

Мужчин старались отпугнуть от общения с проститутками постановлением, в силу которого каждый холостяк, застигнутый в квартире проститутки, обязан был на ней жениться. Женатого ожидало обвинение в прелюбодеянии. Однако подобное насильственное «лечение» никаких результатов не достигло. Ни число проституток не уменьшилось, ни число посещений не сократилось: стали разве только прибегать к всевозможным уловкам. Проститутка превращалась официально в горничную или экономку. Зато увеличилось число преступлений, в особенности аборт и детоубийство, и увеличилось до чудовищных размеров, так как каждая девушка-мать казалась безнравственной и каралась законом. Увеличение числа таких преступлений было на самом деле единственным положительным результатом охватившего правительство Марии Терезии нравственного пыла. Да и не могло быть иных результатов, так как логику вещей нельзя по желанию изменять в ту или другую сторону.

Как ни мало логики было в таком и подобных ему методах борьбы с проституцией, само отношение полиции к проституткам и проституции было совершенно логично. Оно носило чисто абсолютистский характер. Другими словами: полиция обслуживала интересы начальства, а так как это были господствующие классы, то их интересы заключались в беспрепятственной эксплуатации всех возможностей наслаждения. К числу последних принадлежала и проститутка, и потому, естественно, к ее деятельности необходимо было относиться осторожно. Эту задачу и исполняла как нельзя лучше повсюду и везде полиция. А подобное типическое поведение полиции может показаться странным только разве слепому идеологу, верящему в существование независимо от времени и пространства царящей над миром вечной морали и потому усматривающему в полиции облеченную в мундир защитницу этой вечной и возвышенной нравственности, не понимающему, что она не может быть не чем иным, как орудием власти господствующих классов.

Из того, что полиция относилась к проститутке по-абсолютистски и скорее содействовала, чем препятствовала пышному развитию проституции, разумеется, не следует, что эти женщины обладали какими-нибудь положительными правами. Если не считать Англии, они не имели решительно никаких прав. Они всецело были отданы во власть полиции. Если последняя часто закрывала на самые дикие оргии не только свои глаза, но и чужие, да еще и чужие рты, то иногда, напротив, по самому невинному поводу она грубо вмешивалась, если господа бывали охвачены капризом ввести в своих владениях строжайшую нравственность. Грубее и нахальнее всего она вмешивалась тогда, когда какая-нибудь продажная жрица любви становилась неудобной для могущественного покупателя, и тот хотел от нее отделаться самым простым образом.

Она же беззастенчиво провозглашала невинную девушку проституткой, если та пробудила желание влиятельного человека, и тот хотел наложить на нее свою властную руку. А последнее сделать было уже нетрудно, если девушка носила клеймо проститутки. Иными словами, широчайшая терпимость, мирившаяся с долголетним нарушением полицейских постановлений относительно порядка в домах терпимости, была соединена с грубым игнорированием всех человеческих прав. Этот метод имел, однако, еще и более сокровенный смысл. Таким образом, сама проститутка становилась полицией, то есть она становилась союзницей полиции.

Так как каждой проститутке ежеминутно грозило своевластие полиции — в Париже, например, она заносила каждую мало-мальски подозрительную девушку в особые списки, — то каждая была готова сделать все, что от нее потребует полиция. А первое, чего требовала полиция, была обязанность шпионить за клиентами и доносить о них. В конце концов полиция знала все частные тайны и держала в своих руках множество людей из всех классов. А это было для нее, как органа абсолютизма, гораздо важнее, чем всякая воображаемая высшая нравственность. Так же точно проститутка всегда была желанной союзницей милитаризма. Многие решались пойти в солдаты — тогда всюду существовали только наемные войска — только в том случае, если голова их была затуманена, а для этой цели вербовщики пользовались услугами девиц. Одним словом, каждая проститутка, а в еще большей степени каждая сводня — ибо к ней подходит все сказанное о проститутке — была в конечном счете орудием и оплотом абсолютизма.

Таков итог.

С этим итогом как нельзя более гармонировал другой факт: сифилис, в продолжение целого столетия почти заглохший, во всяком случае сильно ослабевший, в XVIII веке снова наводнил гигантской волной Европу. Однако на этот раз он уже не был дерзкой случайной остротой, которую история могла бы и не позволить себе, как прежде, когда в век географических открытий сифилис был случайно завезен из Гаити, нет, на этот раз он был неизбежным роком абсолютизма. Провозглашение галантности высшей целью жизни должно было позволить пышно распуститься оставшимся зародышам сифилиса, так как трудно было найти более удобные условия для его развития и распространения, чем жизненная философия и политические методы абсолютизма.

«Шип на розе», — острили фаталисты, когда жестокая действительность вбила им в голову молотками мысль, что здесь не существует или — или! Однако то был страшный шип, который снова вонзился в кровь человечества, хотя симптомы заболевания и не были столь ужасны, как двумя столетиями раньше, когда болезнь впервые вторглась в Европу.

Главной рассадницей сифилиса — и, разумеется, других венерических болезней — была публичная проститутка. Каждое половое сношение с ней было тогда равносильно почти неизбежному венерическому заболеванию. Один берлинский врач, доктор П. Мейснер, недавно расследовал с этой стороны жизнь Казановы и пришел к выводу, что «Казанова заболевал каждый раз, когда имел дело с проститутками». Неизбежная тесная связь мелкой буржуазии, и в особенности люмпен-пролетариата, с проституцией вводила яд сифилиса по тысяче каналов в народные массы. Мюллер говорит в своем «Gemalde von Berlin…»: «Низшие классы совершенно заражены, две трети больны венерическими болезнями или обнаруживают симптомы венерических болезней, — сказал мне выдающийся врач. — В Кобленце после вторжения эмигрантов, когда была предложена бесплатная медицинская помощь, зараженных оказалось семьсот».

Так как с начала XVII века Лондон сделался центром мировой торговли и здесь всегда был огромный наплыв иностранцев, то здесь половые болезни достигли особенно чудовищных размеров, и потому ни один город не возбуждал в этом отношении таких опасений.

Однако и господствующие классы страдали не меньше от этого бича. Напротив, здесь целые семейства были заражены этой болезнью даже еще больше, чем в мещанстве, так как при господстве вышеописанной свободы нравов «галантный подарок», полученный от проститутки или балерины, очень легко передавался светской даме, и прежде всего метрессе, чем обычно не ограничивался круговорот заражений. В «Satans Harvest Ноте» говорится: «Мужья передают сифилис женам, жены мужьям, даже детям, последние кормилицам, а те в свою очередь своим детям».

Многие развратники, любовь которых знатные дамы оспаривали друг у друга, положительно разносили эту болезнь по всем домам. Большая половина правящих фамилий была тогда заражена сифилисом. Почти все бурбоны и орлеанисты[96] страдали или временно, или постоянно этой и другими венерическими болезнями: Людовик XIV, его брат, муж герцогини Елизаветы Шарлотты, Филипп Орлеанский, регент Франции, Людовик XV и другие. И то же надо сказать о всей французской придворной знати.

В Париже, как доказали Капон, а вслед за ним Эрве, большинство балерин и актрис были сифилитичками. Так как именно из этих кругов французская знать преимущественно брала своих любовниц, то заболевание было для большинства неизбежностью. Знаменитая танцовщица Камарго и не менее знаменитая Гимар оставили почти всем своим поклонникам, среди них нескольким принцам и герцогам, такую память о своей благосклонности. Герцогиня Елизавета Шарлотта, которая, впрочем, и сама была заражена мужем, пишет: «Балерина Дешан поднесла принцу Фридриху Карлу Вюртембергскому подарок, от которого он умер».

А сверху зло просачивалось, естественно, также вниз. Милость, оказанная государем женам придворных, вскоре переходила в их кровь, а далее в кровь их детей. Герцог Вюртембергский Карл Александр, вероятно зараженный балериной, потом заразил в свою очередь весь свой гарем, состоявший из танцовщиц придворного штутгартского театра и известный под названием «синих башмаков», ибо право носить синие башмаки отличало всех фавориток герцога.

Когда в верхах общества увидели, что почти все стрелы Амура оставляли после себя отравленные раны и что никто не покидает поле битвы Венеры без того, чтобы рано или поздно не быть отмеченным подобным знаком, то к этой ужасной болезни присоединили жестокое самоиздевательство.

Болезнь была идеализирована.

Ее последствия были провозглашены атрибутами истинного благородства. И этот последний итог не менее логичен, как и признание проститутки вернейшей союзницей абсолютизма, так как оба явления были поистине материей и духом, рожденными из его крови и из его души…

Проституция — явление, которое нравственное лицемерие при всем своем старании не в силах скрыть от взоров людей. А если это ему порой и удается с виду, то лишь на весьма непродолжительное время. Одна какая-нибудь запрещенная или искорененная форма розничной торговли любовью сейчас же порождает сотни новых. В буржуазный век проститутка — всюду и везде. Все так или иначе связаны с ней, все так или иначе существуют ею, многочисленные отрасли индустрии работают только на нее, делают свои лучшие дела с нею, вдохновляются ею к наиболее выгодным комбинациям. Ни в одной отрасли розничной торговли не занято столько людей, как в той, во главе которой стоит Венера. Подобное положение вещей вызвано огромным спросом на любовь, которую можно купить в любой момент. Что покупаемая в розницу, за сдельную плату любовь женщины стала в настоящее время еще в большей, чем прежде, степени всеобщей потребностью, этот факт не нуждается в более детальном обосновании. Возьмем хотя бы один тот факт, что в значительных слоях браки заключаются ныне в позднем возрасте. Еще на две другие причины, усилившие в последнее время возможность покупать себе любовь, следует указать.

Это, во-первых, тот факт, что многие промыслы потеряли свой прежний характер прикрепления к определенному месту. По мере того как главным законом производства становилась интернациональность обмена, основой существования всех народов сделалось постоянное передвижение из города в город, из страны в страну. Так, миллионы людей самых разнообразных профессий превратились в кочевников, для которых уже не существует понятия «родина», которые сегодня здесь, а завтра там, которые каждый день должны быть в каком-нибудь другом месте, которые поэтому лишены возможности основать свою семью или вынуждены большую часть года отсутствовать дома. Подобные кочевники наводняют ежедневно целыми ордами каждый современный большой город. Так как эти толпы состоят главным образом из мужчин, и притом находящихся в расцвете сил, то для них единственной возможностью удовлетворить половую потребность становится всегда готовая к услугам проститутка.

Второй фактор, с которым приходится считаться, — это перемена, происшедшая в области развлечений. Они уже не ограничиваются семейным очагом, они стали массовыми удовольствиями: здесь также приходится удовлетворять уже массовые потребности. Необходимое возбуждение при таких условиях, индивидуальное или массовое, может, естественно, исходить только от проститутки, так как она одна является как бы безличным понятием, личностью, обязанной быть к услугам каждого, кто нуждается в возбуждении. Так как ныне наслаждаются массы, так как в возбуждении нуждаются массы, то в каждом более или менее крупном городе должны находиться целые полчища проституток, чтобы удовлетворить эту потребность в возбуждении.

Предложение, однако, значительно превышает спрос. Так оно было, правда, всегда, но для XIX века это справедливо в еще большей степени. Это приводит нас к самому важному явлению. Дело в том, что в настоящее время состав армии проституток значительно изменился в сравнении с прошлым. Раньше если и не все проститутки, то большинство жили в домах терпимости, теперь число живущих в этих заведениях все сокращается, и его значительно превосходит число вольнопромышляющих. Кроме этого перемещения, необходимо принять во внимание еще одно обстоятельство. Общее число женщин, открыто промышляющих любовью, значительно сократилось если не абсолютно, то, во всяком случае, относительно прежних эпох. В этом нетрудно убедиться. Поэтому если огромному спросу на розничную продажу любви противостоит еще более значительное предложение, то отсюда надо сделать вывод, что замаскированная проституция, проституция под маской порядочности, приобрела в буржуазный век такие размеры, каких она не имела ни в одну из предыдущих эпох.

Так оно и есть на самом деле.

Этим обходным путем мы подойдем к решению вопроса о причинах, порождающих проституцию, ближе, чем если бы рассмотрели одну только профессиональную проституцию. Дело в том, что при исследовании замаскированной проституции особенно бросается в глаза ее экономическая подоплека. Достаточно вспомнить хотя бы причины, толкающие стольких женщин в дома свиданий! Характерная для эпохи господства крупного капитала экономическая нужда, экономические осложнения, опутывающие жизнь как отдельной личности, так и большой массы, — таковы причины, содействующие огромному, все увеличивающемуся, подобно лавине, росту числа женщин, готовых проституировать себя.

Людям, толкующим слово «голод» так примитивно, что говорят о нем, только когда у человека нечего есть, людям, отрицающим гнет экономических условий, если горничная пойдет на улицу, тогда как она могла бы снова найти место горничной, все нами только что сказанное покажется китайской грамотой. Эти наивные люди упускают из виду, что «нужда» всегда понятие относительное, что масштабом для оценки материального положения служит не то, в котором мы сами находимся, что он диктуется положением тех, с кем мы связаны процессом труда. Работница, обязанная создавать роскошные туалеты, тогда как сама вынуждена ходить в простеньком платьице, ощущает свое положение как нужду даже в том случае, когда может наесться досыта. А подобная «нужда» легко порождает мысль, что при известных условиях легче заработать шелковый жюпон, чем шерстяную нижнюю юбку.

А такие и тому подобные мотивы — причины экономические.

Что в XVII и XVIII веках касалось только маленьких и средних городов — а именно обязанность промышляющей на улице проститутки одеваться в не бросающийся в глаза костюм порядочной женщины, носить который ей строго запрещалось в эпоху Ренессанса, — стало в буржуазном XIX веке категорическим условием ее существования также и в крупных городах. Так как нравственное лицемерие клеймит официальное схождение с проституткой как акт безнравственности, то проститутка должна, естественно, одеваться, как порядочная дама. Во всяком случае ее профессия должна быть внешне завуалирована. Для такого положения вещей Гейне нашел очень меткую характеристику в следующем известном четверостишии: «Не компрометируй меня, красавица, и не кланяйся мне, когда мы встретимся с тобой “Под Липами”; когда мы будем дома, все уладится».

Из всех внешних признаков, отличающих проститутку от добродетельной женщины, остались только разве некоторые подробности моды, вызывающий способ поднимать юбку, ободряющие взгляды и более или менее откровенные в удобный момент приглашения или требования сопровождать ее.

Как все подобные перемены, и эта совершалась медленно, притом лишь с того момента, когда официально началась эра нравственного лицемерия. В продолжение всей великой революции, в дни юности французской буржуазии, проститутка занимала еще в картине парижской уличной жизни такое же чудовищно видное место, как в эпоху старого режима, даже больше, в эти бурные годы цинизм ее публичных выступлений доходил, быть может, до своего апогея. Не успели наступить дни Директории[97], как главные улицы Парижа превратились в единое наводненное проститутками корсо, где только они и задавали тон.

Трудно представить себе, что это был за дерзкий и бесстыдный тон. С уст как женщин, так и мужчин то и дело срывались скабрезные восклицания. Надев платье с глубочайшим вырезом, подняв юбки как можно выше, прогуливались жрицы любви до поздней ночи на глазах у всех.

Начало этих галантных массовых шествий, изображенное Де-бюкуром на знаменитой гравюре «Гуляние в саду Пале-Рояль» (1793), было еще прилично в сравнении с положением вещей в более позднее время, когда каждый мужчина проходил под перекрестным огнем взоров и восклицаний фланирующих проституток, которых возбуждали сами же мужчины. Такую же картину представлял и тогдашний Лондон. На публичных рынках любви и здесь царили грубость и бесстыдство. Сидя в колясках или верхом на лошади, катались более видные проститутки по Гайд-парку[98] или по другим улицам — корсо. Но и многочисленные маленькие города — даже и в Германии — представляли, по существу, такую же картину, с той только разницей, что здесь за отсутствием большой массы не царило такой сутолоки.

В 20-х и 30-х годах XIX века эта дикая оргия несколько утихла, чтобы вскоре снова начаться, в особенности в эпоху Второй империи[99] во Франции, следовательно, в 60-х годах истекшего столетия. Именно тогда сложилась свойственная и теперь еще почти всем более крупным городам картина уличной жизни с неизбежной фланирующей проституткой. В своей книге о Париже Второй империи публицист Т. Мунт писал (а все это можно было бы применить и к Лондону эпохи королевы Виктории): «Бульвары стали как бы постоянно находящимся в движении калейдоскопом французской жизни. В эпоху конституционной монархии Луи-Филиппа[100], в дни Республики[101] и наполеоновской империи бульварная жизнь не претерпела никаких существенных видоизменений. Только в общественной нравственности заметен в последние указанные эпохи неоспоримый прогресс. Хотя эра “короля-буржуа” и украсила себя вывеской приличия и добропорядочности, все же она относилась с некоторой официальной терпимостью к проституции, которая бесновалась вовсю на бульварах, где раскинулась настоящим лагерем. Луи-Филипп очистил, правда, авгиевы конюшни Пале-Рояля от прежних посетительниц с голой грудью и запретил вход в галерею Орлеан скитающимся по ночам жрицам любви. Всю эту толпу полиция Луи-Филиппа направила теперь на бульвары, которые в известные часы проститутки наводняли целыми полчищами… В дни республики 1848 года эти фигуры уже начали исчезать из уличной жизни, становившейся заметно более нравственной. Республика на мгновение пыталась дебютировать и более высокой нравственностью, соответствующей республиканскому принципу.

Но если республика стремилась первоначально создать более трезвую и очищенную от непристойных элементов уличную жизнь, то это знаменовало собой только начало процесса, в силу которого дурные и грязные пороки стали уходить вовнутрь социальной жизни, чтобы найти себе в самом общественном организме место, откуда они могли бы разъедать его.

Наполеоновская империя позволила окончательно определиться этому процессу. Проститутки и куртизанки, раньше скитавшиеся только за пределами “общества”, теперь въелись в самую его сердцевину, и притом в дотоле никогда не бывалых размерах».

Что ныне все обстоит так же, как в 50-х годах, доказывает следующая картина из эпохи Второй империи во Франции в романе Золя «Нана», картина, точно списанная с современной действительности и приложимая к любому современному большому городу:

«Обыкновенно они начинали свой поход в 9 часов вечера. По тротуарам улицы Нотр Дам де Лоретт тянулись два ряда девушек, спешивших по направлению к бульварам, подобрав юбки. Нана и Сатен шли всегда вдоль церкви по улице Лепелетье. Недалеко от кафе Риш, поблизости от места их маневров, они опускали подол платья, и начиналась прогулка по грязи и пыли. Перед кофейнями они замедляли свои шаги. Здесь они были в своей стихии. Подняв голову, громко разговаривая и смеясь, они время от времени оглядывались на следовавших за ними мужчин. До 11 часов продолжалось это веселое настроение, лишь изредка прерываемое бранью “грязное животное”, бросаемой по адресу неловкого прохожего, толкнувшего их или наступившего им на ногу. Иногда они садились за стол в кафе, фамильярно кланяясь с официантами, охотно принимая угощение от первого встречного, так как это давало им возможность сидеть и ждать окончания театра. Когда же приближалась ночь, охота становилась отчаянной. Под сенью деревьев на пустых бульварах происходили безобразные сцены. Торговались с мужчинами, обменивались грубой бранью и пинками, между тем как мимо них проходили почтенные семейства, отцы, матери и дочери, привыкшие к такому зрелищу. Совершив десять раз дорогу от оперы к театру Gymnase, Нана и Сатен останавливались на бульварах улицы Фобур Монмартр, так как мужчин становилось все меньше. Зато здесь рестораны, кабаки и харчевни были открыты и освещены до двух часов. Перед кофейнями толпились проститутки. То был последний освещенный и оживленный уголок ночного Парижа, последний открытый рынок для продажи любви на одну ночь, где торг совершался громко и без стеснения. Так шли они от одного конца до другого, как по открытому коридору публичного дома. Тихо покоилась длинная, пустынная улица Нотр Дам Де Лоретт. Только изредка промелькнет тень женщины. То возвращались запоздавшие путницы. Несчастные девушки, пришедшие в отчаяние, так как не нашли себе на ночь заработка, хрипло бранились с запоздавшим пьяницей, задержавшим их на углу улицы.

Бывали, однако, и вечера удачные. Нередко перепадали им луидоры от мужчин с положением, которые шли с ними, спрятав в карман орденские ленты и другие значки. У Сатен был нюх по части этого сорта клиентов. В дождливые вечера, когда Париж тонул в сырости и скуке, эти господа — она это знала — шли в темные углы города. А она выуживала самых богато одетых. Она узнавала их по их вялому взору. В такие вечера город бывал точно охвачен настоящей бешеной жаждой наслаждения.

Правда, она немного боялась этих господ. Она знала, что самые изысканные были самыми отвратительными. Покрывавшая их лакировка быстро сходила, и наружу выступал зверь с отвратительными вожделениями и рафинированной порочностью. Сатен не чувствовала также никакого почтения к господам, приезжавшим в колясках. Она утверждала, что их кучера более порядочные люди, так как не убивают своих жен нравами полусвета».

Обычно уличная проститутка имеет свою частную квартиру, где реализуется начатая на улице любовная сделка. Если же у нее такой квартиры нет, то она не прочь сопровождать мужчину в его квартиру или предложенные им меблированные комнаты, существующие в огромном количестве в каждом более или менее большом городе. К категории меблированных комнат относятся и особые помещения в ресторанах, так называемые chambres separe[102], служащие исключительно целям мимолетной любви, существующие также не только в больших, но и в средних провинциальных городах, где во многих ресторанах найдется уютная задняя комнатка. Все эти места служат не только для сношений с проститутками, а, само собой понятно, не менее часто и для галантных похождений всяких законных или незаконных парочек, не имеющих дома подходящего случая или желающих после концерта или театра тайком отпраздновать праздник любви.

Самую угнетающую подробность в картине уличной проституции больших городов составляют малолетние проститутки. В Англии число их все растет, и не только по мнению пессимистически настроенных моралистов, но и по мнению комиссии верхней палаты, специально назначенной в 1885 году для более тщательного расследования этого вопроса: «Для комиссии не подлежит сомнению, что число малолетних проституток возросло до ужасающих размеров во всей Англии, и в особенности в Лондоне… Большая часть этих несчастных жертв находится в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет».

Что этот отвратительный порок распространен не только в больших городах, доказывает приведенный в прошлой главе случай, имевший место на острове Гельголанде[103]. Чаще всего в проститутки идут, конечно, дети самих же проституток, причем их посвящают в это ремесло обычно сами же матери, сводящие их с извращенными развратниками и забирающие деньги. Есть, однако, немало и таких двенадцати- и тринадцатилетних девочек, которые промышляют собой на собственный страх и риск. Лондон кишел в продолжение целых десятилетий этими несчастными существами, вышедшими из низов люмпен-пролетариата. Так как у них не имеется собственной квартиры, так как они проводят ночь в темных углах, в амбаpax, на площадях или под мостом, то в этих же местах находится и их ложе любви, то есть они отдаются покупателю в ближайшем углу, под воротами или в сенях дома, если только их не приглашают к себе. В настоящее время детская проституция существует в такой форме главным образом в Испании.

От уличной проститутки неотделим сутенер. Редко найдется проститутка, которая не имела бы своего «Луи» или «Люде», как говорят в Германии, своего «Альфонса», как выражаются во Франции. В сутенере обычно видят необходимого делового компаньона проститутки, который доставляет ей клиентов, помогает отбирать их и в особенности активно защищает ее в подверженной всевозможным опасностям деятельности. Нет никакого сомнения, что сутенер на самом деле исполняет все эти и тому подобные функции, и, однако, не в этом его главная роль при содержащей его проститутке. Он прежде всего ее любовник. Он единственный мужчина, которого она сама избирает, который удовлетворяет ее потребность в любви, в противоположность всем остальным мужчинам, которые ее выбирают и потребность в любви которых удовлетворять должна она.

Нет более глубокого заблуждения, как утверждение, будто проститутка отдается, когда исполняет свою профессию. А это непременно имело бы место, если бы она промышляла из любви к делу, то есть из чрезмерно развитой чувственности. Что это в большинстве случаев не так, доказывает как раз то обстоятельство, что каждая проститутка имеет любовника, а им бывает именно сутенер… В изданном Маргаритой Беме «Дневнике падшей» говорится: «Люди, не имеющие достаточно правильного понятия об этой среде, представляют себе взаимные отношения этих мужчин и девушек иными, чем они есть на самом деле. Я тоже думала, что “Луи” — это человек, приводящий девицам клиентов, охраняющий их, напоминающий скандалящим или не желающим платить посетителям деликатным образом об их обязанности быть ощипанными, а во всем прочем остающийся не чем иным, как своего рода рабовладельцем проститутки. Все это, конечно, бывает, однако обычно девицы относятся к этим так называемым сутенерам как к своим любовникам. Оно и понятно. В каждой проститутке живет так или иначе женщина со свойственным ей желанием опереться на мужчину, с ее любовным томлением, не находящим удовлетворения в чисто деловом характере обычных ее половых сношений. Нечто подобное испытываю и я. Сколько бы дала я за то, чтобы иметь хоть одного человека, который принадлежал бы мне, на которого я могла бы опереться, о котором я знала бы, что он мой, как я — его!»

Так лишь и становится понятным другое типическое явление, а именно что проститутка не только содержит сутенера — если бы его главная функция состояла в том, чтобы доставлять ей клиентов и охранять ее, было бы естественнее, если бы они делили доход пополам, — но и положительно осыпает его порою деньгами, и что между проститутками существует настоящее соревнование, кто лучше содержит своего альфонса. Вращавшийся в этой среде О. Узингер говорит в своем этюде о сутенере: «Достойно примечания и то соревнование, которое царит среди проституток и которое заключается в том, что каждая старается принести своему сутенеру как можно больше денег.

Сутенер старается по очень понятной причине поддержать проститутку в этом ее стремлении. Ему обычно живется в материальном отношении хорошо. Молодые красивые проститутки приносят в неделю сотни, даже тысячи. Но даже и опустившаяся проститутка, “la marmite pour dix sous”[104], доставляет своему любовнику от десяти до двенадцати марок в день».

Паразитическая роль сутенера ставит его, естественно, так низко в общественном отношении, что он считается, быть может, самым низким человеческим существом, и потому на такую профессию соглашаются обыкновенно только последние отбросы. Сутенеры выходят из всех классов, и если большинство из них — выходцы из люмпен-пролетариата, то все же среди них встречается немало и деклассированных элементов из интеллигенции, буржуазии и в особенности дворянства.

Видные кокотки нередко содержат настоящих графов и баронов, ведущих аристократический образ жизни. Что эти последние могут вести такой именно образ жизни, и составляет предмет гордости данной кокотки. Достойно внимания и то, что во всех странах многие полицейские и унтер-офицеры исполняют между прочим и функции сутенера, то есть получают от них свои главные доходы.

В заключение следует указать на то, что сутенер служит связующим звеном между проституцией и уголовным миром. В большинстве случаев сутенер вместе с тем и преступник, и прежде всего и больше всего, конечно, вымогатель. Это так естественно и логично, что не нуждается в особых доказательствах.

Жизнь и быт в низших кварталах проституции, сохранившихся в настоящее время в наиболее чистом виде в портовых городах, почти не поддаются описанию. В странных костюмах, напоминающих костюм дам из варьете или цирка, десятками стоят проститутки у открытых дверей на узких улицах, приглашая гуляющих мужчин войти. Действие неприличного костюма, обнаруживающего почти всю грудь, и одетых в пестрые чулки ног, видных вплоть до самых колен, еще усугубляется бесстыдными жестами и восклицаниями…

Если проститутки бесстыдно поднимают юбки перед проходящими, если они выставляют вперед оголенную грудь, если они окружают мужчин, пристают к ним с циничными жестами, если они пытаются вырвать их шляпы, чтобы заставить их последовать за ними домой, то это самые обычные явления. Такую картину можно было еще недавно видеть в квартале Паули в Гамбурге, где ютились проститутки низшего разряда, да и теперь еще можно наблюдать в Марселе и многочисленных других французских и английских портовых городах. Так как эта категория проституток живет, как сказано, обыкновенно в узких и тесных переулках, то здесь все до последней степени примитивно, и, стоя на улице, вы часто можете быть свидетелями того, что происходит в домах. Словом, жизнь отличается здесь крайним бесстыдством и может действовать только на низшие инстинкты изголодавшихся матросов и мужичков, да еще разве только возбуждать любопытство. От дальнейших подробностей можно воздержаться, так как перед нами по существу та же картина, которую представлял, например, Лондон в XVIII веке. Упомянем лишь, что такие нравы можно в настоящее время наблюдать еще на многих даже первоклассных улицах испанских городов.

«В Мадриде есть немало домов на хороших улицах, где с девяти часов утра девицы стоят в дверях с величайшим бесстыдством и цинизмом. Здесь вы увидите huespadas[105] с нарумяненными лицами, подкрашенными глазами, с таким глубоким вырезом в платье, что выступает наружу вся грудь, с сигаретками во рту. Они останавливают всех прохожих и становятся иногда нахальными». (Полицейский протокол от 24 июля 1900 года, цитированный в книге де Кироса «Преступления и проституция в Мадриде».)

В кварталах, посещаемых более состоятельной публикой, в настоящее время жизнь внешне выглядит, естественно, совсем иначе. Здесь проститутки сами не заманивают посетителей. В крайнем случае только привратница негромко приглашает проходящих или прогуливающихся мужчин войти. Обычно же не прибегают и к этому приему, и только красный фонарь или опущенные шторы указывают путь ищущему любви мужчине. Внешняя благопристойность должна затушевать скандальность нравов. Когда в Берлине в 1851 году снова открылись дома терпимости, на время закрытые, то полиция требовала строгого соблюдения внешнего приличия.

Один современный писатель замечает по этому поводу: «Пришлось затушевать порок с внешней стороны, то есть затушевать его местопребывание. И в этом зашли дальше, чем было нужно, его положительно окружили тайной. Дома терпимости, на вид элегантные, казались заколдованными, окна были занавешены, не видно было ни единого живого существа: особые таинственные двери и т. д. — все должно было возбудить любопытство или по крайней мере дать удобный повод для посещения».

Именно поэтому более элегантные дома терпимости вдвойне зависят от рекламы, которую и пускают в ход как бы между прочим. Отчасти это делается при помощи листиков, вручаемых мужчинам на углу улицы или прилагаемых к безобидному проспекту какого-нибудь торгового дела. Иногда распространяются каталоги проституток с пикантными иллюстрациями, повествующие открыто или замаскированно об ожидающих посетителей чудесах.

До 50-х гг. истекшего столетия[106] было в обычае раздавать литографированные карточки с эротической сценой, а под ней значился адрес дома терпимости или проститутки. В настоящее время такое встречается только в Италии. В Париже и теперь еще в ходу медали, на одной стороне которых изображена женская головка или пикантно обнаженная женщина, а на оборотной стороне помещен адрес дома терпимости или проститутки. Перед нами как раз такая медаль парижского происхождения; женская головка окружена надписью: «Arts d'agrement»[107], а на оборотной стороне написано: «Жюли, артистка» и затем следует адрес.

В странах и теперь еще существуют во всех более или менее значительных городах дома терпимости, число которых доходит до нескольких десятков, а иногда даже сотен. В Мадриде в 1895 году насчитывалось ровно 300 таких домов, и в один только год возникло 127 новых. В Германии особенно многочисленны эти дома в Кельне, Гамбурге, Франкфурте, Любеке, Киле, Дортмунде, Эссене, Бремене, Мангейме и Нюрнберге. Из университетских городов заслуживают упоминания Грейфсвальд, католический Фрейбург и Лейпциг. В некоторых из этих городов, например во Франкфурте, Бремене и в особенности в Гамбурге, есть целые улицы, занятые такими притонами. Каждому приезжему швейцар гостиницы укажет на них как на одну из достопримечательностей города. Если путешественник кажется на вид богатым человеком, то в Гамбурге ему называют улицу Ульрикус; если он коммивояжер или принадлежит к среднему бюргерству, то ему указывают на Клефекергассе, а кто желает посмотреть на настоящий «шабаш», того посылают в квартал Паули, где, впрочем, в последнее время произвели генеральную чистку.

Внутренний обиход в таких домах по существу мало изменился в сравнении с прошлым, разве только ведутся они теперь рациональнее, в еще более коммерческом духе. В средних притонах, то есть, в большинстве, теперь все рассчитано на массовое удовлетворение спроса. Трудно составить себе ясное представление о том, какие требования предъявляются при этом к отдельным девушкам. В хорошо посещаемых домах терпимости они нередко должны принимать ежедневно от десяти до двадцати мужчин. В случае народных или певческих праздников число это часто удваивается и даже утраивается.

Например, профессор Ланде, мэр города Бордо, установил, что в такие дни одна проститутка должна была принять до 82 мужчин.

Нет надобности особенно доказывать, что при таком грубо-деловом массовом удовлетворении клиентов не может быть речи о более тонких и изящных линиях, не может быть тени ухаживания и увлечения. Тем чаще дело доходит до диких сцен. Обычным явлением считается, если целая группа мужчин берет одну проститутку, которая и должна отдаваться по очереди им всем.

В особенности часто это бывает в университетских городах. В более хороших домах терпимости, где рассчитывают всегда только на немногих богатых посетителей и где поэтому к ним предъявляются повышенные требования, господствуют, конечно, более утонченные нравы. Здесь обычно все незанятые девицы представляются в салоне посетителям, заигрывают с ними, выставляют напоказ свои прелести, так что те могут спокойно и обдуманно сделать выбор. В Венгрии и Франции девицы одеты при этом только в чулки, туфельки и открытую спереди кружевную рубашку, которую они в зависимости от большей или меньшей степени кокетства или держат закрытой, или же раскрывают, чтобы прельстить гостя, за которым ухаживают.

Обычные, средней руки дома терпимости устроены в большинстве случаев довольно примитивно, только разве стены приемной и спален украшены репродукциями галантных или эротических картин. В таких домах имеется обыкновенно и нечто вроде ресторана, так что посетитель может заказать по дорогой цене бутылку вина, пива или ликера, распить ее в компании с девицами, полюбезничать с ними довольно откровенно и цинично, причем он не обязан пойти с одной из них в ее комнату. Таков обычай в большинстве немецких домов терпимости. Более видные заведения обставлены, напротив, часто с большой роскошью, дорогой, хотя и безвкусной мебелью, безделушками, удобными мягкими креслами, украшены дорогой посудой, увешаны зеркалами, эротическими картинами, порой даже кисти выдающихся художников. Костюмы девиц отличаются в таких домах, естественно, также большой роскошью.

Положение девушек, живущих в домах терпимости, самое жалкое и печальное, какое только можно себе представить. Они находятся в гораздо худших условиях, чем вольнопромышляющие. В девяноста из ста случаев такая девушка в полном смысле слова рабыня хозяина. Проданная торговцем живого товара или иным каким-нибудь путем заброшенная в притон, она с первого же дня в долгу у содержателя, берущего обычно на себя ее прежние долги и поставляющего ей необходимый для ее профессии туалет. Так как за все это, а равно и за комнату и содержание берут втридорога, то проститутка, естественно, несмотря на порой высокий заработок, в большинстве случаев всю жизнь в когтях этого вампира. Необходимо принять во внимание, что с такой жизнью, всецело посвященной наслаждению, неизбежно тесно связана расточительность, которую содержатели домов терпимости поддерживают и эксплуатируют самым рафинированным образом в интересах своего же кошелька.

Все это ставит девушек в возмутительную зависимость от хозяина, и они отданы всецело во власть как его самого, так и посетителей дома. Вольнопромышляющая проститутка может отклонить предъявляемые к ней гнусные требования — какие, об этом можно прочесть в «Psychopathia sexualis»[108] Крафта-Эбинга, — а это удается сделать лишь в очень редких случаях девушке, прикованной к дому терпимости, так как хозяин не желает отказаться от дохода, хотя бы он проистекал из самого отвратительного порока. Такая девушка совершенно беззащитна и совершенно бесправна. Возможное бегство хозяин предупреждает тем, что прячет ее уличный костюм. Если она идет гулять, то в сопровождении другой проститутки, на которую хозяин может положиться, или же служанки.

Поэтому лишь очень немногие девушки, живущие в доме терпимости, не проникаются поэтому очень скоро ненавистью к притону, хотя бы они и вступили в него добровольно. Веселость, с которой они развлекают посетителей, совершенно искусственная, если только она — что бывает чаще — не служит проявлением одичалости, к которой очень быстро приводит эта профессия. Подумайте только, что значит иметь ежедневно половые сношения с дюжиной мужчин, и притом в большинстве случаев сношения, проявляющиеся в отвратительной форме. Как тут в конце концов не одичать так, что ко всему будешь относиться равнодушно и даже чувствовать себя в грязи, как в своей стихии.

Так как «все чаще только самые беспомощные или самые отупелые проститутки склонны подчиниться игу дома терпимости», то уже один этот факт объяснял бы в достаточной степени выше отмеченное сокращение во всех странах числа домов терпимости. Существует, однако, целый ряд еще других причин, обусловивших это явление. Среди них самая важная — уже отмеченная огромная конкуренция замаскированной проституции, множества кафе, танцзалов, домов свиданий — словом, не пользующихся концессией домов терпимости, предлагающих или по крайней мере обещающих мужчинам более пикантные наслаждения.

Дом терпимости нуждается для постоянного пополнения своего состава в посредничестве профессионального торговца живым мясом, так как в большинстве этих заведений девушки быстро изнашиваются и возникает необходимость постоянно заменять их новыми. Вышеописанная жизнь в домах терпимости объясняет в достаточной степени это явление. Сюда необходимо присоединить еще то, что наличие «свежего товара» служит для заведения самой лучшей притягательной силой. Многие содержатели видят себя поэтому и без того вынужденными показывать гостям как можно чаще новые лица. Это стремление обнаруживается тем сильнее, чем богаче круги, на которые рассчитано заведение.

Некоторые дома предъявляют к телу и юности своих «дам» повышенные требования. В особенности во Франции существовали, да и теперь еще существуют богатые заведения, где из пятнадцати или двадцати девушек ни одна не бывает старше двадцати или двадцати трех лет, и все отличаются безупречным сложением, а порой и удивительно красивым телом. В тот день, когда грудь уже перестает быть, как прежде, твердой и упругой, девушка уступается или, вернее, перепродается другому, менее притязательному дому. С другой стороны, вновь поступившая девушка сначала предоставляется всем почетным и постоянным гостям и уже только после этого поступает во всеобщее пользование. Если такая вновь поступившая девушка особенно красива, то она нередко заранее расписана на целые недели.

Так как со всеми подобными половыми эксцессами связаны постоянно такие же эксцессы в употреблении алкоголя, то рано или поздно должно сдаться и самое крепкое тело, то есть оно должно по меньшей мере потерять свою прежнюю свежесть, даже если случай убережет девушку от заражения дурной болезнью. При таких условиях немудрено, что в хороших домах девушку редко держат более одного или двух лет.

Требующийся «свежий» и притом способный привлечь внимание «товар» могут доставить, естественно, только профессиональные торговцы девушками, так как только самые несамостоятельные женщины идут, как уже упомянуто, добровольно в дом терпимости. Реже всего начинают свою карьеру добровольным вступлением в такой дом именно молодые и красивые девушки. По этой причине торговец может добыть свои жертвы в большинстве случаев только обманом или иным преступным образом, обещая хорошеньким горничным, камеристкам, продавщицам и т. д. выгодные места за границей или даже замужество, побуждая их отправиться с ним в другой город, где обманутые слишком поздно узнают, что стали жертвой обманщика.

Часто девушки попадают в цепкие лапы торговцев живым мясом или содержателей заведений также и по объявлениям, гласящим: «Ищут камеристку или секретаршу для богатой дамы» и тому подобное.

От большой массы проституток кокотка отличается только тем, что умеет брать за свою любовь дороже, и тем, что она находится на содержании только у одного или только у нескольких мужчин. По этой же причине она ускользает от полицейского взора. Число таких содержанок ныне очень и очень велико, в особенности в сравнении с эпохой абсолютизма, когда только государи, да еще некоторые богатые финансисты могли себе позволить подобную роскошь. Напротив, в настоящее время существует благодаря огромному накоплению капитала бесчисленное множество плутократов, многие из которых могут себе позволить роскошь содержать дорогостоящую подругу или временно, или в продолжение нескольких лет.

Как уже было выяснено в одной из предыдущих глав, кокотка в первую голову задает тон моде. Она же в значительной степени налагает свой отпечаток и на общественную жизнь. В особенности жизнь и нравы определенных изысканных кругов большого города получают от нее свою характерную физиономию. А в целом ряде фешенебельных курортов и иных центров жуирующего света — достаточно указать на Монте-Карло — она вообще ось всей жизни. В таких местах все рассчитано на потребности и вкусы элегантной кокотки. Как ни велика, однако, роль femme entretenue[109] еще и в настоящее время, она перестала быть прежней царицей, за которой все ухаживали, которая привлекала к себе всеобщее внимание, ради которой забывали все и всех. Такую роль играла она еще в эпоху Второй империи во Франции.

Пельтан писал в 1855 году: «Недавно я присутствовал на представлении пьесы “Шарлотта Корде”. В самый драматический момент, когда публика от волнения затаила дыхание, в театре вдруг поднимается шум, все оборачиваются, перешептываются, наводят наконец на определенное место летучую артиллерию биноклей. Что случилось? То явилась львица! Вы не знаете ее? Это дама, посыпающая колеса своей кареты золотым песком, разорившая уже не одного подававшего надежды молодого человека. Спокойная и мужественная, под перекрестным огнем взглядов и лорнеток, принимает она расточаемое ей внимание как естественную дань ее красоте и известности и, ощипывая вырванное из накидки на лебяжьем пуху перо, она точно говорит мужчинам: “Так поступаю я и с вами”».

Если сравнить прежнюю роль grande cocotte с ее теперешней, то можно почти говорить о ее развенчании. Это развенчание было, однако, следствием не торжества в этих кругах более высокой нравственности, как, может быть, будут предполагать многие, а конкуренции, которую кокотке делает женщина имущих классов.

Кокотка была отнесена на задний план, потому что ее приемы и нравы были восприняты также женщинами имущих классов. Ныне эти последние почти все вышли из-под сени домовитости, культивируют во всем и везде ту же безумную роскошь, отличаются такими же экстравагантными склонностями, — словом, они стали такими же монденками, какими прежде, лет двадцать или тридцать тому назад, были одни только кокотки. В тысяче случаев даму теперь уже трудно отличить от кокотки. Или же наоборот. В 1869 году Лейбль написал лучший портрет парижской дамы и назвал картину «Парижанка». Публика же окрестила картину «Кокотка», и это название так за ней и осталось. Ввиду этого кокотка уже не бросается в глаза, как нечто из ряда выдающееся, а это и было предпосылкой ее успеха. И потому она оказалась побежденной.

Кокотка в более узком смысле слова была развенчана, так как по всей линии восторжествовал тип вообще кокотки.

Едва ли будет преувеличением сказать, что размеры замаскированной проституции многим превосходят проституцию открытую и незавуалированную. Именно в этом и заключается, как уже сказано, отличие нашего времени от прежних эпох: между тем как открытая проституция сократилась если не абсолютно, то относительно, замаскированная розничная торговля любовью увеличилась абсолютно и относительно самым невероятным образом.

Здесь прежде всего необходимо упомянуть так называемых полушелковых, то есть таких девушек и женщин, которые, правда, существуют исключительно проституцией, но скрывают свою профессию за мнимой деятельностью учительницы или модистки и тем спасают себя от полицейского контроля. Существуют даже целые такие замаскированные дома терпимости, модные мастерские, относительно которых никто ничего не подозревает, и только посвященные знают, что «работницы», так сосредоточенно занятые иглой, когда вы входите, обслуживают гораздо чаще мужчин, чем женщин-клиентов. О Турине Р. Михельс сообщает в своей книге «Die Geschlechsmoral»[110], что здесь есть немало модных мастерских, где все двадцать или тридцать работниц тайно занимаются проституцией, и притом в самой мастерской.

«Во многих городах, например в Турине, существуют модные мастерские, расположенные обыкновенно во втором или третьем этаже густонаселенных домов, — говорит он. — Внешне их не отличишь от других таких мастерских. Девушки в самом деле заняты работой модисток. Если вы войдете в мастерскую, то всегда найдете их погруженными в работу и ведущими себя вполне прилично и благопристойно. Эти модистки берут заказы и на дом. Только посвященный знает, что шитье представляет одну сторону предприятия, тогда как другая состоит в исполнении совсем другой профессии. Здесь извращенные мужчины, находящиеся в обеспеченных материальных условиях, уже вышедшие из юношеского возраста, принадлежащие к высшим сословиям, находят то, чего ищут, — тайные, не компрометирующие половые сношения с порядочными девушками, а девушки со своей стороны находят то, что им нужно, — сравнительно высокий заработок, не сопряженный с позором.

Я взял на себя труд расспросить некоторых из этих девушек об их экономическом положении. Если бы они были только модистками, то они зарабатывали бы в месяц в среднем лишь 90 лир, тогда как при комбинированной системе их заработок доходит до 200 лир. В социальном же отношении они сохраняют незапятнанную репутацию. Возможно, что некоторые родители знают о двойной профессии дочерей и об источнике денег, которые они им вечером приносят. Все же это только исключение. Одна модистка, с которой я беседовал на этот счет, хорошенькая, немного бледная девушка с приличными, целомудренными манерами, подняла, как бы ради убедительности аргумента, юбку и показала мне свое нижнее белье. На ней были длинные, толстые шерстяные чулки и закрытые кальсоны. “Горе мне! — сказала она. — Если бы мой костюм позволил родителям вечером угадать то, что я делаю днем, несдобровать бы мне!”

Как бы там ни было, эти полупроститутки внешне ведут ту же жизнь, что и их товарки, Свободные обеденные часы они проводят обыкновенно дома. Вечером они отправляются спать домой. По воскресеньям они не работают, а идут на прогулку с семьей, взяв за руку маленького брата, а быть может, под руку и жениха. За исключением узкого круга их посетителей, никто не догадывается об их двойственной общественной функции».

Немало таких замаскированных домов терпимости существует в Англии.

Еще значительнее, однако, число таких женщин, для которых проституция лишь подсобный заработок, способ увеличить свой скудный бюджет, удовлетворить потребность в роскоши или же заработать себе приданое. В книге Р. Михельса имеется описание и этого явления, причем в данном случае речь идет о Риме: «Мать, или заведующая мастерской, или, наконец, смотря по обстоятельствам, владелица магазина посылает девушку с поручениями. И вот девица спешит в танцзал на часок, полчаса или даже четверть часа. Здесь она часто встречает милого. Чаще же это незнакомец, который приглашает ее выпить у буфета стакан вина и потанцевать с ним. В передней и гардеробе лежат необозримой вереницей пакеты, коробки, мешочки, связки с книгами. Последние принадлежат нескольким учительницам. Рядом с буфетом есть еще комната, вроде тех, какие бывают позади магазина. Сюда охотно приходят молодые люди, чтобы “освежиться”, и забавляются тем, что тушат газ. Швейцар, почтенный мужчина с длинной бородой, страж порядка и нравственности в этом доме, спешит снова зажечь его. То и дело слышится его хриплый голос:

“Черт возьми! Или вы забываете, где находитесь”.

Часто танцы продолжаются долго, вплоть до самой квартиры предприимчивого кавалера, и тогда матери, заведующие и т. д. не скоро дождутся возвращения голубки домой.

Что побуждает всех этих девушек посещать танцзал? Не страсть к танцам! Здесь речь идет просто о более приличной, более чистоплотной форме проституции. Здесь вы встретите женщин средних классов, в шляпе, перчатках и накидке. Между тем как несчастный муж сидит в конторе и работает до изнеможения за письменным столом, жена отправляется “танцевать”, чтобы привести в равновесие бюджет, получивший ввиду ее любви к роскоши трещину, которую труд мужа уже не в силах исправить. Преобладают здесь, однако, девушки. С ними можно себе многое позволить. Если они краснеют, то это не страшно. Охотно выслушивается галантное слово, даже скабрезная острота не возмущает, а кто сумеет уловить удобный момент, может себе позволить и поцелуй, щипок, даже нецеломудренный жест. Во всем остальном “руки прочь”. Все эти девушки усматривают “главную аферу ” в браке, и мужа они себе находят в другом месте. В танцзале они устраивают только маленькие делишки, при которых ничем не рискуют. Они идут до известной границы и останавливаются. Почти у всех имеется в виду жених, а дома их считают маленькими святыми. Если вы встретите такую девушку на улице, то вы до того будете поражены ее приличным и целомудренным поведением, что будете готовы считать ее за Лукрецию[111] или Сусанну[112]».

В настоящее время едва ли найдется какая-нибудь женская профессия, представительницы которой не занимались бы для коммерции также и любовью. Впереди идут кельнерши, продавщицы, горничные. Испанский писатель Эслава говорит о мадридских горничных: «Известные мне меблированные комнаты, и теперь еще существующие, дали в одно только воскресенье в час гуляния не менее как девяносто двум горничным возможность проституировать себя». Заметим здесь в скобках, что ряды официальных проституток пополняются во всех странах преимущественно горничными. Во всех крупных городах множество продавщиц выходят каждый вечер на улицу в надежде, что кто-нибудь пригласит их с собой. Если для некоторых такое знакомство служит средством увеличить свое жалованье, то другие пользуются им, чтобы поужинать, попасть в театр и так далее, третьи берут взамен за оказанную услугу драгоценное украшение и так далее.

Мужчины и женщины — посредники по отысканию мест — также обыкновенно не более как замаскированные сводни. Многие специально находят места секретаршам, компаньонкам, экономкам. Повышенный оклад, получаемый девушками и женщинами на таких местах, предполагает их готовность «по ночам не запирать своей спальни», как писала одна посредница искавшей место девушке. Другая еще откровеннее. Девушке, желавшей получить место секретарши, она писала: «Сообщите более подробные сведения о вашей груди и вообще о ваших формах. Если вы обладаете упругой грудью, то я могла бы вам немедленно достать несколько мест к мужчинам с очень хорошим положением. Хочется мне также знать, понимаете ли вы шутки и умеете ли вы соответственным образом отвечать на них?»

Многие даже лучшие рестораны во всех почти городах нанимают принципиально только хорошеньких кельнерш и обыкновенно только таких, которые готовы сносить приставание всех или по крайней мере постоянных посетителей. В особенности в ходу это в провинции. Здесь считается принятым, да и хозяин требует, чтобы симпатичная гостям кельнерша позволяла им посещать ее в ее каморке. Посредники всегда при этом довольно беззастенчиво намекают именно на эту обязанность.

Недавно во всех баварских газетах появилось объявление: «Требуется тридцать кельнерш, жалованье 300 марок в месяц. Могут быть и новички. Адрес [такой-то]». Желавшие получить это место, соблазненные выгодным предложением девушки получили от «посреднической конторы Швейнфурт» гектографированный ответ: «Милостивая государыня! Ваше предложение мы получили и сообщаем вам, что имеется еще свободное место. Особо хорошее место приберегли мы специально для вас, но просим вас предварительно выслать карточку или подробное описание вашей внешности (рост, возраст, фигура, полнота, грудь и так далее). Какие заведения вам больше по сердцу? Могли бы вы приехать немедленно по получении телеграммы?»

Кажется, нельзя откровеннее обставить торговлю человеческим мясом!

Та же готовность идти навстречу клиентам-мужчинам предполагается, если только прямо не требуется, в провинции от певиц, танцовщиц и статисток маленьких сцен или театров варьете. Иногда прямо в условия ангажемента входит обязанность актрисы после представления принять приглашение посетителей выпить стакан вина или шампанского.

Не чем иным, как замаскированной проституцией, можно считать, конечно, и обычай так называемых «порядочных» дам устраивать денежные дела в доме свиданий, о чем уже было подробно говорено. Все сказанное на эту тему также относится к главе о замаскированной проституции. А каковы матери, таковы и многие дочери порядочных семейств. Как ни дико звучит утверждение, что среди так называемых demi-vierges[113] всех стран значительная часть соединяет с «любовью к делу» очень развитое коммерческое чутье, умеющее брать взаймы у друга с заранее заготовленным решением не отдавать назад и т. д., оно соответствует действительности. Выше цитированный испанский писатель Эслава говорит: «На основании добросовестного изучения вопроса и собственных наблюдений я могу утверждать, что 80 процентов всех институток проституирует себя самым легкомысленным образом». Во время процесса женщины-врача Шапиро, оклеветанной одним советником медицины, выяснилось, что многие немецкие дочери бюргерских семейств занимаются проституцией.

Необходимо здесь еще раз подчеркнуть другую, тоже вышеупомянутую форму замаскированной проституции, а именно готовность многих женщин отдаваться мужчинам в интересах собственной карьеры или карьеры мужа. Множество фабричных работниц любезны с мастером, чтобы при распределении работы получить наиболее выгодную, или чтобы он не слишком усердно контролировал их труд. Многие продавщицы разрешают хозяину те или другие вольности, чтобы повыситься по службе, добиться большего жалованья или большей свободы. Есть немало фабрик и торговых дел, где женщины-служащие являются дичью, за которой может безнаказанно охотиться начальство, и где они часто в самом деле составляют гарем заведующего, директора или владельца. Печальнее всего положение актрис. Сценическая карьера часто начинается проституцией, и каждый ее этап связан с проституцией. Многие театральные агенты идут навстречу хорошенькой начинающей актрисе только в том случае, если она готова показать свой талант и совсем в другой области. Не один влиятельный режиссер настраивается на милостивый лад только после интимного пробного спектакля, а на ложе директора нередко раздаются самые эффектные роли. Похвальная рецензия также заслуживается часто не на подмостках, а в алькове или в отдельном кабинете. Присоедините сюда еще неизбежного «друга», оплачивающего туалет. Есть немало видных театральных звезд, которые сделали карьеру, только перебывав во всех этих постелях. С другой стороны, много актрис и статисток только потому не достигли известности, что не вступили на этот путь или их вытеснили более хорошенькие конкурентки.

Если многие женщины поступают так ради собственной карьеры, то немало и таких, которые готовы на такой шаг и ради карьеры мужа. Галантная хорошенькая жена для тысячи чиновников от низших и до высших во всех странах служит главным доказательством их права на более высокое место, о котором они хлопочут.

Осветить цифрами этого рода путь к счастью, конечно, невозможно, но вся историческая ситуация позволяет утверждать, что отдельные известные случаи — лишь симптомы массового явления.

Отношение к проституции полиции, олицетворяющей собой в данном случае государственную власть, всегда отличалось двойственностью. А именно по той простой причине, что терпимость и неразрывно связанная с ней охрана проституции не могут быть уложены в рамки идеи кульминирующего в единобрачии «нравственного миропорядка» без явного издевательства над этой фикцией. А с другой стороны, неизбежность проституции как элемента единобрачия была всегда слишком явной, чтобы все попытки искоренить «зло проституции» запрещением или строгим наказанием промышляющих своей любовью женщин и помогающих им своден не кончались самым комическим образом.

Наиболее откровенно и просто справилась, как мы видели в первом томе, с этой дилеммой эпоха Ренессанса; наиболее сбивчиво и противоречиво выходит из нее, как можно наблюдать на каждом шагу, современное буржуазное общество. Вот почему, между прочим, все предпринимаемые против проституции меры производят ныне впечатление жестокости и злоупотребления. Вот почему полиция, равно как и отдельные ее органы, так часто на самом деле и злоупотребляют находящейся в их руках властью над проститутками.

Начиная с конца XVIII века в основу всех полицейских мер против проституции легла главным образом мысль охранить здоровье мужчин, потребителей проституции. Отсюда: регистрация проституток, контроль над ними, полицейско-врачебный надзор, учреждение домов терпимости или особых улиц, облава на гуляющих проституток и т. д. Все это, разумеется, страшно принижает социальное положение проститутки, и, несмотря на все постановления, изданные будто бы в ее интересах, официально заклейменная проститутка никогда на самом деле не стояла в социальном положении так низко, как в наш буржуазный век.

Полицейское заклеймение женщины проституткой приводит к полному унижению ее человеческого достоинства именно благодаря принудительному врачебному надзору. Проститутка становится, таким образом, безвольной вещью. Во многих странах этот акт совершается к тому же в форме настоящего насилия. Женщина, заподозренная в «безнравственном промысле» и приведенная в участок, подвергается здесь обычно гнусному физическому осмотру полицейским врачом. Очень часто против желания и без предварительного судебного приговора. Достаточно показаний городового, чтобы сделать это и навсегда омрачить душу женщины. Полицейско-врачебный осмотр внушает многим проституткам такой ужас, что они никак не могут к нему привыкнуть, даже такие, которые готовы подчиниться какому угодно эротическому капризу посетителей. В этот момент проститутка особенно ясно сознает, что она перестала быть человеком, что она стала безвольной вещью. А самое трагическое в этом институте то, что он к тому же и не достигает своей цели, а именно охраны здоровья мужчин, прибегающих к услугам проституток.

Ныне очень хорошо известно, что опасность заражения от находящихся под надзором проституток так же велика, как и от освобожденных от него. Ибо подобная охрана от заражения могла бы быть действенной только в том случае, если бы врачебному осмотру подвергались и мужчины до их схождения с проститутками… Вот в чем неразрешимая проблема. Потому и не удалось хотя бы отчасти сократить размеры половой заболеваемости. Половые болезни ныне даже распространеннее, чем когда бы то ни было, хотя необходимо при этом констатировать, что эти болезни уже не отличаются прежней опустошительностью — вероятно, благодаря всеобщему отравлению ими!

Ничто не характеризует бесправное положение проститутки в современном буржуазном обществе так хорошо, как предпринимаемые время от времени во всех больших городах облавы, причем оцепляются целые кварталы и все гуляющие женщины без разбора задерживаются и препровождаются в участок. Здесь они подвергаются осмотру, и тех, кто не может засвидетельствовать свою личность, арестовывают. Иногда эти облавы распространяются и на известные дома и меблированные комнаты, причем также задерживаются все женщины, не могущие засвидетельствовать свою личность. Такие облавы составляют предмет особого страха проституток, преимущественно тех, кто сумел избежать полицейского надзора, или тех, кто занимается замаскированной проституцией. Очень яркую картину как этого страха, так и способов, применяемых во время облавы, дал Золя в своем романе «Нана».

«Сатен внушила Нане беспредельный ужас перед полицией. Она была неистощима на подобные рассказы. Некоторое время она жила с агентом нравственной полиции, чтобы обезопасить себя с этой стороны. Дважды он спас ее из рук полиции. Теперь она жила в вечном страхе, ибо, если ее еще раз задержать, она погибла. Чтобы получить награду, агенты стараются изловить как можно больше женщин. Если несчастные кричат, то получают пощечины. Агенты знают, что полиция помогает им и награждает их, даже если они задержат среди массы проституток порядочную женщину. Летом десять или пятнадцать агентов становятся на бульварах и задерживают в один вечер до тридцати девушек. Сатен, однако, знала их место.

Едва заметив издали агента, она исчезала в толпе. Эти девушки так боялись закона, так боялись префектуры, что многие из них, как разбитые параличом, останавливались перед дверью кафе. Еще более боялась Сатен доносов. Торговец паштетами был настолько низок, что, когда она его бросила, он пригрозил ей доносом. Да, есть такие мужчины, которые подобной угрозой заставляют проституток содержать их. А потом сколько есть женщин, готовых из зависти донести на всякую, у которой смазливенькое личико.

Нана слушала с возрастающим ужасом. С.-Лазар мерещился ей в виде ямы, в виде темной дыры, куда живыми бросают женщин после того, как им обрезали волосы. Тщетно успокаивала она себя тем, что, стоит ей только бросить Фонтана, и она найдет покровителей, тщетно уверяла ее подруга, что агенты полиции нравственности имеют при себе список и фотографии девушек, которых нельзя трогать. Она тем не менее дрожала перед полицией, видела, как ее тащат за волосы на допрос и подвергают осмотру. В особенности осмотр нагонял на нее страх, на нее, которая сотни раз швыряла в воздух свою рубашку.

Однажды в сентябрьский вечер, когда она гуляла с подругой по бульвару Пуассоньер, та вдруг принялась бежать, крича ей: “Агенты! Беги!” Толпа бросилась в дикую скачку. Развевались юбки, многие были тут же разорваны. Крик и драка! Какая-то женщина упала. Толпа с грубым хохотом следила, как полиция теснее замыкала круг. Нана утеряла из виду подругу. Она дрожала всем телом, и ей уже грозила опасность быть арестованной. Вдруг к ней подошел мужчина, взял ее под руку и увел на глазах рассвирепевшей полиции».

При таких условиях совершенно понятно, что проститутки стараются всеми силами войти в дружбу с исполнительными органами полицейской власти. Достигают они этого или подкупом, или, как видно из приведенного отрывка, тем, что отдаются в рабство низшим полицейским чинам, своевременно предостерегающим их о грозящей опасности. Если многие проститутки имеют своими сутенерами, как уже упомянуто, городовых, полисменов и т. д., то и это объясняется их убеждением, что таким образом они лучше всего обезопасят себя от самой полиции, то есть от вечной опасности надзора. Об этом подробно говорится в брошюре «Девичья дань в современном Вавилоне», изображающей этот вопрос в английских условиях:

«Власть полиции над уличными проститутками ныне чрезвычайно широка и разнообразна. Она сводится не только к тому, чтобы следить за порядком, ограждать публику от неприличных и назойливых выходок с их стороны, но и позволяет ей вменять несчастным ложные обвинения. Один тюремный священник — а он более всякого другого имел, конечно, возможность говорить с этими женщинами — сообщил мне, что если эти девушки не дают полиции взяток, то их забирают. Одни платят деньгами, другие — своим телом, многие несчастные и тем, и другим. Есть, конечно, порядочные полицейские, не берущие взяток с проституток и не выпивающие с ними, но есть и очень многие, считающие это доходом, связанным с их профессией, и поступающие соответственно с этим убеждением. Полисмен имеет над проституткой неограниченную, деспотическую власть, и поговорка: “Если проститутка поссорится с полицейским, она погибла” — не очень далека от истины».

А что подобное положение вещей не исключение, видно из того, что в Берлине в августе 1911 года сразу получили отставку не менее шести полицейских чиновников, так как выяснилось, что они или находились в интимных сношениях с проститутками, или же принимали от них подарки. Таким же образом стараются себя обезопасить и содержатели домов терпимости, так как они находятся в такой же зависимости от полиции.

Во многих городах, где существуют дома терпимости, полиция постоянно получает взятки от их содержателей и пользуется, кроме того, правом бесплатного их посещения. В Лондоне это одно время до того было в ходу, что существовал настоящий альянс между хозяевами домов терпимости и органами полиции, как выяснил на основании собранного им фактического материала В. Стед.

«— Неизбежным результатом является следующее, — замечает он. — Каждый дом терпимости становится в большей или меньшей степени для полиции источником дохода.

— Полиция лучший друг содержателя заведения! — сказал мне с серьезным выражением лица один хозяин. — Она держит все в секрете. А содержатель дома терпимости в свою очередь лучший друг полиции. Он платит ей.

— А сколько платите вы ей? — спросил я.

— Три фунта в неделю, а мое заведение не из крупных. Мне говорили, однако, что одно пользующееся дурной славой заведение в Ист-Энде платит полиции ежегодно 500 фунтов, не говоря уже о бесплатном посещении для полисменов и сыщиков».

А результат? Тесный альянс между содержателями заведений и полицейскими.

Такие же нравы процветают и в Америке, как выяснилось из целого ряда скандальных процессов, имевших место в последнее время. Главнейшая мера обществ, ставящих своей целью спасение несчастных несовершеннолетних из когтей бесчеловечных содержателей заведений, должна поэтому заключаться в том, чтобы держать свои планы в тайне от полиции.

Тот же автор замечает:

«Одна испытанная в делах спасения дама, являющаяся, несомненно, авторитетом в данном вопросе, сказала мне, что, когда она задается целью спасти какую-нибудь девушку из дурного дома, она старается прежде всего, чтобы полиция ничего не узнала. Иначе оказывается, что девушки уже нет, бедную отправили в другое заведение. Если вы хотите спасти девушку из когтей порока, не сообщайте об этом полиции».

Полиция как ангел-хранитель священных прав содержателей домов терпимости — поистине достойный символ нравственного лицемерия!

С самого начала нашего исследования мы говорили о том, что ни в какой области, а следовательно, и в области половой морали не следует оценивать прошлое современным нам масштабом, так как каждый век требует для своей оценки разных критериев. В продолжение всего нашего исследования мы так и поступали. И все же позволительно поставить вопрос: стала ли общественная и частная нравственность выше и лучше, чем прежде? Этот вопрос даже необходимо здесь выдвинуть: отвечая на него, мы резюмируем все сказанное. Этот вопрос есть естественный заключительный аккорд всего нашего изложения. Наряду с познанием закономерности, царящей в области истории проституции, это главный пункт, интересующий серьезного читателя.

Предвосхитим здесь ответ на поставленный вопрос. Он гласит просто и кратко: публичная и частная нравственность стала в наше время несравненно выше и лучше, чем была прежде!