В тот весенний день на территории старого лиса появился соперник. Это был молодой лис, у которого зимой погибла самка: она попала в капкан. Чужак нагло рыскал в его владениях, скрадывал зайцев и белок, оставлял на деревьях свои метки с пахучим едким запахом. Ветер доносил свежий, крепкий запах молодого лиса, и лисица не выдержала, негромко тявкнула, завизжала. Она звала незнакомца. Про старого лиса она словно забыла.

Старый лис услышал призывный голос подруги, разъярился. Ответный лай чужака взбесил его ещё больше, придал силы. Он помнил, как дрался за самку с тремя соперниками. Его лапы были искусаны. Он прихрамывал, когда шёл к невесте, на снегу кровенили следы. А лисица стояла в стороне, её рыжая шерсть серебрилась под лунным светом.

Ночью старый лис выполз из норы. У него была тонкая морда, большие заострённые уши, жёлтые глаза. Он не успел полностью сменить свою шубу. На груди ещё болталась клокастая зимняя шерсть.

С трудом он выследил соперника, пытался лаем прогнать наглеца. Раньше ему это удавалось. Тогда его голос был резким и громким, а сейчас стал хриплым, тихим и неуверенным. Молодой лис молча больно впился ему в спину зубами, трепал и терзал. Затем перехватил за горло, стиснул. Старый лис захрипел, в горле забулькала кровь. Он уже не сопротивлялся, надеясь на милость победителя. Старался притвориться мёртвым: обмяк, вытянул передние лапы, закатил глаза.

Молодой лис не стал его убивать, отпустил. Старый лис неподвижно лежал на земле, боясь пошевелиться. Казалось, он не дышал, словно лишённый жизни. Через некоторое время он поднялся, залез под куст. Там он зализывал раны, тёрся ими о землю, чтоб быстрее затянулись.

Под утро кое-как добрёл он до своей норы. Это убежище вырыл его отец. Нора была с основным и двумя запасными выходами. Один вёл к реке, другой был под колючим шиповником. Последним старый лис особенно дорожил. Он никогда им не пользовался, чтоб не оставлять следов. Снаружи тайный лаз оброс травой, скрылся под сухими листьями и ветками.

Лис долго принюхивался к норе, боялся в неё заглянуть. Его опасения были напрасны. Чужого запаха он не услышал. Знакомо пахло шкодливыми лисятами. Духа лисы он не ощущал: молодой лис увёл её на свою территорию.

Взрослые сыновья встретили побитого отца не по-родственному. Они злобно рычали, показывали зубы. Вдруг почувствовали свою силу, надеясь справиться с отцом, выгнать из норы. Отец не охотник, а значит, должен уйти, жить один. Так делают старые лисы. Забиваются в густой кустарник и покоятся, пока не заснут. В полудрёме и кончается их короткая жизнь. Но старый лис хоть и ослабел от ран, но ещё мог дать отпор обнаглевшим лисятам. Он разозлился на своих сыновей, медленно наступал. Слюна капала с его морды, лапы скребли землю. Лисята визжали, отступали к выходу. Не ожидали они такой ярости от отца, который всегда о них заботился.

Посрамлённые лисята вынырнули из норы, спрятались в траве. Ночью полил холодный дождь. Они теснее прижались друг к другу, прислушивались к норе. Им хотелось домой.

Поздно ночью они тихо вернулись в нору, прилегли у самого входа. Они опасались отца, страшились его гнева. Старый лис не стал их гнать. Он отринул свои обиды, тихо стонал: его мучили раны.

Утром лис проголодался. Охотиться он ещё не мог: не было сил. Лисята поймали мышонка и громко бились за добычу. Старый лис сглотнул слюну: он был не прочь проглотить жирного, пухлого мышонка, а лучше двух или трёх.

Добыча досталась одному из лисят, и он юркнул в нору. Лисёнок раздирал мышь зубами, придерживая лапами. Запах свежего мяса наполнил нору.

Старый лис медленно приподнялся, стал подкрадываться к чужой добыче. Лисёнок заметил, ощерился. Он не хотел кормить отца. Это была его добыча, он не желал делиться ни с кем. Он стремился удрать с мышонком.

Отец с трудом перехватил его у выхода из норы, отнял добычу, проглотил целиком, вместе с шёрсткой. Больше он своего сына не видел. Видимо, тот нашёл свою территорию, подальше от старого отца. Второй сын выкопал нору недалеко от старого лиса, на его участке. Наверно, решил, что отец не жилец и можно заранее застолбить его территорию.

Старый лис остался совершенно один в большой норе. Он не находил себе места. Переходил из одного конца норы в другой, укладывался, вновь возвращался на прежнюю лёжку. Раны постепенно заживали, но догнать дичь, как прежде, он не мог. Так же как и раньше, выслеживал он зайца, распутывал его хитроумные петли, скоки, знал, как незаметно подкрасться к его лёжке. Заяц вскакивал перед его носом. Он был рядом. Жирный, негонный заяц, тихоход и лежебока. Не хватало сил для броска, чтоб вонзить зубы в добычу, не отпускать, когда тот волочёт на себе, услышать печальный заячий плач.

Мыши тоже не давались. Он трусил по зелёному полю, чуял каждый их писк, шорох, запах. От них несло залежалой травой. Полёвки были вёрткие, тут же ныряли в свои норки. Его реакция стала медленной, заторможенной. Он был обречён. Питался всем, что попадалось под нос: жучками, червями, лягушками. Даже жевал еловые ветки.

Однажды он уловил галдёж и крики ворон. Видел, что неспроста. В болоте валялся труп маленького кабанёнка. Он стал есть. Мясо отвратительно пахло, расползалось. Вороны кружились над лисом, пробовали отогнать.

Звери в округе узнали, что старый лис ослаб. Его стали навещать. Однажды ночью его проведал барсук: ему понадобилась нора. Свою копать было лень. Он надеялся, что старый лис сдох. А если ещё дышит, надо его быстро прикопать и забыть. Зачем доброй норе пропадать? Он был уверен в победе.

У барсука были острые зубы, когтистые лапы и жёсткая, грубая шерсть. Он просунул голову в нору, повёл носом. Его короткие толстые ноги нервно утаптывали землю у чужой норы. Он словно готовил место для отдыха: барсуки любят полежать у норы, погреться на солнышке. А может, по утрам собирался просушивать здесь подстилку из мха. Барсуки — большие неженки и чистюли.

Старый лис спал на земле. Он даже не засёк, как в его дом забрался барсук. Ему показалось, что возвратился сын. Он обрадовался, дружелюбно гавкнул ему, чтоб тот устраивался поудобнее. Ещё верил, что тот притащил мышь или, на худой конец, лягушку. Правда, на ней мало мяса, одни хрящи, но он не отказался бы и от неё.

Вместо сына он увидел оскаленные барсучьи зубы. Старый лис был у себя дома. Это придало ему силы. Он вскочил, зарычал, обнажил клыки, силился напугать врага: на драку не хватало сил. Соперники противостояли друг другу минуты две. Рычали, повизгивали, не решаясь напасть.

Осторожный барсук понял, что ошибся. Старый лис жив, и надо уносить ноги. Он стал пятиться к выходу, прикапывая за собой нору. Земля, словно обваливалась за ним.

Вскоре барсук выскочил из норы, завалив землёй основной вход. Для надёжности он даже притоптал землю лапами, пустил пахучую зловонную струю. Ему казалось, что он похоронил старого лиса, из норы ему не выбраться.

Беда не ходит одна. Весть о больном старом лисе разлетелась по лесу. За визитом барсука пришёл черёд брюхатой волчицы. Ей тоже не хотелось рыть собственное логово. Она подошла к норе лиса, принюхалась. Уяснила, что в норе старый лис, ослабевший от ран и голода. Дни его сочтены. Не всё ли равно, где умирать: в тёплой норе или под кустами в лесу.

Волчица стала расширять запасной лаз, отбрасывать землю лапами.

Старый лис думал — опять лезет этот неугомонный барсук, нанюхал запасной ход, хорошо, что не тайный. Снова озаботился его здоровьем, невтерпёж ему проверить, не отбросил ли старый лис лапы?

Он удивлялся барсучьей наглости. В этот раз лис ему покажет. Из последних сил вонзится зубами в его длинное рыло. Тот будет таскать его по норе, трясти башкой. Бесполезно, не отпустит, пока барсук не сдохнет.

Волчица приблизилась к лису. В темноте горели волчьи глаза. Лис был уверен, что это барсук. Так зажглись его глаза от радости, что старый лис совсем плохой. Лис выжидал момент для атаки. Ему казалось, что хватит сил.

Волчица могла убить лиса, но давала ему шанс убраться из своего дома живым. Лис наконец почуял опасный запах, вскочил, побежал к тайному запасному выходу. Волчица поползла за ним, застряла в узком проходе. Она тяжело тянула воздух, высунув язык.

Старый лис выбрался наружу. На нём висели старые ветки, листья. На всякий случай он отбежал от норы подальше, прислушался. Погони не было. Он решил проведать сына. Тот жил недалеко, у реки.

Старый лис подкрался к норе сына, вслушался. Тот был дома. Старый лис хотел полежать в тёплой норе до утра. А потом он уйдёт. На улице весна, скоро лето. Тогда можно спать под кустом, или он соберётся с силами и выроет новую нору. Небольшую, на него одного.

Лис сунул голову в нору. Знакомый запах сына обрадовал его. Но вдруг он разглядел совсем близко его злобные глаза. Светилась пара зелёных огоньков. Он смотрел на отца, как на врага. Словно старый лис жаждал занять его жилище, прогнать. Здесь старого лиса не ждали.

Был месяц май. Пахло тополиными листочками, черёмухой, хвоей. Ночной лес шумел, трещал, ухал, всхлипывал.

Старый лис вспомнил, как однажды днём забрёл в деревню. Стояла осень, шёл дождь, стучал по железным крышам домов. Пахло прелой листвой, куриным помётом. Во дворе крайнего дома нарисовались красно-белые куры. Они не обращали внимания на дождь, по-хозяйски копали землю у забора, выискивали червей, жучков и всё, что шевелится. Во дворе была на цепи собака. Она не видела лиса: разлеглась за сараем в будке.

Куры не спеша ходили по двору, квохтали, завистливо поглядывая по сторонам: не отыскала ли подружка жирного червячка.

Лис глядел на них сквозь щели забора. Куры были откормленные пшеницей, жирные. Аппетитно пахли мокрыми перьями. Хватило бы одной, чтоб наесться всласть, да ещё и осталось бы про запас. Для того их и завели, чтоб питать лиса. Видимо, так он считал.

Лис крался вдоль забора, искал дыру. Лаза он не нашёл. Пришлось тихо подкапываться под забор. Собака за сараем зашевелилась, звякнула цепью, подала голос. Лис замер, подрагивая ушами. Собака замолкла и вновь загавкала. Лис подождал, пока собака успокоится, продолжил рыть подкоп.

Земля от дождя размокла, была мягкой, лёгкой. Работа спорилась. Он подкопался под ограду, пролез во двор, пополз на брюхе среди высоких лопухов и кустов бузины.

Одна из куриц была от него совсем близко. От сладостного, нежного запаха у лиса побежала слюна из пасти. Достаточно было одного броска, и он прокусил бы ей голову. Он выцеливал самую большую курицу. Это был петух с красным мясистым гребешком. Гребень был, словно налитый кровью. Лис размечтался вцепиться в него, чтоб кровь брызнула ему на морду. Вкуснее пищи он ещё не ведал. Так ему тогда казалось.

Петух расхаживал перед ним, разрывал землю сильными ногами, отыскивал червей. Увидев добычу, приглашал кур. Те спешили на зов, вцеплялись в червя клювами, драли на части. Кудахтали, требовали ещё. Петух усердствовал, отбрасывал землю ногами, внимательно рассматривал. Он то опускал голову, то резко вскидывал, искоса посматривая на кур.

Лис дожидался, когда петух наклонит голову, разглядывая землю. И такой момент настал. Лис бросился на петуха, сдавил шею зубами. Петух забился, замахал большими красными крыльями, шлёпая лиса по морде. Пыль разлетелась по двору. Лис поволок петуха к лазу под забором.

Куры заволновались, закудахтали, забегали. Собака за амбаром выползла из будки, брякнула цепью, залаяла. На лай вылетел из дома человек. Это был хозяин дома. Он углядел, как лис тащит петуха через лаз под забором. Хозяин закричал, подскочил, схватил петуха за ногу. Он не желал отдавать птицу, которую собирался продать на базаре. А лису не хотелось расставаться с добычей. Так они и потащили петуха в разные стороны. Человек с такой силой и яростью дёрнул к себе птицу, что потянул и лиса.

Лис рванул добычу к себе. В его зубах торчала одна голова с кровавым гребнем. С этой лёгкой добычей и рванул он к лесу.

Хозяин выпустил дворовую собаку. Та бежала с лаем, пока видела лиса. Потеряв из виду, воротилась. Виновато, искоса поглядывала на хозяина: её дело — двор сторожить, а не лис по полю гонять.

На опушке леса лис обглодал петушиную голову, закопал под кустами. Затем выкопал, обгрыз ещё раз и снова зарыл. Потом она превратилась в игрушку. Ею забавлялись его дети.

Под вечер старый лис направился к деревне за добычей. В некоторых домах топили печки: припахивало дымком. Когда он притащился к крайнему дому, хозяйская собака услышала хруст прошлогодней травы, подняла лай. Тут же выбежал из дома хозяин, спустил собаку. Та погнала старого лиса с заливистым тонким лаем. Старый лис едва уносил ноги. Дворняга наседала на него, дышала ему в спину, сопела, фыркала. Лис почти выбился из сил. Ноги отяжелели, стали непослушными. Хвост не развевался во время бега, а тащился по земле. Расстояние между ними сокращалось. Лис стремился к лесу, где ведал обо всех оврагах, тропках, ручейках. Лишь бы хватило сил. Уйти не удалось. Собака сшибла лиса. Тот взвизгнул, покатился по траве. Дворняга ринулась взять лиса за горло, но тому удалось увернуться, вскочить на ноги. Удрать он не мог: еле держался на ногах, его покачивало. Но он не собирался сдаваться: щерил зубы. Собака кружила вокруг него с громким лаем. Рядом тёк ручей, заросший ивняком. Старый лис предполагал забраться в ручей, схорониться в воде под кустами. Там он думал отсидеться, пока собаке не надоест брехать. Он медленно отходил, следя за кружащей вокруг него собакой. Повёртывал в её сторону оскаленную морду. Наконец он плюхнулся в воду, укрылся под кустом. Собака продолжала гоняться вокруг ручья. Тем временем старый лис пустился вверх по мелкому ручью. Кусты скрывали его ход. То и дело он наклонялся, хлебал холодную воду. Силы были на исходе.

К окраине города старый лис приковылял под утро. Перед ним курилась свалка. Он следил из сухой травы, как по свалке бегали собаки. Они боролись из-за целлофанового пакета с испорченной печенью. Тёмно-красная печень шлёпалась из пакета на землю. Даже издалека лис почувствовал запах падали. Собаки глотали подгнившую печень, почти не жуя, облизывали свои морды.

Старый лис потрусил на другой конец свалки, чтоб собаки его не заметили. Он наскочил на чугунную трубу. Одним концом она уходила в землю, другой был наполовину засыпан мусором. Лис влез в трубу. Вполне годится для норы. Большой собаке сюда не залезть, а маленькую он выгонит.

В конце трубы он проделал ход, который вёл под сваленные железобетонные плиты, заросшие травой и кустарником. Лаз не был заметен. Ветер гудел в трубе.

Лис был голоден, но не рискнул искать пищу на свалке среди бела дня. А добыча сама подоспела. Это были любопытные крысы. Они навострили носы, сразу открыли лаз под железобетонными плитами, обследовали, куда этот ход ведёт. Лис замер, и крысы шмыгали мимо, словно не замечая его. Они даже по нему пробегали, словно по мёртвому. Старый лис напрягся. Крысиный топот заполнил всю трубу. Когда толстая, откормленная крыса проносилась по его голове, лис схватил её за спину, начал колотить о трубу. Крыса пищала, вырывалась. Старый лис всё сильнее сдавливал зубы. Крыса трепыхнулась, стихла. Лис не спеша разодрал крысу. Она была мясистой, вкусной, откормленной на всяких свалочных деликатесах. Напоминала курятину. Шкурку и голову он выбросил из норы.

Старый лис заснул, но часто пробуждался, когда чувствовал лёгкое касание крысиных лапок или слышал мелкий крысиный топот.

Ночью старый лис пометил свалку, словно свою территорию.

Он сыскал большую коробку, перевязанную верёвочкой. Там был просроченный фруктовый торт. Лис разорвал коробку зубами, лизнул торт. Он был сладким, сочным, мягким. Морда лиса порозовела от крема. Ему понравилось сладкое.

Торт расползался, кусками шмякался на землю. Лис собрался припрятать остатки. Он смешал торт с землёй в одну кучу, завалил мусором.

Ему попадались и другие вкусные вещи: заплесневелые булочки с изюмом, кусок протухшей колбасы. Его напугала поржавевшая банка с рыбными консервами. Она, словно взорвалась, когда он слегка надкусил её. Томатная заливка прыснула ему в глаза, полилась с морды на землю.

Он захотел пить и напился в мутной дождевой луже, в которой плавали головастики. Другой воды не было. Вдалеке горел огонёк. Он колыхался, вился в темноте, отбрасывал во все стороны свет. Лис побежал на этот свет из любопытства. У костра сидел старик, давно не бритый, грязный. От него разило запахом протухшей селёдки. Лис сообразил, что рядом с человеком должны быть куры. Но обманулся. У бомжа не было ни живности, ни дома. Он жил в землянке. Старик варил в помятой алюминиевой кастрюльке похлёбку. Вкусно пахло мясом, луком. Лис ещё не пробовал такой вкуснятины. Бомж заслышал шорох, подхватился.

— Кто здесь? — спросил он.

Лис испугался, отскочил в сторону.

Днём собаки случайно обнаружили следы лиса недалеко от трубы. Собаки закрутились, завертелись. Они очень хотели изгнать чужака со своей свалки: он воровал их пищу, что особенно возмущало. Они хотели поглядеть на этого проныру, задать ему трёпку.

В трубе, рядом с лисом, валялись несколько задушенных им крыс, которых он не успел схоронить на чёрный день.

Собаки по очереди толкали морды в трубу, внюхивались, гулко лаяли. Старого лиса из трубы не достать. Пролезть попрошайки не могли: слишком толстые. Если они пожаловали за его добычей, то ему не жалко. Он так наелся, что готов был даровать несколько крыс собакам. Он подобрал с земли мёртвую крысу и подбросил к собачьей голове, от которой разило тухлой рыбой. Собака опешила: никто ещё не отдавал ей свою добычу без драки. Собачьи глаза с удивлением изучали лиса. Это был какой-то странный зверь. Нельзя дарить добычу, если ты сыт. Её можно закопать на чёрный день. Пёс забрал крысу и убежал подальше от своих собратьев, которые нацеливались её отобрать. Сбивали с ног, рвали халявную крысу к себе.

Через некоторое время в трубе возникла другая собачья голова. Запахло протухшим сыром. Лис подкинул крысу и этой вонючей голове. А в трубу уже втискивалась третья собачья голова с длинным красным языком. Эта где-то налакалась перебродившего вишнёвого сока. Её покачивало, глаза озорно блестели. И этому псу попала на закуску большая жирная крыса.

Видимо, у собак разыгрался аппетит. Они совали в трубу свои головы, просили ещё. Но псы так громко лаяли, что распугали добычу. Крысы рассыпались по своим норам. Тогда собаки растянулись у трубы и терпеливо ждали. Видимо, им причудилось, что эта кормушка никогда не захлопнется: ни днём, ни ночью. Надо немного повременить, пока рыжий зверь с пушистым хвостом не отпустит им новые порции мясного блюда.

И в самом деле через некоторое время крысы успокоились, вновь заносились по трубе.

За короткое время лис придушил пять крыс и выдал собакам. Те зауважали старого лиса, хотели с ним дружить. Они виляли хвостами, повизгивали, когда смотрели на лиса в трубе. Он стал для них самым главным, важнее человека, который бросал им одни обглоданные кости. А они так соскучились по свежему мясу, питаясь протухшими продуктами. Лис словно обязался заботиться о ленивых собаках. Стал их приёмным папашей.

Так сытые собаки и пролежали у трубы до ночи.

Когда стемнело, лис вылез через запасной выход под плитами. Ему был любопытен старик у костра. Он рассматривал его из темноты, вытянув нос. Старый бомж не унывал, опять готовил картошку с мясом и луком, пил водку, бьющую лису в нос, распевал песни. Лис громко чихнул.

— Кто здесь? — испугался старик и схватился за палку.

Он был напуган. Залпом выпил полный стакан водки. Потом жадно уписывал варево алюминиевой ложкой из помятой кастрюли.

Лису очень хотелось отведать вкусной еды. Он вдыхал аромат варева, рот наполнился слюной. Он тихо подступал к человеку. Ему хотелось изловчиться, утащить вкусную добычу и убежать. Он не сводил глаз с жующего рта. В него полетела обглоданная косточка. Он подобрал её с земли, раскусил. Там был сладкий мозг — намного слаще мозга из куриной головы. Вскоре мимо него просвистела вторая косточка, третья. Примчались собаки. Они знали время людского ужина.

Лис сбежал, запутал следы среди разбитых машин. Даже влез в одну из них, посидел на мягком сиденье. Ему здесь понравилось. Лис расположился в машине ночевать, свернулся клубком.

Ночью он различил шорох. Старый лис привстал в машине. Через стекло он усмотрел лису. Она была красно-рыжая, с серовато-жёлтой мордой, белым пятном на конце хвоста. Из норы её выгнала мать: наступила пора дочке подыскивать жениха, обретаться отдельно.

Старый лис затаился, наблюдая за красавицей. Он не торопился, как раньше, бежать к самке что есть духу, заигрывать с ней, касаться мордой её шеи, слегка покусывать.

Ветер донёс до старого лиса запах молодой лисы. Это был волнительный запах фиалки. На миг ему показалось, что он помолодел на несколько лет. Он выпрыгнул из машины. Жмурил глаза, посматривая на самку. Вначале лиса перепугалась, затем обрадовалась, увидев самца. Настала пора обзавестись детьми. Она кокетливо приглядывалась к нему через плечо, высунув язык.

Старый лис решил позаботиться о молодой лисе: показать ей добычливую свалку.

Её тянуло к огоньку костра, но там могли быть собаки, которые с лисой не знакомы. Он был настороже.

Старый лис изловил для неё крысу. Лиса с удовольствием перекусила, облизнулась, хотела ещё. Потом он откопал заплесневелый пирожок с повидлом, нашёл целый ящик печенья с мармеладной начинкой, бумажный пакет со сметаной. Лиса вонзила в него зубы. Сметана брызнула из пакета, облила её морду. Она стекала по глазам, губам. Старый лис слизывал сметану с её щёк.

Так они исходили всю свалку, угощаясь всякими вкусностями, которых в лесу не отыщешь. Под утро их засекли собаки. Они с громким лаем рванулись к старому лису, надеясь на халявную крысу. Молодая лиса струхнула и махнула к лесу так быстро, что старый лис едва проводил её взглядом. Вначале он хотел побежать за ней следом, но тут же передумал. Даже обрадовался: одному как-то спокойнее.

Собаки приняли старого лиса в свою семью. Они путали его с собакой, у которой странный пушистый хвост. Это отличие вызывало у собак восхищение и даже зависть. Они крутили тощими хвостами. В ответ лис поводил своим пушистым лёгким хвостом, который словно существовал отдельно от хозяина, жил своей жизнью: он управлял животным при беге.

Лис добывал для собак крыс, показывал, где под грудой мусора лежат вкусные продукты, разыскивал воду. Ловил ветер, поднимал нос, громко вбирал воздух. Собаки не отрывали от него глаз, потом с лаем шли за лисом, чтоб нахлебаться вдоволь воды.

И вот однажды ночью на свалку прибыла брюхатая волчица. Её волка зимой застрелили охотники: некому было отрыгивать для неё пищу. А сама она так отяжелела, что не могла долго преследовать лесную дичь. Привлекли её сюда далёкие собачьи голоса. Эти глупые неосторожные дворняжки были для неё лёгкой добычей.

Она тихо прокралась на свалку, залегла среди мусора. Вокруг громко голосили жирные собаки, гоняясь друг за другом. Когда одна из них пробегала мимо, волчица молча набросилась на добычу, задавила. Собаки разобрали предсмертные собачьи визги и хрипы, ужаснулись, кинулись к человеку. Они трусливо дрожали. Окружили костёр, у которого грелся старый бомж, просили защиты.

Испуганный старик отогнал собак: ещё накличут беду. Не известно, что они натворили. Собаки жались всё ближе к костру. Бомж ощутил что-то неладное, спустился в свою землянку, закрылся на запор.

Собаки всё теснее притискивались к костру, надеясь, что пламя отпугнёт волчицу. Но костёр постепенно прогорал, в темноте ярко сияли угли. Их блики играли в собачьих глазах. Собаки так близко прижимались к огню, что слышался запах палёной шерсти. Они взвизгивали от боли, подпрыгивали и вновь ложились у жарких углей.

Когда костер совсем догорел, собаки согревались на почти остывших углях, тесно прижавшись друг к другу. Они всматривались в разные стороны, словно заняли круговую оборону.

Волчица перекинула собаку за спину, потянулась к лесу. Там она сожрала половину собаки, остатки закрыла сучьями. От сытости и довольства она подняла голову к небу, громко завыла в полный голос. Этот протяжный вой разнёсся по всей округе. Уже давно волки не являлись так близко к городу. Старый бомж выглядывал из землянки, вслушивался.

— Собакам хана, — сказал он.

Собаки молчали у потухшего костра, только водили во все стороны головами, громко нюхали воздух, тряслись. Они чувствовали дух волка.

На следующую ночь сгинула ещё одна собака, потом ещё одна. Волчица изводила собачью стаю. О брюхатой волчице стало известно охотникам. Те устроили на неё облаву.

Под утро, перед рассветом, тихо опоясали свалку красными флажками, а внутрь ограждения запустили двух волкодавов, чтоб те разобрались с брюхатой волчицей. За каждого нерождённого волчонка охотники ожидали хорошую премию.

Волкодавы по ошибке загрызли двух несчастных собак, потом вышли на волчий след. Они вышагивали вперевалку, уверенные, что волчице никуда не деться.

Брюхатая волчица устремилась к лесу, но везде наскакивала на красные флажки. Они были, как языки пламени, как огненные выстрелы в ночи. Волкодавы наступали ей на пятки, свирепо, раскатисто взлаивали. Они даже изловчились и заманили её в клещи.

Волчица проскочила между собаками, не вступая в схватку. Она понимала, что силы скоро иссякнут и тогда волкодавы растерзают её на куски. Она шныряла по свалке, надеясь где-то укрыться. Всё было тщетно. Вдруг она наткнулась на лисий след. Он часто приводил к норе. Как и тогда в лесу, когда она вышибла старого лиса из его квартиры. Это придало ей сил. Лисий след привёл к чугунной трубе. Знакомый лисий запах ударил в нос.

Волкодавы поспешали по волчьему следу. Они были рядом. От страха волчица взвизгнула, полезла в трубу. Отверстие было слишком узким. Она расширяла лаз. Мучилась от боли, обдирая до крови лапы о камни и стёкла. Орудовала зубами, отбрасывая комья земли.

Лис забился в дальний конец трубы. Он готовился выскочить из норы, как только волчица заползёт в его дом. Но волкодавы были совсем близко. Они громко, басовито гавкали, готовясь порвать любого, кто окажется на пути.

Волчица пролезла в трубу, слушала лай волкодавов, которые стерегли её у норы.

Лис дрожал от страха, не решаясь выскочить из трубы: там его поджидала верная смерть. А рядом ворочалась страшная волчица.

Один из волкодавов сунул в трубу свою голову, но тут же с визгом отпрыгнул в сторону. Волчица порвала ему нос, кровь хлынула с его морды. Второй волкодав был осторожнее. Он только густо облаивал нору, злобно откидывал задними ногами землю.

Подвалили охотники. Они установили у отверстия норы толстую сеть, застучали по трубе прутом. Удары гулко отзывались внутри трубы, повергая в ужас. Но животные не выбегали наружу: там им подготовили западню.

Охотники подожгли у трубы покрышку от машины. Лисья нора наполнилась чёрным дымом. Пахло горелой резиной. Волчица и лис уже не были врагами, а скорее, собратьями по несчастью. Они помышляли только о спасении.

Дым становился всё гуще, дышать стало трудно. Волчица распласталась на земле, закрыла глаза, печально застонала. Лучше она умрёт, задохнётся в сером ядовитом тумане, чем погибнет от клыков злобных огромных собак.

Старый лис решил уносить ноги. Он выскользнул через запасной ход под железобетонными плитами. Волчица кинулась за ним, но застопорилась в узком проходе. Она заработала лапами и зубами. Волчица надышалась ядовитыми газами, теряла сознание. Трудилась из последних сил, выбиваясь на свободу.

Волкодавы приметили лиса, когда тот был на другом краю свалки, забыли о волчице, погнались. Лис петлял по свалке, путал собак, ставил в тупик. Волкодавы свирепели, громко вопили.

Волчица с кровавыми лапами и мордой выдралась наружу, побежала вдоль флажков, надеясь выискать какую-нибудь прореху. Но её надежды были тщетны. Везде пламенели лоскуты. Она вдруг увидела старого лиса, который тоже отыскивал местечко, где не будет этих проклятых красных тряпок. Его поиски были напрасны. Охотники обложили их со всех сторон. Тогда старый лис начал копаться под флажками. Он рыл нору, чтоб пересечь эту опасность под землёй. На той стороне была жизнь. Но времени на эту затею уже не оставалось: подходили охотники и волкодавы. Отвратительный лай и страшные людские голоса близились. Тогда старый лис приник к земле. Главное — не видеть этих страшных флажков, хлюпающих на ветру, наводящих ужас. Он полз по земле, боясь поднять глаза. Иначе бы он не осмелился, воротился назад.

Волчица понеслась к лису, поползла следом, но не стерпела, взметнула глаза. Над ней качались красные тряпицы. От страха она заверещала, подалась назад. Голос её был жалостным, скорбным, душераздирающим. Она словно прощалась с жизнью. Но в это время подоспели волкодавы. От них разило тухлятиной, в которой они вывалились. От страха волчица рванулась вперёд и очутилась на свободе.

Старый лис приплёлся к своей лесной норе. Он думал, что волчица пропала: её загрызли волкодавы. Он крутился у норы: там пахло волком. Старый лис несколько раз совал туда нос. Ему казалось, что там кто-то есть.

Вдруг из кустов выскочила волчица. Она долго уходила от собачьей погони, уводила волкодавов от своего логова. Она внимательно глянула на своего спасителя. Лис словно вырос в её глазах. Как будто ему неведом страх перед людьми, собаками и особенно красными флажками. Она вспоминала об этих кровавых тряпках с ужасом.

Волчица пала на спину, подставила шею. Она возвращала старому лису его жилище. Она не посмела драться с бесстрашным лисом. Встала и зашагала стороной, постоянно оглядываясь. Словно боялась, что лис погонит её от своей норы. Но старый лис сам струсил, забежал в кусты, надзирал за ней из-за ветвей орешника.

Брюхатая волчица остановилась. Она долго смотрела на кусты, где пропал лис. Она улеглась на землю и внимательно присматривала за норой. Думала, старый лис по праву займет свое жилище.

Вдруг она завизжала: волчата завозились в её утробе. Настало время щениться. Она позабыла о лисе, о страхе перед ним. Она вновь обрела уверенность и волчью силу.

Волчица медленно подобралась к логову, принюхалась: лиса там не было. Она нырнула в лаз.

Лис долго прятался в кустах, прислушиваясь к визгам, стонам, частому дыханию волчицы. Наконец послышались писки крошечных волчат. Мать повизгивала, лизала детёнышей.

Лис всегда трепетал перед волками, которые убивали его сородичей. Добычу не ели: брезговали. И теперь родились ещё пятеро волчат, которые будут истреблять его племя. Но старый лис не помышлял о мести. Он прислушивался к новой жизни в норе.

Старый лис не хотел уходить от своего жилища, решил остаться здесь навсегда. Он так устал от погони, что не было сил. Рядом была куча сушняка. Старый лис подрылся под кучу, устроился поудобнее. Здесь было темно и сыро. Всё так же попискивали маленькие волчата, подавала голос волчица. Эти звуки словно удалялись от него, уплывали. Старый лис постепенно засыпал странным сном. Ему было очень хорошо. Он не испытывал ни усталости, ни голода, ни тревоги. Из тишины своего сладостного сна он радовался далёким нежным попискиваниям в норе, словно там были его дети.

Вдруг он признал лай собак. И этот лай ему показался очень весёлым, хотя был грубым и злобным. И даже людские голоса не напугали старого лиса. Словно люди его закадычные друзья. Голоса и лай надвигались. Старому лису не хотелось просыпаться. Но когда собаки оказались совсем близко, старый лис очнулся. Нехотя выполз он из-под валежника, вяло затрусил вниз по склону к реке. Ноги его подкашивались, он падал, вновь вставал. Словно ещё дремал на ходу, но продолжал идти.

Волкодавы оставили волчий след. Они с хриплым лаем припустились за лисом, который уже не мог поторапливаться. Он часто останавливался, чтобы отдышаться, опять шагал.

К реке собаки и лис приспели почти одновременно. Старый лис первым ступил в воду, медленно поплыл к противоположному берегу. Собаки разрезали воду за ним следом. Настигли лиса, но не трогали в воде. Они намеревались расправиться с ним на суше.

Лис понимал, что плывёт навстречу гибели: до берега оставалось совсем немного. Он решил не сдаваться, побороться за свою жизнь на воде. Это был его единственный шанс.

Старый лис вдруг развернулся и поплыл навстречу собакам. Такой дерзости волкодавы не ожидали, растерялись. Старый лис шёл на таран, рассчитывая на удачу. Изумлённые собаки расступились. Лис прошёл между ними, даже показал зубы. Собаки рассердились: старый лис их совсем не боялся. Они поплыли за ним, но вдруг раздумали и повернули к берегу. Оттуда они следили за лисом. Никуда ему не деться, сам приплывёт к ним в зубы, пожалует на казнь. Возвратиться назад у лиса не хватит сил: утонет.

В это время по реке несло сухое дерево. Старый лис подплыл к нему, с трудом вскарабкался, вцепился зубами и когтями. Волкодавы бросились за ним в воду, но поняли, что старый лис их перехитрил. Им не догнать сухое дерево: слишком быстрое течение. Они вернулись на берег и для порядка облаивали лиса, пока тот не скрылся за поворотом реки.

Река несла старого лиса. Мимо проплывали большие серебристые рыбы. Они рассекали поверхность воды, помахивали гибкими хвостами. Рыбы выпрыгивали из воды, искрясь под солнцем серебристой чешуёй, плюхались в воду. Брызги светились, как бриллианты.

Рыбы уходили в глубину, вновь выпрыгивали из воды, чтоб взглянуть на храброго старого лиса, поддержать его в трудный час.

Вдруг всплыла большая серая щука. Серебристые рыбы прыснули от неё во все стороны. Щука подплыла под ветви сухого дерева, хищно уставилась на лиса. Словно хотела стащить его в воду.

Старый лис смотрел в щучьи глаза без робости: его не достать. Он даже осмелел и саданул лапой по её морде. Щука ухнула хвостом о воду, обдала брызгами старого лиса, скрылась в глубине.

В середине октября деревня опустела — все дачники уехали в город, и среди домов одиноко бродила кошка. Звали её Ия. Она была в серо-белую полосочку, с острой мордочкой и огромными зелёными глазами. Родилась Ия в городе, спала на мягких подушках, ела из фарфоровой чашки. И вот избалованная аристократка осталась одна в безлюдной деревне.

Случилось это так. Пришла осень. Похолодало. Застучал по крыше назойливый дождь, потемнело в окнах. Хозяйка кошки, бывшая балерина, собралась домой в город. С утра она сказала кошке: «Сиди дома, не шатайся, сегодня уезжаем». Кошка пропустила это мимо ушей и ушла гулять. Целый день хозяйка искала пропавшую, но Ия исчезла. К вечеру подъехала машина, и балерина уехала.

В тот злополучный день кошка убежала к реке. Вода в ней была прозрачной. Среди камней неподвижно стояли жирные плотвицы с оранжево-красными глазами и резвились мальки. Ия осторожно подкралась к воде и начала следить за непонятной жизнью речных жителей. Вдруг плотвицы бросились врассыпную, а мальки ринулись к берегу. Оказалось, из речной травы выскочил остроносый и зубастый щурёнок. Хищник кинулся за плотвичкой, но промазал и нетерпеливо оглянулся вокруг — кого бы прихватить за спину острыми зубами? Мальки скучковались у самого берега и напоминали россыпь серебряных полтинников. Смышлёный щурёнок, едва пошевеливая жёлтыми плавничками, незаметно приближался к берегу. Чтобы спастись, бедным малькам пришлось юркнуть через узкую протоку в лужу у реки. Зубастик не решился пуститься следом. Он развернулся и с достоинством уплыл в свою травяную засаду.

Кошка приметила, что маленькие рыбки не спешат покидать убежище — они затеяли радостный хоровод, весело гоняясь друг за другом. Кошку мальки совсем не боялись, принимая её за небольшой серый холмик.

Ие не терпелось прыгнуть в лужу с маленькими рыбками. Она сгорбилась, напружинилась, но в последнее мгновение передумала и плюхнулась в протоку, соединяющую лужу с рекой, отрезав малькам путь к отступлению. Рыбки заметались и в панике выпрыгивали на берег.

Ия отбрасывала шуструю мелочь подальше от воды и собирала в кучу. Затем она быстро поела и стала терпеливо ждать, когда щурёнок загонит в лужу новую стайку глупых мальков.

К вечеру Ия вспомнила о доме и поспешила в деревню. Кошка была уверена, что хозяйка ждёт её у дома, и поразилась замку на дверях. Она поскреблась в дверь — никто не отозвался. Ия обошла вокруг дома, обследовала сад и огород. На земле валялись жёлтые яблоки, а на грядках бурела увядшая картофельная ботва. И здесь никого не было. Нудно сеял дождь, нагоняя тоску. Кошке не хотелось верить, что её бросили. Ия решила подождать до утра, надеясь завтра увидеть свою кормилицу.

Кошка пробралась на чердак и устроилась ночевать в старом кресле, свернувшись калачиком. Впервые она провела ночь одна.

Ночью выпал снег. В белоснежной деревне стало тихо и одиноко, только чёрные галки сидели на проводах и кричали во всё горло. На рассвете Ия открыла глаза и немного удивилась новой обстановке своего жилища. Она зевнула, потянулась и заглянула в окошко: нет ли у калитки следов хозяйки?

Кошка долго изучала нетронутый снег. Видимо, хозяйка не вернётся. Никогда. Ия тихо, жалобно заныла. Ничего не поделаешь — придётся смириться. Главное — не отчаиваться и заняться делом. Кошка поточила когти о нетёсаный пол, вылизала шершавым язычком шёрстку и умыла лапкой свою симпатичную мордочку. Не могла же она появиться на улице неряхой! Ия выбралась с чердака на улицу и тут же зажмурилась от слепящей белизны снега. В её глазах замелькали хищные зеленоватые искорки. Она встала среди деревни и, растерявшись, не знала, куда податься: бежать за хозяйкой в город и там искать своё жилище среди тысяч бетонных коробок или же остаться зимовать в пустом доме.

Чутьё подсказывало кошке, что её дом где-то за чернеющим вдали лесом. Стоит только перейти поле, обогнуть лесную опушку, и она увидит громадный белый дом с балконами и сверкающими витринами. Она поднимется на третий этаж, подойдёт к знакомой двери и сразу уловит запах жареной трески.

Ия приободрилась и двинулась в путь. Она пробежала через холодное поле и обогнула лес. Только, увы, небоскрёбов и сияющих витрин она не увидела. Её окружала снежная пустыня. Ни дерева, ни кустика — только стога соломы. Ия забеспокоилась — не ошиблась ли она направлением? Может быть, её дом в другой стороне, за рекой? Выглянуло солнце, и первый снег быстро сошёл. Поле стало буро-зелёным, лес пожелтел листьями берёз и клёнов, закраснел спелыми ягодами рябины.

Кошка удивлённо смотрела на алые ягоды, и ей казалось, что сотня рыбок одновременно махнула плавничками. Ия вспомнила речку, где гуляли вкусные рыбы. Вот если бы поймать одну! Вполне хватило бы утолить голод. А если повезёт, со второй можно и поиграть. Как весело прыгает серебристая рыба по траве. Ия схватит её и подбросит лапой. А когда рыба подкатится к самой воде, кошка прыгнет за беглянкой и унесёт её в зубах подальше от берега. Ия так размечталась, что не заметила, как стемнело. Пришлось вернуться в заброшенный дом.

Наступила зима. Снег густо лёг на мокрую землю и больше не таял. Река ещё не замёрзла, но словно вымерла. Сколько ни смотри в речную воду, кроме почерневших водорослей и тёмных камней, ничего не увидишь. Рыбы опустились в глубокие ямы, чтобы протянуть там, в полуспячке до весеннего половодья.

Ия разочарованно отошла от воды и побрела к дому, оставляя на снегу цепочку мокрых следов. Взобравшись на чердак, грустная кошка улеглась в кресле, но вскоре замёрзла. Она вскочила и стала рвать когтями обшивку. Под обшивкой оказался толстый слой поролона. Кошка разодрала поролон на мелкие кусочки и забралась внутрь кресла. Она нагрела дыханием свою нору и быстро уснула. Ей снились рыбы. Большие и маленькие, они вылетали из воды, как ракеты, и опять ныряли в пугающую глубину. На секунду вода замирала, чтобы через мгновение выбросить к небу новую рыбью стаю.

Но вдруг рыбий карнавал окончился, и река опустела, покрылась белоснежной дымкой. Кошка поняла, что уже не спит — её окружала зима.

За домом, на огороде, стояла рябина. Пушистый снег облепил её крону и спрятал гроздья красных ягод. Так бы и простояла рябина всю зиму в белой одежде, если бы не снегири. Красно-синие птицы опустились на дерево и принялись жадно клевать сочные ягоды. Нежная снежная дымка опускалась с веток, обнажая яркие рябиновые плоды. Рябина превратилась в сказочное дерево, украшенное сладкими ягодами и райскими птицами.

Ия совершала привычный обход своих владений и увидела это чудо. Она бесшумно приблизилась к дереву. Сверху на неё падали снежинки и ягоды рябины. Кошка с интересом понюхала рябинину и попробовала на зуб. Сладко-горькая ягода не пришлась ей по вкусу. Ия встряхнула головой, брезгливо перебирая задними лапками снег. Какая гадость! До чего же глупые птицы. Летели бы лучше мышей клевать.

Объев всю рябину, снегири дружно порхнули к небу. Ия ещё долго наблюдала за улетающей стаей — куда же понеслись эти странные летуны?

Стая голодных крыс гуськом двигалась к прорехе в полу. Впереди шествовала самая толстая крыса, глава стаи. За ней ковыляли грызуны поменьше. В самом конце вереницы деловито семенили маленькие крысята.

Кошка осторожно поднялась в кресле узнать, кто потревожил её среди ночи. Она порой встречала серых разбойников в городе и деревне, но только сейчас подумала об этих прожорливых животных как о своей добыче. Кошка спустилась по столбу и, пригнувшись к полу, притаилась за пустой бочкой.

Ненасытные воришки вовсю жировали в погребе, похрустывая морковью и картошкой. Их возня и ночное пиршество продолжались долго, но Ия терпеливо ждала, пока обжоры оставят погреб.

Наконец из лаза в полу показалась усатая мордочка атаманши. Она едва пролезла через дыру: её живот был до отвала набит дармовой картошкой и морковью. Следом за атаманшей выкатились из дыры и остальные грызуны. Последним выскочил маленький крысёнок. Ия легко поймала его, прижала лапкой к полу и придавила зубами. Крысёнок отчаянно пискнул. Его братья и сёстры разбежались в страшной суматохе по углам и притаились.

Кошка принялась забавляться живой игрушкой. Она то отпускала крысёнка, то догоняла и держала его когтистой лапой. В конце концов несчастный вырвался и шмыгнул под старый шкаф. Хотя дичающая аристократка и упустила пленника, она поняла, что холодной зимой не умрёт от голода.

В деревню ворвалась одичавшая собачья стая. Верховодила шайкой большая лохматая собака с короткими ушами. С вожаком были четыре дворняжки — злобные и трусливые.

Отощавшие собаки не знали, что зимой в деревне нечем поживиться. Вконец изголодавшись, они стали подкапываться под сарай, откуда летом уволокли несколько кур. Ия возмущённо наблюдала за ними с крыши дома. Налётчики заметили нахальную кошку и громко, яростно залаяли. Любопытная Ия своим пристальным взглядом довела собак до бешенства. Свора гавкала до хрипоты, до густой пены на мордах. Но Ия чувствовала себя в полной безопасности и презрительно поглядывала сверху на разбушевавшихся бродяг.

Псы, видимо, надеялись, что кошка, в конце концов, испугается и убежит с глаз долой. Не могли же они при такой зоркой свидетельнице заниматься воровскими делами. А Ия всё не уходила.

Зверюги забыли про подкоп и голод и не сводили безумных глаз с кошки. Собаки так обессилели от бесполезного лая, что свалились на снег, стыдливо поглядывая на победительницу. Отдышавшись, они поджали хвосты, прижали уши и с позором убрались из деревни.

В подполе шумно ужинали крысы. Эти грязные животные вызывали у кошки отвращение, но другой еды не было. Ия проголодалась, и ей хотелось вцепиться в самую жирную крысу, а потом утащить добычу на чердак. Там она съест половину, а остальное спрячет на чёрный день.

Ия бесшумно спустилась вниз и затаилась у дыры. Зубастые овощееды закончили свою трапезу и потянулись к выходу. Первой из подполья, как и всегда, вылезла усатая бригадирша. Крыса настороженно повела носом, но не уловила опасности.

Ия собралась для прыжка. Она выгнула спину, распушила хвост, и её острые когти вылезли из мягких подушечек, готовые полоснуть жертву стальными лезвиями. Голод сделал своё дело — аристократка дичала.

Атаманша выбралась из дыры и ещё раз принюхалась. В этот миг кошка прыгнула на крысу. Та успела отскочить в сторону и показать зубы-иглы. Крысиная стая в панике заметалась в подполе, отыскивая новые выходы. Глава стаи и не думала сдаваться. За свою долгую жизнь она немало натерпелась от кошачьего племени. Главное, что крыса твёрдо знала — не дать схватить себя за самое нежное место — шею.

Ия замахнулась на крысу лапой, но, увидев её оскаленные зубы, испугалась. Никогда бы кошка не бросилась на такое опасное животное, если бы не голод.

Ия отвлекла крысу лапой, полосуя воздух над её головой, и вдруг впилась в неё острыми когтями. Раненая крыса взвизгнула, вывернулась и повисла на кошачьей шее.

От безумной боли Ия громко заголосила и со всей силы хрястнула крысу когтистой лапой. Оглушённая соперница разжала зубы и свалилась на пол. Кошка молниеносно придушила её. Так домашняя кошка стала безжалостной охотницей.

Всю ночь шёл снег. Он завалил деревенские домики, прогнул ветви деревьев. Ия вышла прогуляться. Проходя околицей мимо стога соломы, она спугнула зайчишку. Косой выскочил у кошки перед носом, обдав снежной пылью, и понёсся к лесу.

Ия обнюхала заячью лёжку в снегу, где тот хоронился от стужи и врагов. Кошка ужаснулась, как можно спать в холодном, мокром снегу? Затем она медленно побрела вдоль заячьего следа и вскоре заметила серые уши, торчащие над белым снегом. Ушастик окопался на новом месте, надеясь, что путаными, хитроумными следами сбил кошку с толку.

Ию раздирало любопытство. Что за странная зверюшка? Она подкралась к зайцу. Тот от испуга прижал уши и замер. Кошка остановилась. Очень уж крупная добыча. Это не мышь и даже не крыса. А уши такие большие, что даже страшно.

Пока Ия так размышляла, зайчишка решил, что сейчас в него кто-то вцепится. Он подскочил над лёжкой и дал такого стрекача, что нельзя было разобрать, зверь ли это бежит или быстро катится светло-серый шар. Кошка завистливо посмотрела ему вслед. Разве такого догонишь?

В солнечную погоду Ия вышла мышковать в поле. Она побежала к стогам — там мыши квартировали с осени. Здесь оставалось много пшеничного зерна и было тепло от тлеющей соломы.

Вначале она забралась на стог и осмотрела окрестности. Отсюда хорошо была видна деревня. И вдруг кошка заметила лису. Она бодро бежала к стогу. В этот морозный день лисий оранжево-красный хвост языком пламени стелился по белому снегу. Лиса подбежала к стогу и замерла, прислушиваясь к мышиному шороху. Бросок — и бедная норушка в зубах у ловкой хищницы.

Ия с интересом следила со стога, как молниеносно лиса прижимает мышей лапой и хватает зубами. Насытившись, охотница разворошила в соломе ямку и улеглась отдохнуть. Укрывшись тёплым хвостом, как одеялом, она задремала. Время от времени рыжая во сне вздрагивала, поднимала голову и прислушивалась к гудящему ветру — не слышно ли лая охотничьих собак? Кошке захотелось поближе рассмотреть незнакомку. Ия чуть-чуть шевельнулась в своей засаде. Но этого оказалось достаточно. Лиса насторожилась, мгновенно спрыгнула на землю и заструилась по полю солнечной змейкой. Кошка даже загрустила: когда ещё такую красавицу встретишь?

Из соседней заречной деревни к дому Ии приплёлся кот. Привели его сюда кошачьи следы, которые он унюхал в поле. Кот подошёл к кошкиному дому и принялся громко распевать серенады. Услышав любовные трели, Ия выглянула в чердачное окошко. Кот был серо-белого цвета, усатый, с крупной головой. Он поднялся на крышу и подошёл к чердачному окну. Ия смотрела на него с интересом. Кот понюхал стекло и завопил ещё отчаяннее.

Ия смилостивилась и вышла на крышу к нетерпеливому поклоннику. Самоуверенный кот попытался кошку понюхать, но получил увесистый удар лапой по морде. Оскорблённый кавалер попятился от сердитой невесты, раздувая усы и помахивая пушистым хвостом.

Ия не убежала, но села от кота подальше. Парочка долго сидела на крыше, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие друг к другу. Наконец коту надоело общаться на расстоянии, и он попытался вновь приблизиться. Занесённая над ним острая лапа напомнила о поцарапанном носе.

Усатый красавец разочаровался в такой привередливой кошке. К такому он не привык. И не хотел привыкать. Он спустился на землю и, не оглядываясь, побрёл к себе домой. Ничего. Авось упрямица одумается и сама прибежит в гости. И не такие прибегали.

Ия ещё долго наблюдала за ухажёром с крыши. Она была уверена, что кот вернётся. И знала когда — в марте.

В лесу Ия заметила рыжую белку, которая прыгала с ветки на ветку в поисках еловых шишек. Белка отгрызла на ветке большую шишку, взяла передними лапками и стала ловко шелушить и поедать орешки. Кошка в это время очутилась под елью, и белка вмиг оцепенела, испуганно уставившись на хищницу карими глазами. Убегать по верхушкам деревьев или притаиться среди густого лапника? Ие хотелось подняться по высокому дереву, чтобы познакомиться с белкой. Кошка изо всех сил цеплялась за кору, ползла вверх — и вдруг на неё упал ком снега. Белка прыгнула на соседнее дерево, подальше от любопытной кошки.

С большим трудом кошка поднялась на вершину ели, но белки и след простыл. Ия посмотрела вниз, и ей стало очень страшно — на какую же высоту её занесло! От страха кошка не могла вытащить когти из еловой коры и верещала на весь лес. Кричи не кричи, а выбираться из этой истории придётся самой.

Кое-как, с оглядкой и страхом, любительница приключений спустилась на снег и во всю прыть помчалась к дому. Куда только не заносит кошку её любопытство!

Однажды Ия охотилась в поле за мышами. Полёвки бегали под снегом, и кошка ловила момент, чтобы вонзить лапу в снег и схватить зверька. Вдруг вокруг неё взорвались фонтанчики снега и вместе со снежной пылью вылетели перепуганные серые куропатки. Они яростно хлопали крыльями и стремительно летели к лесу.

Ия так испугалась, что упала на снег и боялась шевельнуться. Но тут под ней что-то завозилось. Кошка подпрыгнула и зло зашипела. Из-под наста неуклюже выбиралась серая птица, ещё мгновение — и она взмыла бы в небо.

Ия схватила зубами куропатку за хвост. Та захлопала крыльями по кошкиной морде, пытаясь вырваться. Ия крепко держала птицу, вонзив в неё когти. Куропатка не сдавалась, старалась подняться в воздух. Но силы птицы таяли, она ослабла и притихла. Ия ещё долго сидела в поле и рвала зубами куропатку. Нежное мясо ей так понравилось, что она несколько дней бегала по полю в надежде поймать куропатку.

Птицы больше не попадались. В бесполезных поисках кошка совсем оголодала и отощала. Тогда Ия бросила это бестолковое занятие и возвратилась к своим мышам. Может быть, они не такие вкусные, зато их под снегом снуёт целая армия. Лучше мышь в зубах, чем куропатка в небе.

Незаметно прошла зима, и подкралась весна. Днём стучала капель, а к вечеру свисали с крыши прозрачные льдинки.

Ия любила в полдень погреться на солнышке. Железо на крыше разогревалось, напоминая ей тёплую печку. Кошка млела на железной лежанке и мечтала, когда сойдёт на реке лёд.

И однажды её мечты сбылись — загрохотал ледоход. Громадные льдины наезжали друг на друга и сталкивались со скрежетом и стуком. Их выносило на берег. Под весенним солнцем льдины плакали ручейками воды.

Кошка услышала необычный гул на реке и побежала взглянуть, что там случилось. Ия спустилась к реке. В небольшом заливе ещё стоял лёд. Кошка смело побежала по льду в надежде увидеть под ледяной мглой живых рыб. Она так увлеклась, что не заметила, как лёд отошёл от берега. Кошка оказалась на плавучем острове. Ия закружилась на месте, не зная, что делать. Прыгать на берег было поздно, а плавала она плохо.

Вдруг кошкина льдина ударилась о другую, вздыбилась. Ия уцепилась когтями за разбухший лёд, стараясь не свалиться в ледяную воду. Ей ничего не оставалось делать, как прыгать с льдины на льдину на свой страх и риск. Кошка проворно и с большой ловкостью добралась до противоположного берега, уселась на сухом пригорке и стала думать, как же перейти эту сумасшедшую реку, чтобы попасть домой.

Неожиданно кошка увидела старика, который ловил рыбу намёткой. К длинному шесту была привязана сетка. Рыбак опускал сетку в воду и волочил по дну к берегу. Попадались щуки, окуни и много пузатой мелочи, которую рыбак бросал на землю.

Голодная Ия тихо шла за рыбаком, поедая прыгающих рыбок. Старик заметил её.

— Вроде не здешняя будешь?

Ия оторвалась от еды и жалобно мяукнула, жалуясь на свою горькую долю.

— Пойдём, я тебя с моим котом познакомлю, — засмеялся рыбак и подкинул Ие маленького окунька.

Ия покорно ступала за стариком. Временами она тёрлась о его грязные сапоги и довольно урчала.

У дома рыбака ожидал огромный пушистый кот. Он был не дурак похрустеть свежей рыбкой. Котяра даже не обратил внимания на Ию и стал подхалимничать перед хозяином. Он вился у его ног, как скользкий налим, и заискивающе смотрел рыбаку в глаза.

Хозяин не пожалел коту плотвичку. Тот ловко поймал рыбку зубами. Ия осторожно подкралась к своему кавалеру, надеясь, что тот узнал её и поделится с ней пищей. Но кот тут же прижал уши, дёрнул хвостом, и шерсть на нём взъерошилась.

Ия отвернулась от жадины и пошла за рыбаком в дом.

— Слышь, мать, — сказал рыбак жене, — эта кошка из деревни за рекой. Ещё летом её приметил.

Вошёл кот, облизывая усы после вкусного ужина. Он подошёл к Ие, желая рассказать о своей пылкой любви. Ухажёр сел напротив кошки и запел свои котовские арии.

Ия некоторое время слушала его, но вскоре ей опротивело смотреть на скрягу. Она широко зевнула, вышла во двор и побрела к реке. Кошка надеялась отыскать на берегу завалящую рыбку и мост, чтобы оказаться дома. Рыбки она действительно поела, а вот переправу не нашла. Только бурлящая мутная вода неслась мимо. Путешественница долго шла вниз по течению, надеясь на чудо. Не знала бедолага, что единственный в этих краях мост ещё в прошлом году подхватил ледоход и разбросал по топким берегам.

На следующий день рыбак увидел несчастную Ию у кромки реки и решил ей помочь. Он отвязал лодку и подплыл к кошке. Ия никогда не каталась на лодке и боялась в неё запрыгнуть.

— Ну иди не трусь, — звал Ию рыбак.

Кошка испуганно кричала и от страха не могла ступить ни шага. Пришлось рыбаку ухватить трусиху за шиворот и мягко опустить в лодку. Ия забилась под сиденье и боялась пошевелиться. О лодку плескались тёмные весенние волны и бились острые льдины. Течение постепенно сносило лодку за деревню, и рыбаку пришлось приналечь на вёсла, звучно скрипевшие в уключинах. Наконец лодка уткнулась в берег.

— Ну беги, — сказал рыбак на прощание, — дожидайся хозяйку. Ия вылезла из-под сиденья, робко выглянула из лодки и увидела ровный берег и знакомую тропинку, бегущую в деревню. Кошка обрадовалась и смело выпрыгнула из лодки. Ия припустила к своему жилищу. Ей не терпелось взглянуть, на месте ли её дом и не унесло ли его большой водой?

Через неделю вода в реке спала и очистилась ото льда. Заметно потеплело. Проснувшаяся рыба поспешила к берегу, чтобы вдоволь понежиться в тёплой воде.

Ия каждый день ходила к реке ловить рыбёшку. Однажды она увидела большого окуня. Он преследовал уклеек, хищно чмокая ртом в предвкушении сытного завтрака.

На дне реки кошка заметила огромных медно-оранжевых лещей. Они рылись в иле, глотая юрких красных червячков. Вскоре к ним присоединилась стая подлещиков. Лещи дружно взрыхляли речное дно, и на поверхности воды лопались пузырьки воздуха.

Плоские и широкие рыбы не боялись угодить на обед к окуню — подавится. Хитрецы-мальки вились вокруг лещей, подбирая остатки их пиршества, и чувствовали себя в безопасности.

Окуню сегодня не везло. Хищник только растерянно хлопал большим ртом, в который не попало ни одной верхоплавки. Он долго наблюдал за мальками, прятавшимися за широкими лещиными спинами. Наконец окунёвое терпение лопнуло. Он решил отбить рыбок от лещиного прикрытия. Окунище стремительно метнулся в атаку. Лещи миролюбиво отплыли в сторону, а мальки шарахнулись к берегу.

Словно крошечная подводная лодка, тут же из глубины всплыл щурёнок. Он разгадал окунёвый манёвр и бросился ему на подмогу с раскрытой пастью. Мальки, опережая друг друга, очутились в луже у берега. Не повезло лупоглазому. Он столкнулся нос к носу со щурёнком и так испугался внезапной встрече, что выпрыгнул из воды и бултыхнулся в лужу к насмерть перепуганным рыбкам. Окунь пытался сигануть обратно в реку, но кошка цепко ухватила его на лету.

Такой удачи Ия ещё не знала. Кошка отнесла большую рыбу подальше от воды, от того жадного щурёнка. Ещё изловчится, выскочит на берег и отберёт краснопёрого.

На следующий день утром прилетели скворцы. Они подняли такой гвалт, что Ия проснулась. Она вышла на крышу и увидела стаю горластых птиц, которые чёрными клубками сидели на сухом тополе. Скворцы радовались, что наконец-то вернулись домой, где можно свить гнёзда.

Ие захотелось разглядеть горлопанов поближе и поймать одного из них. Она была сыта, но охотничий инстинкт подталкивал её спуститься с крыши и подойти к дереву. Кошка начала осторожно карабкаться по стволу тополя. Скворцы сразу смекнули, зачем кошка поднимается к ним в гости. Они сорвались всей ватагой с тополя и яростным смерчем закружились над кошкой. Ия в испуге спрятала голову под сук. Скворцы со свистом проносились перед кошачьим носом, и острые клювы, казалось, вот-вот продырявят ей шкуру. Ия уже и не думала об охоте. Она старалась как можно скорее спуститься с дерева. Осмелевшим птицам удалось несколько раз больно клюнуть Ию в спину, и кошка орала, как сирена «Скорой помощи».

Наконец любительница острых ощущений спрыгнула на землю и метнулась под сарай. До самого вечера пролежала она в своём укрытии, боясь высунуть нос на улицу. Больше Ия на птиц не зарилась. Разве их одолеешь? Целой стаей на одну кошку!

В полях распустились первые цветы. Весеннюю землю украшали белые ромашки и жёлтые одуванчики. Неутомимые пчёлы вовсю летали над лугом в поисках сладкого нектара. Ия решила поиграть с маленькими трудягами. Она стала носиться за ними по траве и ловить лапой. Пчелы увёртывались, сердито жужжали и продолжали заниматься своей работой. Они надеялись, что кошка устанет, разомлеет среди пахучих цветов и забудет о них. Но не тут-то было! Ия бегала от цветка к цветку, подбрасывая собирателей мёда, словно крошечные мячики.

Пчёлам надоела приставучая кошка, и они рассердились не на шутку. Когда в очередной раз Ия пыталась достать парящее насекомое, пчела спикировала ей на лапу и выпустила жало. Ия завизжала от боли и принялась зализывать ужаленное место.

Проворные пчёлы продолжали без устали добывать мёд, но теперь Ия даже не замечала их. Эти мохнатые злючки совсем не любят играть. Им бы только работать с утра до вечера. Разве это жизнь?

На заднем дворе за кучей мусора притаился уж. Люди его принимали за гадюку и старались держаться подальше. А вот Ие уж был очень любопытен. Кошка с самого утра наблюдала за лежащим змеем. Он был похож на огромного дождевого червя, выползшего из земли во время ливня.

Кошка медленно приблизилась к ужу — она хотела потрогать лапкой его гладкое тело. Тот вдруг зашипел и стал медленно уползать в кучу мусора. Кошка отпрыгнула в сторону и притаилась. Она ждала, не покажется ли из хлама желтоватая голова.

Так она просидела с полчаса. Вдруг прошлогодние ветки зашевелились, и уж появился вновь. Он внимательно посмотрел на кошку. Не собирается ли она его съесть? Ия миролюбиво помахивала хвостом. Уж уполз под сарай и вскоре поймал там мышь. Со своей добычей он выполз из-под сарая — не иначе, как похвастаться перед кошкой. Ия с удивлением смотрела на ползучего мышелова. Уж не родственник ли он ей? Хоть нет на нём ни шерсти, ни когтистых лапок, зато мышей хватает ловчее самой прыткой кошки.

С самого утра кошка почуяла, что её хозяйка в городе собирает вещи в дорогу.

Балерина действительно уже паковала чемоданы для дачи и вспоминала о своей кошке, брошенной в холодном доме.

Ия долго смотрела в сторону леса. Оттуда, за десятки километров, она, казалось, слышала зовущий хозяйский голос.

На следующий день кошка уже сидела на лавочке у калитки и дожидалась свою балерину. Из-за леса неожиданно выскочила машина. Хозяйка издалека узнала свою ненаглядную и махнула ей рукой из окна автомобиля.

«Жигули» остановились у дома. Балерина подбежала к любимой кошке, пытаясь её погладить, но Ия недовольно фыркнула и спрыгнула с лавочки на землю.

— Ия, милая, иди ко мне. Что ты фыркаешь? Совсем одичала бедняга…

Кошка пристально посмотрела на хозяйку, словно не узнавая её. Знакомая, но чужая женщина жалостно смотрела на Ию.

— Ну я же не виновата, — оправдывалась балерина. — Я тебя предупреждала… Пришла машина, тебя нет. Что мне было делать?

Женщина протянула к кошке руку. Ия вспомнила знакомый запах. Уют дома. Тепло мягкой постели. Ей захотелось вернуться в это сытое прошлое.

Но уже в следующее мгновение она смотрела в поле, откуда дул травянистый цветочный ветер. За полем светлела река, где двигаются царственные рыбы, окрашенные в цвета солнца, неба и далёких звёзд. Ия прошла мимо хозяйки. Балерина умоляла кошку вернуться, вспомнить о том, как дружно они жили вместе. Ия не слушала. Ничто уже не связывало её с прошлой жизнью, потому что она научилась быть свободной.

Маленькая пчёлка Ти родилась в тяжёлые времена. В улье никто не работал. Её старшие сёстры не лепили новые гнёзда, не летали за нектаром. Пчёлы-вентиляторщицы перестали махать крылышками, в улье стало не продохнуть. И даже пчёлы-сторожа ушли со своего поста. В улей тут же проникли воры: осы, муравьи, шершни. Пчёлы из соседских ульев тоже позарились на чужое добро. Улей грабили, но никто не сопротивлялся. В улье сначала было темно, потом засветились два входа. Ти, как всякая пчела, имела пять глаз: два по бокам и три на макушке. Она знала, что взошло солнце и накрыло лучами крышу улья. Сразу посветлело. Голодная Ти побрела искать еду.

Она подбежала к своим старшим сёстрам, сосущим мёд. Они сбились в большой шар, и он крутился на сотах, как клубок на спицах. Тут же копошились трутни. Среди рабочих пчёл трутни казались великанами, но были беззащитны: природа не наградила их жалами. Они совсем не работали, но ели за троих. Трутни давали жизнь всему пчелиному царству, но рабочие пчёлы об этом не догадывались. Эту тайну знали только матушки-царицы из других ульев. Дома их терпели. Ти хотела забраться на гудящий и шелестящий пчелиный клубок, чтоб глотнуть каплю нектара, но испугалась. Она поползла к выходу. Там золотисто переливался солнечный свет. Он напоминал светлый мёд. Ти выбралась на прилётную доску и осмотрелась.

Рядом стоял большой дом под красной черепицей. Над ульем свисали яблоки. Иногда они падали на крышу улья. Перепуганные пчёлы вылетали на шум, а потом возвращались в своё жилище.

Солнце согрело Ти. Впереди у неё была огромная жизнь — целых тридцать пять дней. Больше рабочая пчела не живет.

Хозяин появлялся в своём загородном доме редко и за пчёлами не следил. Соседям говорил, что пчела существо природное, дикое, человек насильно посадил её в деревянный домик, чтоб мёд из неё выкачивать. А у него по-другому — живи, жужжи и радуйся свободе. А от свободы случилась беда.

Главная пчела, матушка Бо, состарилась. Это рабочие пчёлы живут тридцать пять дней, а матушка — до пяти лет. Потому что кормят её пчелиным молочком. А сами едят только пчелиный хлеб — смесь цветочной пыльцы и нектара. Бо жила три года, и силы её иссякли. В улье рождалось всё меньше и меньше пчёл: не хватало работниц. И пчёлы решили матушку Бо выгнать из улья. Но прежде она должна была отложить яйцо для новой молодой правительницы. Матушка Бо не хотела этого делать. И тогда пчёлы стали её заставлять.

Телохранители её предали и подались в сторожа. Но Бо не сдавалась. Она цеплялась ножками за соты, тормозила толстым брюшком. И так впивалась челюстями в соты, что из ячеек брызгал мёд.

Счастливое детство Ти длилось целых три дня. На четвёртый она начала работать. Специальности Ти ещё не имела, ей поручили самую простую работу — чистить гнёзда. Ти очень старалась. Залезала в гнездо с головой и старательно скребла грязные стенки коготками. Она покрылась грязью с головы до кончика брюшка, но гордилась своим рабочим видом. Её старания заметили и доверили ухаживать за личинками — будущими рабочими пчёлами. Она стала кормилицей. Эта работа ей очень понравилась. Личинки всё время просили есть. Ти кормила их смесью нектара и цветочной пыльцы. Она устраивала им баню. Приносила в зобике росу, поливала малюток тёплой водичкой и растирала усиками. Потом её перевели в уборщицы. Это была нужная работа — очищать дно улья от погибших воров-муравьёв и ос. Ти выбрасывала их из улья в траву, где добычу ждали проворные жабы. Затем она подметала пол. Быстро махала крылышками, едва касаясь дна, и гнала пылинки к выходу. Потом её включили в бригаду строителей восковых сот. Ти лепила шестигранные ячейки так плотно друг к другу, словно родилась строительницей. Их идеальная форма всегда восхищала людей.

Один трудовой день привычно сменялся другим. Наконец наступил праздник. Матушка Бо покидала улей. С ней улетала часть пчёл. Те, кто остались, радовались, что в улье будет просторней. И вместе со всем пчелиным народом радовалась Ти. Она думала, что иначе не бывает. А иначе и не бывает.

Матушка Бо заранее приготовилась к отлёту. Посланные пчёлы-разведчицы отыскали большое сухое дупло. Рабочие пчёлы касались разведчиц усиками. От них пахло дубовой корой. Всё в улье было готово к отлёту, но вдруг полил сильный дождь. Вылет отложили.

В это время родилась новая хозяйка улья пчела матушка Ло. Она выползла из своего гнезда. Вокруг неё тут же образовалась свита из новых пчёл. Её умывали, массировали усиками, потчевали молочком. Кормилицы выстроились в очередь, всячески пытаясь доказать свою любовь и преданность. Ти тоже заняла очередь из любопытства. Когда она предстала перед новой хозяйкой, та ожидала от неё вкусного подарка. У Ти ничего не нашлось, и Ло её чуть не ужалила.

А дождь всё лил и лил. В улье оказались две хозяйки — матушка Бо и матушка Ло. Матушка Бо не хотела драки. Она знала, что завтра, когда солнце подсушит улей, улетит навсегда. Но Ло не хотела ждать. Ей не терпелось править сейчас.

Ти крутилась вокруг старших сестёр — ей всё было очень интересно. Её затянуло в центр пчелиного шара. Ти отчаянно пищала, пыталась вылезти. Ничего не получалось. Пчёлы натужно гудели, предчувствуя смертельную схватку.

Вокруг старой Бо и молодой Ло забегали пчёлы. Две матушки побежали навстречу друг другу, грозно трепеща крылышками и покачивая брюшками. Вначале они коснулись друг дружки усиками, стараясь найти уязвимые места для удара. Потом встали на задние ножки, словно боксёры перед боем. Пчёлы возбуждённо кружили вокруг них. Ти и не заметила, как влилась в этот быстрый хоровод. Вместе с сёстрами она совершала один круг за другим.

Вдруг Ло быстро заработала передними ножками, опрокинула соперницу на спину, стремясь вонзить жало в голову. Казалось, ещё мгновение, и матушка Бо погибнет. Но тут стареющая, однако ещё сильная Бо воткнула острые коготки в брюшко противницы и сбросила её с себя. Не давая опомниться, поднялась в воздух, спикировала на Ло и вонзила жало в её спину. Ло вяло повернулась набок и поползла в угол улья. Там она судорожно дёргала ножками, дрожала усиками. Если б она выжила, пчёлы всё равно не признали бы её.

Никто не признаёт побеждённых. Ло упала на дно улья и стала обычным мусором. Уборщица Ти вымела её из улья.

Работа есть работа.

Матушка Бо победила, но ей всё равно пришлось покинуть улей. Ранним утром она улетела. С ней улетело много пчёл. Это были очень опытные сборщицы нектара. Осталась одна зелёная молодёжь. Она сутками танцевала и поедала зимние запасы. Изводила духота. Ти махала крылышками у входа. Она стала вентиляторщицей. Но нагретый улей одна, даже самая старательная пчела, не охладит. В улье было сухо. Ти поспешила за водой. Она выбежала на прилётную доску. Солнце стояло в зените, но под ульем ещё поблёскивали капли росы. Ти набрала в зобик росинку. Вначале она разнесла капельку по улью, а потом что есть сил принялась махать крылышками. Ти старательно работала, но духота всё равно не проходила.

И тут в улей заглянула мышь. Её сразу опьянил запах мёда. Проскочив мимо Ти, мышь бросилась к медовым сотам. Опасность сразу сплотила пчёл. Они оторвались от еды, разом набросились на воровку. Пчёлы кололи жалами мышиную спину, и сами гибли: жала оставались в плотной мышиной коже.

Мышь крутила остреньким носом, вертела хвостом, пытаясь отогнать пчёл, которые облепили её со всех сторон. Мышь пожирала мёд, несмотря на укусы. Пчелиный яд начинал действовать. Мышь недоуменно встряхивала головой, подёргивала хвостиком и полуживая продолжала глотать мёд.

Ти прицелилась ужалить воровку в нос. Та опрокинулась на спину с оскаленными, жёлтыми от мёда зубами. Ти с трудом вырвала свои лапки из мёда на мышиных зубах.

После этой схватки Ти доверили одну из самых важных должностей в улье. Она стала сторожем.

Во время первого дежурства Ти произошли два события. Первое — на заре в улье родилась новая хозяйка улья. Назвали её матушкой По. Пчёлы подскочили к ней, стали расчёсывать, предлагать молочко. По отвергла их заботы и перво-наперво уничтожила возможных соперниц. Она проколола их гнёзда с личинками одно за другим. Её власти ничего не угрожало. И все поняли, что в улье будет порядок.

Пчёлы сразу вернулись к работе. Каждая к своему делу. И даже самые старые потихоньку, с передышками, выползали из улья и таскали воду.

Второе происшествие случилось ночью — в улей двинулись муравьи. Они предполагали, что улей бесхозный, но просчитались. Ти сразу уловила запах муравьиной кислоты. Она подняла тревогу. Первая атака была отбита охраной. Муравьёв кололи жалами. Пчёлы не гибли: жала не застревали в хрупких насекомых. На прилётной доске быстро вырос холмик из убитых муравьёв. На вершине маячила Ти. Она зависала в воздухе и жалила врагов сверху.

Но это было только начало. За первой волной муравьёв пришла вторая. Грабители ползли в улей чёрной лентой. Им удалось разрушить несколько сот с мёдом, но никто из разбойников не выскользнул из улья живым. К восходу солнца на полу валялись тысячи убитых врагов и разносился едкий запах муравьиной кислоты. Уборщицы не успевали выволакивать мёртвых из улья. Толстые жабы ловили свою добычу на лету.

После этого случая Ти стала приёмщицей нектара. В улье это была самая высокая должность. Выше её только должность сборщицы нектара.

Работа приёмщицы такая: принимай от пчёл нектар и разливай по ячейкам. На этой работе Ти поняла, что в улье полно лодырей, которые только притворяются рабочими пчёлами. Некоторые обманщицы из улья не вылезают. Строит пчела восковые ячейки для мёда, и притворяшка вертится рядом. Суёт свой носик в готовые ячейки, словно помогает в работе. Подметает работница пол — тоже помашет крылышками: вроде старается. Заливает приёмщица нектаром ячейки — и тут ей место. Так целый день притворяшки и шатаются по улью, лениво перебирая крылышками.

Вот на прилётную доску присела такая бездельница. Она деловито шевелит брюшком, усиками, приседает, кланяется, словно артистка. Рассказывает языком танца, что летала с цветка на цветок. А нектара у неё нет. Лентяйка целый день просидела на крыше улья, греясь на солнышке.

Даже среди пчёл почтенного возраста — водоносов — Ти приметила обманщиц. Они целыми днями прохлаждались в кусте шиповника.

Таких притворяшек немного, и пчёлы их терпели, потому что в случае беды они защищали улей наравне со всеми. Тут уж не притворишься.

На семнадцатый день жизни Ти начала главную пчелиную работу. Она полетела за нектаром. Пчёлы-разведчицы подсказали ей, куда лететь. Ти летела над цветочным лугом. Синие васильки вспыхивали в глазах Ти бирюзой, а жёлтые ромашки переливались золотом. И только маки и красные розы она видела чёрными. Так устроен пчелиный глаз. Поэтому пчёлы никогда не садятся на красные цветы.

Глазами на макушке Ти всматривалась в голубизну неба. Оттуда часто приходили испытания. Вот и сейчас над ней кружился злейший пчелиный враг — серая стрекоза.

Пчела всегда летит по прямой. Так устроены её крылья. Ти пыталась махать крылышками как можно чаще, но стрекоза догоняла её. Она вытянула свои длинные острые лапки, чтобы схватить добычу. Тень врага мелькнула над Ти. Но тут она почувствовала сладкий запах нектара. В траве валялась банка с остатками персикового джема. Ти спланировала в густую траву и залетела в банку. Стрекоза покружилась над банкой и взмыла в небо. Её крылышки засеребрились под солнцем.

Ти возвращалась домой, нагруженная персиковым нектаром. Она летела медленно, её крылышки ослабели. Она испытывала голод, но не смела проглотить даже каплю. Нектар принадлежал не ей, а улью.

Путь был не близким. Ти совсем обессилела и опустилась на черёмуховый куст. Солнце садилось за лес. Оно было словно в трещинах. Таким его видели глаза Ти. Для пчёл всё, как мозаика.

Уставшая пчела не заметила, как сверху спускался паук. Он быстро сучил ножками, выпуская из брюшка тонкую прочную паутинку. Паук завис над Ти. Он приготовился бросить на свою жертву паутинную сеть. Ти углядела опасность. Она взлетела, но зацепилась ножкой за паутинку. Пчела потащила паука за собой. Паук пытался втянуть паутинку в себя, чтобы подобраться к пчеле, но сильный ветер относил его в сторону. Наконец паутинка лопнула, и паук упал на землю, где его схватила длиннохвостая ящерица.

Ти с трудом долетела до улья. Вокруг неё сразу собрались пчёлы. И каждая старалась коснуться Ти усиком, чтобы запомнить незнакомый в округе персиковый запах. И хотя Ти очень устала, она начала танцевать, рассказывая, где находится это место.

На следующее утро сотни пчёл отправились туда. Приёмщицы не успевали принимать богатую добычу.

Солнце встало над лесом, выхватило из тумана улей. Ти первой выползла на прилётную доску. Она думала, что разбитые банки с нектаром раскиданы по всей земле. Только не ленись таскать его в свой улей. Ти полетела к дубовому лесу. Навстречу ей двигались чужие пчёлы. Они летели так плотно, что Ти едва протиснулась сквозь их строй. Встречные пчёлы пропускали её, открыв узкий коридор.

В глубине леса рос огромный корявый дуб. Вершина его высохла. Там чернело дупло. Оно находилось с южной стороны, сюда не задувал северный ветер.

Вначале Ти села на верхушку дуба. Из дупла доносился дурманящий запах дикого мёда. У Ти закружилась голова. Там была не банка с джемом, а целый бочонок. Она понимала, что это чужой улей и пробраться в него не просто, а даже опасно. Но решила: будь что будет.

Она не знала, что это улей Бо, а пчёлы — её родные сёстры. У пчёл свои — только те, кто живёт рядом.

Ти, крадясь, сползала по дереву к дуплу. Охрана сразу насторожилась, построилась у входа в шеренгу. Ти весело помахивала брюшком. Она силилась обмануть сторожей и прикинуться своей. Но охранники сразу распознали чужую и сомкнулись теснее.

Ти не полезла на рожон. Она предпочла толкаться среди прилетевших пчёл. Те подумали, что Ти заблудилась и голодна. Её угостили нектаром и цветочной пыльцой. Ти не брезговала угощением и ползала вокруг дупла. Она так мельтешила перед сторожами, что те перестали обращать на неё внимание. Но когда Ти заползала в дупло, сторожа заподозрили неладное. Они понюхали её усиками. Но Ти так долго ползала по дереву, что пахла дубовой корой, как своя.

Сторожа пропустили её. В диком улье стенки были неровные, извилистые. Висели янтарные, душистые соты с мёдом. Ти прогрызла в одной ячейке дырочку.

Её зобик наполнялся мёдом. Пчёлы растерянно заметались вокруг неё. Разве можно поедать зимние запасы? Улей недовольно загудел. Прибежали сторожа и на всякий случай ещё раз обнюхали её усиками. От неё веяло своим дубом и своим мёдом. Сторожа немного покрутились вокруг Ти и вернулись на свой пост.

Ти быстро загрузилась мёдом и по копошащимся пчёлам пробралась к выходу. Воспарила над лесом, и попутный ветер понёс её домой.

Вернувшись в улей, Ти начала танцевать. Вертелась на месте, ходила кругами, подпрыгивала. Пчёлы окружили её, повторяли все её повороты. Рассказ Ти переполошил весь улей. Каждая пчела прикасалась к ней усиками, чтобы услышать запахи дикого мёда. Он казался им слаще и душистее своего.

Наутро Ти первой оторвалась от прилётной доски. За ней устремились другие пчёлы. Воздушная армада то сбивалась в большой круг, то распадалась на несколько групп. Даже грачи уступали им дорогу и отлетали в сторону. Серая тень скользила по лугу до самого дубового леса. В голове войска летела Ти. Она вела сестёр за добычей.

Сухая макушка дуба шевелилась от пчёл. Они окружили дупло со всех сторон. Дикие пчёлы встревожились. Внутри дупла слышался гул: пчёлы готовились к сражению. К входу выдвинулась усиленная охрана. Ти пошла в разведку. Она примелькалась перед сторожами, и её впустили. Остальные пчёлы надеялись, что дорога открыта. Они подбежали к охране, которая ощетинилась острыми челюстями. Наготове были и ядовитые жала. На передних пчёл напирали с тыла. Сторожа огрызались. Раненые пчёлы отступали, но по ним шагали их сёстры. Пчёлы гибли под ногами своих же. Но остановить пчелиную лавину было невозможно. Никто не замечал погибших. Все стремились только вперёд. Сторожей смяли.

Нападавшие проникли в улей, но там их встретили рабочие пчёлы. Завязалась битва. Пчёлы жалили друг друга, падали на дно дупла. Раненые пытались ползти вверх, но их топтали, выбрасывали из дупла, ползли по их телам. Казалось, что свои и чужие смешались. Но это было не так. Вдруг Ти увидела в глубине дупла хозяйку улья. Это была матушка Бо со свитой. Она прорвалась сквозь оцепление матушки и ухватила Бо за ногу. Матушка неуклюже повернулась, чтоб расправиться с напавшей. Ти отскочила в сторону. Свита окружила Бо со всех сторон, подставляя под удары свои тела. Скоро в живых осталась одна Бо. Матушку обложили. Первой напала Ти. Она изловчилась и ужалила её под крыло. За первым ударом последовал второй и третий.

После гибели своей матушки её пчёлы сдались. Они сбились в шар и тихо шуршали крылышками. Трофейного мёда было так много, что победители приказали пленникам загрузиться собственными запасами. Те безропотно подчинились. Дикий улей был разорён и опустошён. Пчёлы-победительницы и их пленники взвились в небо. Войско потянулось домой. В середине летели пчёлы-пленницы. Они уже были своими, и никто не помнил, что они из опустошённого улья. Они и сами не помнили. Так это у пчёл принято.

Однажды хозяин подвыпил и решил угостить друзей собственным мёдом. Как заправский пасечник, нарядился в белый халат, а на голову нацепил сетку. Вначале окурил пчёл дымом. Те закружились вокруг него и грозно зажужжали. Никто ещё не посягал на их добро. Они не собирались никому отдавать свой мёд без боя.

Хозяин открыл крышку улья, достал рамки с душистыми сотами и вставил в медогонку. Он энергично вращал ручку. Мед выплёскивался из сот и стекал по стенкам. Пчёлы окружили хозяина. После вчерашнего застолья от него разило перегаром. Отвратительный запах доводил пчёл до бешенства. Первые укусы они нанесли по рукам.

— Это даже полезно от радикулита, — сказал хозяин гостям.

— Да-да, это полезно, — ответили гости и ушли в дом.

Пчёлы лезли под халат и жалили горе-пасечника в живот и спину. Перепуганный хозяин колотил себя руками, махал ими, как ветряная мельница. Пчёлы продолжали нападать. Хозяин заревел от боли и метнулся в дом.

— Я вам покажу, неблагодарные твари, — кричал он на ходу. Из краника медогонки в медную бадью густо тёк мёд. Пчёлы спешно уносили его в свой улей. Они не собирались отдавать мёд какому-то пьянице.

Хозяин был очень обижен на пчёл, которым он сам дал свободу. Гости удерживали его, но он не унимался. Через минуту он показался перед пчёлами в резиновых перчатках. Это не помогло. Пчёлы так взяли своего хозяина в оборот, что он опять сбежал в дом. Вскоре он выскочил из дверей с топором в руках. От первого удара по улью во все стороны разлетелись щепки. Вторым ударом он развалил улей пополам.

Пчёлы защищали своё жилище как могли. Белый халат хозяина почернел от шевелящейся и гудящей массы. Пчёлы елозили у него по спине, большими рыжими гроздьями срывались с локтей, рассыпались в полёте, разлетаясь сотнями живых жал. И вновь кидались на хозяина. Обезумевший хозяин рванул в поле, побежал среди высоких лопухов. Затем опомнился и огородами запетлял, как заяц к дому. Там забаррикадировался и больше не появлялся.

Улей погиб, но пчёлы знали, куда переселиться, — в разорённый ими дикий улей.

Чёрной тучей рой пронёсся над домом и устремился к лесу. Кончалось лето, лес был в жёлтых и красных листьях. Пчёлы торопились поскорее очутиться на месте и обжить дупло. Но там уже хозяйничали полосатые осы, привлечённые запахом мёда. Ос было очень много. Это были осы-волки, самые жестокие враги пчёл.

Пчёл было в несколько раз больше, но осы не растерялись. Они хватали пчёл сверху сильными лапками и уносили в свои земляные норки на прокорм, личинкам. Такая работа их выматывала. Иногда пчёлам удавалось отбить своих. Они бросались на осу скопом, и той приходилось отпускать жертву и носиться за новой.

Пчёлы бились с врагом так отчаянно, что забыли о своей матушке. Её охраняли неопытные телохранители. Матушка не вмешивалась в сражение, сидела в окружении свиты возле дупла. Охрана оказалась ненадёжной. Свита По таяла. Ловкие осы выхватывали охранников матушки По и уносили в своих лапках. Неминуемо грозила беда, но вдруг осы ослабели. Они не нападали на пчёл, а только вились вокруг дупла. Неожиданно к осам прибыла подмога, и они стали одолевать. Свита не смогла защитить По и разбежалась. Одна из ос сцапала матушку и пыталась подняться. Добыча оказалась ей не под силу. Оса напрягала крылья, громко зудела. Но она не смогла оторвать По от дерева. Обозлённая оса ранила По жалом. Матушка была ещё жива и с трудом ползала по стволу дуба. А тут и другая оса попыталась унести По, но и ей не удалось взмыть с добычей. Ещё один ядовитый удар пришёлся по матушке. Всё было кончено. По не шевелилась. Но пчёлы внутри улья об этом не знали.

Наступил перелом. Осы трусливо, по одной удалялись от дупла. Вскоре они совсем исчезли. Пчёлы одержали победу, но остались сиротами.

Пчелиная семья встревоженно гудела. Старость не за горами. Пчёлы одряхлеют, некому будет собирать нектар и убирать улей. Только матушка могла продолжить их род. Она вылетает из улья лишь один раз в жизни, чтобы собрать вокруг себя женихов-трутней. Матушка откладывает яйца для пчёл-работниц и трутней. Без неё улью не выжить.

Пчёлы решили как всегда — выбрали хозяйкой улья одну из своих рабочих пчёл. Чем они хуже? Корми рабочую пчелу целебным молочком, и у неё забегают детишки.

Выбор пал на Ти. Ей назначили свиту, начали кормить пчелиным молочком и ухаживать, как за настоящей матушкой. Молочко подействовало. Ти располнела, набралась сил и отложила яйца. Правда, они были мельче, чем у матушки По, но пчёлы этого не замечали. Они были счастливы, что скоро тысячи рабочих пчёл заменят их.

Многие пчёлы были на излёте, но каждое утро вылетали за нектаром. И часто погибали в пути: не хватало сил на обратную дорогу, потому что были старыми. Некоторые прилетали пустые, другие становились притворяшками — делали вид, что работают. С каждым днём прибывало водоносов — удел стариков. Они лишь умели носить воду. Пчёлы жили впроголодь. Некоторые начали воровать мёд, заготовленный на зиму.

Наконец народились новые пчёлки. Они выкарабкались из своих гнёзд, их кормили нектаром и цветочной пыльцой. Улей торжествовал. Пчёлы были спасены. Через три дня молодёжь примется за дело. Но прошло три дня, а детки не приступали к работе. Они кучковались вокруг ячеек с нектаром и только ели. Пчёлы отгоняли лентяек от кормушки, но они опять подтягивались к сладенькому. Они умели лишь жрать, потому что все были трутнями. От рабочей пчелы-царицы рождаются только трутни. Так в природе заведено.

Кончился август. Ночи стали холодными. Пчёлы сплачивались в шары — так было теплее. Но когда пригревало солнце, шар разваливался, и пчёлы принимались за посильную работу: подметали, выбрасывали мусор. Заготовить достаточно мёда на зиму они уже не успевали. Да и сил не было.

Зимой нахлебники — обуза. Пчёлы решили избавиться от трутней. Их медленно теснили к выходу. Трутни недовольно жужжали. Некоторым удавалось прорваться сквозь пчелиный строй, и они разбегались по углам. Пчёлы отыскивали трутней и выгоняли из дупла. Ветер подхватывал их и уносил, смешивая с сухими листьями.

Наступило бабье лето. В воздухе кружились паутинки. Кое-где ещё цвели поздние цветы, и пчёлам удалось залить несколько ячеек с нектаром. Они видели, что Ти не откладывает яйца, и перестали работать. Сообща съели весь нектар, а потом куда-то пропали. Осталась одна Ти. Она выползла из дупла. Был полдень. Светило тёплое солнце. Оно было похоже на огромный золотистый цветок. Ти взлетела и потянулась ввысь. Пчела поднималась всё выше и выше. А потом упала на землю. Пчёлы всегда умирают на лету.

У моей соседки, тети Клавы, есть маленькая собачка. Тибетский терьер. Его зовут Чарлик. У него курчавая чёрно-белая шёрстка и жёсткая чёлка на глазах.

Больше всего на свете Чарлик любит гулять. Он подбегает к хозяйке и говорит: «Гав!» Тётя Клава понимающе кивает ему и выпускает на лестничную площадку. Чарлик с ходу открывает дверь подъезда и носится по двору, пока не захочет есть.

Но возвращаться ему труднее: дверь подъезда открывается на себя. Чарлик цепляет дверь лапкой, резко дёргает и успевает проскочить в узкую щель. Он подбегает к знакомой двери и опять говорит: «Гав!» Он лает только один раз. Если хозяйка уснула и не открывает, он ложится у двери и ждёт.

И вот кто-то из соседей давит на звонок. Тётя Клава открывает, и Чарлик сердито повторяет: «Гав! Давай быстрее есть».

Но однажды тётя Клава собралась навестить сына. Он живёт очень далеко — на Камчатке. Она попросила меня посмотреть за собачкой. У меня был отпуск, и я взял Чарлика с собой на рыбалку.

Мы сели на Казанском вокзале в электричку до станции Голутвин, потом ехали на автобусе до города Зарайска, затем на автобусе до деревни Протекино. А от деревни шли просёлочной дорогой к далёкому перекату.

И сразу начались приключения.

Темнело. Выпала роса, и дорога поблёскивала. Сладкий травяной воздух щекотал Чарлику нос, и он с удовольствием чихал…

И вдруг на дорогу выскочил зайчонок. Он сел на задние лапки, приподнял уши и удивлённо посмотрел на Чарлика. Зайчишка, видимо, ещё не знал, что на свете живут сердитые собаки. А Чарлик не знал, что в полях скачут пугливые зайчата.

Чарлик весело завертел хвостиком, выгнул спину, потянулся и затрусил к ушастику поиграть. А тот вдруг очень испугался, взвился свечой и дал стрекача.

Чарлик сердито гавкнул вслед и с недоумением оглянулся на меня.

— Не хочет зайчонок дружить с Чарликом, — погладил я пса. — Ничего не поделаешь: заяц собаке не товарищ.

Мы пришли к заветному перекату затемно. Я очень устал. Наскоро перекусив, поставил палатку. Чарлик лёг у самого входа. Навострил уши, высунул нос из палатки и настороженно прислушивался к хлёстким ударам ночной рыбы.

Глубокой ночью Чарлик разбудил меня тревожным лаем.

Я успокоил его и вновь заснул. Но он поднял меня во второй раз и сразу выпрыгнул из палатки.

Нехотя выполз я в тихую лунную ночь. Чарлик завороженно смотрел на тёмный лес. Оттуда слышались крики ночных птиц и лай лисицы. И вдруг лес загудел, закачался, затрещал сухими ветками. Ветер надвинулся тугой стеной. Чарлик прижался к земле, опустил уши и в страхе замер.

А потом ветер стих и в реке началась чехарда. Рыба поднялась из глубины и стала выпрыгивать из воды, чтобы посмотреть на неведомый ей мир. И вся водная гладь пузырилась, как от дождя.

Чарлик повернулся к реке и неотрывно наблюдал за этой удивительной жизнью. Вот ударила крупная рыба. Вода забурлила, взметнулась волной и разошлась большими кругами.

Я ещё долго не уходил спать и с наслаждением прислушивался к ночному миру, куда пригласил меня мой пёс.

На рыбалке я встаю рано, когда над рекой белеет туман. Хищная рыба ещё не спустилась с переката и гоняет мелкую рыбёшку. У меня длинная удочка и прочная леска.

Насаживаю маленькую рыбку на крючок и бросаю в пенящуюся струю. Поплавок быстро убегает от меня в туман. Леска натягивается, подрагивает кончик удилища…

Где-то в тумане плавает моя надежда. Но вот рывок. Леска быстро пошла с катушки. Дёргаю удочку вверх. Какая-то большая рыба упругими рывками ходит на крючке. Подвожу её к берегу. Это — зубастый судак.

Когда солнце ложится на воду, возвращаюсь в палатку. А Чарлик ещё спит.

— Вставай, соня, — начинаю стыдить его.

Чарлик долго потягивается, зевает и опять сворачивается клубком.

— Чарлик, — говорю я, — иди гулять.

Магическое слово «гулять» встряхивает его. Он вскакивает, трясёт головой и выползает из палатки на свою собачью физзарядку: бегает по яркому лугу, катается по душистой траве.

Такого солнечного простора Чарлик ещё не видел.

Солнце поднялось над лесом. Стало жарко. Я пошёл купаться и тщетно звал с собой Чарлика. Он отбежал в сторону и с опаской на меня поглядывал.

Я бросился в прохладную воду, и течение сразу подхватило меня, понесло. Вокруг бурлила вода, поблёскивая под солнцем. А бедный Чарлик всё лаял с бугра — видимо, очень боялся, что я утону.

Я вышел на берег и плюхнулся на горячий песок. День только-только начинался. Чарлик осторожно спустился ко мне.

— Чарлик, — сказал я, — пойдём лапки мыть…

Ему эти слова были знакомы. Так всегда говорила хозяйка, когда он возвращался с улицы. И он пошёл со мной к реке.

Я поставил Чарлика на мелководье, облил водой и подтолкнул на течение.

Он долго выгребал на тихую воду, фыркал. Наконец с шумом выскочил на берег, яростно встряхнулся и бросился к палатке…

Не по душе Чарлику купание, другое дело — «лапки помыть»…

Утром я сварил кашу с сушёным мясом, наложил Чарлику в его чашку, а потом на десерт дал кусочек хлеба с вареньем. После такого лакомства он на кашу и смотреть не хотел. Сел у банки с вареньем и не сводил с неё жадных глаз.

Рассердившись, я убрал банку в рюкзак и стал есть кашу из котелка. Чарлик с тоской глядел на рюкзак, глотая слюну. Но делать нечего — придётся есть кашу.

Он подошёл к чашке, обнюхал кашу и нехотя, медленно сжевал её. Затем он лёг у рюкзака и даже положил на него голову. Я дал ему сладкий кусочек.

На следующий день Чарлик уже не капризничал. Он быстро ел кашу и косился на рюкзак: знал, что варенье на второе.

Днём пошёл дождь. Я нацепил на удочку крупного червя и забросил подальше от берега. Удилище воткнул в песок и пошёл в палатку. Сеял мелкий дождь, навевая сон.

Проснулся я от бешеного лая Чарлика. Оказывается, местному мальчишке приглянулась моя удочка. Воришка уже вытащил её из песка, но тут из палатки выскочил мой сторож. Он уцепился зубами за удочку и яростно зарычал. Мальчишка выпустил удилище и бросился бежать. А Чарлик, немного полаяв ему вслед, схватил удилище и поволок к палатке.

На леске билась сильная рыба. Она ходила то в одну, то в другую сторону, прогибала кончик удочки до самой воды, уводя поплавок в коряжистую глубину. А то неожиданно пустилась к берегу, распугивая шустрых уклеек.

Но вот рыба на песке — краснопёрый горбатый окунь. Чарлик бросил удочку и начал лаять на рыбу: «И эта хороша, смотри за удочкой в оба!»

Вот так Чарлик поневоле стал удачливым рыболовом.

Недалеко от палатки раскинулась роща, куда я ходил за дровами. Там я заметил огромный муравейник.

Чарлик сразу же обратил на него внимание. Как только мы вошли в рощу, он подошёл к этому шевелящемуся холму, сел рядом и стал наблюдать за жизнью его обитателей.

Муравьи очень старались. Они тащили к дому гусениц и палочки, тяжелей их во много раз. Если попадался толстый сучок, то его волокла целая бригада муравьёв.

Я собрал большую охапку сушняка для костра. И вдруг Чарлик схватил самую здоровенную палку и побежал к муравейнику. Он аккуратно опустил её на жилище трудяг и пришёл за следующей. Я не мешал ему.

Так он весь наш хворост и перетаскал в муравьиный дом. Пришлось собирать заново.

У самого берега реки жила лягушка. Весь день она сидела на листьях кувшинки и высматривала свою добычу. Если мимо пролетала стрекоза или бабочка, лягушка прыгала за ними, выбросив длинный липкий язык.

Насытившись, к вечеру она поудобнее располагалась на берегу и начинала от удовольствия петь. Она раздувала на щеках пузыри и квакала.

Чарлику не понравилось её пение. Он сбежал к реке и начал лаять: «Кончай, надоело!» Но лягушка вошла во вкус. Она старалась изо всех лягушечьих сил, подзадоривая своих подружек. И внезапно отовсюду забулькали лягушечьи голоса и слились в большой хор. Иногда хор замолкал, и наша лягушка выводила своё соло.

Чарлик перестал лаять на лягушку. Он с удивлением смотрел на неё, поднимая то одно, то другое ухо. А лягушачий концерт всё никак не заканчивался. Наша лягушка выщёлкивала одну песню за другой, и не было более внимательного слушателя, чем Чарлик. Он, казалось, не дышал, словно заворожённый её необыкновенным талантом. А только однажды в нежном порыве пытался лягушку понюхать. Но пучеглазая красавица прыгнула в воду, и Чарлик возвратился на своё место.

На следующий вечер Чарлик пришёл на концерт своей обожаемой лягушки пораньше, словно боялся не найти свободного места. Он сидел на берегу и ждал.

И вот зелёная примадонна подплыла к лопуху кувшинки, взобралась на эту изумрудную сцену и начала концерт.

Чарлик повизгивал от удовольствия, бил хвостом, перебирал лапками. Он очень полюбил голосистую лягушку.

Однажды он нашёл косточку и принёс своей несравненной певице. И ему казалось, что лягушка в этот вечер пела только для него, потому что никто ещё не дарил ей таких дорогих подарков.

Рядом с палаткой, на песке, у меня стояли донки с колокольчиками. Если звенел колокольчик, то я вытаскивал на берег серебристого леща, колючего окуня или большеротого, толстого голавля. А Чарлик сидел рядом: обнюхивал пойманную рыбу и незлобно рычал.

Но однажды я ушёл далеко от палатки — собирал в лесу грибы. Жёлтые лисички и коричневые, с пятнистыми ножками, подберёзовики так и сыпались в мою корзинку. И вдруг я услышал голос моей собаки.

Я подбежал к палатке. Резко звенел колокольчик. Чарлик стоял рядом с донкой и лаял.

Рыба подсеклась сама. Леска то натягивалась струной, то провисала до самой воды. Я потянул леску — в далёкой глубине плавала неведомая мне рыба. Я подтаскивал её всё ближе и ближе. И вот на песке поблёскивает чешуёй медно-золотистый лещ.

«Теперь у меня есть живой колокольчик», — улыбнулся я.

Однажды мимо нас гнали стадо бычков. Когда они увидели Чарлика, то, словно по команде, все разом остановились и тупо на него уставились. Возможно, они приняли маленькую собачку за волчонка.

А Чарлик наблюдал за бычками, дружелюбно помахивая хвостиком. Он никогда ещё не видел целое стадо грязно-белых бычков с едва выступающими рожками.

Но рогачи вдруг наклонили головы и поскакали на нас. Они всё убыстряли и убыстряли ход. Уже слышался топот, пофыркивание и воинственное мычание.

Мне стало не по себе. Это бегущее войско было способно легко растоптать и палатку, и нас с Чарликом. Я приготовился защищаться.

Но Чарлик проявил себя, как опытный полководец. Он вдруг сорвался с места, прыгнул в лощину, поросшую кустарником, и вскоре его грозный лай раздался в тылу неприятельского войска.

Бычки резко остановились около меня. Они вращали бешеными глазами и злобно перебирали копытами. Потом быстро развернулись и бросились снова на собаку. Но уже через минуту Чарлик выскочил из той же лощины с моей стороны с таким громким и яростным лаем, что колченогие соперники растерялись и позорно бежали к деревне. А Чарлик с победным лаем гнал их до самой околицы.

После этого сражения я стал называть Чарлика Победителем бычков.

С утра пошёл дождь и намочил все дрова. Костёр разжечь не удалось, и мы позавтракали консервами.

Я стал жаловаться Чарлику на отвратительную погоду, на сырые дрова и что вообще неизвестно, когда опустеют хляби небесные. Он слушал меня, подняв уши и выразительно округлив глаза. И ещё я сказал, что, может быть, стоит возвратиться домой.

Чарлик тяжело вздохнул и заковылял к палатке. Там он вытянулся у входа — в его глазах была глубокая тоска. Я потрогал собачий нос — он был горячий. Я не на шутку испугался — не заболела ли собака?

Но вот дождь кончился, выглянуло солнце, в реке заиграла рыба. И я стал говорить Чарлику, что тучи уходят и впереди прекрасный день, что дрова подсыхают, и мы сварим кашу с мясом, и что я наверняка поймаю сегодня много рыбы.

Чарлик приподнял голову, в его глазах появился интерес, удивление и озорной блеск. Он выполз из палатки, потянулся и вдруг лизнул мне руку. Я потрогал его нос. Нос был холодным.

Хорошее настроение человека и собаку лечит.

Как-то с утра был хороший клёв. Я настолько увлёкся рыбалкой, что совсем забыл про завтрак. О нём попытался напомнить Чарлик.

Он подбежал ко мне и дважды гавкнул. Однако я не придал этому значения. В садке у меня барахтались десятка два плотвиц.

Через минуту он опять подбежал ко мне и снова дважды гавкнул. Теперь он многозначительно смотрел на меня, глотая слюну. Но тут я подсёк хорошую плотву. Я выбросил рыбу на траву, положил в садок, и все мои мысли были там, в быстрой струе воды с резвыми плотвицами.

Когда я вернулся к палатке, то убедился, что остался без приготовленной ещё с вечера каши. Крышка котелка валялась на траве, а в котелке было пусто.

Я начал ругать Чарлика, стыдить за эгоистичный поступок. Он виновато моргал и аппетитно облизывал усы.

Я рассмеялся — сам виноват. Не накормил собаку вовремя. Зато Чарлик оказал мне большую услугу. Котелок был вылизан до блеска. Так и с песком не отмоешь.

Похолодало, и дождь лил, не переставая два дня. Я заранее укрыл дрова целлофаном и за костёр не волновался. Но тут заболел Чарлик. Он стал чихать, кашлять, перестал есть и грустный лежал в палатке.

Только к вечеру он вышел погулять и сразу же побежал к реке. Он добрался до ивняка и принялся грызть ивовые ветки, ловко сдирая кору.

К утру Чарлик выздоровел. Позднее я узнал, что в ивовой коре много аспирина. Вот так Чарлик сам себе лекарство отыскал.

Я собрался в деревню купить продуктов и оставил Чарлика сторожить вещи.

«Дома!» — сказал я. Он понял меня и разлёгся у палатки. Когда я возвращался из деревни, то услышал отчаянный лай. С тревогой поспешил к нашему жилищу. Оказывается, Чарлик поймал мышь — та, видимо, собирала вокруг палатки хлебные крошки. Он придавил её обеими лапками и громко лаял. Бедная норушка подрагивала серыми бочками, пытаясь вырваться.

Я поспешил освободить неосторожного мышонка. Хороший Чарлик сторож! Мимо него даже мышь не проскочит.

Когда становится жарко, мы идём с Чарликом купаться. Я окатываю его водой, и он смирно стоит у берега, пофыркивая и встряхиваясь всем телом. Затем он спешит к палатке загорать. Вначале он лежит на животе, потом переворачивается на спину, на левый бок, на правый…

А когда становится совсем жарко, он спускается к реке и лежит под кустами, у воды. Там он принимает воздушные ванны.

Вот наш обед готов, но Чарлик не прикасается к своей миске с едой: он сторожит мою чашку. Слух его обостряется. Он озирается по сторонам, принюхивается. На любой шорох в кустах реагирует молниеносно. Если на дерево садится ворона, он облаивает её. Если над нами пролетает дикая утка, провожает и её незлобным рычанием.

Но вот я пообедал. Тогда и Чарлик подходит к своей миске. Он с аппетитом ест и время от времени настороженно поглядывает на меня: а сторожу ли я его обед?

Рядом с палаткой стояла большая ветла. Её густые ветви заслоняли нас от жаркого солнца. Иногда на ветлу садилась ворона и наблюдала за нашей жизнью: примечала, где что плохо лежит.

Однажды она утащила на дерево блесну, в другой раз — чайную ложечку. И даже умудрилась вытащить из целлофанового пакета окуня.

Чарлик брехал на неё с утра до вечера, но ворона высокомерно поглядывала на него с высоты. Мало того — она утащила из его собачьей миски рыбью голову, когда Чарлик зазевался на пролетавший вертолёт.

Такого нахальства Чарлик простить вороне уже не смог. Он решил поймать ворону и начал её караулить.

Как всегда после обеда, я дал ему кусочек хлеба с вареньем. Чарлик положил своё любимое лакомство под деревом, а сам развалился на траве рядом. Он притворился спящим, но я-то видел, как подрагивает чёрный кончик его хвоста и шевелятся хитрые усы.

Ворона сразу приметила сладкую добычу, камнем упала на собачью приманку и резко взмыла на дерево. Это произошло так быстро, что Чарлик вначале ничего не понял. Он обнюхал место, где только что лежал кусочек хлеба, а затем грустно посмотрел на меня, тяжело вздохнул и от расстройства даже не залаял на воровку.

Я дал Чарлику ещё кусочек хлеба с вареньем. Он проглотил слюну, но есть не стал. Видимо, решил повторить свой трюк.

Подумав, что собака простофиля, ворона не спешила. Она плавно опустилась на землю, вразвалку подошла к хлебу и воткнула в него длинный клюв. Воришка уже собралась улизнуть с добычей, когда Чарлик в сильном прыжке достал её одной лапой. От вороны только перья полетели, как из дырявой подушки. Возмущённо крича, она выронила хлеб, кое-как взлетела на дерево и долго отчитывала Чарлика на своём вороньем языке…

Больше я на ветле её не видел. Вот так Чарлик проучил нахалку.

Однажды утром меня разбудило мычание коров — к нашей палатке гнали большое стадо. Я приказал Чарлику лежать в палатке, а сам вышел навстречу пастуху.

— Убирай палатку, — сердито сказал он, — здесь будет стойбище.

Я робко стал возражать и рассуждать, что нельзя затаптывать такое прекрасное место, — в двухстах метрах отсюда есть такой же ровный берег.

Пастух начал угрожать, что напустит сюда стадо и ему наплевать, что будет с палаткой и нашим барахлом. И тут неожиданно из палатки выскочил мой сторож. Он так стремительно бросился на пастуха, готовый впиться ему в ногу, что тот растерялся и уронил кнут.

Чарлик быстро сцапал кнут и кинулся бежать. Прыгнул в лощину, и кнут, как змея, потащился за ним. А минут через пять Чарлик вернулся — гордый и важный.

Пастух так и не нашёл свой кнут. Он долго ругался на Чарлика, на меня, но стадо к нашей палатке не погнал.

Чарлик не любит мотоциклы. Их треск, дым его раздражают. Каждого мотоциклиста он встречает лаем.

И вот однажды какой-то мальчишка-мотоциклист решил его подразнить. Герой принялся кататься перед Чарликом, обдавая его клубами чёрного дыма. Чарлик чихал, кашлял, прыгал из стороны в сторону, но мальчишку собачьи страдания только веселили.

И когда в очередной раз гордый наездник проносился мимо, Чарлик совершил отчаянный поступок. В изумительно мощном прыжке он взлетел на спину своему мучителю. Тот не удержался и свалился в кювет.

Испуганный мальчишка поднялся с земли и вначале хотел крикнуть что-то обидное, но вдруг расхохотался. Наверное, он понял свою вину. Мальчишка подошёл к Чарлику и извинился передним.

— Да ладно уж, не рычи…

А Чарлик не помнит зла — он даже разрешил себя погладить.

На Чарлике поселились жёлтые муравьи. Видимо, им понравилось в его густой пушистой шерсти. Он очень страдал, а муравьи и не догадывались о его муках — знай себе ползали по непроходимым чащобам.

Тогда я взял дустовое мыло и сказал: «Я тебя сейчас вымою, и муравьи разбегутся по своим домам. Пойдём купаться!» Раньше при слове «купаться» Чарлик настораживался, лаял на меня и отбегал подальше. А тут он покорно наклонил голову и пошёл за мной к реке.

На берегу я плеснул на Чарлика водой, намылил дустовым мылом, и муравьи обратились в бегство. Они падали в траву и со всех ног бежали в свой муравейник.

А Чарлик осторожно ступил в воду и долго бултыхался в реке. Вокруг него плавали муравьи, и проворные уклейки весело хватали свою добычу.

Чарлик не спеша вылез на берег, встряхнулся и внимательно себя осмотрел. Непрошеных гостей на нём как не бывало. Он лёг на траву и принялся кататься по ней. Наигравшись, он подошёл ко мне и подал лапку. От неожиданности и удивления я не сразу протянул ему руку. Я пристально всматривался ему в глаза, и, казалось, Чарлик пытался сказать мне «спасибо».

Недалеко от нашей палатки было свекольное поле. По нему ходил трактор, обрабатывая посевы от сорняков.

Чарлику не понравился «Беларусь». Он бегал за трактором по полю и лаял до хрипоты. Видимо, и трактористу надоел скандальный Чарлик. Он остановил машину, достал из сумки что-то вкусное и угостил собаку. Чарлик поел и взглянул на тракториста и трактор уже не так сердито.

— Залезай, прокачу, — улыбнулся тракторист.

— Иди, иди, — подбодрил я Чарлика. Чарлик прыгнул в кабину, потом на сиденье и даже положил на руль лапку. Тракторист сел рядом, и они поехали. Чарлик всё держался за руль и наблюдал, как трактор очищает от сорняков поле.

Так они проехали через всё поле и вернулись. Чарлик довольный выпрыгнул из кабины трактора и уже больше на него не лаял. Он, видимо, понял, какая это умная и полезная машина.

Однажды на перекат приплыли на байдарках туристы. Они поставили недалеко от нас палатки и решили провести здесь несколько дней.

Вначале Чарлик облаивал их, но они догадались угостить его вкусной колбаской, и Чарлик к ним тут же привязался и стал лучшим другом. На кашу он стал поглядывать презрительно и даже отвергал кильки в томате.

С утра Чарлик спешил к своим новым друзьям на завтрак. Садился среди них как равный, поближе к столу, и лапкой показывал на самые вкусные вещи: колбасу и тушёнку. Туристы дивились, смеялись и угощали его на славу. Только поздно ночью Чарлик возвращался в палатку сытый и довольный.

Но вскоре запасы туристов истощились, и они стали гнать Чарлика прочь. Чарлик не понимал такого предательства и вероломства недавних товарищей и обиженно лаял на своих бывших кормильцев. Но делать нечего — приплёлся странник ко мне, опять на суп и кашу. Здесь его никто не гонит и ему всегда рады. Что ещё дороже?

В полдень на мокрый песок прилетели белые бабочки. Они кучно сидели на песке, иногда встряхивая крылышками.

Пробегая мимо, Чарлик спугнул эту крылатую стайку, и бабочки закружились над ним, как снежинки. Чарлик завороженно смотрел на удивительную белоснежную карусель. Не прилетела ли среди лета его любимая зима с пушистыми сугробами? Ведь его предки охотились высоко в горах, где и жарким летом не таят снега.

И Чарлик вдруг бросился на песок, где только что сидели бабочки, и стал кувыркаться. Скорей бы зима!

Все объедки с нашего стола я собирал в газету и выбрасывал в глубокий овраг.

Ночью и даже днём туда бесшумно направлялись водяные крысы. Они слыли страшными чистюлями. Тёмно-серая шёрстка на них лоснилась от речной воды и пахла осокой.

Эти санитары природы спускались в прохладный овраг и там тихо-тихо хрустели рыбьими косточками. Кому они мешали, эти полезные животные? Только неугомонному Чарлику. Он стал лаять в овраг, а потом двинулся осторожно вперёд.

Водяные крысы убежали к реке, оставив после себя разорванные клочки газет и рыбьи косточки. Чарлик решил по праву воспользоваться трофеями.

Водяные крысы перемалывали косточки в муку, а Чарлик наглотался рыбы до большой муки. Потом он целый день кашлял, фыркал, ничего не ел и лежал в палатке. Он слышал, как водяные крысы продолжали своё пиршество, но ему это уже было не интересно. Он понял, что у каждого своя еда и нечего жадничать.

В палатке к Чарлику привязалась муха. Он щёлкал на неё зубами, бил лапкой, встряхивался всем телом. А муха садилась то на одно, то на другое ухо, то на хвост, то на нос.

Чарлик разъярился. Шерсть на нём взъерошилась. Он глухо зарычал на муху. Но муха спокойно села на палатку и стала ждать, пока Чарлику надоест сердиться.

Вскоре Чарлик заснул, думая, что мухе наскучит к нему цепляться. Но муха и не думала сдаваться. Она ловко спланировала ему на нос. Взбешённый Чарлик стал гоняться за мухой по палатке. Все вещи сбились в кучу, а из разорванной пластиковой бутылки густо вытекало подсолнечное масло.

А муха притаилась в тёмном уголке палатки, злорадно почёсывая лапками брюшко.

В конце концов муха выгнала Чарлика из палатки.

Страшнее мухи зверя нет!

На леске сушилась рыба, и Чарлику очень захотелось её попробовать. Он лизнул сушёную плотвичку и проглотил слюну. Я отломил ему кусочек. К моему удивлению, он его съел и стал выпрашивать ещё. Он толкал сушёную рыбу лапой и облизывался, но есть без моего разрешения боялся. Тогда я дал ему целого окуня. Чарлик радостно принялся за окуня и второпях подавился косточкой. Он долго кашлял, тряс головой и часто бегал к реке пить.

После этого случая он и смотреть не хотел на сушёную рыбу.

Каша лучше.

Когда я включаю транзистор и звучит музыка, Чарлик заинтересованно подбегает ко мне. Его пугают зычные резкие звуки трубы. При этом он вздрагивает и отбегает в сторону. Ему чудится что-то тревожное и беспокойное.

Но вот льётся мелодия рожка, словно приглашающего встретить тёплое, летнее утро, или поёт гобой, как будто зовущий на чудную лесную прогулку. Чарлик осторожно подходит, склоняет голову к транзистору. Он слушает звуки природы.

Чарлик очень любит смотреть на костёр. Он садится у огня, подняв уши, и не шевелится. Огонь его завораживает. Может, он что-то вспоминает? Его далёкие предки все ночи проводили у костра вместе с предками людей. Огонь для него — это и тепло, и пища, и добрая рука человека.

Чарлик смотрит на костёр, но его уши ловят и малейшие звуки. Он нервно реагирует на каждый всплеск рыбы, на треснувший сучок в кустах. Он сторожит пламя.

Вот догорает костёр, и я ухожу в палатку спать, а Чарлик всё ещё сидит у огня. Он, видимо, не верит, что пламенеющие красные угли могут потухнуть. Древние люди день и ночь поддерживали огонь.

Наконец Чарлик засыпает. И наверное, ему снится огромный ослепляющий костёр, который он увидит рано утром над тёмной кромкой леса.

Настал наш прощальный день. Я собрал палатку и вещи в рюкзак. Чарлик жалостно поскуливал — ему не хотелось покидать этот сказочный мир. Пора домой!

И вот мы уже в пути. Перед нами дорога, а вокруг хлебные поля, и ещё над нами высокое небо, где свиристит невидимый жаворонок.

Чарлик бежал впереди, изредка на меня оглядываясь, а я плёлся за ним с тяжёлым рюкзаком за плечами. Когда я отставал, он подбегал ко мне и незлобно лаял, чтобы я поспешил. Видимо, дорога звала его домой, к знакомой двери, чтобы сказать: «Гав! Я вернулся!»

Жаба ещё спала в глубокой норе, когда вдруг задрожала земля. Это трактор вспахивал поле. Жаба испугалась и попыталась закопаться поглубже. Она быстро заработала задними лапами. Едва управилась. Стальной нож прошёл над ней, разваливая землю. Дохнуло теплом. Весна пришла. Жаба выгреблась из земли, осмотрелась. Это было картофельное поле. Здесь она зимовала.

Трактор возвращался. Он протарахтел рядом, обдав жабу клубами вонючего дыма. Жаба одурела от смрада и не шевелилась. Из-за грязно-серого цвета она почти сливалась с землёй. Жаба казалась уродливой: с большим животом, пупырчатой спиной и огромным ртом. А вот глаза у неё были с яркой позолотой, кроткие и мудрые.

Весна — время дороги. Она возвратится туда, где вылупилась из икринки. К далёкому лесному пруду. Там она продлит свой жабий род и вернётся назад, на свою территорию. И так каждую весну: туда-сюда, туда-сюда. Беспокойная у жаб судьба. Не то что у лягушек, которые рождаются, живут и умирают на одном месте.

После долгой зимней спячки жаба проголодалась. Вокруг было полно толстых земляных червей. Ешь — не хочу. Жаба отличалась аккуратностью в еде. Она хватала червя за хвостик и пропускала через сжатые передние лапки. Так она очищала добычу от грязи.

Тёплое солнце согрело жабу и приморило. Она села в меже и уснула в ожидании ночи. Только трактор иногда будил её, проползая мимо с грохотом и лязгом.

На жабу села бабочка-лимонница. Видимо, она приняла её за комок земли. Лимонница покачивала крылышками, шевелила усиками-спиральками, перебирала ножками. Она не догадывалась об опасности. Сонная жаба медленно приоткрыла глаза. Добыча была на её голове. Один выстрел языком — и прощай, бабочка. Но жаба так наелась червей, что ей было лень пошевелиться.

Не ожидая беды, бабочка крутилась на голове жабы. Большие золотистые жабьи глаза с любопытством разглядывали её. Бабочка взлетела, сделала над полем большой круг и вновь опустилась на жабу, словно испытывая судьбу. Лимонница напоминала два жёлтых листочка на тонкой веточке. Как будто ветер принёс их из леса. Жаба наблюдала за бабочкой, лениво вращая глазами. Ей никогда не приходилось летать. А сейчас захотелось. Она неуклюже подпрыгнула на месте. Однако на этом её желание порхать и кончилось: уж очень хлопотное дело.

Бабочка приземлилась рядом с жабой. Назойливость лимонницы стала жабу раздражать. Она надумала лимонницу прикончить. Нечего выставляться. Жаба медленно вынесла вперёд одну лапу за другой, не сводя глаз с дрожащих крыльев лимонницы. Сейчас ты у меня попляшешь! И вот добыча совсем рядом. Жаба хотела пульнуть в бабочку языком, но та вдруг взлетела. От расстройства жаба протёрла лапкой рот и глаза.

Ветер подхватил бабочку и понёс над полем. Набежали тёмные тучи, полил дождь. Жаба тут же забыла о лимоннице: так обрадовалась дождю. Капли воды нежно щекотали её спину, стекали на землю. Жабе показалось этого мало, и она вдоволь наплескалась в ближайшей лужице и заодно напилась, впитывая воду через кожу. Потом жаба закопалась в мягкую землю и решила больше не отвлекаться на какую-то легкомысленную бабочку. Добыча невелика, а трудов не оберёшься.

Когда стемнело, жаба двинулась в путь. За полем чернела асфальтовая дорога. Четыре года назад, когда жаба родилась, этого шоссе не было. А сейчас по дороге проносились машины с зажжёнными фарами. Яркие лучи простреливали темноту. Жаба застыла в нерешительности. Неужели гроза? Также блистали молнии и освещали жабу на капустных грядках. Но сейчас гром гремел беспрерывно и молнии не кончались. Грозные машины плыли бесконечным потоком. Им не было конца. Жаба решила переждать и терпеливо сидела на обочине. Ей повезло. Внезапно стало тихо. Жаба набралась смелости и отправилась через шоссе. Она не умела прыгать, как лягушка, а шла неторопливой рысью.

Машины словно сговорились. Тут же тёмная ночь сменилась солнечным днём, и рядом пронёсся громадный КРАЗ, пыхтя вонючей соляркой. От страха жаба приплющилась к асфальту. Она думала, что трактор добрался и сюда. На неё уже мчались «Жигули». Казалось, вот-вот от жабы останется мокрое место. Но машина пронеслась над ней.

Некоторое время стояла тишина, и жаба спокойно прошла вперёд несколько метров. Она торопилась, косолапо передвигая лапы. И тут вновь брызнуло ложное солнце. На жабу мчался мотоцикл и другие машины. Мотоциклист издалека стал сигналить светом.

Жаба остановилась, надеясь, что и на этот раз пронесёт. Однако машин было так много, они шли таким плотным потоком, что надежды не оставалось.

Мотоциклист остановился перед жабой. Он взял жабу и перенёс через дорогу, не обращая внимания на ругань, крики и нетерпеливые гудки.

Очутившись на земле, жаба припустила скорой рысью, подальше от страшной дороги. Словно по прямой, начертанной на карте, жаба медленно двигалась вперёд, сверяя свой путь по луне и звёздам. Мир был огромным, а жаба очень маленькой. И никому не было дела до какой-то смешной жабы, бредущей до крошечного лесного прудика.

В поле жаба встретилась с другой жабой. Та была поменьше, бурого цвета. Жабы остановились и внимательно осмотрели друг друга. Познакомились. Обе спешили по одному делу — на икрометание. Их тянуло с неведомой силой к родимому болоту, где они появились на свет. Бурая жаба почти дошла до цели. Впереди маячило её болото. Посредине луга протекал ручей. В одном месте была запруда, так что образовался маленький проточный прудик. В нём кипела жизнь. Слышалось ворчание и урчание. А из воды к ним навстречу неслись жабы-женихи. Давно дожидались. Они не квакали, как лягушки, они громко похрюкивали. Жабы-невесты попискивали.

Бурая жаба заспешила к воде. Её тут же обступила свита ухажёров. Вокруг серой жабы тоже расхаживали гордые кавалеры с высоко поднятыми головами. Они стали потихоньку её бодать, чтобы она согласилась пойти с ними к запруде. Оттуда слышались громкие скрипучие трели. Серая жаба растерялась. Этот прудик был не хуже, но не её. Жабы пруды не меняют.

Весна выдалась ранней и жаркой. Прошлогодние травы подсохли и шуршали под ветром. Кто-то бросил на землю зажжённую спичку. Трава загорелась. Огонь разбегался вширь и медленно шёл вперёд, оставляя позади угольное поле. Жабу широкой дугой окружало дымное пламя. Оставалось одно — убегать. Расстояние между огнём и жабой сокращалось. Жаба напрягала все свои силы, даже пыталась скакать, но прыжки её были неуклюжими и маленькими. Не уйти. Жаба чувствовала, как подсыхает её кожа, а на пути ни одной лужицы. Вскоре она выдохлась. Ещё мгновение — и жаба исчезнет в дыму. Гибель казалась неизбежной. И вдруг порыв ветра остановил пламя. Это придало жабе сил. Она уходила от опасности всё дальше и дальше. К счастью, на её пути оказался прудик. Она устало плюхнулась в воду. Огонь окружил пруд со всех сторон. Вспыхнул кустарник на берегу. Ветви потрескивали, и искры разлетались в разные стороны, шипели в воде.

Жаба пролежала на илистом дне с полчаса. А вдруг пруд загорится? Когда она вынырнула, пожар кончался. Вокруг озера чернела обуглившаяся земля. Лягушки весело гонялись по воде за водомерками. Жаба вылезла на берег и долго сидела, всматриваясь в тёмное небо, где между облаками посверкивали звёзды и желтела луна. Она знала, куда идти дальше, и заблудиться не могла.

Жаба устало брела через поле. Когда-то здесь было болото, но люди его осушили, прорыв длинную траншею. Там была вода.

Жаба остановилась перед преградой. Вовсю надрывался лягушачий хор. Жаба вошла в воду и поплыла, высоко подняв голову. А на другой стороне притаился уж. Его жёлтые заушины в темноте казались большими глазами. Жаба уже ступила на берег и вдруг заметила эти страшные глаза. Она оцепенела. Уж бросился на неё, сдавил жёсткими кольцами. Жабе удалось выскользнуть. Она шлёпнулась в воду и что есть сил загребла к другому берегу. Уж догнал её в воде. Жаба почувствовала, что ей не вырваться. Она и не пыталась. Жаба еле дышала, стиснутая ужиными мускулами. Уж вытащил жабу на берег, широко открыл пасть и стал заглатывать добычу. Вдруг он выплюнул жабу и стал виться по траве кругами. Это у жабы от объятий ужа открылись маленькие пробочки на спине. В пасть ужу прыснула тошнотворная жидкость. Ужу стало не до еды. Спутал вкусную лягушку с жабой. Молодой он ещё. Теперь будет умнее.

К утру жаба подошла к деревне. Перед ней зеленели грядки с капустой. По капустным листьям ползали гусеницы. Жаба стала слизывать их языком, причмокивая и виновато жмурясь. Жаба вела себя очень внимательно: осматривала каждый капустный лист. Ни одна гусеница не ускользнула от её зоркого взгляда. За этим занятием её застиг семилетний мальчик. Он пришёл накопать червей для ранней рыбалки.

Мама! — крикнул он. — В огороде жаба!

— Сейчас же оставь её в покое! — ответила мама с крыльца. — Не прикасайся к ней: от жаб бородавки.

— Её нужно прогнать, — сказал мальчик.

— Что ты, что ты? — огорчилась мама. — Из-за неё пойдёт дождь. Вот пойдёшь ловить рыбу и весь вымокнешь.

— Почему?

— Так говорят, — сказала мама, — чтобы дети жаб не обижали. Жабы очень полезные. Они даже колорадского жука едят.

— Тогда я её накормлю, — сказал мальчик.

Мальчик думал, что жаба живёт в воде: спутал с лягушкой. Он притащил жабу домой и устроил жить в трёхлитровой банке с водой. Побросал туда мух и даже поймал сачком стрекозу. Вся эта живность плавала в банке вместе с жабой.

Мальчик возвратился с рыбалки и бросил жабе ещё и пиявку. Он думал, что жаба обрадуется. Но и на пиявку жаба не посмотрела.

Ночью пленнице надоело скучать в банке и она выбралась на свободу. По полу шныряли откормленные тараканы. Это была еда. Жаба сразу вычислила их тропу: они бегали вдоль стены на кухню, чтобы полакомиться крошками на полу. За ночь таракан съедал хлеба больше своего веса. Жаба притаилась у стены и только выбрасывала ловкий язык, стреляя в пробегающих насекомых. Вначале ей попадались крупные, взрослые тараканы, затем пошла добыча поменьше и, наконец, поползли совсем маленькие. Этих малышей жаба проглатывала сразу по несколько штук.

Утром мальчик поднялся пораньше, чтобы поглядеть, не съела ли жаба его пиявку и мух. Всё плавало в банке нетронутым, а жаба исчезла.

— Мама! — закричал мальчик. — Она сбежала!

Мама отыскала жабу на кухне, под мойкой.

— Вот она! — сказала мама сердито. — Выпусти её в огород, а то она умрёт с голоду.

Мальчик отнёс жабу в огород. Та сразу же поспешила к густому колючему кусту шиповника, чтобы мальчик не передумал и не забрал её в дом.

До темноты жаба просидела под кустом шиповника. Ночью жаба вышагивала вдоль курятника. Сюда часто наведывался хорь. Вот и сейчас хорь направлялся к курятнику. Жаба приметила хищника, припала к земле и замерла. Авось обойдётся. Хорь оглядел жабу и слегка потрогал лапкой. Что это за птица? Жаба решила напугать хорька. Она неожиданно раздулась, стала в два раза больше. Такую зверюгу маленькому хорьку не проглотить. Хорь отскочил и закрутился вокруг жабы, стараясь найти удобный момент для атаки. А та надулась ещё больше. Мало того, боднула врага головой. Хорь растерялся. Жаба ещё поднатужится и самого сцапает.

Хорёк трусливо отбежал к курятнику, а жаба успокоилась, выдохнула воздух и стала обычной.

От деревни шёл крутой спуск к реке. Пошёл дождь, и глиняный берег вскоре стал скользким. Жабу захватил мутный поток и потащил вниз. Так она въехала в реку. Её понесло к плотине, которую перехлёстывала большая вода. Жаба изо всех сил старалась выгрести в тихую заводь. Бесполезно. Её несло всё ниже и ниже. Уже слышался тяжёлый шум водопада. У плотины застряло сухое дерево, и жабе удалось некоторое время продержаться, уцепившись за ветку. Жаба держалась из последних сил, но вскоре ослабла. Течение оторвало её от дерева. Река упрямо тащила её к водопаду. Жабу пронесло над плотиной, как щепку. Вместе с падающей водой она полетела вниз. Её затянуло под воду, а потом вытолкнуло на поверхность. Жабу завертел водоворот и поволок к берегу.

Здесь, в траве, стояла щука, медленно шевеля жёлтыми плавниками. Когда жабу проносило мимо, щука метнулась вверх и с громким всплеском схватила жабу за лапу. Жаба пыталась вырваться, отталкиваясь от щуки свободными лапами. Ничего не получалось. Попыталась надуться — не хватало воздуха. Никакая уловка не помогала.

Щука погрузилась на дно, стала направлять жабу головой в свою зубастую пасть. Она горько пожалела, что польстилась на жабу. Такого отвратительного вкуса хищница никогда не ведала. Словно прищучила кусок хозяйственного мыла. Сработало жабье оружие. Щука распахнула пасть, и жаба тут же юркнула под камень. Ещё долго щука в растерянности ходила вокруг камня. Ей всё не верилось, что попалась такая отвратительная лягушка. Откуда только такие берутся?

Жаба просидела под камнем до вечера. Вдруг щука на неё опять позарится?

Когда солнце погасло в реке и в воде наступил сумрак, жаба с опаской выглянула из-под камня. Щуки рядом не было. Тогда жаба поплыла под водой, среди прошлогодних водорослей. Мимо проплывал пескарик, и жаба ухватила его за хвост. На берегу она перекусила, и на душе стало веселей.

За деревней было поле. Его прозвали «полем дураков». На нём понастроили дачных домиков. Путь жабы как раз пролегал через дачи. Она следовала по звёздам и не могла обойти дачи стороной. На её пути встали заборы. В одном жаба легко нашла лазейку, во втором подлезла под металлическую сетку, а вот третий оказался из бетона. Жаба заработала задними лапами. Она постепенно углублялась в землю. Некоторое время над землёй виднелись её внимательные глаза, но вот и они пропали.

Прошло много времени, прежде чем земля с другой стороны забора зашевелилась и выкарабкалась перепачканная землёй жаба. Она привлекла внимание сторожевой овчарки. Над жабой возвышался огромный пёс с высунутым языком. Деваться было некуда. Оставалось одно — надуться, чтобы напугать псину. Что жаба и сделала. Но собака не испугалась, а громко залаяла и толкнула жабу лапой. Она решила, что это мяч, а с мячом собаки любят играть. Овчарка весело замахала хвостом и стала перебрасывать жабу с одной лапы на другую, подхватывала и катала по земле. На лай из дома выбежала хозяйка.

— В чём дело, что случилось? — строго спросила она. Собака поняла, что пора приниматься за работу. Она аккуратно взяла жабу. Такое нежное обхождение жаба оценила и не стала вредить собаке.

Хозяйка надела резиновые перчатки, брезгливо взяла жабу за лапу и перебросила через забор к соседям. Жаба шмякнулась на грядку с картошкой. На картофельных листьях копошились полосатые колорадские жуки. Жаба всю ночь с удовольствием похрустывала жуками и тихо почвакивала. Наевшись, она, как всякая жаба, аккуратно вытерла рот лапкой.

Жаба медленно продвигалась вдоль ручья. Стояла ночь. Вдруг кто-то заухал и заахал. Это была сова. Жаба сразу почувствовала опасность. Она затаилась. Но сова и впотьмах увидела свою жертву. Птица спланировала на жабу. Жаба на всякий случай раздулась. Это не отпугнуло сову. Она и с зайцем справится. Сова уже падала на добычу с вытянутыми острыми когтями, словно маленький самолёт с выпущенными шасси. Жаба вовремя одумалась и пустилась бежать, неуклюже переваливаясь с боку на бок. Сова промахнулась. Она хорошо видела, как жертва уходит к ручью, и кинулась за ней следом. От совы не уйдёшь. Сова уже готовилась воткнуть в добычу свой острый клюв, но жаба напрягла все силы и прыгнула с высокого берега в ручей. Сова долго ощупывала дно ручья когтями. Но жабу так и не нашла. А как её найдёшь? Жаба со всех лап плыла под водой по течению. Там её не достанешь.

Жаба отсиделась на дне. Затем медленно выплыла на поверхность. Из воды торчали её настороженные глаза, как два телескопа. Она зорко всматривалась в тёмное ночное небо. Сова не наблюдалась. Успокоившись, жаба выбралась из воды и поспешила к лесу. И тут же с одинокой сосны взлетела ночная хищница. К ручью жаба явно не успевала. Оставалось одно — зарыться в землю. Жаба яростно замельтешила лапами. Сова уверенно пикировала на свою жертву. Над жабой поднимался веер песка. Сова столкнулась с песчаной преградой и растерялась. Она взмыла к небу, чтобы попытаться ещё раз схватить добычу. Но было поздно — жаба исчезла в песке. Теперь жаба набралась терпения. Она не вылезала из земли всю ночь и ещё целый день.

От совы не убережёшься. Хоть распузырься, хоть ядом брызни — когтей не разожмёт. Лакомые кусочки проглотит, а шкурку оставит.

Овцы застали жабу врасплох. Они выплыли из тумана большим белым стадом. Было очень раннее утро. На траве лежали крупные капли росы. Жаба бодро переставляла лапы по полю, покрытому свежей зеленью. Вдруг рядом с ней примяло траву копыто. Что за напасть? Оказалось, это овцы жёсткими губами срывают молодую траву, нагуливают жирок. Жаба на всякий случай юркнула в зелень, но одна овца её обнаружила и начала тревожно бить копытом: мол, это поле моё и не ешь мою пишу. Одного такого удара было бы достаточно, чтобы жабы не стало. Но к счастью, овца стучала копытом рядом с жабой, словно грозила. Тут же сбежались другие овцы — посмотреть, что происходит. Всё стадо сгрудилось вокруг жабы. Овцы нервно перебирали ногами и блеяли. Задние давили на передних: все хотели посмотреть на жабу. Овцы очень любопытные. Ещё немного — и жабу раздавили бы. Но внезапно раздался хлёсткий удар кнута. Овцы рассыпались по полю. К жабе подбежала пастушеская собака. Она обнюхала незнакомку, с интересом посмотрела на неё. Кого только в поле не встретишь! Мотаются тут всякие. Подошёл и сам пастух. На него из травяных зарослей уставились мудрые глаза. В них словно проблёскивала какая-то тайна. Пастух усмехнулся и пощекотал жабу кнутовищем. Жаба только заморгала от неожиданности.

— Шла бы ты себе! — сказал пастух. Жаба смотрела из-под травы понимающими глазами.

— Овцы хоть и глупые, а видишь, тебя не тронули, — продолжал пастух. — Только ножками постучали для острастки. Иди, куда шла.

Стадо ушло. Наступила тишина. Только высоко в небе заливался жаворонок. Жаба повела головой, прислушиваясь к пению птицы, выбралась из-под травы и продолжила свой путь.

С утра жаба спряталась в стоге прошлогоднего сена, закопавшись поглубже. Там было тихо и тепло. Правда, вокруг сновали любопытные мыши, но они не трогали жабу.

В полдень к стогу подъехал на лошади фермер. Он принялся забрасывать на телегу большие охапки сена. В одну из охапок замешалась жаба. Пришлось ей прокатиться на лошади, которая привезла её в коровник. Фермер разнёс сено коровам и ушёл. Так жаба досталась на обед одной бурёнке.

Корова вместе с сеном прихватила своими мягкими, тёплыми губами и жабу. Бурёнка перепугалась: кто это? Она опустила жабу на сено и тупо на неё уставилась, двигая челюстями. Что она тут делает? Затем корова понюхала жабу и облизала шершавым языком. Видимо, жаба пришлась ей не по вкусу, и корова громко замычала, жалуясь соседкам. Тогда и другие коровы дружно заревели: в обиду не дадим. Жаба смотрела на корову очень доверительно. Зачем она сердится? Но корова застучала копытами и заревела, как тепловоз. Она испугалась жабу, которая не покидала её сена. Прибежал фермер и его маленькая дочка.

— Вот глупая корова! — сказал фермер. — Жабы испугалась.

— Какая страшная! — воскликнула девочка.

— Вот у нас молоко кисло, а больше не будет, — обрадовался фермер.

— Почему? — спросила девочка.

— А мы в бидон жабу посадим: мне ещё бабушка говорила.

Фермер взял жабу за лапу и кинул в большой бидон с молоком. Испуганная жаба вначале нырнула на дно, но потом всплыла. Она быстро напиталась молоком, как губка.

Утром фермер с дочкой уехали на базар. Фермер решил продавать молоко подешевле, чтобы не задерживаться на базаре. Торговля шла бойко. Фермер на минуту отлучился и приставил торговать свою маленькую несмышлёную дочку.

— Что это у вас молоко такое дешёвое? — подозрительно спрашивали её покупатели. — Не кислое?

— Не, не кислое, — простодушно отвечала девочка. — Там жаба.

Сошлась толпа — посмотреть на жабу в молоке. Все наперебой ругали девочку. Брать молоко теперь люди брезговали. А фермера чуть не побили. Люди не знали, что молоко с жабой от многих болезней помогает.

Фермер выкинул жабу за городом. Здесь дымилась свалка. Светила луна, и было видно, как по свалке шныряют крупные крысы. Жаба очутилась в стане врагов. Крысы сразу почуяли чужака и взяли жабу в кольцо. Жаба, как всегда, напыжилась. Этим крыс не напугаешь. Они могли бы разорвать жабу в клочья, но были сыты и вертелись около неё из любопытства. Крысы принюхивались к жабе, поднимая оскаленные мордочки. К несчастью, от жабы вкусно пахло молоком. Одна из крыс даже коснулась жабы носом, но тут же отпрыгнула назад, поджав хвост. Глава стаи укусила неосторожную крысу. Вперёд батьки не суйся. Остальным жаба не показалась аппетитной. Крысы ещё некоторое время покрутились вокруг жабы, да и разошлись по своим норам. А испуганная жаба долго не сходила с места, пока не ощутила легкое жжение на брюшке. Оказалось, она лежала на куче удобрения. Какой только гадости люди не выбрасывают! Жаба потирала живот лапами, сбрасывая прозрачные крупицы. И тут земля под ней поехала, и она свалилась в глубокую яму. Жаба карабкалась наверх, но всё время срывалась и вновь сваливалась на дно. Отсюда ей не выбраться. Вскоре жаба обессилела, обречённо прикрыла голову лапами и уснула. Утро вечера мудренее.

Ранним утром на свалке появились странные люди с грязными мешками. Они собирали цветной металл и бутылки. Рядом с жабой как раз валялась бутылка из-под пива. Бородатый человек долго стоял над ямой, почёсывая голову. Желания спускаться у него не было, но пустая бутылка притягивала, как магнит. Всё-таки деньги. Бродяга неохотно спустился в яму и едва не наступил на жабу. Странный человек засунул бутылку в карман и долго косился на жабу.

Он и сам чувствовал себя в такой же яме. Бродяга подставил под жабу ладонь и с силой метнул из ямы. Такой полёт жабе и не снился. К счастью, она залетела в лужу на краю свалки.

Стояло раннее утро. Жаба нашла место, куда спрятаться на день. Это была нора суслика. Жаба пролезла в нору, в полной темноте подрыла под себя мягкой земли, улеглась. Она отлёживалась в норе суслика, словно у себя дома. Вдруг в нору просунулась чья-то любопытная голова. Это оказался хозяин норы — суслик. Он испуганно повёл носом — не змея ли приползла? Тогда ему конец.

Суслик встал у норы столбиком. Наверное, ему показалось. Он сунулся в нору ещё раз. Нет, тут кто-то есть. Скорее всего, это крыса. Припахивало свалкой. Значит, порыщет и убежит. Зимние запасы у него давно закончились, самому бы чем поживиться. Жаба тоже забеспокоилась. Не уж ли это? Схватит и заглотит. На всякий случай жаба надулась. Она пыжилась бы ещё больше, но мешали стенки узкой норы. Зато она так срослась с землёй, что никакой змее отсюда её не вытащить.

Вдруг в небе появился ястреб. Он выскользнул из облаков и летал над полем, высматривая добычу. Он приметил суслика и стал пикировать. Дать стрекача суслику было опасно: вокруг не было ни одного кустика. А в норе, видимо, скалила зубы вонючая крыса. Ястреб валился камнем. Ещё немного, и распущенные когти, и крючковатый клюв вопьются в тело невезучего суслика. Крыса не съест, а ястреб разорвёт его на куски. Суслик отчаянно пискнул и ринулся в нору. Он уткнулся во что-то упругое и скользкое. Это не крыса. От страха суслик хотел рвануть назад, но ястреб уже рвал землю когтями и яростно хлопал большими крыльями. Суслик приткнулся к жабе ещё сильнее. Жаба струсила и прыснула ядом. От жгучей боли суслик с такой силой вылетел из норы, что отбросил ястреба в сторону и понёсся полем. Ястреб взмыл в воздух, сделал круг, но нападать на суслика не решился. Странный какой-то! Вообще-то суслики смирные, а этот… Ну его.

Ястреб улетел, суслик удрал. И на этот раз всё вышло удачно. Можно поспать.

Вдруг кто-то зашевелился под жабой. Это прокладывал себе путь крот. Жаба беспокойно заскребла лапами. Крот замер. Он тоже почуял неладное. Успокоившись, крот прополз под жабьим брюхом. Жаба немного отползла, чтобы не мешать суетливому кроту разгребать землю. Но тот стал ходить под жабой кругами, словно назло. Просто под норой было много червей, и крот продолжал копать. Земля под жабой просела. Нарисовался и виновник аварии — маленький чёрный зверёк. Крот был слеп, как и все кроты. Он не замечал жабу, которая притаилась и тоже закрыла глаза, чтобы и крот её не увидел. Крот её и не заметил. Когда он исчез, повылезали земляные черви. Жаба едва успевала очищать их от грязи лапками и, причмокивая, поедать. Она так наелась, что смогла ночью не охотиться. И уже на закате тронулась в путь.

Смерч настиг жабу, когда она переплывала неширокую речку. Вначале разнёсся гул, потом грохот. Поднялся страшный вихрь и треск — это смерч крушил берёзы по краю леса. Молодые осинки ложились на землю, как спички. Потом смерч прошёлся вдоль берега реки — там он валил вётлы и прогибал ивы до самой воды. Он представлял собой крутящуюся воронку, широкий верх которой упирался в облака. Затем смерч окунулся в реку, с рёвом поднимая воду к небу. Казалось, вся речка устремилась вверх, готовясь пролиться на землю дождём. Вместе с водой смерч засосал жабу и много рыбы. Пленники вращались в этой воздушной воронке и неслись к маленькому городку. Жабе было по пути.

Смерч вышел на главную площадь Победы и вылил цистерну воды на сквер, рядом с памятником Неизвестному солдату. Был базарный день. На центральной площади толпилась уйма народу. Увидев смерч, люди в страхе попадали на асфальт. Им казалось, что наступил конец света. Раздавались визги, мольбы о помощи. Всё продолжалось не более полминуты. Но люди не могли оторвать головы от земли. Их поразила сила и мощь природы. Когда они встали, смерча словно и не было. Жителей городка ждал сюрприз. Весь сквер был усыпан серебристой живой рыбой. Вначале люди опешили от невиданного чуда и не знали, что делать. Но вскоре страх исчез, и люди бросились собирать небесные дары. Никто не обратил внимания на жабу. Кому она нужна? Люди собрали всю рыбу и разошлись. Торговля тоже свернулась. Все были напуганы. Жаба осталась одна на площади. Единственный, кто был рядом, — это огромный памятник солдату с автоматом в руках. И жаба залезла в расщелину под ногой солдата.

Ночью на площадь вышла кошка. Кошке почудилось, что под памятником притаилась мышь. Она яростно заскребла когтями у ног солдата. Жабу это не смутило. Она выждала удобный момент и смело выбралась из-под памятника. Пора в путь-дорогу. Кошка с удивлением и даже с испугом на неё уставилась. Она увязалась за жабой. Так в сопровождении кошки жаба и протопала до самой реки и направилась по твёрдой тропинке к лесу. Она не обращала внимания на свою спутницу.

До заветного пруда оставалось каких-то двести метров. Жаба ускорила шаг. Временами она совершала короткие неуклюжие прыжки, переходила на рысь. Тропинка петляла вдоль реки, медленно приближалась к лесу. Поднялся ветер. Лес шумел, трещал сухими деревьями. Тропинка запетляла вниз, на дно невысокого сухого оврага. Странная тишина висела над прудом. Не слышно было ни кваканья лягушек, ни скрипучих похрюкивающих жабьих голосов. Словно все затаились, ожидая прихода новой гостьи. Жаба спускалась всё ниже и ниже. Она узнавала и не узнавала родные места. Как давно она здесь не была! Кошка вдруг приостановилась. Она словно почувствовала какую-то тайну пруда. Жаба скрылась за поворотом тропинки, а кошка не двигалась с места. Как будто не хотела видеть жабье горе: пруд давно высох.

Жаба протащилась по сухому дну пруда из конца в конец. Не ошиблась ли она? Нет, родилась жаба здесь. Так ей подсказывал инстинкт. Она уселась посредине пруда на окаменевшую землю, спрятала между вывернутыми лапами голову.

Утром выпала роса. Влага заскользила по голове жабы, её открытым глазам. Казалось, жаба плачет. Она не уйдёт отсюда никуда. Останется до конца. Слишком опасен и тяжек был путь. Жизнь её часто висела на волоске.

Из-за макушек деревьев выглянуло солнце, задул тёплый ветер. Невидимый соловей выводил одну песню за другой. Все радовались весне. Только грустная жаба одиноко мечтала о чуде: мёртвый пруд оживёт. Но прошёл ещё день.

Прошёл ещё день. На чистом голубом небе не было ни облачка. Жаба сидела на самом солнцепёке. Ей стало не по себе. Она заёрзала на месте, высматривая, где бы укрыться от зноя. Лучше бы спрятаться в землю под старыми корягами. Но случилось неожиданное. Жаба зачем-то стала копать нору посредине высохшего пруда. Сухая земля поддавалась с трудом. Жаба исчезла в пыли. Но вскоре пыль рассеялась. Пошла мягкая почва. Жаба уходила в землю всё глубже и глубже. Наконец землекопка исчезла. Видимо, жаба собралась дожидаться здесь лучших времён.

Солнце палило безжалостно. Выброшенная земля вокруг норы посветлела. Объявилась жабья попутчица — кошка. Она осторожно подкралась к норе и долго водила носом, словно не знала, кто там. Вдруг она поджала хвост, подпрыгнула на месте и рванула к высокому тополю. С ходу вскарабкалась на макушку и жалобно заголосила. Она была не на шутку чем-то испугана. Её предчувствия оправдались. Из жабьей норы выплеснулся фонтан воды. На его гребне кувыркалась жаба. Её выбило, как пробку из бутылки. Жаба шлёпнулась на мокрую землю. Вокруг неё расползалась ледяная вода. Жаба докопалась до подземных источников.

Маленький прудик постепенно заполнялся на радость другим животным. Кошка спустилась с тополя и с удовольствием принялась лакать чистую воду. Время от времени она поднимала голову и поглядывала на жабу — не выкинет ли та ещё какой-нибудь фортель. Прилетела говорливая стайка воробьёв — все хотели пить.

К вечеру приводнилась стая чирков. Они со свистом упали на воду и заскользили по её поверхности. Жаба поднырнула под корни деревьев. Когда она вынырнула, чирки поднимались, шумно хлопая по воде крыльями. Жаба одиноко плавала в чистой воде и помыслить не могла, что другие уже в пути. Не одна она проспала весну. Скоро вся округа зазвенит голосистыми жабьими трелями. Жаба отложит икру и сразу поторопится назад, к своему картофельному полю, где выроет глубокую нору. Так сладко и спокойно там спится зимой.

А потом снова придёт весна.

В третьем заезде орловский рысак Баловень (от чемпиона России Бекаса и Балерины), обладатель призов в России, Германии и Франции, был фаворитом. В кассах Московского ипподрома на него ставили в одинаре, рассчитывая на небольшой, но верный выигрыш. А вот на кобылу Катушку в одинаре взяли всего один билет. Катушка была «тёмной лошадкой» и вряд ли могла прийти первой. Так думали многие. Кроме одного человека: наездника Катушки Сивуча.

Орловцы выстроились в линию перед крыльями стартовой машины. Они были разных мастей: светло-серые, гнедые, вороные, серые в яблоках. Все лошади были запряжены в легкие качалки, на которых восседали наездники в разноцветных камзолах и шлемах.

Баловень был тёмно-серого цвета в яблоках. Издалека он казался мраморным. Рысак вытянул голову вперёд, отчего стал ниже остальных. Его ноздри раздувались с тихим похрапыванием, а большие карие глаза сверкали. Баловень грудью упирался в крылья стартовой машины. Наездник с трудом сдерживал разгорячённого рысака. Рядом нетерпеливо перебирала короткими ногами светло-серая Катушка.

Раздался удар колокола. Ипподром взревел. Все ждали Баловня. И он не подвёл, со старта повёл бег. Молотил по беговой дорожке так, что остальным лошадям приходилось глотать пыль. За Баловнем увязалась Катушка. Такой прыти от неё не ожидали. Крошечная Катушка стелилась по земле, работая ногами с бешеной скоростью. Сегодня у неё был шанс победить.

Катушка стала доставать Баловня. Ипподром сначала затих, а потом взорвался возмущённым криком: «Жульё!». Катушка поравнялось с Баловнем. Тот скользнул по ней бешеным взглядом. Она была его соседкой по деннику. Сейчас он об этом не помнил. Забыл, как смотрел на неё сквозь щели между досок, как шумно вбирал воздух, стараясь уловить её дыхание, как бил от страсти копытами в деревянную перегородку и ржал так громко, что сбегались конюхи.

Катушка и Баловень шли голова в голову. Наездник ударил кобылу хлыстом, и она стала обходить. Баловень ринулся ей вслед, но наездник крепко держал вожжи, не давал ему хода. На трибунах опять закричали: «Жульё!», чтобы привлечь внимание судей. Палыч слегка ослабил вожжи. Баловень почувствовал свободу и в один миг нагнал Катушку. Наездник Сивуч нещадно погонял кобылу хлыстом, посылая вперёд. Катушка напрягала все силы, но не могла убежать от хлыста, который всё время свистел у неё за ушами.

Баловень без труда обошёл соперницу, опередил, и вдруг удила предательски сдавили рот. Баловень не понимал, почему Палыч его сдерживает. В бешенстве он хотел подняться, встать на дыбы, чтобы вздохнуть полной грудью и поскакать галопом. Он понимал, что это нельзя. Палыч натянет вожжи так, что занемеют губы.

На трибунах опять возмущённо зашумели. Катушка прошла последний поворот и вышла на финишную прямую. Казалось, она плыла по воздуху, не касаясь земли. Ипподром гудел. Палыч ослабил удила. Рысак замешкался. Его посылали вперёд, но он опасался, что тут же остановят. И за эту заминку получил хлыст. Он стал настигать Катушку. Ещё одно усилие и обойдёт. Потом звякнет колокол, загремит оркестр. Его накроют праздничной попоной, и наездник благодарно пошлёпает его влажной горячей ладонью. Но главная награда его будет ждать впереди — сладкий пучок моркови. Об этом он помнил всегда.

До финиша оставалось двадцать метров. Ещё немного, и трибуны возликуют от счастья, что победил их любимец. И вдруг удила опять врезались в губы. Баловня словно придавили к земле.

Катушка тут же вынырнула сбоку. Баловень постепенно сдавал: наездник всё сильнее натягивал вожжи. Катушка выдвинулась на нос вперёд. Баловень увидел её испуганные глаза, услышал её хриплое дыхание. Наездник придерживал жеребца. Голова его запрокинулась. Он уже не видел ни финиша, ни Катушки. В нём только бурлила ярость и злость. Последние метры, они — главные. Никакая сила не могла его удержать. Наездник почти висел на лошади, натягивая вожжи. Это не помогло. Баловень мощным рывком вырвал победу.

Под громкие крики и аплодисменты победителя провели перед трибунами. Какой-то мужчина разорвал проигрышный билет на клочки и подбросил вверх.

Высветилось табло. За Баловня дали в одинаре рубль двадцать на каждый поставленный рубль. Выиграли почти все.

Рысака покрыли праздничной яркой попоной, гремела музыка. Только наездник не похлопал его влажной горячей ладонью.

В конюшне Палыч распряг Баловня. Жеребец нетерпеливо постукивал копытами, крутил хвостом в предвкушении сладостной награды — моркови. В это время появился наездник Катушки Сивуч. Он мял в руках кепку, не решаясь, что-то сказать.

— Тебе чего? — сердито спросил Палыч.

— Так, того, как же? Деньги на ветер?

— Ты у него спроси.

Палыч посмотрел на рысака с ненавистью. Он стал заводить его в денник и вдруг неожиданно, не совладав с собой, ожёг лошадь хлыстом и выругался. Баловень рванулся в денник, развернулся и приложился передними копытами в ещё не закрытую дверцу. Палыч едва успел отскочить в сторону: лошадиные копыта опустились там, где он только что стоял. Сивуч выронил кепку, но боялся её подобрать. Он в страхе следил за рысаком.

Баловень пробежал из одного конца конюшни в другой. Ворота были закрыты.

— Стой! — кричал Палыч. — Стой!

Баловень мчался ему навстречу галопом. Казалось, он обезумел и готов растоптать любого. Палыч и Сивуч вовремя юркнули в пустой денник и закрылись. Баловень прогрохотал мимо с оскаленной мордой. Он был в мыле от ушей до хвоста. Из его рта бежала густая пена. Глаза налились кровью. Остальные лошади громко заржали и забили копытами по доскам. Катушка тоже взволновалась. Она металась по деннику и громко фыркала. На шум прибежали конюхи и наездники из других конюшен. Они принялись ловить Баловня, старались набросить ему на шею аркан. Он увёртывался, кусался, отбивался копытами. Люди вовремя бросили это опасное занятие и в страхе прижались к денникам. Затем мелкими перебежками убежали из конюшни, забыв прикрыть ворота.

Баловень вылетел из конюшни. По привычке помчался к беговым дорожкам, где продолжались бега. Выбежал на главную беговую дорожку и припустил за лошадьми, бегущими в заезде.

— Упущена лошадь, — объявили по местному радио. На трибунах Баловня узнали.

— Баловень, Баловень! — кричали тысячи голосов.

Они жаждали, чтобы он ещё раз выиграл заезд. Рысак не подкачал. Впервые он не тащил за собой человека. Ему было легко и свободно, словно он гулял сам по себе, не подчиняясь чьей-то воле. Бежал в своё удовольствие. Баловень оставил позади всех лошадей, пересёк финиш и помчался дальше. Он ещё раз пробежался по кругу, покрасовался перед шумными трибунами. Дорожку перекрыли лошадьми. Увидев засаду, Баловень легко перепрыгнул через невысокий заборчик и оказался на дорожке, ведущей к воротам Московского ипподрома. За ними был город.

Стальные ворота были прикрыты, но в это время подъехала машина, и ворота медленно расходились. Охранник узрел бегущую на него лошадь и оторопел. Он хотел встать на её пути, но вовремя одумался: взбешённая лошадь могла его растоптать.

В ворота въехала легковая машина и сразу сдала в сторону, пропуская лошадь. Рысак промчался мимо охранника. С него клочьями падала на асфальт жёлтая пена.

Баловень бежал по городу. Он придерживался левой стороны дороги, словно на беговой дорожке. Встречные машины останавливались, когда Баловень рысил мимо. Голову нёс горделиво, высоко, словно на параде перед заездом. Казалось, он бежал по бесконечно длинной дорожке ипподрома, по нескончаемому кругу. Образовалась пробка. Машины беспокойно гудели, не зная, что там случилось впереди. Тогда и другие машины засвистели, замычали сигналами. Началась какофония.

Внезапно завыла патрульная машина. На перекрёстке перекрыли движение. Милиция растерянно переминалась у машины, не зная, как поступить. Задержать лошадь было невозможно, стрелять нельзя. Тогда старшина сделал из буксирного троса петлю.

Баловень спокойно двигался к перекрёстку, не подозревая об опасности. Зелёный «уазик» закрыл ему путь. Рысак засуетился, и в это мгновение ему набросили удавку. Баловень взвился свечой и долбанул передними копытами милицейскую машину. Осколки от разбитой фары брызнули по асфальту, затем он лягнул машину по двери так, что её заклинило. Трос тут же отпустили. Перед людьми был монстр, шестисоткилограммовое чудовище с оскаленными зубами и чугунными копытами. Один из милиционеров сгоряча схватился за автомат, но вовремя опомнился. Собрался народ. Все сочувствовали лошади. Из толпы кто-то крикнул: «Это вам не бабки сшибать!»

В суматохе Баловень выбежал на тротуар. Люди шарахались от него в стороны.

На пути лошади оказались девочка с мамой. Они в панике топтались на месте, взявшись за руки. Казалось, лошадь разбросает их своей грудью в стороны. Баловень встал перед ними на дыбы. Толпа в ужасе завопила. Рысак, словно цирковая лошадь, держался в воздухе несколько секунд. Потом аккуратно опустил копыта рядом с девочкой и её матерью. Толпа облегчённо выдохнула. Всё обошлось.

Люди окружили лошадь. Кто-то снял с неё веревку, кто-то погладил. Одна старушка достала из сумки буханку чёрного хлеба, отломила половину. Баловень понюхал хлеб и, аккуратно прихватив губами, аппетитно принялся жевать, любовно поглядывая на людей. Палыч часто угощал его ломтем хлеба с солью, отчего хлеб становился намного вкуснее. Из магазина вынесли ведро холодной воды. Баловень жадно потянул воду. Бока у него заходили. От удовольствия он вдруг прекращал пить, поднимал голову и весело отфыркивался, посматривая на толпу. Люди наслаждались этим бесплатным спектаклем. Девочка сидела с матерью на скамейке и весело смеялась, словно ничего не случилось.

Возле магазина в бетонной вазе была клумба. Баловень принюхался, поднял голову и громко чихнул. Потом захватил зубами несколько тюльпанов. Толпа замерла. Никто не стал гнать лошадь. В губах рысака алел букет цветов, который он подарил самому себе. Цветы такие вкусные и душистые.

Явилась дворничиха в оранжевом фирменном жилете.

— Что же это такое? Мы их сажаем, а они их едят. Я вот сейчас милицию, — сказала дворничиха и ушла.

Люди срывали оставшиеся тюльпаны и протягивали Баловню. Рысак брал из рук угощение и благодарно кивал головой. Клумба опустела на глазах. Появились милиционер с дворничихой.

— Что здесь происходит? — спросил милиционер. — Чья лошадь?

— Моя, — крикнул из толпы пьяненький парень.

— Штраф, — сказал милиционер.

— Не, не моя, — сказал пьяный.

Милиционер задумался и понял, что лошадь потерялась.

— Сообщите начальству, — сказал он недовольно дворничихе и ушёл.

Дворничиха потопталась у разорённой клумбы и побежала жаловаться технику-смотрителю ЖЭКа.

— Эй, ты, конь в пальто, — крикнул поддатый парень, — вали отсюда, пока не замели.

В парке Баловня окружили мальчишки. Один из них когда-то занимался верховой ездой. Из верёвки он смастерил упряжь и взнуздал лошадь. Потом сел на Баловня и ударил его жичиной. Рысак так поскакал по кустам, что сорванец едва не свалился.

— Класс! — сказали другие мальчишки. — Дай прокатиться.

— Чирик, — сказал маленький всадник.

Целый день катал ребят Баловень по парку. Ему не позволяли ни передохнуть, ни пощипать травки, ни попить в пруду. К вечеру у ребят кончились деньги, и юный предприниматель привязал Баловня к дереву. Завтра он собирался продолжить свой бизнес.

Всю ночь Баловень ожидал, когда его отвяжут. Он пытался дотянуться до травы, но мешала короткая верёвка. С голоду он объел все ветки берёзы, до которых мог добраться.

Утром за ним не пришли: мальчишку увезли на дачу. Баловень съел все ветки, начал глодать кору. Она была грубой и невкусной. С едой он ещё бы потерпел, но страшно мучила жажда. Перед ним был целый пруд воды. Она пахла осокой и жёлтыми кувшинками. От этого становилось ещё тяжелее. Вначале от жажды у него текла густая жёлтая слюна, потом и она пропала. Во рту было сухо, стало тяжело дышать. Хорошо ночью пролил дождь, и Баловень облизывал тонкие струйки воды, бегущие по стволу дерева.

Только на третий день кто-то сказал сторожу парка, что в кустах стоит лошадь. Тот пришёл. Рысак стоял под деревом, опустив голову. Мутная пелена качалась перед глазами. Ноги подкашивались, но он всё ещё держался. Сторож отвязал его и привёл в свой сарай, где находилась коза с козлятами. Та сразу же навострила на лошадь рога. Как бы Баловень не обидел её детей. Жеребец спокойно посматривал на неё. Он облизал козу шершавым языком, и та сразу поняла, что лошадь не желает ей зла. Сторож бросил Баловню большую охапку сена, поставил воду. Рысак вначале напился, потом стал жевать сено. Время от времени он с любовью и доверием приглядывался к сторожу, словно благодарил. Козлята потянулись попробовать чужого сладкого сена. Они украдкой воровали сено у лошади. Баловень не сердился: всем хватит, особенно таким маленьким.

Баловень прожил у сторожа четыре дня. Он был сыт. Только не хватало разминки по утрам. Он любил пробежаться по кругу. Палыч не бранил его, не наказывал хлыстом. Он молча дремал в своей качалке. Когда навстречу случайно попадалась Катушка, Баловень приветствовал её негромким ржанием. Та косилась на него глазом и прядала ушами. Наездник не давал ей слабины. Даже во время разминки заставлял работать на полную катушку.

Как-то утром приехал фургон для скота. Сторож завёл рысака внутрь, а сам сел в кабину. Вначале Баловень думал, что его везут в другой город на бега. Только не было хлопотливого Палыча и не сыпали овса, чтобы накопить сил для борьбы. Лошадиный фургон всегда тщательно убирали, промывали из шланга. А сейчас резко воняло коровьим навозом и ещё Баловень вдруг почувствовал страх. Он витал в фургоне. Как будто слышалось коровье мычание и поросячий визг. Этот страх пропитал стены фургона, проник в каждую щель, каждую трещину. Он оглушал, придавливал, доводил до отчаяния. Баловень задёргал головой, застучал копытами по железному полу. Он словно догадался, куда едет.

Фургон въехал в ворота мясокомбината.

Баловень не знал, куда его привезли, но решил держаться за фургон до последнего. Он напрягся, сжался в углу. Тогда его потащили силой. Баловень боролся как мог. Бил передними копытами и угрожающе поддевал головой. Чтобы заставить лошадь подчиниться, по фургону долбили палками. Гулкие удары эхом разносились по двору.

В загоне заревели коровы. Их безумные, непонимающие глаза были устремлены в небо. Они словно жаловались кому-то на свою страшную судьбу. Громким рёвом они старались подавить страх. Так им было легче. Среди коров Баловень был чужим. Ему не с кем было поделиться своим страхом. Он впал в оцепенение. Понуро стоял у изгороди, опустив голову.

Притащился какой-то начальник с портфелем.

— Это чё? — спросил начальник.

— Конина, — сказал сторож.

— Оформи как бычка, — сказал начальник рабочему в клеёнчатом фартуке.

— Мигом, — откликнулся рабочий, — это мы понимаем.

Рабочий поволок рысака за собой. Баловень не сопротивлялся. То ему казалось, что ведут его в какую-то чужую конюшню, в чужом городе, куда привезли на бега, то рабочего он путал с Палычем, который доставляет его к ветеринару на осмотр. Ему не было страшно, только по телу пробегали судороги, хвост был опущен, а уши прижаты.

— Ты не робей, — сказал рабочий, — у нас мигом.

Подошли к забойному цеху. Оттуда слышался коровий рёв. И тут Баловня словно вкопали. Он не двигался с места. По его животу пробежала дрожь. Рабочий дёргал за верёвку, лупил палкой, уговаривал. Рысак не слушался. Позвали сторожа. Лошадь потянули силком. И тогда жеребец вдруг жалобно заржал, задирая голову к небу. В ответ коровы завопили громоподобными голосами, усиливая ужас.

— Чует, — сказал рабочий.

Баловень заржал ещё громче и взметнулся на дыбы. Рабочие повисли на нём и осадили лошадь. Открылись ворота забойного цеха. Оттуда несло кровью. Здесь проходила полоса между жизнью и смертью. Баловень упёрся. Никто не хотел переступить эту черту. Он прыгал из стороны в сторону, пытался вырваться. Крепкие верёвки давили к земле.

Рысаку отвесили тяжёлый удар по спине. Его затягивали тяжело и больно. Ещё мгновение, и захлопнулись бы железные ворота. Вдруг послышался голос начальника.

— Стой! — кричал он, — стой!

Рабочие остановились.

— Выводи, — сказал начальник, — переиграли. Директор себе берёт на свою ферму.

— К пастуху, — сказал рабочий, — это мы понимаем.

— А ну-ка пусти его по кругу, — приказал начальник.

Рабочий приладил к лошади длинную верёвку и пустил по кругу.

Баловень обрадовался: так делали после заезда, чтобы лошадь остыла и успокоилась.

Баловень пошёл рысью, всё убыстряя и убыстряя ход. Он бежал среди рёва и смрада, среди страха и надежды.

— Породистый, — сказал начальник, — какой дурак его сдал?

— Я, — сказал сторож.

— Загоняй в фургон, — сказал начальник сторожу.

— А бабки? — спросил сторож.

— А в ментовку? — сказал начальник. — Хочешь?

— Нет, — ответил сторож.

— Ну и гуляй!

У директора была своя коровья ферма в глухой подмосковной деревне. Туда и определил директор Баловня, приказал пастуху поставить под седло. Для Баловня это было непривычно. Он ловчился скинуть пастуха, брыкался, вставал на дыбы. Но пастух нашёл к нему подход: он дал ему чёрного хлеба с солью. Баловень привязался к пастуху и привык его слушаться. Вместе со стадом они спускались в овраги, продирались сквозь колючий кустарник, переплывали речку. Баловень стал сельским жителем.

Отвели ему место в коровнике, где он и простаивал ночами, наблюдая за коровами, жующими свою вечную жвачку. Всё было бы хорошо, только не поладил он со сторожевой пастушеской собакой. Овчарка была уверена, что все животные должны её слушаться.

Однажды в полдень пастух пригнал стадо к реке и уснул под деревом. Баловню он дал попастись. Овчарка надумала показать себя, погонять лошадь. Она подбежала к рысаку и гавкнула. Собака не сомневалась, что лошадь, как корова, испугается и побежит. Но лошадь посмотрела на собаку только с любопытством. Овчарка снова облаяла рысака. Баловень повернулся к собаке задом. Что она хочет? Овчарка рассердилась. Она прижалась к земле, глухо зарычала, оскалив зубы. Баловень продолжал щипать сочную траву и вдруг заметил, как собака подкрадывается к нему сзади. Она медленно переставляла лапы, готовясь к броску. Баловень перестал есть, насторожился. Овчарка бросилась к лошади. Рысак лягнул собаку копытом. Оглушённая собака не могла взять в толк: ни одна корова не осмеливалась ей перечить. С этого дня овчарка уяснила, что с лошадью лучше не связываться. Они превратились в друзей. В минуты отдыха Баловню нравилось погоняться за собакой. Но та была такая вёрткая и быстрая, что догнать её было невозможно. Она то пряталась в траве, то ныряла в кусты. А вот Баловню уйти от овчарки было трудно. Обычно он удалялся от неё вдоль реки по тропинке. Собака легко догоняла его, облаивала, забегала вперёд, но никогда сзади: не забывала о копыте.

Но однажды стадо паслось на ровном лугу. Пока коровы пили воду, лошадь и собака устроили гонки. Рысак наметил большой круг и двинулся в путь. Сначала овчарка не отставала. Она лаяла на лошадь, обгоняла, путалась под ногами.

А Баловень словно выбрался на беговую дорожку ипподрома. Только земля под копытами была тяжёлая, вязкая, словно после дождя.

Рысак нарезал круг за кругом и ни разу не сбоил. В конце третьего круга овчарка сдала. Высунула красный язык и улеглась в холодке поддеревом. Баловень вытоптал на лугу большой круговой след. Бег его был ровным и стремительным. Пастух залюбовался лошадью. Не каждому такая достанется.

А Баловень словно бежал в заезде на три тысячи двести метров. Это была его коронная дистанция. Однажды в Германии он обошёл в этом лошадином марафоне знаменитого американского жеребца Ганса. По сухой дорожке Гансу не было равных. Но перед заездом прошёл ливень. Беговая дорожка разбухла, потяжелела. Со старта Ганс вырвался вперед. Но после первого круга сбавил ход. Тяжёлая дорожка давала о себе знать. Баловень оставался четвёртым. Он был в заезде единственным орловским рысаком. На него мало кто ставил. На втором кругу Палыч отпустил вожжи. Баловень сразу прибавил ход. Из-под качалки полетела грязь. Жёлтая рубашка Палыча окрасилась в грязно-серый цвет. Баловень обогнал двух лошадей и стал медленно приближаться к Гансу. Немецкий наездник бил своего жеребца хлыстом. Но тяжёлая дорожка вымотала Ганса. Он уже не мог прибавлять хода. Баловень медленно уменьшал разрыв. Они вошли в последний поворот ноздря в ноздрю. Палыч только помахивал хлыстом над ушами Баловня. Немец выжимал из лошади последние силы, чтобы довести до победы.

Ганс не выдержал борьбы и боли. Он поднялся и финишировал галопом. За это его лишили первого места. А Палыч получил за Баловня хорошие призовые и купил подержанный «Мерседес».

Директорская ферма стояла на отшибе. Однажды ночью туда заявились воры. Угонщики были на лошадях, чтобы побыстрее замести следы. Они связали скотников и начали выводить коров. Коровы послушно выходили в ночь, словно попастись. Охранять их было некому: собака унеслась в деревню. Вывели и Баловня. Такого красавца можно выгодно продать. Рысак ни о чём не догадывался. Мало ли что придёт в голову людям.

Воры собрали коров в стадо, а Баловня примкнули к одной из лошадей. Засвистел кнут. Стадо развернули и погнали к лесу. Коровы не привыкли так быстро бегать. Они возмущённо загудели низкими, утробными голосами. Но ослушаться кнута не могли. Понеслись со всех ног, с треском ломая кустарник и мелкие берёзки. И тут вернулась сторожевая собака. Она смело кинулась наперерез стаду. Коровы не посмели перечить собаке. Та завернула стадо обратно к коровнику. В темноте она была невидима, и воры не могли ударить её кнутом или пристрелить.

Бандиты обогнули стадо. Они бичевали коров что есть сил, теснили лошадьми. Началась паника. Задние наезжали на передних. Случилась давка. Несколько тёлок упали. Коровы прошлись по ним копытами. Стоял страшный рёв. Ворам удалось опять повернуть стадо к лесу и погнать кнутами. Собака устремилась остановить коров, но испугалась. В панике они способны её задавить. Только у самого леса коровы приутихли, чтобы перевести дух. Тут сторожевая собака и взяла их в оборот. Она громко гавкала, хватала коров за ноги и бока. А то вдруг запрыгнула на одно из животных и понеслась по коровьим спинам на другой конец стада. Её лай становился всё более громким и эхом отзывался в лесу.

Коровы переполошились, закрутились. Бандиты направляли коров вдоль леса, но стадо кружилось на месте, не зная, кого слушаться. Баловень носился вместе с конными бандитами. Вместе с другими лошадьми толкал коров грудью, громко ржал. Он бы помог пастушеской собаке, но подчинялся другой воле.

Всё-таки собака настояла на своём. Животные побежали к коровнику. Грабители обскакали стадо, пытаясь задержать кнутами. Они хлестали коров направо и налево. Коровы словно не чувствовали боли. Сбитые с толку, они в панике проскочили мимо коровника и помчались к деревне.

Там надрывались собаки. Разбуженные жители зажигали в домах свет. Некоторые выходили с фонарями навстречу стаду. Кто-то выстрелил из ружья. Воры перетрусили, освободили Баловня и ускакали.

Баловень обрёл свободу и не знал, что ему делать. То ли гнаться за коровами в деревню, то ли вернуться в коровник. Он поплёлся, куда глаза глядят. Сначала перешёл овраг, потом переплыл неширокую речку и вышел на дорогу. Встречные машины освещали его фарами. Люди дивились: откуда на дороге лошадь? Водители снижали скорость, чтобы случайно не зацепить и не испугать животное.

Баловень брёл по дороге, сам не зная куда. Иногда он выходил на обочину, чтобы утолить голод травой, и вновь продолжал свой путь.

Баловня искали. В газетах появились объявления о пропаже лошади. Кто-то увидел жеребца на дороге и позвонил в милицию. Там уже были наслышаны о проделках рысака и прихватили с собой специальное ружьё с ампулой снотворного. Выехали на трёх машинах с мигалками. Водители уступали дорогу, думая, что поехали брать бандитов. Никто не мог предположить, что едут за сбежавшей лошадью.

Дорогу перегородили тремя машинами, а сбоку в кустах поставили стрелка. День выдался жаркий. Солнце палило нещадно. Стрелок протирал глаза, прицеливался через оптический прицел. Он вёл Баловня на мушке. Вот лошадь остановилась перед машинами. Один сержант протянул Баловню пирожок. Он взял пирожок и стал жевать.

Стрелок прицелился в круп лошади. Медленно и мягко давил на курок, не выпуская цель из вида. Но в это время мимо проезжал «КамАЗ». Раздался такой громкий выхлоп, что стрелок вздрогнул и дёрнул курок. Ампула воткнулась сержанту в ногу. Милиционер осел на асфальт, упал на спину и грустно посмотрел в небо.

— Попал? — крикнул стрелок из кустов.

— Попал, — сказал старшина.

— Повторить? — спросил стрелок.

— Я тебе повторю! — грозно крикнул старшина. — По своим лупишь?

Баловень так испугался, что прыгнул в сторону и понёсся полем. Милиционеры выругались и оштрафовали водителя «КамАЗа» за дымный выхлоп.

Больше они не стали преследовать Баловня, а сообщили по рации начальству, что лошадь скрылась в неизвестном направлении и в связи с отсутствием бензина, поиски прекращены.

К утру Баловень притопал к какой-то деревне. За домами были огороды. Стояло раннее утро, все спали. Баловень ходил между грядок и недоверчиво принюхивался к помидорам и огурцам. И вдруг он обнаружил морковь. Сверху торчала зелёная ботва. Баловень захватил мягкими губами пучок ботвы и дёрнул. Красные морковки свисали у него изо рта. Он аппетитно хрумкал морковь, отмахиваясь хвостом от мух.

Баловень объедался морковью. Казалось, он лопнет от обжорства. А он всё ел и ел. За этим занятием и застал его хозяин.

— Всю морковь пожрал, — сказал он, — ты чей?

Баловень взирал на человека с непониманием.

— Ладно, — сказал хозяин, — отработаешь.

Новый хозяин запряг его в оглобли, приладил плуг и начал окучивать картошку. Плуг разваливал землю на две стороны, присыпая картофельные стебли. Вначале Баловень шагал играючи, словно на разминке катил наездника. К обеду наездник потяжелел вдвое, а к вечеру его словно отлили из чугуна. Рысак уже и не помышлял о моркови. А хозяин всё понукал, подёргивал вожжами. Так Баловень не уставал на самых длинных забегах. В конце концов он обессилел, опустил голову.

— Ну отдохни, — сказал хозяин.

Он стреножил лошадь и вошёл в дом. А Баловень сразу запрыгал к деревенским огородам. Там он быстро отыскал свою любимую морковь и нахрустелся вдоволь. Так он прошёлся по всем деревенским огородам и опустошил все морковные грядки. Когда через два часа хозяин показался из дома, Баловень приканчивал грядку с морковью на другом конце деревни. После такого скандала пришлось хозяину отрабатывать: окучивать картошку всем пострадавшим бесплатно.

Баловня припахали. Только сейчас он убедился, что на ипподроме ему жилось совсем неплохо, а Палыч весил, как пушинка. Правда, он не трескал вдоволь моркови, но за эту слабость ему пришлось отработать сполна. Он таскал неподъёмного наездника целый день. Работал без всякого азарта. И сколько бы ни надрывался, эта тяжёлая дорожка длилась бесконечно долго, никогда не кончалась. На такие дистанции его ещё не выпускали. В конце концов Баловень приноровился и к этому труду. Он провалился в какое-то забытьё. Все его чувства и эмоции куда-то запрятались. Он передвигался, словно во сне, ничего не видя и не слыша, повинуясь только вожжам. Так он пропахал целый день, и только к вечеру его отпрягли, посадили на длинную верёвку.

Ночью, когда светили звёзды, Баловень закидывал голову и громко ржал, радуясь тишине и покою. Наевшись, он валялся на траве, фыркал, шумно дышал и упивался отдыхом. А то вдруг застывал на месте, как памятник. То ли вспоминал о чём-то, то ли задумывал побег.

Однажды Баловня увидел директор местного совхоза и пристал с уговорами продать лошадь. Фермер отнекивался, говорил, что самому нужна для работы. Тогда директор сказал, что урежет ему землю. Фермер подумал и продал Баловня.

Директор заложил лошадь в двуколку на мягких шинах. Она напоминала беговую качалку, но была тяжелее. Баловень развозил директора по полям и весям, выслеживал воров, охочих до совхозной картошки. Но однажды директор поспорил с хозяином местного водочного завода Симоновым, что обставит на своём жеребце его кобылу Машку, которой не было равной во всей округе. Она была из скаковых и могла отмахать галопом не один километр. Назначили приз — ящик коньяку. Выбрали трассу — просёлочную дорогу между деревнями. Примерно пять километров. В один из воскресных дней состоялись бега. На финише собрались две деревни. Лошади выровнялись в линию. Главный агроном дал отмашку. Машка рванула галопом и полетела впереди. Баловень не спеша набирал ход.

Два километра Машка вела бег. Она скакала во всю прыть, не экономя силы. На третьем километре её бег замедлился. Баловень стал нагонять. Симонов врезал Машке кнутом. От боли кобыла сиганула вперёд. Дорога пошла в гору.

Машка проскакала метров сто и почти остановилась.

Для Баловня подъёмы и спуски были привычны: так устроены ипподромы Франции, где он выступал больше года.

Он ровно вёз наездника в гору, почти не сбавляя скорости. Так его обучил Палыч. Хоть умри, но вымахай на вершину первым, чтобы свободно и легко нестись вниз, едва сдерживая качалку с ездоком. Тут нужна осторожность, иначе качалка понесёт, собьёт с рыси на галоп и перевернётся.

Машка заработала ещё один удар кнутом. Уже из последних сил она вынеслась на вершину дороги. Баловень наступал ей на пятки. Дальше был крутой спуск. Машка пошла вразнос. Двуколка сама понесла её вперёд, заставляя увеличивать скорость. Она летела со всех ног вниз, подчиняясь неудержимой силе. Симонов бросил вожжи и вцепился в сиденье руками. Казалось, двуколка вот-вот опрокинется. Она кренилась по сторонам, подпрыгивала на неровностях дороги, лязгала и стучала.

На спуске Баловень притормозил, выровнял двуколку, медленно набирая ход. Машка была ещё впереди. Она выскочила на ровную дорогу почти обессиленная. Изо рта шла густая пена. Галоп был неровный, с каким-то подскоком, приплясом. Голова была опущена. Она глядела в землю испуганными, виноватыми глазами.

Баловень с лёгкостью пронёсся мимо Машки к финишу. А Машка выбилась из сил. Она подрагивала головой, тонко, жалобно ржала. От усталости она перешла на мелкую рысь. Удары сыпались на её спину.

— Опозорила перед людьми! — кричал Симонов.

Кобыла не слышала его и не замечала. Она кое-как плелась под градом ударов. Её пошатывало, ноги заплетались, безумные глаза, казалось, ослепли. Она шагала по дороге неровно, постоянно выезжала на обочину, стараясь остановиться и отдышаться. Ездок не разрешал. Он вертел вожжами, выправляя лошадь на дорогу. Временами кобыла пыталась скакнуть, но только поднимала передние ноги. Она широко открывала зубастый рот, откуда доносилось хриплое, прерывистое дыхание. Вдруг она вздыбилась. Она словно осматривалась вокруг. Голова её поворачивалась то влево, то вправо. Будто кого-то искала. Потом стала медленно заваливаться набок. Люди прибежали на помощь. Они надрывались, пытаясь поставить Машку на ноги, но она снова валилась, хрипя и уже вращая мутными, невидящими глазами. Послали за ветеринаром. Но было поздно. Лошадь загнали.

Директор поставил перед Баловнем целую корзину мытой сочной моркови. Рысак захватывал губами по одной морковке и аппетитно хрустел. Симонов выставил директору ящик коньяку, а деревенским — ящик своей водки без акцизных марок, чтобы не платить налоги. Люди глотали водку молча. Праздник был испорчен. Все ощущали себя, словно на поминках.

Симонов торговался с директором, чтобы купить Баловня. И в конце концов выложил такую сумму, что директор не устоял.

Водочный король прикупил Баловня, чтобы тот прославлял его на Московском ипподроме и зарабатывал деньги. Уже шёл разговор о призе Симонова для лошадей старшего возраста орловской породы. Он договорился с начальником конюшни Палычем, что привезёт ему резвую лошадь, чтоб тот опробовал её на беговой дорожке. К тому же у Палыча оказался свободный денник.

Через неделю Баловня погрузили в фургон и привезли на ипподром. Когда Баловня выгрузили из фургона, сбежались все наездники и конюхи.

— Баловня нашли! Баловня привезли! — кричали все вокруг.

Палыч прибежал к рысаку, обнял его за шею и заплакал. Он не стеснялся своих слёз, словно просил у него прощения. Баловень признал его. Он весело заржал, забыв все обиды. Он и сам был рад, что снова оказался дома. Палыч предложил ему ломоть хлеба с солью. И тогда Баловень окончательно поверил, что он в своей конюшне, где скоро встретит Катушку.

Пришёл даже директор ипподрома. Он пожал Симонову руку.

— Спасибо за содействие, — сказал он.

— Я за него бабки заплатил, — напомнил Симонов.

— Много? — спросил директор.

— Много, — ответил Симонов.

— Значит, большое спасибо, — сказал директор.

— Не отдам, — заартачился Симонов.

— А в милицию хочешь? — спросил директор и, на всякий случай, подмигнул конюхам. Те плотным кольцом окружили Симонова.

— Заходите, будем рады. Устрою в личную ложу, — сказал директор.

Палыч записал Баловня в заезд, чтоб испытать его после долгого простоя, но в дирекции ипподрома рассудили иначе. Сочли, что пора жеребцу на покой, на конный завод. Чтоб пошло от него сильное племя.

Конный завод был на берегу Оки, среди заливных лугов. Как-то ранним утром лошадей выгнали в поле. На траве искрилась роса, которая гасла под ударами конских копыт. У табуна был вожак — старый жеребец Помпей. Он сразу приметил Баловня. Предстояла схватка за первое место. Не на беговой дорожке, а в табуне. Орловский рысак Помпей был вороной масти и крупнее Баловня. Он подскочил к Баловню и громко воинственно заржал. Баловень ответил на вызов, приподняв передние копыта. Кобылы испуганно отбежали в сторону, наблюдая за схваткой.

Жеребцы помчались навстречу друг другу. Чтобы не столкнуться лбами, они вскинулись на дыбы, стараясь врезать друг другу передними копытами в грудь. Помпей был выше, его ноги были длиннее. Он первый припечатал Баловня копытом. Удар был сильным. Сердце Баловня заколотилось, перед глазами побежал туман.

Лошади вновь разбежались. Перед столкновением Баловень вдруг отпрыгнул в сторону и обрушился на Помпея передними копытами. Помпея качнуло. Он едва удержался на ногах. Но сдаваться не собирался. Помпей развернулся и понёсся на противника. Оба жеребца взмыли на дыбы, переплелись ногами. Они кусали друг друга. Их громкие голоса разносились на всю округу. Расцепившись, они разбежались, чтоб вновь схлестнуться в поединке.

Баловень с ходу набрал скорость. Его воинственное ржание было могучим и сильным. Это был голос победителя. Помпей тоже увеличил ход, но, видя, какая мощь и сила несутся ему навстречу, растерялся. А когда Баловень был от него в трёх метрах, развернулся и побежал. Баловень преследовал его по полю и угнал из табуна. Он стал вожаком. Кобылы сгрудились и нетерпеливо перебирали ногами. Баловень поспешил к ним. Важно и неторопливо прошёлся перед ними. И вдруг разглядел Катушку. Она робела к нему подойти. Впервые Баловень увидел её не через щели в деннике, не на беговой дорожке, где они сражались. Впервые он встретил её свободной.

Он подошёл к ней, опустил свою голову на её шею. Катушка смиренно разглядывала его с удивлением и трепетом. Никогда ещё они не стояли так близко. Она всегда тянулась за ним на беговой дорожке, но никогда не одержала над ним победы. Но сейчас ей показалось, что вновь звякнул колокол. Она устремилась по полю, нарезая круг. Баловень видел, как красиво и быстро она бежит, как её светло-серая кожа сливается с белыми ромашками. Они бежали по кругу. И этот круг был для рысака самым счастливым из всех его победных кругов.

Волчица гнала лося в западню. Стоял ноябрь. Лёд на пруду был тонкий и гладкий. Она направляла его бег, забегая то слева, то справа. Лось взбрыкивал, стараясь отбить волчицу копытами. Снег брызгал волчице в глаза, слепил. Волчица увёртывалась, скалила зубы и продолжала гон.

Три волчонка едва успевали за матерью. Они были переярками — прожившими одну зиму. Волчата бежали гуськом, принюхиваясь к пахучему следу лося.

Самый слабый отставал. Это был самец-заморыш. Еда доставалась ему в последнюю очередь, да и ту отбирали сёстры. Мать-волчица не любила квёлого. Она никогда не защищала его от злых сестер, а часто натравливала.

Лось вымахал из кустов. Перед ним был пруд. По льду расхаживали рыбаки. Они сверлили лунки, лёд под ними прогибался. Вода хлюпала в лунках, выплёскивалась на лёд. Лось испугался и свернул вправо. Волчица бросилась наперерез. Лось поднялся на дыбы и ударил передними копытами. Волчица закувыркалась по снегу, но тут же вскочила и кинулась за лосем.

До рыбаков было метров двести. Но другого пути не было. И лось прыгнул на лёд. Лёд проломился, обдал зверя холодной водой. Лось испуганно ревел, пытался встать передними копытами на край полыньи. Лёд ломался, резал грудь. Лось хрипел, высоко поднимая голову. В отчаянии он продолжал крушить лёд, надеясь отыскать твёрдую опору. Наконец лось обессилел и стоял в ледяной воде, словно дремал. Он уже ничего не страшился: ни людей, ни волков. Он ничего не видел, не слышал. Вокруг была пустота.

Подбежали волчата. Они злобно залаяли на лося, который не обращал на них внимания. Волчица пересилила страх перед человеком и прыгнула сохатому на спину. Её клыки впились в шею лося. Тот забил передними копытами по воде. Потоки воды рухнули на волчицу, но та не размыкала зубов. Волчата выбежали на лёд и бегали вокруг лося, визжа и поскуливая. Только замухрыга-волчонок сидел на берегу, дрожа от холода. Он очень боялся за свою мать. Лось ему казался огромным и страшным, а мать маленькой и слабой. Вскоре лось совсем ослаб и начал оседать. Некоторое время он держал голову на поверхности воды, потом стал захлёбываться. Волчица спрыгнула на лёд. Её била дрожь. Она остро слышала запахи солоноватой крови и крепкого лосиного пота.

Лось то опускал голову под воду и пускал пузыри, то поднимал, хватая воздух. Через полчаса тёмно-серая спина, словно островок, возвышалась надо льдом. Волчица прыгнула на неё. В стороны полетела шерсть. Лёд обагрился кровью. Волчата стали жадно слизывать её. Даже волчонок подбежал к своим сёстрам, но те оскалились на него, отогнали.

Волчица проглатывала куски горячего мяса. А рыбаки позвонили в милицию и стали с опаской подходить ближе, ощетинившись тяжёлыми пешнями. Рыбаки кричали, размахивали коловоротами. Но они опасались зверя: волчица была крупная, широколобая. Один из рыбаков бросил в волчицу пешню, но промахнулся. Волчица скалила на людей зубы: она не хотела отдавать им свою добычу. Но людей было много, и ей пришлось уступить. Она вышла на берег, низко наклонив голову и злобно щерясь.

Вскоре подъехала милиция и егерь. Они подцепили лося тросом к машине и вытащили на берег. Егерь отрубил заднюю лосиную ногу, достал шприц, нашпиговал приманку ядом. Приманку оставил на берегу, а остатки лося погрузили в машину.

— Собачкам, — сказал егерь.

Волки не ушли далеко от добычи. Они спрятались в ближайшем подлеске. Прежде чем залечь, волчица долго утаптывала снег, вертелась как юла. Волчата, как могли, помогали матери, но больше путались под ногами. Когда лёжка была готова, волчица долго принюхивалась к ветру и прислушивалась к далёкому собачьему брёху. Она была настороже.

Под утро волчица с выводком спустилась к пруду. Вокруг были запахи солярки, окурков, человеческие следы. Лосиная нога отдавала едва уловимым сладковатым запахом, который отпугивал волчицу. Она несколько раз обошла добычу. Инстинкт подсказывал ей, что это опасность, но голод пересилил страх. Она стала рвать мясо и заглатывать большими кусками. Волчатам достались крохи. Но и объедки утащили маленькие волчицы. Они не подпускали к добыче своего брата, который носился вокруг и повизгивал, выпрашивая подачку. Сёстры отгоняли волчонка. Они скалились, рычали, едва тот тянулся к добыче.

Мать расположилась в стороне, опустив голову и посматривая на своих дочек. За них она была спокойна: не пропадут. На сына она поглядывала равнодушно: этот не жилец.

То, что он слабак, был виноват отец. Волчица сама выбрала его из четырёх женихов, самого крупного. Он был неудачлив в охоте и противился отрыгивать мясо для неё и детей. Тогда она отчаянно бросалась на него, сбивала с ног, кусала за живот. Волк рычал, щёлкал зубами, но терпел, отдавал скудную пишу. Волчонку перепадали крохи: всё отнимали голодные сёстры. Да ещё случилась беда. Волчица не доглядела. Одна из стайных самок ощенилась. Бедному волку пришлось кормить ещё одну семью. Волчата умирали с голоду. Тогда волчица загрызла чужих детей.

Под утро на берегу пруда лежали окоченелые трупы волчицы и двух переярков. Волчонок сидел рядом и ждал, когда они встанут. Но мать и сёстры не вставали. И тут он услышал лай собак. Это была облава на волков. Охотники выстроились цепью, пустив впереди собак. Те рыскали по полю, задирали головы, ловили ветер. Вскоре они напали на волчьи следы. Охотники подбадривали собак, криками посылали вперёд. Гончие не слушались. Они поджали хвосты и жались к охотникам. Те били их поводками, пинали. Гончие визжали, отбегали в сторону. Испуганно поглядывали на охотников, но вперёд не шли.

Ещё издалека охотники приметили трупы волков и маленького волчонка, который прыгнул в кусты. Собаки увидели небольшого зверька и скопом бросились за ним с хриплым лаем. Им хотелось показать хозяевам свою прыть и злобность.

Волчонок едва уносил ноги. Впереди было чистое снежное поле и узкая железная дорога, по которой шёл товарняк. Волчонок испугался поезда, но сзади его настигали гончие. Он выбежал на узкоколейку и припустил к станции, где на запасных путях стояли товарные вагоны. От шпал пахло соляркой и машинным маслом. Эти запахи были волчонку не знакомы. Они настораживали, пугали. Рельсы ещё гудели, волчонок ощущал едва заметное дрожание шпал под ногами.

Собаки выскочили на узкоколейку. Но в это время раздались звуки охотничьего рога, который настойчиво звал назад. Собаки злобно полаяли волчонку вслед и понеслись по полю к охотникам.

Волчонок очутился на станции. На платформе толпились люди, и он поднырнул под вагон. Перед ним торчал охранник в чёрной шинели и с карабином на плече. Он жевал хлеб с колбасой и кинул волчонку кусочек.

— На, псина, — сказал он. — Пользуйся моей добротой.

Волчонок с недоверием посмотрел на человека. Но он так проголодался, что отбросил страх и осторожно стал подкрадываться к хлебу.

— Не боись, хавай, — смеялся охранник.

Волчонок оскалил зубы, шерсть на нём встала дыбом.

— Ах, ты, сука, — удивился охранник. — Вот и делай после этого добро.

Волчонок с куском хлеба шмыгнул под вагон. В это время состав дёрнулся. Волчонку не удалось выскочить из-под вагона. По бокам катились тяжёлые колеса. Он лёг на шпалы и в страхе замер. Рельсы пахли жжёным металлом. Над ним проходили вагон за вагоном. Стоял грохот. Словно палили из ружей, словно пули с треском рикошетили о рельсы.

Состав простучал, но волчонок долго не вставал со шпал, боясь поднять голову. Ещё долго слышался шум уходящего поезда и гул рельсов. Когда он наконец приподнял голову, перед ним медленно постукивал по соседнему пути состав со скотом. Породистые коровы выглядывали из приоткрытых дверей вагона, стучали по полу копытами, пробовали рогами дощатые стены. Перед волчонком остановился вагон с прессованным сеном. Оттуда дохнуло лесом и полем. Это был знакомый запах.

Волчонок подкрался к вагону с сеном. Дверь вагона была приоткрыта, и он заскочил в вагон, словно домой. Обнюхал все углы. Пахло людьми, коровами и навозом. Ещё он уловил запах мышей, которые сновали по своим тайным ходам. Волчонок стал терпеливо ждать. Одна мышь долго шуршала, чем-то хрустела. В какой-то миг она выбралась наружу. Волчонок ринулся за ней, но мышь юркнула в свою норку. Наконец он устал и свернулся клубком в углу вагона. Он не заметил, как состав тронулся. Тепловоз загудел, вагон покатился по рельсам, унося волчонка от дома.

Поезд шёл на юг.

Ночью волчонок проснулся от голода. Где-то рядом шебаршила мышь. На небе появилась луна и заглянула в вагон через дверную щель. Волчонок по привычке запрокинул голову и хотел завыть, чтоб пожаловаться на свою судьбу. Заголосить так, чтоб откликнулись его братья: во весь голос, что есть сил. Он открыл широко пасть, набрал воздуху, но вовремя передумал: кругом были люди, готовые начать на него охоту. Волчонок сник, притих, не отрывая глаз от полной ледяной луны. Луна плыла над ним, подрагивая на стыках рельсов.

Состав притормозил на каком-то полустанке. Мимо пронёсся пассажирский поезд с пугающими яркими окнами. Когда он прошёл, волчонок услышал запах съестного: кто-то выбросил объедки. Волчонок выпрыгнул из вагона, сразу нанюхал свёрток. Он прижал его передними лапами и стал терзать зубами. В свёртке была заветренная колбаса. Волчонок проглотил кусок целиком. Затем побежал вдоль путей, выискивая кусочки хлеба, куриные косточки и кожуру от сосисок.

Рыжий Полкан прибегал на станцию после каждого поезда. Здесь была его территория, его еда. Он был крупнее волчонка. Увидев такого конкурента, Полкан с громким лаем принялся его прогонять. Он был уверен, что серый щенок умчится, поджав хвост и истерично повизгивая.

Волчонок заметил собаку. Полкан летел на него, надеясь или испугать, или сбить с ног. Противники сшиблись, сплелись в клубок.

Полкан почувствовал волка, и его натиск затух. Ему хотелось побыстрее удрать, хотя и был он сильнее. Он стремился встать, отталкиваясь лапами от волчонка, но тот вдруг изловчился и впился зубами в его горло. Полкан завизжал. Он вскочил и поволок за собой волчонка, который не разжимал зубов. Полкан задыхался. Он трудно, хрипло дышал, припадая на передние лапы, валился набок, вскакивал и тащил на себе маленького волчонка, который словно потяжелел втрое. Вскоре Полкан упал, дёргая лапами.

Волчонок придушил собаку. Он наелся собачатины до отвала. Остатки зарыл в снегу. В это время состав двинулся с места и медленно покатил. Только с третьей попытки удалось волчонку запрыгнуть в свой вагон: так он отяжелел от еды.

Он оказался один в этом вагонном логове, и другого дома у него не было. Ему нравился запах и шуршание мышей. Они его не боялись. Видимо, надеялись, что волчонок не обидит того, кто рядом.

Ночью состав прибыл на большую станцию. Прожектор так осветил вагон, что волчонок подумал: настало утро. Он высунулся из вагона. Его ослепили яркие огни. Диспетчер объявил о прибытии пассажирского поезда. Для волчонка в этом голосе слились голоса десятков людей, которых надо остерегаться и от которых нужно прятаться. До волчонка долетали незнакомые ему ароматы женских духов. Они напоминали запахи летних цветов. Вдруг донеслись шаги — это пришёл скотник. Волчонок шмыгнул в угол вагона, слился с сеном.

Скотник ввалился в вагон. От него вкусно пахло коровами. От любопытства волчонок высунулся. Зашуршало сено.

— Крысы, что ли? — сказал скотник.

Он загрузил тележку прессованным сеном и наглухо задвинул вагонную дверь. Это была западня. А волчонку очень хотелось пить. Вокруг вагона было полно снега, до которого не добраться. Волчонок обследовал вагон. Доски были крепкими. Он пытался лапами раздвинуть дверь — та не поддавалась. В углу, где он спал, тюки с сеном были уложены неплотно, и можно было докопаться до дна вагона. Что он и сделал. Там он увидел лучик света, который отражался от снега. Одна доска на полу оказалась подгнившей. Волчонок стал грызть её. Лаз расширился.

Состав тронулся. Поезд ехал всю ночь без остановок. И только под утро остановился посредине поля. Подвывал ветер, где-то вдалеке лаяли собаки. В дыру, которую прогрыз волчонок, ворвался ветер. Он прихватил с собой снежную пыль. Ветер закрутил по вагону сено. Внезапно волчонок уловил едва слышный вой. Это были волки. Они были далеко, но волчонку показалось, что близко, совсем рядом. Он протиснулся в дыру и спрыгнул на шпалы. Он забыл про жажду и стал вслушиваться в далёкие родные звуки. Ему хотелось ответить на этот зов. Он крепился, зная, что надо молчать. Но не выдержал.

Завыл тонким, неокрепшим голосом, забыв про свои страхи и опасения. И сразу осёкся. Коровы в соседних вагонах подняли рёв. Это было воинственное мычание, единый трубный голос стада, готового растоптать маленького волчонка.

Охранники начали палить из карабинов в воздух, а скотники побежали вдоль состава, стуча для острастки вилами по вагонам, матерясь.

Наконец наступила тишина. Коровы успокоились. Вдоль вагонов прохаживался охранник, похрустывая снегом.

Волчонок жадно хватал снег, который таял у него во рту, холодно струился по горлу. Капли воды стекали с его зубов. Он не заметил, как состав покатил по рельсам. Поезд набирал скорость, и его вагонное логово уходило вперёд. Перед ним мелькнул коровий вагон. Скотник нарисовался в окне, он равнодушно смотрел вдаль и равнодушно думал о будущем.

Состав уходил от волчонка. Поезд, к которому он привязался, который давал ему приют, исчезал вдали. Здесь, на холодных путях, его ожидала верная гибель. В волчьей стае он бы не прижился: не успела мать научить его волчьим законам. У людей его тоже ждала печальная судьба: он бы никогда не ужился с собаками.

Волчонок бежал за последним вагоном с круглой красной меткой. Он гнался за ним, словно надеялся настичь и схватиться зубами за свой ускользающий дом, остановить поезд.

Вскоре в снежной пыли исчезла и эта последняя надежда — красный кружок.

По соседнему пути прошёл пассажирский поезд. Он высветил волчонка из темноты, но люди в окнах его не замечали. Они много ели и пили. И отбросы проводники вываливали из мусорных бачков в темноту. Витали аппетитные запахи. Это был запах жареного лука, тушёной картошки, мяса. Волчонок подождал, когда пройдёт поезд, и наелся вкусных помоев. Это была неведомая ему еда: мягкая и сытная. Поев, он задвигался веселее. Так он ковылял час или два и вдруг в темноте заалел свет. Поезд стоял перед красным кругом семафора, словно поджидая своего маленького пассажира. Волчонок быстро нашёл свой вагон, забрался в лаз и закопался в сене. Он сладко заснул.

Волчонок был в своём логове, только вместо скрипа сосен и шума ветра его убаюкивал нескончаемый стук колёс и часто будили громкие тепловозные гудки.

Ночью подкрался мороз. Он проникал через щели, через дыру в полу. Волчонок поглубже зарылся в сено, свернулся клубком, спрятал нос под пушистый хвост.

Под утро поезд застыл на маленькой станции. Приволокся за сеном скотник. Навалив сено на сани, он не прикрыл дверей. Холод хлынул в вагон с новой силой. Озябший волчонок оставил своё жилище и заспешил вдоль состава. Вскоре он согрелся. Волчонок передохнул у коровьего вагона, откуда валил пар. Коровы пережёвывали сено, сопели и охали, словно жалуясь на холод.

Волчонок завороженно косился на клубы пара, принюхивался к аппетитным запахам молока и жмыха, который давали коровам. Он подкрался к приоткрытой двери, откуда вился пар. Запах добычи вскружил ему голову. Волчонок запрыгнул в коровник. Сразу началась суматоха. Коровы заревели громче тепловоза, сорвались с привязи. Дубасили копытами по полу, рогами в стены. Бедный волчонок укрылся за железным чаном, в котором летом хранили воду. Он был из чугуна и под ударами коровьих копыт не двигался с места. Коровы чуяли волчий дух и не могли убежать. Они запаниковали, разбушевались. Лягали друг друга, выбивали копытами доски из стен. Вагон трещал. Одна корова боднула дверь, и та разъехалась. Обезумевшие коровы стали выпрыгивать из вагона в снег и носиться вдоль состава, взбрыкивая, колотя кого-то невидимого передними копытами. Охранник и скотник остерегались взбесившихся коров. Но когда животные поскакали через поле в лес, бросились собирать стадо. Испуганные коровы не желали возвращаться в вагон. Их вели силой на верёвках.

Волчонок незаметно выскочил из коровьего вагона и пролез через дыру в свой. Там он тихо полёживал на сене, высунув от волнения язык.

Коров затаскивали в вагон по настилу. Те сопротивлялись, крутили рогами. Слишком упрямых колотили палкой.

Пока собирали коров, состав выбился из графика, и его загнали в тупик. Недосчитались двух коров. Послали скотника искать. Тот отыскал животных в лесу и решил подзаработать: продать на мясо. Привязал коров к дереву и направился на местный рынок обговорить сделку. На дармовой товар сразу нашлись покупатели.

Несдобровать бы породистым коровам, если бы не волчонок. Он вылез из вагона, чтобы хапнуть снега, осмотреться. Он бегал вокруг состава в поисках пищи. Здесь он угостился парой куриных косточек и кожурой от сала. Соблазняли собаки, которые брехали из окрестных домов, но он не рискнул отойти далеко от вагонов. И вдруг он почуял заячий след. Он пахнул перепрелой травой. У волчонка из пасти закапала слюна.

Однажды с матерью и сёстрами они преследовали крупного зайца-русака. Мать издалека заметила заячью лёжку в снегу. Она кружила вокруг неё, подходя всё ближе и ближе. Волчата следовали за матерью по кругу. Когда до зайца оставалось совсем немного, тот подскочил над лёжкой. Но вокруг него ходили волки. Косой в панике заметался. Он столкнулся с волчонком, который ударил его лапой, словно играя. Зайца отбросило в сторону, где две сестрицы цапнули его за задние ноги. Заяц закричал, как ребёнок. Волчица подскочила и слегка придавила зайца. Потом отпустила, чтоб волчата сами прикончили добычу.

Раненый заяц не мог скрыться, и сёстры хватали его за уши. Наконец обессиленный заяц упал набок, дрыгая ногами. Сёстры удушили добычу и съели почти целиком. Из милости оставили братцу тощую переднюю лапу.

А сейчас русак пронёсся вдоль железной дороги, след был пахучий, волнующий. Волчонок понёсся за добычей. След привёл его к лесу, где заяц сделал петлю среди кустарника и сиганул в сторону. Там он окопался, сделал лёжку.

Пока волчонок распутывал следы, заяц взвился у него за спиной и был таков. Волчонок долго обнюхивал лёжку, потом взял след и помчался через лес, где томились две привязанные коровы. Они углядели волка, оборвали верёвки и запрыгали через поле к знакомым вагонам. Коровий след был так пахуч, что волчонок сошёл с заячьего следа и погнался за коровами. От страха бурёнки неслись к поезду что было сил, продолжая на ходу реветь и мычать.

Волчонок быстро нагнал коров, но нападать на крупных животных не стал. Он подогнал их к вагонам, словно пастушеская собака к стаду. Их подружки тупо лупились на них из вагонов и радостно ревели, словно приветствуя заблудших. И на этот раз волчонку повезло. Он благополучно вернулся в свой вагон. Вскоре явился скотник с покупателем коров. Он долго ругался, решив, что подвели тонкие верёвки.

Голод не тётка. Волчонок побрёл вдоль состава, надеясь поживиться хоть чем-нибудь съестным. Ему не везло. Валялись только вонючие окурки. И вдруг волчонок одурел от запаха. У него закапала из пасти слюна. Как раз в это время помощник машиниста тепловоза Додин разложил ужин. Это была домашняя колбаса с чесноком, кусок сала и ломоть хлеба. А из термоса лился запах какао, незнакомый, притягивающий. Волчонок забыл про осторожность.

Додин обстоятельно нарезал колбасу тонкими ломтиками, а хлеб — толстыми аппетитными кусками.

Волчонок вытянул нос, ловя удивительные аппетитные запахи. Неслышно он подкрался к тепловозу, который стоял у грузовой платформы. Додин положил тонкий кусочек колбасы в рот. В это время в дверях обозначилась оскаленная морда. Помощник оторопел. Колбаса застряла у него в горле. Такой собачьей наглости он ещё не встречал.

— Ах, ты, паскуда! — выругался Додин и пнул волчонка ногой.

Реакция была молниеносной. Волчонок порвал человеку штанину и прокусил ногу. Тот выронил хлеб.

— Ну я сейчас! — Помощник машиниста схватился за ломик.

Тем временем волчонок сцапал кусок хлеба и убежал.

— Бешеная собака! — закричал Додин. — Бешеная собака!

На крик прибежал охранник с карабином наизготовку.

— Вон она, вон! — показывал помощник на волчонка.

Охранник прицелился, но волчонок исчез под тепловозом. Вскоре он отлёживался в своём вагоне.

По составу поползли слухи, что в каком-то вагоне живёт бешеная собака. Скотник в самом деле приютил бродячую собаку, которую выгуливал на поводке. Она была чем-то похожа на волчонка, только уши у неё висели.

Додин с охранником отправились по вагонам. Скотник на всякий случай схоронил свою дворняжку среди наваленных тулупов, но глупая собачонка подала голос, когда вошёл чужой.

— Вот она! — радостно вскрикнул Додин.

Пришлось скотнику вытащить собачонку из-под тулупов. Та недовольно и презрительно смотрела на помощника машиниста: не дали ей понежиться в тепле.

Додин был так напуган, что маленькая дворняжка показалась ему злобной, кусачей собакой.

— Она, — закричал он. — Точно она!

— Гляди лучше, — сказал скотник. — Собака из вагона не выходит. Выгуливаю на поводке.

— Она у вас тут озверела от голода, — рявкнул Додин.

Скотник притащил большую кастрюлю с борщом, вытащил кость. Испуганная дворняжка не притронулась к лакомству.

— Видишь! — торжествовал скотник. — Сыта от пуза.

Ещё скотник съязвил, что дворняжка в самом деле могла пообедать за счёт Додина. А укусила, потому что тот оказал ей сопротивление.

— Попробуй ей не отдать, — смеялся скотник, — разорвёт.

Для эксперимента они выпустили собачонку из вагона, чтоб подразнить костью и убедиться в её злобности.

— Не дам, не дам, — дразнил охранник, надеясь, что та вцепится и потащит кость к себе.

А дворняжка от страха отбежала в сторону, поджав хвост. В конце концов помощник машиниста признался, что ошибся. О собаке тут же позабыли и вернулись в натопленный вагон гонять чаи.

Собачонка гуляла вдоль состава, тревожно потявкивая. Она напоминала о себе. Ей хотелось забраться под тёплый тулуп и уснуть. Но о ней забыли.

Волчонок расслышал собачий лай, вылез через дыру в полу вагона и притаился за колесом. Когда собачонка пробегала мимо, волчонок молча набросился на неё и разорвал. Отволок добычу под вагон и там сожрал.

Когда Додин, охранник и скотник вышли из вагона, то вспомнили о собаке. Её окликали, но та словно провалилась. По крови на снегу нашли то, что от неё осталось.

— Волк, — сказал помощник машиниста, — на его месте так бы поступил каждый.

Поползли слухи о бешеном волке, который жрёт собак и нападает на людей. Позвонили в милицию.

Вскоре приехали на санитарной машине врач и медсестра. Собрали работников состава в жилом вагоне. Вначале ветврач прочитал лекцию о бешенстве животных. Потом обратился к Додину: «Вы укушенный?» Тот показал перевязанную ногу. Медсестра молча вынула из чемоданчика большой шприц с длинной иглой. Все как-то сразу закашлялись. Народ стал незаметно, под всякими предлогами исчезать. Охранник будто бы оставил карабин у вагона, скотник сказал, что пора доить коров.

— Ложитесь, — сказала медсестра помощнику машиниста.

— Не, — оробел тот, — та была маленькая собачонка.

— А говорили: волк, — сказал ветврач.

— Показалось, — виновато улыбнулся Додин.

— Процесс пошёл, — сказал ветврач и кивнул медсестре на шприц.

После укола помощник машиниста долго прогуливался вдоль состава какой-то пришибленный и тихий. И всех призывал к бдительности. Купил газовый баллончик и при виде собак доставал его из кармана. Над ним потешались, кривляясь и лая у него за спиной. А зря. Узнав, что все работники веселились в одной компании с Додиным, ветврач приказал сделать каждому по три укола для профилактики. Никакие отговорки не помогли.

На одной из остановок волчонок попался на глаза скотнику. Тот очень скучал по своей дворняжке и мечтал завести новую. К тому же волчонок был похож на пропавшую собаку. Чтобы привязать к себе волчонка, он не пожалел куска варёной говядины. Мясо было сочным и мягким. Говядина так понравилась волчонку, что он потерял бдительность и расслабился. Смотрел на человека по-собачьи: просил глазами. Скотник не поскупился на булку с яблочным повидлом, в котором был привкус лесных яблок. Волчонок с удовольствием сжевал и булку. Но когда скотник его погладил, глухо зарычал: волчонок не признавал его за хозяина.

— Одичала, — сказал скотник, — привыкнешь. Будешь теперь Гобоем, понял?

Волчонок покрутил хвостом в знак согласия.

— Заходи, — сказал скотник.

Волчонок взирал на скотника непонимающими глазами. У него был свой дом, но здесь так вкусно пахло варёным мясом.

Скотник вынес ещё кусок мяса. Волчонок сглотнул слюну, но в вагон зайти отказался. Тогда скотник повертел мясом перед носом волчонка. От такого соблазна он был не в силах отказаться. Он ел мясо глазами, тянул носом.

Волчонок проскользнул в вагон вместе со скотником. Тот наконец дал ему мясо. Волчонок взглянул на скотника с благодарностью. Он стал привыкать к новому кормильцу.

Как-то волчонка приметил охранник.

— Где-то я видел его раньше, — сказал он.

— Спутал, — сказал скотник. — Хорошая собака. Одичала только.

К вечеру к скотнику зашёл Додин. Ему каждый день делали по два укола от бешенства.

— Слыхал, у тебя новая собака? — спросил он.

Когда помощник машиниста возник в дверях вагона, волчонок сразу обнажил клыки: он его вспомнил.

— Это он, — сказал Додин.

— Ты что, взбесился? — засмеялся скотник. — Спутал с волком.

— Я его по рыку узнал, видишь, как смотрит.

— От уколов, что ли, помешался? — рассердился скотник. — Гобой!

Волчонок отозвался. У него на пол потекла слюна. Сработал рефлекс: думал, что дадут ещё мяса.

— Видишь, — сказал скотник.

— Вижу, вижу, — разозлился Додин.

Он распустил по составу весть, что та самая бешеная собака проживает у скотника.

Вечером к скотнику пожаловала делегация — помощник машиниста и охранник. Вначале скотник не открывал и притворился, что его нет дома. Выдал его рык волчонка. В вагон задолбили сильнее. Скотник впустил гостей.

— Показывай собаку, — сказал охранник.

— Какую собаку? — спросил скотник.

— Бешеную.

— Бешеную? — переспросил скотник. — Тогда заходи.

Охранник побаивался собаки, а вдруг и в самом деле бешеная?

— Ты у нас, машинист, укушенный, — усмехнулся охранник, — иди первый: ты не заразишься.

— Ты у нас охранник, — возразил Додин, — ты и заходи с оружием.

— Я тебе стрельну, — сказал скотник. — Это тебе не зверь, а домашнее животное по кличке Гобой.

Волчонок отозвался из угла, словно носил это имя с детства.

— Привяжи собаку, — сказал Додин.

— Ты какой-то недоделанный, — огрызнулся скотник, — всякой маленькой собачки боишься.

Помощник машиниста застеснялся и поднялся в вагон. Неожиданно волчонок рыкнул на него так, что тот шарахнулся к двери, споткнулся и повалился на руки охранника.

— Да, — сказал охранник, — не быть тебе машинистом.

— Мы ещё посмотрим, — обиделся Додин.

У волчонка всё-таки забрали на анализ слюну. Никакого бешенства не обнаружили. Совершенно здоровая собака.

Состав прибыл к месту назначения — на небольшой полустанок в Ставропольском крае. Степь была безлюдной и безмолвной. Блёклые травы шелестели под ветром. Среди серой степи выделялись ярко-зелёные полоски сочной травы. Коровы почувствовали свежий вольный ветер и забарабанили копытами, замычали.

Когда раздвинули двери вагонов, коровы сами, без принуждения, подталкивая друг друга, сбегали по настилам, гуртом скакали в поле.

Скотник начал обучать волчонка премудростям пастушеской жизни. Учение не шло. Коровы пугались волчонка и при его приближении ломились со всех ног в центр стада. Иногда скотник привязывал волчонка, чтоб коровы могли спокойно пощипать траву и напиться. И всё же скотник не терял надежды и верил в лучшее: собака поумнеет.

В Ставрополе объявили конкурс на лучшую пастушескую собаку. Приз — автомобиль «Ока». Скотник сомневался, что Гобой выиграет приз, но решил поехать-погулять на халяву. Организаторы обещали бесплатное жильё и питание.

В конкурсе участвовали шестнадцать собак со всей округи. Посредине большого луга был сооружён загон для скота. Задача собаки — выгнать овец из загона и по свистку загнать обратно за самое короткое время.

Когда настала очередь Гобоя, зрители встретили его аплодисментами. Скотник показал волчонку на овец и махнул рукой. Волчонок со всех ног полетел к загону. У овец был тонкий нюх и особая тактика защиты. Они сразу определили волка и сбились в кучу, головами в центр. Так они прятали уязвимые места — шеи. И ещё им казалось, что они превратились в одно целое, большое и многоголовое чудище. Так они пугали волчонка. Но просчитались. Овцы не коровы с острыми рогами: их можно есть. Его и прислали сюда резать овечек. Видимо, так считал волчонок, который за прошедшее время заматерел.

Волчонок обогнул стадо. Овцы сгрудились ещё теснее. На трибунах послышались возгласы разочарования.

— Гони, гони! — кричал скотник.

Волчонок гавкнул на стадо. Овцы не подчинились и лишь теснее прижались друг к другу, перебирая тонкими ногами и жалобно блея. Голодный волчонок кружил вокруг стада и кусал овец за ноги. Это было не по правилам. На трибунах засвистели, требуя снять собаку с соревнований. Растерянный скотник не понимал, что происходит.

Овцы разбудили в волчонке древние инстинкты. Он врезался в центр овечьего круга и одним рывком головы порвал шею овце. Хлынула кровь. Овцы разбежались по загону. Волчонок догнал следующую овцу и зарезал её острыми клыками.

На трибунах запаниковали. Женщины и дети с визгами покидали свои места. Мужчины вооружились палками. Внутрь ограждения заходить опасались, надеялись напугать хищника: шумели, грозили. А волчонок губил одну овцу за другой и не мог остановиться, словно заготавливал впрок для себя и хозяина.

— Ко мне, ко мне! — кричал скотник.

Волчонок его не слушал. Один из милиционеров прицелился в волчонка из пистолета и выстрелил. Он промахнулся и убил овцу. Вторым выстрелом ранил ещё одну.

Двух выстрелов было достаточно. Волчонок понял, что на него ополчились охотники. Он перепрыгнул через ограждение загона и помчался в степь. Милиционер пульнул вдогонку ещё раз, но не попал.

Мимо волчонка проносились, подпрыгивая и вертясь, перекати-поле. Серые шары катились по земле, рассыпая семена. Это его пугало. Он впервые был в степи.

Здесь негде было спрятаться, не то что в лесу. Он часто ложился на землю, прислушивался: не слышно ли лая собак. Волчонок был голоден. Он выслеживал суслика и случайно поймал лисёнка. Он несколько раз принимался за еду, отбегал, снова возвращался. Но съел половину, больше не смог. Мясо было невкусным, отвратительно пахло.

Однажды он различил ненавистный лай собаки. Он пошёл на голос. У хутора звякала на цепи маленькая собачонка. Увидев волка, она залезла в свой домик. Лаз был такой маленький, что волчонку удалось просунуть только пол головы. Он не мог ухватить добычу за чёрный горячий нос. Не хватало совсем немногого. Дворняжку трясло от ужаса.

Вдруг из степи прибежала ещё одна собака. Это был волкодав. Он стерёг стадо. Волкодав приближался бесшумно. Сбоку волчонка, а потом сзади мелькнула длинная тень. От пса разило овечьим помётом, в котором он вывалялся. Волчонок пустился в степь, но на открытой местности волкодав стал нагонять. Впереди был полуразрушенный коровник. Волчонок ворвался в коровник, залез под железобетонную плиту. Там он ощерился. Волкодав растерялся. Охранял стадо он не один, а с братом. На степного, мелкого волка они всегда шли вдвоём. Один отвлекал хищника, другой брал за горло.

Волкодав пружинисто качался на задних лапах. Он был готов к броску. Не хватало брата, чтоб отвлечь внимание. Без этой поддержки волкодав не решался напасть.

Волчонок настороженно глядел на собаку, следил за каждым её движением. Волкодав не терял надежды прикончить врага. Он то кидался вперёд, то отступал. Не хотел рисковать. Лучше разойтись мирно, без потерь. Волкодав медленно отходил, продолжая рычать и скалить зубы. Потом развернулся и молча затрусил домой.

Повеяло прохладой. Перед волчонком белели вершины кавказских гор. У подножия начинался чёрный лес. Он был вроде бы рядом, но к нему волчонок двигался весь день. Лес словно удалялся от него, уплывал в солнечном мареве.

Волчонок подошёл к лесу только вечером. Он сразу вышел на кабанью тропу, взял след. Припахивало хвоей: кабан тёрся о ель. Волчонок поднимался всё выше и выше в горы. Кабанья семья рылась в густых зарослях орешника-лещины, отыскивая прошлогодние плоды. Секач был настороже. Принюхивался, поднимая остроносую голову с огромными клыками. Он хрюкал и поддевал клыками какого-то невидимого врага, готовый к настоящей схватке. Кабан наклонил голову и двинулся навстречу волчонку. Это клыкастое чудовище могло бы растерзать и затоптать его в землю. Волчонок вовремя увернулся, и секач проскочил мимо, с треском ломая кусты. Потом развернулся и вновь атаковал волчонка. Вепрь пронёсся стороной. Он хотел напасть ещё раз, но в это время послышался вой. Он эхом разнёсся в горах. Отовсюду послышались волчьи голоса. Они словно переговаривались между собой. Вой был протяжным и высоким. Он напоминал стон. Самцы выли низкими хриплыми голосами, самки — более тонкими.

Волчонок долго внимал волчьим голосам. Ему хотелось отозваться, но он боялся людей и собак. Ему казалось, что они всюду, за каждым кустом.

Он долго не мог пересилить свой страх и молчал, словно взвешивая все варианты. Вокруг продолжали голосить волки, и он не вытерпел. Вначале заливисто загавкал, как собака, потом стал подвывать. Голос его ширился, набирал силу. Он становился сочным, мощным, расходился над лесом, над горами многократным эхом.

Он хотел докричаться, поведать о своей погибшей матери и сёстрах, гончих псах, шедших по его следу, о путешествии в товарном вагоне. Волки словно понимали его. Ещё громче и стройнее зазвучал их многоголосый хор. Они приглашали его в стаю. И он откликнулся на их зов.

Волчонок уже ничего не боялся. Он был дома. Он был среди своих. Что может быть выше? Только звёзды.

С начала лета не было дождей. Маленькая речка Осётрик обмелела. Питающие её ручейки высохли и заросли крапивой. Прибрежные ивы изо всех сил тянулись к воде, но не могли дотянуться. То и дело горел лес. Пожарные качали из речки воду, и на перекатах обнажались камни. И только поздно ночью, когда глушили насосы, вода поднималась и рыбы спешили пройти через мели вниз по течению к большой воде — реке Осётр.

Речушка усыхала на глазах. Но не все её обитатели бежали из обжитых мест. Многие забились в тину, под коряги, затаились между камней в надежде отсидеться. Среди них был налим. Он был в почтенном для рыбы возрасте — около пяти лет. Весил солидно — не менее двух килограммов. Выделялся среди других рыб своей наружностью: скользкий, с большой приплюснутой головой, усиком на подбородке, серо-зелёной спиной и округлым хвостом. Он лежал под камнем и казался отчаянным смельчаком. Налим не собирался никуда уплывать. Главное — переждать, перетерпеть. Будет много воды, много пищи. А пока можно поспать. И он дрых днём и ночью в ожидании счастливых дней и ничего не ел. Еду ему заменял сон.

Ночью налима разбудил рак. В последние дни раку прибавилось работы: среди речных жителей было много слабых и больных. Он раздобрел. Его загнутый хвост накопил много жира.

Рак заполз под камень, по-хозяйски обследовал чужой дом: нет ли хворых? Его чуткие усики улавливали малейшие движения налима, а цепкие клешни были готовы к отпору. Рак опасливо приблизился к большой рыбе, коснулся её трепетными усами. Налим не шелохнулся. Тогда рак осмелел и прополз по рыбе от хвоста до головы, перебирая тонкими жёсткими ножками. Налим спал. Рак привычно запустил клешню под жабры налима, а другой ухватился за губу. Он всегда начинал с самого вкусного.

Налим очнулся и так долбанул рака о камень, что тот выскочил из чужого дома и пустился наутёк. Он с такой скоростью заработал хвостом-веслом, что вмиг оказался у своей норы. Осечка вышла.

После неожиданного нападения налим долго не мог заснуть и даже выглянул из-под камня: нет ли на него других охотников? Ещё шумели перекаты и можно было спуститься к глубоким омутам, где студёная вода и много пищи, но налим остался дома. Авось пронесёт.

Все вокруг словно сговорились не давать налиму покоя. Привязался к нему водяной клоп. Сам маленький, плоский, с пуговку, но злой и ядовитый. То за хвост цапнет, то укусом обожжёт спину. До того обнаглел, что заплыл налиму в открытую пасть и выбрался через жабры. Так бы и терзал беднягу, да забрела в эти места выдра. Тонкая, прогонистая, шёрстка на ней блестит. Глаза, как две чёрные бусинки, а зубы тонкие и острые. Даже отчаянный клоп её испугался и улизнул из-под камня: такая вмиг слопает. Протиснулась выдра к налиму, присмотрелась. Видит, добыча не по зубам: можно и подавиться. Только голод не тётка — прибавляет смелости. Для начала выдра проверила, жив ли налим: потрогала лапкой. Налим только поплотнее свернулся в углу кольцом. Выдра опять растерялась. Не уйти ли ей восвояси? Она вспомнила своих голодных детёнышей — они ждали её в норе под берегом, и решилась. Хищница метнулась к рыбе и вгрызлась ей в спину. От боли налим заходил под камнем кругами. А злодейка его не отпускает, лапками упирается, волочёт из укрытия. Налим совсем ослабел, не сопротивляется.

Выдра вытащила добычу из норы и ужаснулась. Из раскрытой пасти видны частые острые зубы, словно железная щётка, а единственный ус похож на иглу. Бросила выдра налима и зарулила к берегу ловить уклеек. Так-то оно спокойней.

Вертела речка полуживого налима между камней и старых мельничных свай, бросала в тихие омуты, крутила, как полено, и несла в неизвестность. Время для него остановилось. Промелькнула ночь, утро, и настал день. Солнце пронзило воду до песчаного дна. Идёт налим вполводы, слегка шевеля хвостом и плавниками. Страшно ему, хочется спрятаться от света под берегом, да сил нет. Лишь бы не перевернуться кверху пузом и не оказаться на поверхности. Тогда птицы заклюют до смерти.

Наступил вечер. Налима вынесло на большую воду, в реку Осётр. С обеих сторон подступал к берегу дубовый лес, заслоняя воду от жаркого солнца. Из песчаного дна били родники, вода была прохладной. Налим ожил. Он двинулся в глубину, где надеялся спрятаться. На дне валялась большая покрышка от трактора. Налим залез в резиновый дом и долго ходил по кругу, пытаясь найти удобное место. Ему показалось там неуютно. Налим выплыл из покрышки и направился к берегу. Там он забился в осоку и замер.

В полдень деревенские мальчишки решили половить рыбы большой корзиной. Приставили они свою снасть к осоке и стали бултыхать в воде ногами. Со дна поднялась муть. Вода потемнела. Шарахнулся налим из травы и попал в ловушку. Мальчишки почувствовали удар крупной рыбы и с криком подняли корзину над водой.

— Налим!

Вынесли ребята корзину с налимом на землю. Стали вылавливать его там руками, чтобы опустить в садок. А налим в руки не даётся, выскальзывает. Спина у него пожелтела, тёмно-белое брюхо засеребрилось: при свете налим меняет окраску. Наконец удалось одному мальчишке прихватить налима пальцами под жабры. Ещё бы секунда — и быть рыбе в неволе. А там одна дорога — в уху.

Собрался налим с последними силами. Не для того он столько мук натерпелся, чтобы пропадать почём зря. Крутанул хвостом, мотнул головой, свернулся баранкой и вдруг выпрямился с такой силой, что мальчишка выпустил скользкого налима из рук. Рыба шмякнулась в грязь. Ребята кинулись отпихивать рыбу от воды ногами. А налим вьётся между ног, подпрыгивает, словно мяч, и всё ближе и ближе к реке. Один парнишка упал на рыбу, а налим из-под него вывернулся, на прощание хлестнул по лбу грязным хвостом и ушёл в реку.

Вечером заявились на реку два дачника с бреднем. Оба навеселе. Зашли рыбаки по шею в воду, развернули большую сеть и потянули к берегу. То один споткнётся и пузыри пускает, то другой из бредня выпутывается и ругается. Наглотались речной воды, но бредня из рук не выпустили.

Мелкая рыбёшка шныряла сквозь ячейки, а крупная скатывалась в середину бредня, в большой нитяной мешок. Потяжелела снасть. Чувствуют рыбаки, как рыба рвёт бредень из рук. До берега осталось совсем немного, как вдруг бредень за что-то зацепился. Подёргали рыбаки сеть, выругались, и оба нырнули на дно. Кое-как сдвинули большой камень, под которым сидел налим. Видит он: перед ним переступают четыре ноги, того и смотри, раздавят. Со страху рванул он к дальнему берегу, а там на пути сеть. Заметался налим. Не прорвёшься: нити капроновые, крепкие.

Рыбаки вышли на берег. Сеть прогнулась дугой, пружинила под ударами рыбы. Вот-вот налим свалится в мешок, откуда не выбраться. И вдруг наткнулся на то место, где сеть распоролась о камень. Ткнулась изворотливая рыба в дыру и вылезла. Сначала до спинного плавника, потом дёрнулась ещё раз и вырвалась из западни — только слизь на ячеях осталась. А за налимом много всякой рыбы спаслось.

Спрятался налим под корягу у берега. Уж отсюда его никто не достанет: любая сеть порвётся.

Пришёл мальчишка поудить рыбу. Нацепил червяка и забросил удочку у той коряги, где налим спрятался. Опустился червяк на дно, извивается. Занесло приманку течением под корягу, прямо к морде налима. Червяк сам в рот лезет, губы щекочет. Ну как такого не съесть? Взял налим червяка неохотно, даже брезгливо. Сразу глотать не стал, а только чуть-чуть придавил губами. Видит рыболов, что поплавок задрожал. То ли мелочь наживку треплет, то ли трава шевелит на течении. Решил он перебросить удочку в другое место. Потянул — зацеп. Дёрнул сильнее.

Чувствует налим, что кто-то его за губу дёргает. Не иначе, червяк пытается вырваться на свободу. Ещё сильнее сдавил налим приманку. А червяк вдруг больно укусил его за губу и поволок из-под коряги. Упёрся налим, не сдаётся. Не хочется ему вылезать из-под старого корневища. Налим задёргался в разные стороны — ничего не помогает. А червяк прёт да прёт его вверх. Выволок из коряжистого дома и поднял вполводы. Такой наглости налим стерпеть не смог. Взмахнул он хвостом, нырнул обратно под корягу и обмотал леску вокруг сучьев. Попробуй вытащи! И не подумал, что сам себя поймал.

Мальчишка заплакал. Ему не снасть было жалко, а добычу. Такую рыбу не каждый день на крючок подцепишь. Решил он отыскать налима. Зашёл в воду и нырнул под корягу. Пошарил там рукой, нащупал рыбу и стал осторожно подбираться к её голове, чтоб схватить под жабры. Да воздуху не хватило. Вынырнул, вздохнул поглубже и снова исчез под водой. Нашёл рыбу, просунул большой палец под жабры, а указательный протолкнул в пасть. Закольцевал. Налим на мгновение оцепенел, но потом рванулся из-под коряги с такой силой, что крючок на его губе впился ныряльщику в палец. От неожиданной боли мальчишка отдёрнул руку, оборвал леску и с криком выпрыгнул из воды. Он схватил удочку и с крючком в пальце побежал в деревню. Хотя и упустил он крупную рыбу, но хоть крючок спас. Где его в глухой деревне купишь? А палец, что, палец заживёт.

Этого человека в здешних местах не знали. Он был в камуфляжной форме и приплыл на резиновой лодке. Ловил он рыбу не как все, а на электроудочку. Этот прибор крепится на подсачнике и бьёт рыбу током. Сунул браконьер сачок-убийцу в прибрежную траву. Там стояли плотвицы и окуньки. Ударило их током, словно иглой прокололо. Рыба совсем ополоумела и со страху ломилась в браконьерский сачок.

Налим в это время блаженствовал в норе под берегом. Место удобное. Быстрая вода забегает и освежает своей прохладой. Досталось от браконьера и налиму. Чувствует, что-то кольнуло в бок. Сначала не обратил внимания. Может, ёршика или рака придавил. Поколет, поколет да перестанет. Хотел из норы выглянуть, да лень хвостом пошевелить. С тем успокоился и задремал. Хорошая привычка спать днём. Она и от беды спасает.

Налим проснулся от голода. Мимо норы проплывала муть и пучки травы. Это стадо коров пригнали на водопой. Бурёнки прядали ушами, хлестали себя по бокам хвостами, отгоняя слепней.

Одна рыжая корова зашла в реку так глубоко, что над водой осталась только её голова. Она шумно пила воду, тяжело дыша и пофыркивая.

Голодный налим уловил тёплый молочный запах. Не хотелось ему покидать нору днём: он очень боялся света. Но молочный дух был так силён и аппетитен, что налим потерял осторожность. Он медленно высунулся из норы и подплыл к корове. Из её переполненного тяжёлого вымени тонкой струйкой текло молоко. Налим слегка придавил губами один сосок. Ему понравилось молоко. Корова не шевелилась. Ей казалось, что её маленький детёныш присосался к вымени. Молоко разносилось течением, привлекая внимание других рыб. Вокруг коровы вода серебрилась. Это быстрые уклейки очищали её бока от паразитов. Стадо уже вышло из воды, а рыжая корова всё стояла неподвижно в реке и удивлялась, как глупый телёнок залез под воду? Ей было так хорошо, что не хотелось вылезать.

Долго ещё налим вспоминал эту корову.

В конце ноября подморозило. Над рекой стелился туман. У берега и в тихих местах поблёскивала тонкая плёночка льда. С наступлением холодов все рыбы становятся вялыми, сонливыми, а налим — наоборот.

Днём он отсиживался под камнем, а ночью выплывал на охоту. Он неподвижно стоял у дна, но если мимо проскальзывала добыча, то безошибочно догонял свою жертву в темноте, придавив мелкими хваткими зубами. Однажды на зуб ему попалась такая большая плотва, что ещё долго налим плавал с торчащим из пасти зеленовато-красным хвостом. И проглотить не проглотишь, и отпустить жалко.

Хрупкий лёд покрыл уже всю реку. Солнце едва пробивалось сквозь лёд и толщу воды. В каменистой трёхметровой яме было темно. Здесь зимовала большая старая щука. Короткая, с тупой мордой и толстой спиной. Щука была тёмно-зелёного цвета, с разводами по бокам и серебристым брюхом, но казалась чёрной. Ледяная вода скользила по её туловищу, навевая сон. Вокруг щуки сновали краснопёрые плотвицы, рискуя оказаться в её широкой пасти.

Поздно ночью в яме появился налим. Перед этим он проглотил ерша и трёх пескарей, но не наелся, а только пробудил аппетит. Налим прошёл мимо щуки, шурша брюхом по донным камешкам. Щука не просыпалась. Налим осмелел и подошёл ближе. Он дотронулся усиком до её спины. Щука лениво шевельнула хвостом. Налим раскрыл пасть и сдавил щучий хвост. Щука пришла в себя и что было сил махнула хвостом. Налим ещё плотнее сжал зубы. Испуганная щука закрутилась на месте. Потом она стремительно всплыла, пробив головой тонкий лёд, и высунулась из воды до половины. Она трясла пастью. Так она делала всегда, чтоб освободиться от рыбацкой блесны. Но налим упорно держал её за хвост. Щука нырнула вглубь, потом снова выкинулась из реки, мотая крокодильей башкой. Эти уловки не помогали. Щука потащилась к перекату, на мелководье. Она плыла вверх по течению среди больших камней. Здесь не было льда. Щука то кружила на месте, то рассекала поверхность реки, поднимая волны. Щука таскала за собой налима, как раненая волчица капкан.

Наконец щука устала и легла на дно. Она смирилась со своей участью. Боли она уже не чувствовала и не понимала, что за чудовище прицепилось к её хвосту.

Налим смекнул, что с такой добычей ему не справиться. Он устал держаться за чужой хвост, выпустил щуку и медленно поплыл куда глаза глядят. Придонная хищница, едва пошевеливая оранжевыми плавниками, пошла вниз по течению в свою глубокую тёмную яму. Налим забрался под камень и решил на будущее выбирать добычу помельче.

Лёд на реке окреп. Появились люди с пешнями и рыбацкими ящиками за плечами. Рыбаки осторожно ступали по льду, он слегка проседал под их ногами. Они долбили лунки и бросали в воду мормышки с червячками на крючке. Рыболовы то опускали, то приподнимали маленькие удочки. Мормышки поблёскивали в воде, играя приманкой.

Налим лежал на дне и долго наблюдал за яркой рыбкой с червячком во рту. Он был сыт. Малявка не пробуждала аппетита, а только вызывала любопытство. Вдруг к мормышке подскочил крупный ёрш и сцапал приманку. Тут же бедолагу подбросило вверх. Это рыболов подсёк рыбу, и она закрутилась на крючке. Он подтянул ерша к лунке и выбросил на лёд. Налим замер. Он не мог понять, куда исчез ёрш, на которого он нацеливался.

Рыболов надел свежего червячка. Мормышка опять упала на дно, стала весело подрагивать и сверкать. Из-под камня высунулся другой ёрш и проглотил червя. В этот раз налим был начеку. Он мощно вильнул хвостом и ухватил убегающую еду. Прикусил ерша и хотел уйти с ним на дно, но не тут-то было. Неведомая сила удерживала добычу. Рассердившись, налим сделал небольшой круг с ершом в зубах и резко мотнул головой. Тонкая леска лопнула. Налим испуганно выплюнул странного ерша и засел под корягу. А ёрш с мормышкой на губе юркнул под камень.

Так ерши и живут: между рыбаком и налимом. Крутись, как знаешь.

Река покрылась толстым льдом, лишь в небольшой полынье у берега ещё шумела вода. Здесь кормилась утка. Она отбилась от своей стаи и решила передохнуть. Было покойно. Стояла тихая лунная ночь, и только вётлы скрипели на берегу, нарушая тишину. Утка бултыхалась в реке, отыскивала на дне червячков и личинки. Шумная возня утки привлекла внимание налима. Он издалека видел, как она взбаламучивала дно. Аппетитно мелькали её красные лапки. Течение несло всякую мелкую живность. Налиму оставалось открывать рот и глотать не слишком вкусную, но дармовую пишу. Он подкрадывался к утке всё ближе и ближе. Наконец решился и ухватил её за лапу. Утка перепугалась, пыталась вырваться, но тяжёлая рыба не давала ей взлететь. Утка старалась выпрыгнуть на лёд. Одной лапой стояла на льду, махала крыльями, чтобы сохранить равновесие, а на другой чугунной гирей висел налим. Утка громко крякала, призывая на помощь. Налим несколько раз хлебнул воздуху и испугался. Того и гляди, выволокут на лёд. Налим отпустил утиную лапу. Утка, заполошно крича, полетела над замёрзшей рекой на юг, где в болотах полно лягушек и нет таких подводных злыдней.

По реке уже ездили тяжёлые грузовые машины. Солнечный свет не проходил через толстый лёд, под ним стояла тьма.

Налиму пришла пора искать налимиху. Под крутым берегом и в глубоких ямах её не было. Она ждала будущего избранника на чистом галечном дне. Налимиха была крупнее самца и очень красива. Её спина отливала серо-зелёным мрамором, а полное беловатое брюхо было переполнено икрой. Приближался икромёт. Его ожидали от мала до велика: от худосочного пескарика до широкого, как лопата, леща.

Налим принялся разгонять непрошеных гостей. Назойливая, вороватая мелочь разбегалась и вновь собиралась в стаю. Ерши и пескари нагло шныряли около самки и даже толкали её в тугой красивый живот. А лещи и крупные горбатые окуни степенно расположились поодаль, чтобы в нужный момент отогнать ненасытную мелюзгу и насладиться налимьей икрой.

Налим подплыл к налимихе, они свились, закружились в любовном танце. Рыбы с интересом и нетерпением наблюдали за этим таинством. И вот икра застелилась по гальке, смешиваясь с налимьей молокой, и жадная мелочь спешила наглотаться икринок до подхода крупных хищников. Икру несло течением, прибивало к берегу, загоняло в рачьи норы, выбоины, под камни.

Выметав всю икру, налимиха погрузилась на дно глубокой ямы. А налим поспешил разобраться с нахальными налётчиками. Он стал глотать ершей, не обращая внимания на их острые иглы. А пескари и огольцы проваливались в его широкую глотку один за другим.

Из ям, из потаённых мест торопилась на пиршество мелкая и крупная рыба. Со всех сторон надвигались, словно копья, рыбьи головы. Налим уже не мог проглатывать врагов. Он только отпугивал рыб широко раскрытой пастью и отшвыривал их в разные стороны хвостом. Налимья икра исчезала на глазах. Тысячи икринок пожирались ненасытными рыбьими полчищами. Налим устал. Он грустно и растерянно вился среди врагов не в силах что-либо сделать. Обессиленный налим вернулся домой, под тяжёлый камень.

Ранним утром, собравшись с силами, преодолев бурное течение, он опять отыскал свою налимиху в тёмной глубине. Самка его не узнавала. Будто чужие…

Для налима продолжались счастливые сытые дни. Он обожрался рыбой, и ему захотелось что-нибудь повкусней. Он стал ощупывать своим усиком илистое дно вдоль берега. Здесь зарывались на зиму лягушки. Они тихо лежали в тине, но чуткая рыба чувствовала едва заметное биение их жизни.

Налим взрыхлил тину и прикусил лягушку. Она надулась. Налим выплюнул лягушку. Она была, как резиновый мячик. А кому охота жевать несъедобную резину?

Налим поплыл вдоль обрывистого глиняного берега. В просторной норе жил рак. Летом налим для рака еда. А зимой рак — лакомство для налима. Рак почувствовал опасность, зашевелил усами и на всякий случай выставил вперёд клешни. Налим пробрался в нору, но рак находился в узком боковом проходе, куда налим не мог добраться. Противостояние продолжалось долго. Первым не выдержал рак. Он решил отогнать незваного пришельца. Медленно, с остановками, стал приближаться к налиму, угрожающе шевеля клешнями. Рак прикоснулся к налиму и сразу отпрыгнул назад, загребая воду хвостом. Рак надеялся, что противник испугается и убежит. Через минуту он вновь устремился вперёд, вонзил клешню в губу налима, который этого и ждал. Он прихватил рачью клешню и поторопился из норы. Рак лихорадочно цеплялся свободной клешнёй за стенки норы, упирался всеми ножками, бешено стучал хвостом, но всё было напрасно. Налим выдернул рака из норы, протолкнул в свою пасть и сжал зубы. Твёрдая скорлупа не поддавалась. Она трещала, но не лопалась. Он стиснул зубы что есть сил. Его пасть наполнилась густым вкусным соком. Давно он не ел такого сочного, нежного мяса.

Налим повадился охотиться на раков. Его голова покрылась рубцами от рачьих клешней. Но налим готов был стерпеть всё, чтобы потом насладиться едой, добытой с трудом.

Так он прожил зиму. Впереди была весна.

Однажды утром лёд над головой налима затрещал. Налим поглубже укрылся под корягой и сунул голову в ил. Сквозь тонкие извилистые трещины льда брызнул солнечный свет. Лёд медленно расходился. После зимнего заточения река вырвалась наружу. Ледяные глыбы вздыбились, и с них лились потоки воды. Льдины наверху с грохотом таранили друг друга, рвали берег, и огромные куски земли рушились в реку. Мутная вода неслась мимо налима.

Он выбрался из грязи, вышел на открытую воду и встал против течения, осваиваясь в новой жизни.

Река вышла из берегов, залила поля. Здесь её хорошо прогревало солнце и мальки резвились в потеплевшей воде. За мальками поспешили большие хищные окуни. Они носились по затопленному полю, мелочь прыскала от них во все стороны.

Налим выплыл на затопленный берег и начал охоту. Мальки были уже не такими сонными и доверчивыми, как зимой. Видя опасность, они разлетались во все стороны, и налим ощупывал своим усом мягкую землю. Пришлось налиму потрудиться. Он медленно и безучастно приближался к стае мальков, словно толстое полено, и вдруг следовал быстрый взмах хвоста, громкий всплеск и несколько голавчиков бились в его пасти. Он так увлёкся охотой, что не заметил, как вода с поля ушла в реку. Налим оказался в яме, наполненной талой водой. Рыба завертелась в яме, стараясь найти выход. С одной стороны было мокрое поле, а с другой рыбу отделяла от кромки реки метровая полоса земли. Налим слышал шум реки и понимал, что там спасение. Он высунул плоскую голову из воды и по-змеиному выполз на сушу. Налимья голова закружилась, жабры начали ссыхаться. Страх перед смертью заставил рыбу опять плюхнуться в лужу.

А река всё дальше уходила от обречённого на гибель налима, возвращалась в русло, по которому текла веками. Налиму предстояло или задохнуться в грязной жиже, или попытаться достигнуть реки. Он вновь показался из лужи и решительно выбросился из воды. Налим шмякнулся в грязь. Липкая земля забилась ему в рот и жабры. Налим широко разевал пасть, часто дышал, извивался и судорожно дёргал хвостом и плавниками. Сантиметр за сантиметром налим продвигался вперёд. Оставалось совсем немного, когда он обессилел и перевернулся на спину. Голодная ворона с криком пикировала на полуживую рыбу. Ещё мгновение — и её клюв вонзился бы ему в голову. Но тут с высокого отвесного берега сорвалась земляная глыба и бухнулась в реку. Крутая волна подхватила налима и унесла в воду. Некоторое время ослабевшая рыба качалась на поверхности реки брюхом кверху, но вскоре силы вернулись. Налим перевернулся и скрылся в глубине. Называется, поохотился. Еле живой остался.

Через неделю река вошла в свои берега. Вода в ней просветлела, и днём налим отсиживался под камнем. Жара ещё не наступила, и поэтому налима всё время мучил голод. Ночная охота редко была удачной. Рыба ожила и увёртывалась от бросков налима. Временами под камень заплывали козявки и жучки-плавунцы, но эта скудная еда ещё больше разжигала аппетит. Недалеко суетились мелкие пескарики, но они знали, что под камнем затаилась хищная рыба, и держались на расстоянии.

Налим внимательно следил из-под камня, как пескари носились с маленькими червячками во рту — они находили их в иле. Тогда налим показал из своей норы ус и стал им помахивать, как приманкой. Пескари перестали рыться в иле и завороженно смотрели на этого вертлявого червяка. Один самый маленький неопытный пескарик ухватился за кончик уса и хотел сбежать с добычей подальше от своих завистливых братьев. Но червяк вдруг дёрнул простачка под камень. Был пескарик — и нет его. Через секунду у камня вновь красовался налимий ус. Глупые пескари один за другим ловились на хитрую наживку и пропадали. А налим всё не унимался, за что едва не поплатился. В это время большеротый голавль гонялся за мальками. Он заметил извивающийся ус и принял его за пиявку. Недолго думая, сжал сильными челюстями ус. Налим попался: сам себя перехитрил. Он сопротивлялся, стараясь втянуть голавлиную голову под камень. Но противника это только подзадорило. Он жаждал выволочь из норы такую ловкую сильную пиявку. И ему это удалось. Голавль вытянул налима из норы и сам испугался. Он выплюнул налимий ус и понёсся поверху реки, как ракета. А налим убрался к себе под камень и больше ус никому не показывал. На всякий случай.

В середине мая в деревню приехали дачники и расставили сети.

Ночью налим проплывал мимо сетей. В ячейках застряло много мелкой рыбы. Здесь были и колючие окуни, и серебристая плотва, и широкие подлещики. Налим попытался достать из сети окунька.

Сеть зашевелилась, попавшаяся рыба хотела освободиться из пут. Налим вырвал окунька и проглотил его. Затем он принялся за подлещика, который так запутался, что пришлось повозиться. Широкий подлещик никак не проскакивал сквозь узкую ячейку. Налим помял его зубами и вытащил из сети.

Утром рыбаки вынули снасти и удивились, что к ниткам прилипло много рыбьей шелухи и часть улова кто-то украл. Рыбаки всё свалили на выдру и не догадывались, что это проделки налима.

Однажды ночью в поисках убежища налим приплыл к устью речки Осётрик. Он направился вверх по реке. Берега постепенно сужались. Налим брёл через мелкие перекаты, сваливался в глубокие омуты. Местами ивы сращивались над речкой и свет луны не отражался в тёмной воде. На его пути в глубоком закоряженном омуте гнила старая верша — она напоминала большую бочку, сплетённую из ивовых прутьев. Вершу поставили прошлым летом пожарные. Любопытный налим заглянул в неё. Там томились три голавчика и тройка пескарей. Налим прошёл сквозь узкую длинную горловину — она тянулась до середины верши. Внутри стоял полумрак. Перед глазами налима мелькали потревоженные рыбки. Налим был сыт и не трогал испуганных пленников. Он обследовал странный дом, прощупывая усом ивовые ветки и обвиваясь вокруг горловины. Выхода из западни он не находил: так хитро была сплетена верша. Его маленькие сокамерники успокоились и деловито соскабливали со стенок верши чёрных жучков и козявок. Спокойствие соседей передалось налиму. Он по-хозяйски заплавал по верше. Но вскоре притомился и улёгся на дне ловушки.

Всё лето налим прожил в верше. Ему было хорошо. Он не чувствовал себя пленником. Его мир сузился, но зато еда всегда была к его услугам.

Как-то ранним утром залетела в вершу водяная крыса: польстилась на рыбку. Она без труда схватила толстого пескаря и забилась в ловушке, как сумасшедшая: назад хода не было. Налим и мальки поддались панике и закружились вместе с обезумевшей крысой.

Та судорожно открывала зубастый рот и мелко дрожала хвостом: ей не хватало воздуха. Вскоре крыса подохла. Рыбы поочерёдно обнюхивали её мёртвое тело. Никто ещё не умирал в этом подводном доме. Через день крыса испортилась. Налим крепко спал и не чувствовал смердящего запаха. Мальки перестали искать еду и встали головами к течению, чтобы не задохнуться от зловония. У них пропал аппетит, но он пробудился у рака. Тот приполз к верше и, не раздумывая, полез внутрь.

Через два дня у стенки верши белели мелкие крысиные косточки. Ещё через день исчезла мелкая рыба. Когда налим проснулся, он увидел рака, который ползал по ивовым прутьям и сдавливал их клешнями. Вкуснейшая добыча сама пожаловала.

Налим поднялся со дна, и его мелкие зубы прокусили рачью скорлупу. Заевшийся рак почти не сопротивлялся.

В конце августа подул северный ветер, начались сильные дожди. Налим взбодрился, и ему захотелось свободы. Но, кроме тыканья в стенки верши и ощупывания ивовых прутьев усом, он ничего придумать не смог. Спасительного отверстия внутри верши он не замечал. Вокруг роились жирные пескари и ерши. Ленивому налиму оставалось только открывать рот и всасывать в себя рыбу. Жертва проваливалась в его пасть, а остальные обречённо ждали своей очереди. Вскоре налим извёл своих невольников и несколько дней голодал. К счастью, откуда-то появились мальки. Их набилось в вершу столько, что еды хватило бы до весны. Налим растолстел. Его круглое брюхо было набито рыбой.

О большем он и не мечтал. Это было лучшее время в его жизни. Не было нужды гоняться за каждой рыбкой. Он полёживал на дне верши и рассматривал стоящий над ним плотный косяк рыбы. Он любил сладких ершей, которых брал с головы, медленно складывая колючие иголки. Лакомая слизь приятно сочилась по горлу, и налим от удовольствия слегка встряхивал приплюснутой головой.

Выхода из ловушки он уже не искал. Налим редко плавал. Зачем тратить силы? Он или ел, или отдыхал. Налим так раздался, что при всём желании не смог бы протиснуться сквозь горловину верши. Он этого уже и не хотел.

Однажды поздней осенью прибыл на речку хозяин верши. Он приехал на охоту и вспомнил о забытой на реке ловушке. Нашёл привязанную к колу верёвку и принялся тащить. За год вершу занесло илом и песком, и она не двигалась с места. Налим ощутил лёгкое сотрясение своего жилища, но не придал этому значения. Он верил, что его убежище выдержит все испытания.

Человек перекинул верёвку через плечо и приналёг. Полусгнившая верша ломалась. Через трещину дружно разбегалась рыбья мелочь, и только налим притаился в углу и притих. Дыра разрасталась. Верша переломилась пополам. За верёвкой тащилась передняя часть с горловиной, а в другой хоронился налим. Он понял, что лишился своего удобного дома. И не знал, горевать ему или радоваться свободе.