До сих пор я не могу объяснить, почему родители стали учить нас музыке. Сами они ни на каких инструментах не играли. Правда, по характеру были очень общительны и страстно любили театр. Отец, антиклерикал по убеждениям, стоял во главе общества социального страхования, ломбарда, был членом добровольной дружины пожарников, «Сокола»[1], основателем общества «Неруда»[2]. В качестве добровольного пожарника часто дежурил в театре. Полагаю, что он наведывался туда не только во время дежурств, так как выучил все арии из популярных опер. По профессии же он был столяром-краснодеревщиком, искусно мастерил игрушки, колясочки, куклы, луки и стрелы, ходули. Мы с Михалом были мастерами по части ходуль, с грохотом спускались по лестнице, соседи часто на нас жаловались, и в один прекрасный день отец сломал и сжег ходули, правда, назавтра сделал новые, еще лучше прежних. Кто дал Михалу первую скрипку, не знаю, но я тоже играл на ней, и отец взял взаймы у нашего соседа, старого доктора, к которому наша мать относилась с обожанием, старую виолончель. Я научился извлекать из нее что-то похожее на музыку, но однажды гора досок, заготовленных для мебели, обрушилась прямо на чужой инструмент. На виолончель доктора! Это была трагедия. Отец бросился собирать обломки — инструмент разбился вдребезги. Он ползал по полу, не позволяя нам помочь ему, сам бережно, терпеливо, не спеша подобрал все до мельчайшей щепочки, потом все разложил на столе и принялся клеить. Зажал корпус тисками, несколько раз прошелся по нему лаком, стараясь сохранить прежние переливы цвета от темного до теплого, желтоватого. После чего с благодарностью вернул виолончель доктору. Тот ничего не заметил. Инструмент играл, как раньше. Тот же тон. Отец уверял, что тембр звучания стал даже лучше, «но этот осел ничего не заметит, глух как пень». Мне купили новую виолончель.

У моей матери были серые, продолговатые глаза, такие же, как и у ее брата Арношта, человека разнообразнейших профессий, определявшихся его переменчивым вдохновением, глаза, которые никогда не отвечали на вопросы, как говорил ее приятель Галек, глаза вечной скиталицы! Она говорила по-немецки, выучилась в лавке тетки Козлянской, торговавшей дичью. Родители матери умерли от холеры, и, когда она осталась сиротой, тетка Козлянская взяла ее к себе. Наверное, от нее мать и переняла сентиментальные романсы, которые пела с большим чувством, и любовь к искусству, сблизившую ее с отцом, тогда уже игравшим в любительском театре. Мать, сколько я помню, вечно недомогавшая, была spiritus agens[3]; когда мастерская отца из-за его несносного характера начала терять клиентов, она даже поехала в Прагу, закончила там курсы и скоро сделалась самой известной акушеркой в Старом Граде. Доктора, чиновники, богатые торговцы — все приходили к нам, приносили подарки, прибегали встревоженные, когда у них в доме наступал критический момент, и мама с невозмутимым спокойствием в загадочных глазах легкой походкой шла по вызову, и я был горд, что она внушает этим людям такой почтительный трепет. По-другому обстояло дело с отцом. Он постоянно ссорился с клиентами, не терпел никаких замечаний, сразу переходя на крик. Сколько раз он выставлял за порог мастерской хозяина фабрики музыкальных инструментов, хотя тот мог с головой обеспечить его работой. Я боялся этих ссор, боялся, что мы останемся без куска хлеба, в равной мере меня огорчало и то, что моя мать даже ночью должна ходить по вызовам, чтобы заработать на жизнь.

Но вскоре и мы стали зарабатывать. В десять лет я уже давал уроки своей первой ученице. Тогда же начал играть в костеле на органе и очень возвысился в собственных глазах. Я чувствовал себя хозяином храма, в моих руках было настроение жителей Старого Града. Играл я с огромным воодушевлением, но отец, ненавистник католиков, не сказал ни слова против этих моих занятий. Его нога никогда бы не ступила в костел, «но для искусства любое место благо», говорил он.

Игре на виолончели я учился у военного капельмейстера немца Дрекслера, а на фортепьяно — у дирижера хора Винша. Однажды Винш во время, урока спросил:

— Ты умеешь играть церковные песнопения?

— Умею.

— Ну-ка сыграй.

Я исполнил ему несколько песнопений, которые знал по слуху.

— Хорошо, — сказал он, — а смог бы ты сымпровизировать вступление к мессе, интерлюдии между строфами и постлюдию? Ты ведь знаешь, как исполняется месса?

Я исполнил импровизацию на рояле.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра приходи в шесть утра в собор святой девы Марии, и я тебе все покажу.

Я отправился в собор, поднялся на хоры, огляделся. Винша не было. Колокольчик возвестил выход священника к алтарю. По примеру настоящих органистов, игру которых мне доводилось видеть, я включил все регистры, нажал педаль и стал импровизировать в надежде, что мой учитель вот-вот появится. Винш так и не пришел. Таким образом я и сыграл свою первую мессу. После я стал играть все утренние, а позже и большую воскресную мессу и остальные службы. Продолжалось это до самого моего отъезда в Прагу. Все говорили, что я отличный органист.

Обучение по классу фортепьяно и виолончели длилось в консерватории шесть лет, а по классу органа только три. Михал уже был в Праге, когда родители решили, чтобы и я попробовал сдать экзамены по классу органа и тоже поскорее встал на ноги. Экзамены я выдержал с легкостью, даже не готовясь к ним. Мне было тринадцать лет, и я верил, что рожден для искусства.

В Праге отец устроил нас на Мелантриховой улице, в семье одной вдовы, госпожи Карасек, служившей в библиотеке музея. Комнату мы делили вместе с ее сыном, тоже Михалом. Отсюда начинался мой каждодневный путь в консерваторию, шедший напрямик через старый пассаж на Гавлову улицу, затем на Малую Староместскую площадь, Малую Карлову улицу и, наконец, на улицу Гуса, по которой я попадал на Вифлеемскую площадь, в класс органа. Консерватория на Конвиктской улице занимала небольшое здание во дворе, хмурое и пыльное, здесь размещался также и класс фортепьяно. На первом этаже были аудитории для теоретических занятий, на втором — две комнаты для занятий на органе, где я обычно работал. У привратника, сердитого дядьки, жила сорока, которая всякий раз при моем появлении выкрикивала мерзкие ругательства.

Теоретический курс по главным предметам преподавался одновременно для всех студентов консерватории. Консерватория ставила своей задачей не только воспитание музыкантов-исполнителей, певцов, инструменталистов, но и всесторонне образованных музыкантов. Сук и Недбал закончили здесь по классу скрипки, Новак — органа, Талих — скрипки, Лхотка — валторны; эти примеры показывают, что система преподавания в консерватории открывала возможности для совершенствования во многих областях музыкального искусства соответственно выявившейся личной склонности.

На композиторское отделение к Дворжаку принимали по рекомендации профессора гармонии и контрапункта только особо отличившихся по этим предметам. Я был одним из них. И очень этим гордился. Но я был слишком молод, мне исполнилось шестнадцать лет, когда я получил диплом по классу органа и классу композиции Дворжака. Родители видели в Михале восходящую звезду, скрипача, которому суждено покорить весь мир. Мать особенно верила в него. Я же должен был быть на вторых ролях. Мне отводилась роль аккомпаниатора. Один Михал верил в меня, и позднее он платил за мое учение у Анзорге в Берлине.

Как концертмейстер Чешской филармонии, Михал был на летних гастролях в Павловске. Один петербургский музыкальный критик написал тогда о Михале, что на скрипичном небосклоне взошла новая звезда. Там-то директор музыкального училища, а позднее консерватории в Саратове Соберский предложил Михалу работу. Конечно, уже там Михал объяснил Соберскому, что он не один, что я тоже позднее приеду в Россию. Несколько дней спустя ему предложили место концертмейстера симфонического оркестра в Мюнхене: дирижером там был Шнеефогт, коллега Михала по Гельсингфорсу. Но Михал был уже связан контрактом с Соберским, перед которым он чувствовал моральное обязательство. Так он уехал в Саратов, где отдал все свои силы, заболел и умер.

С Шнеефогтом нас связывала теплая дружба еще со времен Гельсингфорса — одного из приятнейших этапов в нашей жизни.

Михала туда послал Отокар Шевчик, его профессор. Сразу же после окончания консерватории, спустя всего несколько дней, он неожиданно зашел к нам домой с сообщением, что для Михала есть место.

— Хорошее место, — сказал он, — в Финляндии, в Гельсингфорсе.

Наступило молчание. Мать, жившая тогда с нами — она приехала из Старого Града, чтобы наладить наше студенческое житье-бытье, — чуть не упала в обморок.

— Успокойтесь, — сказал Шевчик, — я посылаю его к своему другу. Я получил письмо от дирижера филармонии в Гельсингфорсе Антона Ситта, в котором он просит подыскать ему талантливого выпускника консерватории на должность концертмейстера. Я рекомендовал вас, Михал. Что скажете?

Никто не мог ничего сказать. Слова Шевчика произвели впечатление разорвавшейся бомбы. На столе лежали свежие пончики. Была пятница. Он взял один, потом другой, похвалил кулинарные способности матери и принялся рассказывать, кто такой Ситт, что Финляндия очень культурная страна, что место концертмейстера там занимали Вилли Бурместер, Анри Марто и другие, что это очень ответственное место, созданное, по его мнению, как по заказу для Михала. Просьбу прислать из Праги кандидата на первую скрипку большая для нас честь. Пока Шевчик, близкий, дорогой нам человек, сидел с нами, мы были в восторге. Когда же он ушел, настроение быстро упало. Мать достала географическую карту.

— Далеко, да еще через море надо ехать. Я умру от страха, если ты решишься ехать один.

В воскресенье приехал отец. Он, по обыкновению, приезжал к нам по воскресеньям, привозил пирожные собственного приготовления.

— Неужели ты хочешь утонуть в оркестре? У меня были другие планы: концерты, слава, богатство!

Михал был реалистом. Постоянное жалование, раз в неделю сольное выступление.

— Один я не поеду, возьму с собой Яна, — сказал он.

Шевчик и это уладил.

— Только не плывите через море, — просила мать, — езжайте через Варшаву и Петербург.

Сегодня перед самым входом в академию искусств, куда меня пригласили, чтобы договориться об организации юбилея, я увидел дерево, раненное в результате какого-то насильственного действия. Мне знакомо это дерево. Весной оно первым расцветает сиреневым цветом. Ствол у него прямой, стройный. И разветвляется сразу на высоте три — три с половиной метра. И как раз в этом месте у начала ветвей, на стволе вырубили треугольник, ободрали кору и замазали желто-зеленой краской. Я вздрогнул, словно увидел йод на коленке ребенка, и тревога пронзила меня с головы до ног. На протяжении всего заседания я не мог освободиться от этого странного чувства; оно то ослабевало, то вдруг снова неожиданно усиливалось и куда-то отодвигало окружавших меня людей и предметы, словно я смотрел на них в перевернутый бинокль: видно четко, но далеко, недостижимо далеко, и главное, все это совершенно чужое и меня не касающееся.

Люди любят поезда. Что может быть прекраснее черной змейки на горизонте, увлекающей твой взор все дальше и дальше. Она ползет, извивается, исчезает. Гудки паровоза в ночи. Слышно, как он мчится, летит, словно камень над крышами. В душах всех нас живет мечта. Только мало кто умеет пользоваться этим богатством. Поезд часто будоражит самое сокровенное. Ведь каждый человек хочет однажды отправиться в путь!

Разве разговаривала бы со мной продавщица в молочной, если бы знала, что я профессор? Профессор на пенсии? Хуже может быть только одно — генерал на пенсии. Стянут с тебя брюки с лампасами, ордена и медали пылятся в какой-нибудь старой шкатулке.

— Боже мой, папа, ты с ума сошел, продавщица в молочной расспрашивала о тебе, ты сказал ей, что был железнодорожником! — говорит мне дочь.

— А что здесь такого, Анна? — ответил я. — Ты думаешь, что это нехорошо? Не важно, что было на самом деле, — добавил я.

Дочь пожала плечами и стала говорить о себе.

— Жизнь меня сделала такой, ты же сам знаешь! А у тебя, какая у тебя была жизнь! Если бы ты стал рассказывать о ней, тебе потребовалось бы еще две или три жизни…

И мне вспомнился день, когда мы, Михал и я, братья Непомуцкие, были на званом обеде. Одна из дам неотрывно смотрела на Михала. На ней была длинная черная юбка, облегавшая ее стройные ноги. Наконец Михал повернулся к ней, она сидела справа от него, я — напротив, и тут она вдруг распахнула укутывавшую ее шаль, я перевел взгляд на него: он впился в нее глазами, казалось, это продолжалось вечность, хотя спустя мгновенье она снова запахнула шаль и вечность, принадлежавшая им обоим, как кость, застряла у него в горле, так же как и у меня, потому что под шалью на ней ничего не было.

С годами уходишь все дальше. От жены, детей, друзей, коллег, товарищей, соседей. Скорость этого удаления с годами увеличивается. И Анна из школы приходила в окружении стайки девочек-щебетуний. Кто сейчас с Анной? Да, да, Анна все еще живет в сутолоке, напоминающей мне в какой-то степени мою, нашу прошлую жизнь. В самом деле, кто же сейчас с Анной? Она никогда в полной мере не ценила той бессмысленной детской влюбчивости, которой была богато одарена в юности.

«Тебе надо было бы писать воспоминания, все это делают». А почему она сама не пишет?

«Надо, чтобы все люди писали. Все, сколько их есть. Но с одним условием, и в этом они должны поклясться — писать так, как есть и как было, — сказала Анна. — Впрочем, ты бы мог писать для меня. У каждого в жизни наступает время, когда он начинает копаться в своих предках. Представь себе, недавно Малыш мне заявил, что хочет путешествовать, дедушка, мол, столько путешествовал, ведь правда? «А куда бы ты поехал?» — спросила я его. «Я хотел бы повидать одно кладбище». — «Ты о чем? Какое еще кладбище? У нас нет семейной могилы. Мы люди без корней». — «Там есть могила», — сказал он. «Уж не думаешь ли ты о другой стране?» — «Да, о ней и думаю…»

— Невероятно, — сказал я Анне.

— Ты никогда его не любил, — заметила Анна.

Я видел, что она спешит, и не знал, что ей ответить. Она всегда спешит. Мне кажется, что тот человек постоянно ждет ее за углом и что Анна прикидывает в уме, сколько времени она сможет пробыть с ним и что скажет мужу или ничего ему не скажет.

Надо было поговорить с мальчиком. С детьми никто не разговаривает. А надо разговаривать. Мальчик беспокоился о неведомой ему могиле. Надо было бы, чтобы каждый день его приводили ко мне. Я бы рассказывал ему о Михале. О моем отце. Прошлое — для детей. Не для нас. Например, мой отец… Я бы рассказал о моем отце.

Непомуцкий вспомнил, как все упрекали его за то, что после возвращения из России он хотел увидеть своего отца, ведь он не видел его семь лет! Упрекали не только близкие, считавшие себя обиженными. Лариса, Анна и все остальные теснились в двухкомнатной квартире, куда приняли и его, Яна. А старик раскошествовал в просторной вилле. И этот сад. Боже, что это был за сад!

Его упрекали за то, что после своего возвращения он пошел к старому Непомуцкому, за то, что соскучился по нему. Ведь этот старый ловелас в мгновенье ока забыл их мать и женился на потаскухе. Трудно замаскироваться в городке с пятнадцатью тысячами жителей. Ее все знали. Но в старике никогда нельзя было быть уверенным. Вечно был с причудами.

Мастерил он футляры для музыкальных инструментов. Уже тогда в городе была довольно известная фабрика музыкальных инструментов, а футляры у отца получались как настоящие произведения искусства. Платили за них мало, и мать все время ворчала на него. Фабрикант приезжал в коляске, и он, Ян, кормил его коня хлебом, пока в мастерской фабрикант торговался с отцом. Торги обычно заканчивались ссорой. Были они друг с другом на «ты», оба состояли в организации «Сокол», в обществе пожарников и занимали какие-то посты в комитетах этих обществ, отец, помнилось Яну, был заместителем председателя пожарников. Приехал однажды фабрикант Чука и сказал что-то нелестное об изготовленных футлярах, отец в один миг на его глазах топором разрубил их на мелкие части. Фабрикант схватился за голову, буквально рвал волосы на себе, звал на помощь мать, которая обычно не выходила из кухни, орал, что имеет дело с сумасшедшим, что тот его не понял, что с ним вообще нельзя разговаривать, хлопнул дверью и, отдуваясь, сел в коляску. Отец остался в мастерской, даже до калитки его не проводил, так он был оскорблен. И, конечно, остался без денег. Фабрикант был тоже оскорблен, бог знает что ему старик наговорил, но в тот же вечер оба оказались в спортивном зале на тренировке перед слетом общества «Сокол», там они помирились, и на следующее утро фабрикант приехал, на своей коляске к отцу, и попросил его изготовить точно такие же футляры, и пообещал возместить ущерб, который он причинил своими замечаниями. И опять пошла работа. Все началось с начала.

Ян любил Чуку и боялся, как бы отец с ним окончательно не разругался. У Чуки были такие великолепные кони, он покупал их необъезженными, выписывал из России, и здесь их уже обучали ходить в упряжке.

Семья Чуки славилась своей набожностью. «Постоянно торчат в костеле», — говаривал о них отец, гусит по убеждениям. Однажды кто-то публично оскорбил дочку Чуки, заявив в его присутствии, что она пропащая, а когда Чука полез в драку, — было это в клубе пожарников, где после заседаний обычно пили пиво, — этот человек при всех сказал, что фотографировал ее голую. Чука вылетел на улицу и на следующий день помчался прямо в суд, обвинив фотографа в оскорблении личности, но дождался лишь того, что на суде обвиняемый положил фотографии на стол. Произошел грандиозный скандал, рабочие в мастерских целыми днями судачили об этом, Чука перестал ходить на тренировки и на собрания пожарников. Однако отец как ни в чем не бывало продолжал мастерить для него коробки и футляры. Часами просиживали они иногда, уединившись в кладовке возле мастерской, куда кто-нибудь из подмастерьев приносил им пиво. А когда мать говорила, что Чука мало платит, отец обычно отвечал, что работает ради собственного удовольствия.

Женин отец, богатый саратовский врач, выдал ее совсем еще юной за своего коллегу, человека уже в годах, и она, будучи уже замужем, продолжала свое музыкальное образование, начатое в институте. Михал и я были знакомы с ее видным отцом и мужем, так как оба они были друзьями нашего директора, в качестве меценатов пеклись о развитии музыкальной культуры в городе. Однажды нас пригласили на ужин к старому доктору, Женя сидела напротив меня, Михал рядом с ней. Я сидел как наэлектризованный, нам многое о ней доводилось слышать, и сейчас она поразила нас своей красотой. Она все еще жила с мужем у отца, распространявшим о ней молву как о цветке, ветре — словом, как о каком-то природном явлении, которое нам, мужчинам, не дано попять.

— Вы и представить себе не можете, на что она способна! — говорил он. — Обидчивая страшно, взрывается из-за каждого пустяка, но, думаете, скандалит, упрекает кого-нибудь, ничуть не бывало, просто оденется — и на улицу; недавно именно так и случилось, я за ней, она идет, почти бежит, навстречу — усатый жандарм, она падает на него, тот подхватывает ее, уверенный, что с женщиной обморок; но чуть только он взял ее крепче, как немедленно получил пощечину, потом вторую, третью. На ее крики о помощи собираются люди, и она всех уверяет, что на нее напал жандарм. Как он смел к ней прикасаться? Он хотел ее оскорбить и так далее; жандарм поспешно исчезает, люди расходятся, и она продолжает идти по улице, великолепно одетая и неотразимая в своей красоте. Кто ее в чем может упрекнуть? Я догоняю ее, спрашиваю: «Зачем тебе это было нужно?» А она смеется, весело берет меня под руку, и мы возвращаемся домой.

Отец говорил, что и в семейной жизни ее не все ладно. От мужа бегает. «Среди ночи придет ко мне в комнату и просит ее защитить, потому что этот пентюх не дает ей покоя…» Мы смеялись над рассказами старого доктора, но в тот вечер оба были поражены, каждый по-своему.

Перед ужином отец, знакомя нас с ней, сказал, что дочь решила продолжить занятия фортепьяно в моем классе и что его это очень радует, так как она всегда, еще ребенком, проявляла большие способности. Поэтому меня и посадили за стол напротив нее, а Михала рядом с ней. Я еще и голоса ее не слыхал, она молча сидела возле Михала, а при встрече лишь кивнула нам. На ее плечах была черная кружевная шаль из толстой шерсти, ее черные волосы падали прядями из-за ушей и кольцами ложились на шаль. Время от времени она устремляла на нас свой тяжелый взгляд. Лишь перед самым концом ужина Михал, наклонившись к ней, стал ей что-то говорить, она повернула к нему свое бледное лицо, затем шею, плечи и весь корпус, распахнула шаль, открыв на мгновенье обнаженную грудь, и тут же снова запахнулась, так что никто ничего не заметил, кроме меня, изумленно глядевшего больше на Михала, чем на нее. Что же теперь будет? Между тем Михал уже громко и раскатисто смеялся, и при этом так заразительно, что старый доктор и многие другие повернулись к нему, довольные тем, что ему так весело с хозяйской дочкой.

Назавтра ее привезли на извозчике в консерваторию записываться в мой класс.

Она приходила три раза в неделю. Никаких следов таланта. Особой памятью тоже не отличалась, училась плохо, без всякого старания. Михал предложил ей свою помощь. Сочинял за нее письменные работы. Вроде бы случайно появлялся на экзаменах по теории и спасал ее от провала. А потом провожал домой. Он скрыл от меня, что без ума от нее. Когда стало совершенно очевидно, что он пытается вообще с ней не расставаться, я спросил его:

— Что у тебя с Женей?

— Она любого с ума сведет, — ответил он угрюмо. — Ты не представляешь себе, что она со мной делает. Целую неделю по вечерам, когда я возвращаюсь из консерватории, она поджидала меня на углу нашей улицы, подпускала на несколько шагов, — в первый раз я даже не поверил, что это она, смеялся над собой, думая, что у меня начались галлюцинации, потому что стоило мне подойти ближе, как она исчезала, словно привидение, назавтра же она снова стояла на том же месте, стояла, как изваяние; гордо выпрямившись, смотрела, как я приближаюсь, поднимала голову, глаза сверкали, строгая, замкнутая, я боялся сказать ей обычное приветствие, быть может, она ждала здесь кого-то другого и не хотела, чтобы ей мешали, но она оказалась на том же месте и в третий вечер, потом в четвертый, в пятый — семь дней подряд одно и то же. В последний вечер я побежал за ней в боковую улицу, догнал ее, взял за руку и говорю, запыхавшись: «Вы кого ждете?» Она смеется. «Я хожу к вашему брату, а вы и в ус не дуете!», — сказала она. Безумец, подумал я про себя, безумец или скоро будешь безумцем.

— Ну и что? — спросил я.

— Я к тебе завтра явлюсь на занятия, когда она придет.

Я пожал плечами. Что ж, подумал я, очередная обожательница. Михала я хорошо знаю. Он быстро остынет.

Дело обошлось без всякого скандала. Она тихо развелась с мужем и тихо вышла за Михала.

Я вынужден был расстаться с Таней и взять пожилую женщину, которая потом нянчила ребенка Михала. Таня не хотела уходить. Я вернул ее старому доктору, от которого она пришла к нам. Таня мне сказала:

— Я хорошо служила, за что вы меня прогоняете?

Я ответил:

— Уходи, Таня, тебе здесь будет плохо.

Она:

— Неужели этого хочет Михал Михайлович?

— Да, он этого хочет.

— Пусть он мне сам скажет.

— Ничего он тебе не скажет, он мне велел все уладить со старым доктором, старый доктор возьмет тебя в клинику.

— Я хочу петь, хочу к вам в консерваторию.

— Ты пойдешь к доктору, — сказал я, — и довольно об этом.

Так ушла Таня.

Мы жили вместе: Михал, Женя и я. Ничего из ряда вон выходящего больше не происходило. Вскоре родился ребенок. Женя бросила фортепьяно, после свадьбы ни разу не притрагивалась к нему. «С малых лет я занимаюсь музыкой, пусть теперь другие музицируют».

Она любила Михала, была частью его самого. Но их семейное счастье, бурное и шумное, под стать самому Михалу, было недолгим.

После его смерти она продолжала вести домашнее хозяйство, готовила еду, убирала квартиру, равнодушная ко всему. Нехватки, голод, холод, мои успехи и неудачи — все ей было безразлично, не вызывало ни радости, ни недовольства. Ее обычная внешняя невозмутимость превратилась в тупое равнодушие, с которым она жила возле меня и ребенка Михала. Порою она даже не причесывалась. У нее были длинные, стянутые в пучок волосы, неделями она их не расчесывала.

В двадцатом году, уже после смерти Михала, мы отправились в деревню под Саратовом, спасаясь от чада и болезней. В тот год из-за несносной засухи свирепствовали пожары, у меня поднялась температура, и она боялась, что и я угожу в могилу вслед за Михалом, и убедила меня поехать в деревню. В первый же день она решила испечь хлеб, чтобы порадовать меня. Раздобыла муки, обменяв ее на какое-то серебро, прихваченное с собой для этой цели. Я очень радовался обещанному хлебу. После печального Саратова, проводившего нас пожарами, эта деревня, где гуси и утки шлепали по лужам, где был редкий лес и небольшой пруд, в котором купались деревенские ребятишки, показалась нам настоящим раем. Печь была огромная, обыкновенная крестьянская печь, какие тогда были в каждом доме. Женя разожгла огонь, и я почувствовал теплое дыхание домашнего уюта. Я вышел во двор с давно неиспытанным чувством умиротворения и особой благодарности к женщине, пекущей для меня хлеб. Я повернул голову, чтобы посмотреть через открытое окно, как она хлопочет, и в тот же миг заметил дым, выбивающийся из-под крыши.

В какие-то доли секунды я снова пережил два пожара, которыми проводил нас ставший уже советским Саратов. Нефтяные промыслы на Кавказе начали в то время возрождаться. Вверх по Волге поплыли караваны барж с нефтью. Однажды вечером после захода солнца на Волге вспыхнул огонь. Произошел взрыв, и нефть из горящей баржи разлилась по реке. Спасаясь, буксир поспешно обрубил тягу и отошел в сторону. От страшного жара вспыхнули другие баржи. Нечего было и помышлять приблизиться к ним. Волга горела. Нефть растекалась по бурлящей поверхности реки, вода кипела. Мы услышали еще несколько взрывов. Огонь разрастался, приближался к берегу. Загорелась пристань. Деревянные мостки, переброшенные с берега, изогнулись и исчезли в пламени. Наступила ночь, тяжелая и удушливая. Когда сгорела последняя капля нефти, огонь погас сам собой. Это ужасное зрелище буквально доконало меня. Несколько дней перед тем пожар уничтожил здание оперы. Загорелся театральный склад. Сухие кулисы, театральный реквизит, деревянное здание — все это вспыхнуло, как коробок спичек. Стали вытаскивать из театра все, что было на сцене, в гардеробных, зрительном зале, дирекции. Вынесли все, что можно было утащить на руках. Но театр сгорел дотла, что означало конец саратовской оперы. Итак, и это, думал я. Опера была и наша, без нее невозможно было представить культурную жизнь города. Она пережила войну и революцию, и вот теперь ее поглотил пожар. Мне часто снились страшные пожары, напоминая галлюцинации детства, когда огонь вторгался в комнату, лизал меня и бесновался, как свора красных собак, выжидавших момент, чтобы наброситься на меня…

Охваченный ужасом, я влетел в кухню. Женя недоумевала, отчего идет такой дым, глаза ее налились кровью, бледное лицо покрылось потом. Горим, крикнул я, схватил ее за руку и вытащил во двор. Там, под крышей, где только что струился дым, появилось пламя. Я схватил деревянный ушат и старое ведро, крикнул ей, чтобы приставила лестницу к дому и бросился к наполненной водой яме. Бегом принес ей воду, передал, вернулся, снова принес, а она взбиралась по лестнице, выплескивала воду на огонь, спускалась, хватала тяжелые посудины, полные мутной воды, и снова устремлялась вверх, такая всегда медлительная и невозмутимая, сделавшаяся вдруг оживленной, стремительной и энергичной. Деревянный дом мог бы сгореть в результате нашей оплошности. Как бы я возместил ущерб, если бы это случилось? Продай я все свои нехитрые пожитки, и того не хватило бы расплатиться. Но дом не сгорел. Мы с Женей справились с пожаром. Мне казалось, я убил что-то живое, кровавое, коварное и отвратительное. Я почувствовал в себе небывалую силу. Женя опустила затекшие руки, в порыве благодарности я схватил их, ко мне возвратилось прежнее чувство благодарности, но более могучее, бурное, радостное, победоносное. Ее тяжелые руки были в моих руках, я слышал запах ее тела и мокрого платья, она доверчиво прижалась ко мне и подняла лицо для поцелуя.

Женя обладала ленивой силой крупного животного, возлежащего с величественной неподвижностью, но поражающего наповал, и отдавалась страсти, подобно богине, делающей честь тому, кто ее взволновал.

Я быстро пришел в себя. Годами жил я без жены. Вообще без женщин, слишком всего было много и без них. На женщин у меня уже не хватало ни сил, ни времени. Раньше я никогда не смотрел на Женю как на женщину. Она была для меня святой, женой умершего брата. «Кто тебе глаз выколол? — Брат. — То-то так глубоко!»

Я не видел ее. Просто ее взял. Но потом я должен был ее увидеть. Не случись того, что случилось, мне и в голову бы это не пришло. Никогда я не вспоминал первой встречи, когда она ошарашила Михала, распахнув свою шаль, под которой ничего не было. Не говоря ни слова, я стал расстегивать пуговицы на ее платье. Она помогала мне, потому что пальцы мои, хоть и успокоившиеся после возбуждения, были неловки. Не помня себя, я упал на ее обнаженную грудь. Соски у нее были совершенно черные, ничего другого я не видел. Ничего другого я не хотел видеть. Ничего другого мне было и не надо. Возможно, я упустил что-то важное.

Я поднялся, набросил на нее платье и подумал: надо возвращаться.

— Я решил вернуться на родину, — сказал я ей.

— Хорошо, поедем вместе.

В деревне мы прожили еще несколько дней. Любочка была у бабушки в Саратове. Мы купались в пруду с деревенскими ребятишками, гуляли по редкому лесочку, сидели часами на лугу. О нашем безумстве мы не обмолвились ни словом. Я все время твердил, что должен вернуться на родину, так как обязан позаботиться о своей семье.

На восьмой день крестьянин с дороги крикнул нам, что Саратов горит. Деревня находилась на другом берегу Волги. Я поднялся на самое высокое место. Огонь пожирал целые кварталы деревянного города. Было видно, как стремительно распространяется пожар, ничто ему не препятствовало. Я знал, что, когда еще горела опера, в пожарных шлангах не было воды. Из пламени торчали голые белые стены каменных зданий. Это были школы. Запыхавшаяся Женя прибежала за мной, схватила меня за руку. Я не мог произнести ни слова. Меня била дрожь. Восьмидневное пребывание в этой милой деревне, как выяснилось, ничуть не укрепило мои расстроенные нервы. Онемев от ужаса, мы бросились домой и, не сговариваясь, охваченные одним порывом, принялись упаковывать наши скромные пожитки. Я раздобыл у крестьян тачку, нагрузил ее, и мы двинулись в Саратов. Так, огнем начавшееся, огнем и закончилось наше с Женей короткое лето в обрамлении сплошного огня пожаров.

В городе царила паника. Ветер гнал пламя к возвышающимся в центре кварталам. Пожарники копали широкий ров, чтобы преградить дорогу огню. Это спасет каменную часть города, деревянная же была осуждена на гибель.

Да, пожары. Они преследовали меня всю жизнь.

В раннем детстве, еще в родном городе, после тяжелого гриппа, а грипп тогда был коварной болезнью, мне довелось увидеть страшное зрелище. Разбудила меля сумятица в доме, я открыл глаза — все вокруг было красным, комнату заливал яркий красный свет, хлынувший через окно. Я подбежал к окну и увидел красные волны, колыхавшиеся внизу возле крепостных стен, в северной части города, выстроенной возле старых укреплений. Горело сено на военном складе, от него загорелись соседние пакгаузы, набитые разным военным снаряжением. Прибежала мать и набросила мне на плечи одеяло. Я дрожал от страха и холода. Она сказала: «Папа с пожарниками. Ложись в постель. Пожар далеко». Но она даже не попыталась оторвать меня от окна; обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, мы наблюдали, как пожар разрастался, а потом стал затихать, пока на заре с ним не справились окончательно. Михал проспал всю ночь. У меня же на следующий день началось воспаление легких. Старый доктор боялся за мою жизнь. Сказал он это только тогда, когда я, слабый, как только что народившаяся гусеница, выкарабкался из болезни; когда же я лежал в лихорадке, он рассказывал свои грубые анекдоты и пытался развеселить мать, которую очень любил. Она жаловалась: кашляет, кашляет, господин доктор. Пусть кашляет, говорил он, пусть себе кашляет, умрет, вот тогда перестанет кашлять. Каждую ночь я вскакивал с воплем, что горю, и бросался из комнаты; мать была вынуждена переселиться ко мне, чтобы успокаивать меня во время галлюцинаций.

И в Копенгагене, когда я каждый день поджидал берлинский поезд, которым должна была приехать Лариса с Анной, ужасный пожар на пристани загнал меня еще дальше в тупик моего отчаяния, ввергнул в еще более мучительное одиночество. Меня грызли сомнения, ревность, ощущение всеобщего презрения.

В смятении и беспамятстве я попал в объятия Жени. Лег с женой своего брата, клянусь, впервые, и тогда же принял решение покончить все разом, сжечь за собой мосты, отправиться еще раз в неизвестность — на родину. Что такое родина? Где родина человека?

Да, впереди была одна неизвестность. Я ничего не знал о своей семье. Потом мне рассказывали, что они послали в Саратов весточку с русским военнопленным, за которым моя жена Лариса, работавшая санитаркой, ухаживала в госпитале. Он привык к ней, приходил к нам в дом. Красив ли он был? Возвращаясь в Россию, он обещал разыскать меня в Саратове и на словах передать, как они там живут. До меня он никогда не добрался. Кто знает, где он застрял на этом длинном пути, кто его приютил? А может быть, где-то его сразила пуля?

Я не мог освободиться от мысли, что Лариса не захотела ехать в Россию. Я сделал все, что было в моих силах. Михал подтвердил бы, будь он жив, Лариса верила только ему. Он и привел ко мне адвоката Р., две дочери которого учились у нас в Саратовской консерватории, одна, скрипачка, у Михала, другая пианистка, у меня. Сославшись на Михала, рассказавшего ему о моем тяжелом семейном положении, Р. сообщил, что у него есть возможность доложить о моем деле властям, за успех он ручался. Поедете через нейтральные страны в Копенгаген, оттуда вам будет легко связаться с семьей, дадите им знать, что вы их ждете в Копенгагене, после чего со всем семейством пожалуете в Саратов. Я не колебался. Михал говорил, что соскучился по Ларисе. Я был счастлив, что он беспокоится и волнуется не меньше меня. Р. был другом вице-губернатора. Через несколько дней он принес русский паспорт на мое имя. Думая об этом сегодня, я не понимаю, как это было возможно. Шел 1915 год. Тогда же я ничему не удивлялся. Михал тоже считал это в порядке вещей и давал мне наставления, как держать себя в дороге. Я говорил ему, что дорога меня не пугает, она ведет через Финляндию, которую я знал. Он предостерегал меня от контактов с сомнительными людьми, курсирующими туда и обратно с самыми различными целями: контрабандой, шпионажем, политической агентурой и так далее. «Мировая война, братец, не забудь, что идет война». Заклинал меня ни с кем в пути не завязывать никаких знакомств. В ответ я смеялся и говорил, что я не он, что я не любитель легких знакомств, в карты не играю, с незнакомыми людьми не якшаюсь. В этом можно упрекнуть только его, а он в дорогу не собирается. Однако Михал был упорен в своих наставлениях, покоя мне не давал. В ту раннюю весну памятного 1915 года в Саратове цвели сады, город сверкал всеми цветами радуги, Волга разлилась, великолепные белые пароходы приветствовали нас своими басистыми гудками, три-четыре дня перед отъездом мы с Михалом каждый вечер прогуливались по набережной, и он не уставал твердить об одном и том же: «Не верь людям, не отступайся, когда приедешь в Копенгаген, без своих не возвращайся, я здесь все приготовлю, устрою вам торжественную встречу». На прощание он обнял меня на станции, и я поехал в северном направлении.

По мере продвижения на север весна становилась малокровнее, листья на деревьях только-только распускались, цветов почти не было. В Петрограде день был по-северному длинным. Мне это было знакомо по Финляндии. Холодно, листья сморщенные, унылые, бледные. Я гулял по волшебному городу. Острова на Неве были заполнены петроградцами, наслаждавшимися этой, для меня такой бедной, весной. Но город был великолепен. Я с удовольствием бы пожил здесь, если бы меня не ждало мое рискованное предприятие. Я пробыл в городе только одни день. Назавтра утром я был уже в поезде, следующем в Финляндию. Вагоны охранялись солдатами, окна были занавешены темными шторами. Неизбежные предосторожности в военной зоне. Когда шторы разрешили поднять, нас приветствовали финское солнце и бледная зелень. На столике в купе появилась водка. В России тогда строго соблюдался сухой закон, и пассажиры с оживлением принялись за этот популярный напиток, тишина, царившая прежде в вагоне, сменилась громкими разговорами. Сразу возникла та самая неприятная атмосфера, с которой я иногда сталкивался в этой дорогой мне стране, где я так сдружился с Михалом и Олей и где добился первых успехов в музыкальном мире. Атмосфера антирусская, с агрессивной окраской. Ко мне подсел некий человек средних лет. Я опустил глаза, не желая давать ему никакого повода для разговоров. В моей голове возникали картины первого путешествия по Финляндии, когда я, молодой, неопытный и немного неотесанный, сопровождал госпожу X. в гастрольной поездке. Певица относилась ко мне как к своему сыну, хотя Михал и предупредил, что она попытается сделать меня своим любовником. Однако незнакомец принялся рассказывать, что он едет по торговым делам в Стокгольм, меня он ни о чем не расспрашивал и был очень хорошо воспитан. Мы ехали вдоль всего Балтийского моря, он ни на шаг не отходил от меня, отлично говорил по-русски, но подозрение, что он не русский, не покидало меня. Он прекрасно знал эту дорогу, и ехать с ним мне было веселее, чем одному. Я увидел место, которое считают самой северной точкой Балтийского моря. Здесь в Балтику вливается полноводная, быстрая река Торнио, по которой проходит граница Финляндии и Швеции, на одной стороне стоит финский город Торнио, на другой — шведский Хапаранда. Меня поразили оживленность и размеры этих городов, в Саратове мне говорили, что это — деревни. Чувствовалась атмосфера деловой горячки — суета, спешка, тревога, напряжение, в ресторанах сорят деньгами, шубы на горожанах из дорогих мехов, упитанные лица — блестящие экземпляры удачливых дельцов, носящих на себе печать избранности. Я долго ломал себе голову, чем же они занимаются, и только позже выяснил, что это скопище гиен, которые снабжали через нейтральные страны обе воюющие армии оружием, провиантом и всем прочим, что продается и покупается.

Пришлось пройти строгий таможенный контроль. Изымали каждый клочок бумаги, даже если в бумагу были завернуты ботинки. У меня забрали три русские книги, взятые в дорогу. Потом нас провели через узкий коридор, и мы очутились по ту сторону пограничной заставы. Переправились через реку. В сумятице досмотра я потерял из виду своего знакомого, державшегося все время рядом со мной. На пароходе я стал его разыскивать. Но и здесь его не оказалось. Я вспомнил, что последний раз видел его, когда он предупреждал меня о приходе таможенных чиновников. Потом он ушел, как он сам сказал, посмотреть, что с его багажом, следующим в отдельном вагоне.

Мы прибыли в Хапаранду. Мне предстала картина оживленного торгового города. Таможенные чиновники нас не очень беспокоили, обходились вежливо, как, впрочем, все в этом городе. Надо было пройти медицинский осмотр, довольно поверхностный, и, когда я спросил по-немецки — надо ли за это платить, шведский чиновник ответил:

— Господин, мы это делаем ради своей безопасности, а не вашей, и, следовательно, бесплатно.

Неожиданно мой знакомый появился из вагона-ресторана. Я не стал спрашивать, как он перебрался через границу. Мы вошли в шведские вагоны, чистые, элегантные, все в них сияло, всюду было приятно и удобно. Швед, мой сосед по купе, предложил мне повесить пальто в коридоре. Я взглянул на него с тревогой и уже представил себя мысленно в Копенгагене без пальто. Он прочитал мои мысли и сказал: «Не беспокойтесь, здесь не воруют». Наутро мы были в Стокгольме. Я поспешил дальше, даже не осмотрев города. Разумеется, пальто утром я нашел на своем месте и счел это добрым предзнаменованием.

Мне казалось, что все будет очень просто. Пошлю телеграмму в Старый Град, день-два уйдет на сборы, еще два дня даю им на дорогу, и через пять дней — они здесь, в Копенгагене. И затем — торжественная встреча в Саратове.

Поездка из Мальмё до Копенгагена на пароходе доставила мне такое же удовольствие, как и в скандинавском поезде, это был комфортабельный пароход, все свидетельствовало о благополучии этих стран и политической устойчивости, порожденной нейтралитетом. Зунд был зеленым, швартовка в Копенгагене великолепной; никакой спешки, суматохи, крика, шума — быстро и деловито исполнены все формальности. Через несколько минут я уже был в отеле «Терминус». Этот отель я выбрал по совету доктора Р., так как он был расположен в нескольких шагах от вокзала, куда каждый вечер прибывал берлинский экспресс.

Первым делом я отправил телеграмму. Дорога была каждая минута. При этом возникли трудности: на каком языке ее посылать? На почте требовали текст на французском или английском языке. Я плохо знал эти языки и написал по-немецки. Одна датчанка помогла мне переписать текст по-французски. Позднее, когда после утомительного ожидания я снова приходил на почту, у меня принимали телеграммы и на немецком языке. Я послал их несколько. И Михалу, и в саратовский банк, где лежали мои сбережения за год, так как раньше мы каждый месяц посылали деньги домой в Старый Град, во время войны это стало невозможно. Мы договорились, что я пришлю свой адрес и мне вышлют деньги в Копенгаген. Через несколько дней из Саратова пришли деньги, а из Старого Града — краткая телеграмма: «Собираемся».

Помню, когда я пришел получать деньги, я достал из кармана паспорт, но служащий сказал мне, что в этом нет необходимости. Деньги сразу же послал своим в Старый Град. Послал, разумеется, на имя матери. По-видимому, моя семья так и не увидела этих денег. К тому времени, как я узнал позже, отношения с моими родителями были уже плохие.

Чем я занимался в Копенгагене? Днем ходил по музеям, а вечерами встречал берлинский экспресс, на перроне стоял до тех пор, пока из вагонов не выйдет последний пассажир, после чего возвращался в отель с надеждой, что Лариса с Анной приедут завтра. Наверное, никогда в жизни я не видел столько цветущих роз, как тогда в Копенгагене. В полдень люди выходили в парк и подкреплялись превосходными сандвичами с рыбой, мясом, сыром, сидя на скамейках — места хватало всем, на тележках развозили отличный кофе и сливки. Всюду приметы чистого, спокойного, умиротворенного благополучия. Забавляло меня увлечение датчан скульптурой. Музеи набиты антикой в оригиналах и копиях, все заражены любовью к декоративной скульптуре, куда ни посмотришь, всюду скульптура, более или менее удачная. Нравилась мне русалочка на пристани. Я с ней разговаривал, как можно говорить только с собой. Она была моим утешением. Старый просторный порт принимал корабли со всего мира. Каждый день перед наступлением вечера я прогуливался по набережной или сидел где-нибудь в порту, опустошенный, усталый, и наблюдал за океанскими великанами. Первый раз в жизни я ел бананы. В Копенгагене можно было купить все. Я смотрел на белые паруса яхт, возвращавшихся в вечерний город. Эта картина вызывала во мне глухую тревогу, потому что она совпадала со временем прибытия вечернего берлинского экспресса. Я спешил на вокзал. Меня не покидала уверенность в том, что почта в Старом Граде не принимает международных телеграмм и что моя семья уже в пути; они знают, как я их жду, спокойно сойдут с поезда и бросятся ко мне в объятия. Однако с каждым днем возникало все более сильное предчувствие горьких разочарований. Пассажиры из вагонов выходят, расходятся, вокзал пустеет. Я возвращаюсь в отель. Назавтра опять музеи, порт, вокзал, поезд. Начал изучать датский язык. Иногда ездил на трамвае в Клампенборг, старинный парк, где свободно разгуливают стада оленей и серн.

Лето стояло теплое, но не жаркое. Я не знал, что бывает и такой климат. Дождей не было. Возможно, для Копенгагена такое лето редкость. Не знаю. Цветы, благодать, красота, аромат — вот что сохранилось у меня в памяти. Все это требовало совсем другого настроения и, несомненно, женского общества.

Ночью я спал плохо. Вставал и смотрел на вокзал, хорошо видимый из моего окна. Проходили поезда, составы вагонов с надписью «Pilsner Urquell» — рыба, мясо, жиры. Шел первый год мировой войны, год крупных успехов германской коалиции. В Дании власть находилась в руках социал-демократов. Однажды в воскресенье мне попалась навстречу демонстрация. Хорошо одетые господа с дорогими сигарами в зубах шли аккуратными шеренгами к королевскому дворцу Амалиенборгу. Демонстрантов встретил король Христиан, очень высокий, не ниже, наверное, двух метров, весело и оживленно поговорил с ними, потом повернулся и удалился во дворец. Люди разошлись обедать, а потом каждый отправился развлекаться. Вот уж умеют люди развлекаться, ничего не скажешь! Хорошенько наедятся, и тут же наступает народное гулянье.

Два месяца я шатался по Копенгагену, разговаривал с прохожими и даже с военными. Они сетовали на бездействие в такое время, когда другие воюют. Они понимали, что я иностранец. Странно все-таки, шла война, а нейтральная Дания была землей обетованной для всевозможных осведомителей.

Никто меня ни разу не остановил, ни разу не проверил моих документов. Но этот вопрос приходит мне в голову сейчас. Тогда я о нем не думал. Я был очарован гостеприимностью и благородством этого народа.

Через два месяца я получил наконец долгожданную телеграмму. В ней три слова: «Выезд не разрешен».

За три дня до отъезда из Копенгагена мое внимание привлекла девушка, продававшая цветы в магазинчике напротив вокзала. Отъезжающим там было принято дарить цветы, поэтому у девушки всегда было много работы. Я не всматривался в нее и не знал, красива она или нет. Но в тот день, ровно за три дня до моего отъезда, случайно поймал ее взгляд, приветствовавший меня, как старого знакомого. Значит, она, единственная среди всей этой толпы, заметила меня, заметила, как я упорно встречаю берлинский экспресс, видела, как я один вхожу и один выхожу, и, может быть, читала на моем лице надежду и разочарование, растущее с каждым днем. Тогда и я первый раз всмотрелся в нее: волосы ее были такими светлыми, что она казалась почти седой, светлее соломы, светлее любой блондинки, которую когда-либо приходилось встречать мне в жизни. Стройная, но не худая, то ли занималась спортом, то ли такая от рождения, с не очень широкими плечами и с узкими, но женственными бедрами. Все это я охватил одним пристальным взглядом и, опустив глаза, поспешил к вокзалу, но, возвращаясь, намеренно прошел, медленным шагом мимо ее магазинчика с цветами и снова посмотрел на нее, проверяя, не ошибся ли я прежде, обнаружив в ее глазах внимание ко мне, как к человеку давно ей знакомому. Однако в ее глазах плясала искорка, говорившая даже о большем. Не только знакомый. Я остановился и купил три больших красных тюльпана. Заплатил. Она держалась очень по-деловому. Принялась заворачивать цветы в бумагу. Я сказал ей по-немецки, что не нужно, и с глубоким поклоном протянул ей цветы. Девушка рассмеялась, как рыба раскрыв рот, блеснув маленькими белыми зубами, — мне показалось, что их больше, чем надо. Спросила, кого я жду. Я сказал: жену и ребенка. По ее лицу скользнула тень.

— Приходите попозже, — сказала она на плохом немецком языке, — мы могли бы вместе прогуляться.

Я обещал прийти, но не пришел. Тот вечер я просидел в порту возле вечной датской красавицы — русалочки, которая встречает и провожает корабли, и, по обыкновению, не отрываясь смотрел на едва различимую вдали линию морского горизонта. Пароходы приветствовали друг друга гудками, маленькие буксиры тянули большие корабли, флаги всех стран мира развевались над водой, на причалах громоздились тюки, тюки, тюки. Эти богатства стали действовать на меня угнетающе, оскорблять и раздражать.

На следующий день я обошел целый квартал, чтобы попасть на вокзал с другой стороны. Я не хотел встречаться с прекрасной цветочницей.

Русское посольство я уведомил о своем возвращении в Россию. Послал телеграмму Михалу. Дни становились длиннее. Ночь медлила с приходом. Я думал остановиться в Стокгольме, но, приехав туда, почувствовал отвращение. Увидеть Михала — вот моя единственная цель. Мне казалось даже, что путешествие будет закончено и, так сказать, подытожено только после того, как я увижу Михала. На обратном пути я ни с кем не промолвил ни слова. Я был опустошен. В Хапаранду прибыли ночью. Городок спал в полярном свете. Охваченный безразличием и вялостью, я прошел через все таможенные и паспортные формальности без малейшего волнения, даже русская неторопливая основательность меня не тронула. И только когда я рано утром сел в русский экспресс, первый раз после той телеграммы я почувствовал, что напряжение во мне ослабевает. В поезде я услышал вести с фронтов. Поражение на Мазурских озерах. Нехватка боеприпасов в Галиции. Армию плохо снабжают. Генералы с немецкими фамилиями предали. С запада идут беженцы, целый народ переселяется с запада на восток. Обо всем этом шептались в вагонах.

В Саратове многое из услышанного подтвердили знающие люди. Даже кое-что добавили. Меня это не интересовало. Я не рассказывал Михалу о дороге, о прекрасном порте, полюбившемся мне на всю жизнь, о контрабандной торговле и мрачной атмосфере на севере, о своем каждодневном ожидании на вокзале. Михал засыпал меня рассказами о консерватории: ученики, ученицы, инструменты, люди, приобретение нот. Заметив, что я не реагирую, остановился, обнял меня и поцеловал в обе щеки.

— Знаю, — сказал он, — не вышло. Кто знает почему!

Предположение, что Лариса не захотела приехать, на первых порах казалось маловероятным. В Копенгагене оно вспыхивало и гасло. Я цеплялся за любую мелочь, приближавшую ко мне Ларису. Вспоминал художника, любившего ее и из-за нее покончившего жизнь самоубийством, потому что она оставила его ради меня. Мне не хотелось разрушать эту легенду. Ведь она встречалась и со мной и с ним, не знала, на ком остановить свой выбор, ко мне она приходила на свидание, «словно в церковь», «чтобы успокоиться и отдохнуть»; она не была нетронутой. А вдобавок еще и мимолетная авантюра с Михалом, но это говорило только в ее пользу. Меня называла спасителем и поэтом, а художника — злодеем. Одного я не понимал, почему она годами хранила письма художника, в коробке из-под сигарет они пережили мировую войну и многие годы после нее и даже хранятся сейчас, когда ее уже нет, окруженные семейными преданиями; картины, оцененные по заслугам спустя сорок лет, попали в музей, а его имя вписано в историю живописи. Тогда я об этом не думал, про письма не знал, а слава его еще не родилась. Я думал о прогулках по густым лесам, о запахе земляники, который она любила, о нежной руке, тонкой, с длинными прекрасными пальцами, которую с такой осторожностью я держал, словно она была стеклянная. Дочь трактирщика и владелицы табачной лавки выглядела как прирожденная аристократка. Вот таких, с тонкими талиями, бледными лицами и огромными глазами, встречал я в русских институтах, где учил фортепьяно юных русских аристократок. Фортепьяно было включено в программу образования этих прекрасных барышень как составная часть аристократического воспитания. Я любил ходить на эти уроки, вокруг меня плелись всякие романтические истории, девушки мечтали обо мне, смотрели на меня влюбленными глазами. Все, конечно, этим и кончалось. Между ними и мной не могло быть более близкого знакомства. Мне было суждено стать лишь обладателем фотографий в красивом старинном альбоме.

В то время, когда я вытащил Ларису в Саратов, это был типичный среднерусский город, пыльный летом и занесенный метровыми сугробами зимой. Весной горы снега таяли, и мы утопали в грязи. Вытащил, так как другого выхода не было. Но, кроме ненависти, она не испытывала к городу никаких чувств.

С Михалом она не ладила. Быть может, не могла ему простить, что он оставил ее, уступил мне; она сознавала свою красоту, но была жертвой собственного тщеславия. Она постоянно находилась в состоянии неуверенности, сомневалась в любви и дружбе близких. Не верила в свой успех. Она, в сущности, никогда не освободилась от своей несчастной подозрительности, превращавшей самые искренние чувства людей в пустую выдумку. Однажды в Саратове она упрекнула меня в том, что я женился на ней потому, что был вынужден, что я взял то, что Михал отверг, так как всю свою жизнь поступал по его воле.

Первые стычки с Михалом начались еще в Старом Граде из-за нашего отношения к матери. Лариса укоряла нас, что все деньги мы отдаем ей. «А где же ваша жизнь? Маменькины сыночки, вы так и не стали взрослыми!» Как-то Михал так на нее накричал, что я испугался, как бы дело не дошло до окончательного разрыва. Но Михал был Михал. Наговорил ей резкостей, а через полчаса распивал с ней чай. В Саратове мелкие, а иногда и крупные ссоры продолжались. Как правило, из-за ее замечаний по адресу наших гостей.

Дом наш каждый день был полон гостей. Так уж там заведено.

Приходили на званые ужины и просто так забегали мимоходом. Проблемы, чем угощать, не возникало. В доме всегда держались запасы. Лариса ужасалась такому обилию продуктов. В Саратове ничего не покупали килограмм или полкилограмма, к чему она привыкла с детства; здесь обычно покупали четверть теленка, огромный кус белуги, замороженную индейку целиком; на городском рынке высились горы овощей и фруктов, которые покупали ящиками и корзинами. После трапезы обычно принимались за карты. Позднее, около полуночи, подавался ужин. Играли в преферанс и винт, а после полуночи — в железку. Михал обожал карты. Его близкий друг и коллега В. как-то спустил у нас за ночь месячное жалованье. Я сказал, что мне это очень неприятно. Михал удивленно взглянул на меня и заметил:

— Он заплатит все до последней копейки, не сомневайся!

Другой его коллега все свое состояние проиграл на конных скачках. Наряду с искусством азартные игры были тогда единственным развлечением. Ночи были длинные. Игра в карты не противоречила никаким моральным нормам. Ими увлекались высшее общество, мещане, люди искусства. Я никогда не играл, брал на себя роль хозяина, подливал вино, подбадривал Ларису, угощавшую гостей.

Лариса не могла понять смысла этих непрестанных пиршеств. Будто каждый день именины, говорила она. Михал смеялся.

К нам все приходили с радостью. Лариса им нравилась. Была она легкая, стройная. Даже тогда, когда я ее привез после поспешного венчания, на четвертом месяце беременности она выглядела настолько стройной, что ни у кого не зародилось никаких подозрений. Когда в мае появился ребенок, для всех это было приятной неожиданностью. Ни малейшего злословия на наш счет я не слышал.

Неделями мы проводили ночи в увеселениях, почти не спалили, а утром как ни в чем не бывало шли в консерваторию. Правда, однажды Михал на уроке уснул, ученицы потихоньку вышли, чтобы его не разбудить, и дали ему всласть выспаться.

— Проснулся я, — рассказывал он, — сижу на стуле, вокруг темно. Подумал, может, я пережил какую-то космическую катастрофу, — недаром же столько разговоров было о комете Галлея, хвост которой якобы пересекла наша Земля, — прошло немало времени, пока я сообразил, что нахожусь в классе один-одинешенек и проспал здесь несколько часов.

Лариса не могла свыкнуться с широкой и свободной атмосферой русской жизни, в которой Михал и я чувствовали себя как рыба в воде. Мы так прочно вошли в это общество, что порой даже забывали, что мы чехи.

Директор консерватории Соберский был поляк, его всюду принимали так же, как и нас. Этот веселый, энергичный, остроумный и жизнерадостный человек всегда появлялся там, где надо было поднять настроение, оживить обстановку. Он был холост, свободен, независим. Ему удавалось получать деньги для консерватории у губернатора и в богатых домах. В нас он видел свою главную опору. Сам он жил только делами консерватории. Нам было хорошо с ним.

Никогда в Саратове я не чувствовал себя иностранцем. Мы были вхожи в дома наших знакомых, точно так же, как они к нам. Каждый приносил что-то свое: радость или печаль, тревожные вести с фронта, желание сыграть в карты, физическую потребность человеческой близости. Мы жили стаей, а Ларисе, видимо, хотелось голубиной изоляции. Рядом с Михалом это было невозможно. А дом Михала был и моим домом. И у нас постоянно что-то происходило.

«Что за люди, — говорила она. — Только и умеют сорить деньгами, есть, бахвалиться, врать!»

Мы их любили такими.

Энергия и решительность Жени, впервые изумившие меня на пожаре в деревне, не изменили ей и дальше, во время сборов в дорогу в Саратове, потом в Москве, на границе ее родины и на всех прочих границах. Словно к ней вернулось детство, юность, из нее била удивительная энергия, которая ежедневно и заново вливала силы и в меня! Я забыл про Женю только на несколько секунд, на вокзале в Старом Граде, а когда вспомнил, от ее оживленности не осталось и следа.

Сейчас, вспоминая мучительную сцену моего возвращения, я отчетливо вижу, что она не проговорила ни слова, не поздоровалась, не поклонилась.

Я вошел в свой дом.

Лариса, ее сестра, мать бросились обнимать меня, я наскоро знакомлюсь с женихом сестры, бросаю взгляд в сторону девочки, сидящей на кровати возле стены, боже мой, мой ребенок, моя дочь, я ее как будто никогда не видел, прошло ведь семь лет, тогда она была еще младенец — и человеком-то не назовешь, в ту минуту я читал на ее бледном личике с бесцветными глазами (кто бы сказал, что из нее вырастет такая красавица! Анна, милая, ты походила тогда на червячка!), читал жгучее любопытство, безумное любопытство. Я стоял, как изваяние, за спиной у меня была Женя, я забыл про нее, на меня вдруг навалилась такая усталость, что хотелось покоя и ничего больше, только покоя. Уйти бы ненадолго в другую комнату, побыть одному! Но все оставалось по-прежнему, и усталость растворилась в жутком страхе. Все, что стояло передо мной в тот вечер, казалось мне непреодолимым, как и предстоящая жизнь — непреодолимая, безнадежная, ошибочная. С трудом собрав последние силы, я сказал:

— Это Женя, супруга Михала, и ее дочка.

И потерял сознание.

Из-за этого Лариса долго была убеждена, что дочка не Михала, а моя.

Что они знали? Если бы не Женя, я, наверное, никогда бы не преодолел препятствий, стоявших на моем пути от Саратова на бывшую мою родину. Бывшую? Может быть, кто-нибудь скажет, что родина у человека одна, что хоть это, по крайней мере, вечно и неизменно. Но я могу утверждать, что моей родиной стал и Саратов, и если бы я там остался вопреки тому или, может быть, благодаря тому, что там могила Михала (а останься я там, могила бы сохранилась), и выезжал бы по каким-нибудь делам в Европу, я бы возвращался на Волгу, как на свою родину. А разве то же самое не относится к стране, где я доживаю свои дни? Она далеко на юге, здесь нет бурных русских весен, нет серых, прозрачных, стеклянных рассветов Старого Града. Это огненная страна, из которой ни я, ни моя дочь не собираемся уезжать. Не она ли сейчас моя родина?

Итак, Женя. Она с лихвой заплатила мне за все, что я сделал для нее и ее ребенка, если я вообще что-либо сделал, в России, и за то, что пытался сделать, вернувшись на мою бывшую родину.

На мое внезапное решение больше всего повлияли пожар и она, Женя. Это решение, как я думаю и сейчас, связано с тем подъемом энергии, с каким Женя заливала огонь, сделавшись вдруг гибкой и бесконечно юной. Тогда я и почувствовал, что способен на это, на какой-то миг в моем просветленном сознании возникла мысль: надо ехать!

В Саратове она уже в первый вечер села передо мной с карандашом в руке.

— Дай листок чистой бумаги. Перепишем вещи, которые ты хотел бы взять с собой.

— А остальное?

— Продам, — сказала она.

Из квартиры стали исчезать различные предметы. Как и кому она их продавала, не знаю. Мне было все равно. Как-никак это конец, которого не миновать. Лучше всего, если поменьше обращать внимания на все сопутствующие ему беды.

В консерватории тоже произошли перемены. Мой заместитель переориентировался на торговлю. Подал в отставку и взялся за работу по снабжению Красной Армии. Уехал куда-то на Кавказ, и больше я о нем никогда ничего не слышал. Говорили, что его убили. Мне дали нового заместителя, которого я не любил. Сараджев уехал с семьей в неизвестном направлении. Мой друг Дроздов получил работу в Москве. Перед отъездом предложил узнать, нет ли там места и для меня. Он догадывался, что со мной что-то происходит, хотя и не знал о моем тайном решении. Я согласился. Помимо работы в классе, я продолжал выполнять обязанности директора и члена музыкально-просветительной комиссии Наркомпроса. Мы прослушивали исполнителей, которые в зависимости от нашей оценки получали соответствующее материальное вознаграждение. Однажды ко мне пришел чех, клоун, игравший на бутылках, примитивном ксилофоне, и трубе. Мотался по Китаю, Сибири, прошел через всю Россию. Для получения пайка и жалованья ему нужна была оценка его музыкального номера. Я написал ему простейшую мелодию и попросил сыграть ее на своих инструментах.

— Господин профессор, — сказал он, — я нот не знаю. Вот уже двадцать лет я играю по памяти, на слух и потом ведь не важно, что и как я играю, важно, как я выгляжу, что делаю, чтобы рассмешить публику.

Я дал ему самую высокую категорию, даром что и с ней он получит не бог весть что.

Один из моих самых близких друзей, Боровский, исчез из Саратова, говорили, что он эмигрировал.

Да, все подтверждало ощущение, что с Саратовом у меня все кончено.

Женя продавала вещи. Деятельная жизнь пошла ей на пользу. Румянец возвратился на ее смуглое восточное лицо, излучавшее тепло из неведомого источника, находящегося где-то под кожей.

Тогда продавали все. Кольцова жена послала продать дорогую шубу и купить что-нибудь из продуктов.

Он вернулся домой с огромным военным биноклем, настоящим чудом современной оптики.

— Такого ведь нигде не достанешь, — возбужденно говорил он, — ему нет цены, нет цены!

Женщины схватились за голову. Удрученный, пришел он в консерваторию и рассказывал всем о грандиозном скандале в своем доме.

В мае я получил извещение, что меня избрали профессором по классу органа Московской консерватории. Я объявил сослуживцам о своем отъезде. Это явилось большой неожиданностью не только для консерватории. Как музыканта меня ценили и городские власти. Надо было подыскивать нового директора консерватории. Я предложил виолончелиста К., которого не любил. Это был отличный музыкант, хороший семьянин, уважаемый в городе человек. Мой долголетний друг и приятель Михала Рознер, просидевший с нами за карточным столом многие ночи, пользовавшийся славой неотразимого донжуана, охладел ко мне, потому что питал надежду, что я предложу его кандидатуру. Я всегда был непомерно строг по отношению к своим друзьям. Сейчас вижу: надо было предложить его.

Покончено было и с этим. Из квартиры исчезли и стулья. Женя снова пришла со списком. Требовала точных инструкций: что мы везем в Москву? Я сказал: «Бехштейн», ноты, скрипку Михала и библиотеку Михала. Мне нужно только это. Что касается прочего, пусть решает сама.

Меня пугала ее бурная деятельность. Распродажа вещей захватила ее полностью. Ни о чем другом она не могла думать. О ребенке заботилась ее мать. Даже для нее у Жени не было времени. Как же мы будем переселяться? Женя сказала:

— Надо взять вагон, и все.

— Как, целый вагон?

— Да, вагон, мы получим целый вагон.

— От кого?

— От инженера Рязанско-Уральской железной дороги.

Когда я рассказал об этом в консерватории, с нами в Москву изъявил желание поехать мой коллега Л., москвич, с женой. Это были старые люди, захотевшие последние дни своей профессиональной деятельности провести в Москве. Главное место в их багаже занимала собачонка, нежно обожаемая хозяйкой. Я с радостью согласился, потому что с ними чувствовал себя уверенней и спокойней. Да и расставание с Саратовом легче перенести рядом с ними. Я знал, что покидаю, но не знал, куда мы едем. Не было больше Михала, который все планировал, решал, организовывал.

Расставание. Торжественное собрание в консерватории. Художественный совет в знак благодарности за работу преподнес мне книгу в переплете, украшенном серебром, она сохранилась еще со времени основания консерватории. (Позднее Женя продала это серебро в Москве.) Молодежь. Родители бывших и тогдашних учеников.

Железнодорожный вокзал.

Вещи внесли в вагон. Рояль, сундуки, мешок с солью, — потому что в Москве, говорят, даже щепоткой соли не разживешься, — узлы с самой необходимой одеждой, кое-какая кухонная утварь. Мои москвичи набили в вагон все, что у них было. Вагон был полон. Собачонка скакала по вещам и скулила, пока старая дама не взяла ее на руки.

От слез я ничего не видел. Женя не плакала. Малышка испугалась. У нас не было сил утешать ее. Она прильнула к старой супружеской паре с собачонкой. Передо мной разверзлась пропасть. Завершилась жизнь Михала. Еще раз, как и позднее в трудных обстоятельствах, всей тяжестью на меня обрушилась его смерть. Михал в моей жизни умирал несколько раз. И все еще умирает.

Перед самым отправлением поезда наш комиссар заглянул в вагон и заметил мешок с солью.

— Что это?

— Соль.

— Но это запрещено! Почему вы не сказали, я бы вам принес письменное разрешение. Ведь отберут где-нибудь в пути!

Было уже поздно. Я махнул рукой. Отберут так отберут. Поезд тронулся. Слезы мои перешли в рыдание. Боже мой, какой ужас! Как же я плакал по Саратову!

(Позднее я тысячу раз спрашивал себя и спрашиваю до сих пор, было ли правильным это решение. И почему я ощущал его как часть того неясного предопределения, висевшего надо мной, как Дамоклов меч?

А если бы я остался с моей англичанкой в Бирменгеме? Если бы Михал подписал контракт в Мюнхене, а не в Саратове? Если бы не отказался от берлинского предложения, полученного в канун революции? Если бы я не покинул родину после сараевского покушения? Если бы в Москве я переменил решение? Время еще было. Даже квартиру бы мог получить.)

Мы ехали. На некоторых станциях с трудом отбивались от пассажиров, тщетно искавших свободные места. Показывали документы, подтверждавшие предоставление вагона в наше личное распоряжение. На больших остановках мой старый спутник выводил собачонку на прогулку. Это плохо кончилось. В городе Н. поезд тронулся неожиданно. Он успел вскочить, старуха закричала — собачонка осталась на перроне. Она бежала за нами, открыв пасть, вывалив язык. Высунувшись из вагона, мы следили за ней взглядами, до нас доносился лай, ошалелый визг, а потом мы уже ничего не слышали, а только смотрели, смотрели, пока она не исчезла.

Приходили контролеры, осматривали багаж, проверяли документы. Мешок с солью стоял у массивной ножки рояля на самом проходе. Каждый при входе спотыкался о нагромождения узлов и налетал прямо на мешок. Но о нем нас никто не спрашивал. Однажды контролер пнул ногой в мешок, проверяя, что в нем. Сердце мое сжалось. Но он спокойно продолжал осмотр, посмотрел на рояль, на нас и вышел. Соль была благополучно доставлена в Москву. Не предполагал я и того, что Женя договорилась с властями, чтобы наш вагон перевели на запасный путь, пока мы не найдем жилье. Где остановиться в Москве? Женя осталась караулить вещи, старик отправился разыскивать своих родственников, я же пошел в Консерваторию. Встретили меня сердечно. Директор разрешил поставить рояль в помещении Консерватории. Тем самым основная проблема была решена. Разузнать о каком-нибудь временном жилье меня направили к моему бывшему коллеге Б., который жил в большой квартире в новом доме для работников искусства. Здание принадлежало Наркомпросу, в нем жил даже Максим Горький. Огромный корпус. Одна квартира была пустой, она предназначалась для неизвестного мне университетского профессора, который должен был ее занять первого сентября. Мне предложили временно вселиться в нее. Седьмой этаж без лифта, мы основательно попотели, пока внесли в квартиру наши сундуки и узлы. Но кров над головой у нас был. Мне казалось, что вторая половина моей жизни, уже без Михала, так или иначе начинается.

Я взял в библиотеке ноты для органа и принялся каждый день играть в Большом зале Консерватории, чтобы восстановить прежнюю технику, так как многие годы не прикасался к органу. Потребуется два месяца, думал я, чтобы полностью восстановить технику. Однако тем временем за кулисами Консерватории против меня готовилась интрига. Кто был инициатор? Мой бывший коллега по работе, которого я и Михал в свое время в Саратове спасли от увольнения с преподавательской работы из-за так называемой моральной неустойчивости (ходили слухи, что он гомосексуалист), наши два голоса обеспечили большинство на совещании преподавателей; он заявил, что никогда не слышал, чтобы я играл на органе, что, впрочем, соответствовало действительности, так как в Саратове я работал пианистом, но он ставил под сомнение и мои ссылки на прежнюю работу органистом. Разумеется, они не знали, что у меня совсем другая цель, что моя Москва решительно отличается от их Москвы, что я не стремлюсь к карьере, а ищу временный заработок и жилье, где мы трое, Женя, ребенок и я, могли бы перебиться, пока… И здесь мои тревожные раздумья обрывались: пока…

Но из-за ситуации в Консерватории, которая была более чем неясна (хотя коллеги и уверяли меня, что в конце концов все кончится благополучно), я провел несколько бессонных ночей, толкнувших меня к следующему шагу. Мы были советские граждане. Уехать из страны можно было только легально. Но как? В то время это было почти невозможно. Пускаться в авантюру с нелегальными способами отъезда я не хотел. Будь мы чехи-репатрианты, мы могли бы присоединиться к эшелону с возвращавшимися бывшими австро-венгерскими солдатами, разбросанными по всей России, или чехословацкими легионерами, которые обратились за помощью к новому чехословацкому государству. В Москве это новое государство имело торговое представительство. Его возглавлял X. Он прекрасно говорил по-русски, потому что долгое время провел в Киеве, хорошо знал обстановку и отношения в тогдашнем советском обществе. Он был больше русским, чем чехом. Мы сразу же нашли общий язык. Он помог мне составить просьбу о репатриации. Обещал всякое содействие, но предупредил, что процедура эта длится очень долго, и поэтому счел необходимым связать меня с миссией, которая будет нам оказывать помощь. Эта связь в самом деле для нас была спасительной. Мы получали молоко для ребенка, мясные и овощные консервы, сахар. В Консерватории я не поднимал вопроса о работе, а там не требовали, чтобы я забирал рояль, занимавший у них место в зале. Один коллега, валторнист Ф., предложил мне место музыкального инструктора в клубе Государственной типографии. Клуб размещался во дворце мультимиллионера, фабриканта и известного мецената Морозова. Я вел в клубе музыкальный кружок, который посещали молодые девушки, работницы этой типографии. Я с удовольствием ходил на занятия. Работницы и рабочие, организовавшие клуб, сохраняли помещение в том виде, в каком оно им досталось. Драгоценные ковры, паркет из разноцветного дерева, китайские вазы, венецианские люстры и зеркала — все это блестело чистотой, сохранялось в безукоризненном порядке. Слушали они меня с исключительным вниманием, были счастливы, когда овладели основами игры на фортепьяно, следили за моей игрой, с вниманием выслушивали мои объяснения. Я получал небольшой гонорар и, что самое главное, хлеб, муку, крупу.

Женя навела в квартире порядок, поддерживала связь с миссией, получала в клубе паек, готовила, даже приглашала гостей, наших старых саратовских знакомых, оказавшихся в то время в Москве. Самым большим деликатесом для них были консервы с мясом и овощами, которые мы получали в чехословацкой миссии. Мои саратовские связи помогли мне еще кое в чем: мне предложили работать с двумя эстонскими певицами, готовить их к концертам. Друг Михала, дирижер московской оперы Александров, с которым я встречался в Ростове и Саратове (Михал в девятьсот восьмом году был у него концертмейстером, а вслед за Михалом приехал и я), предложил мне репетировать с его оркестром. Взялся и за эту работу.

Тем временем наступило первое сентября, приехали хозяева квартиры. Я был в панике. Все мои попытки найти жилье оказались безуспешными. Нашла решение Женя: мы сняли квартиру у каких-то ее родственников, двух старых теток, с которыми раньше она не поддерживала связи, потому что ее мать их не любила. Женя сумела их обворожить, и они пустили нас в свою квартиру. Эта квартира, как и всякая коммунальная квартира, была забита жильцами, но одну комнату занимали молодожены — студенты, уехавшие куда-то на каникулы. Мы поселились в их комнате. Когда же эти молодые люди вернулись и застали нас в своем жилище, они спокойно предложили разделить комнату большим одеялом. Так и сделали. Ко всем невзгодам относились с юмором. И с другими жильцами неплохо ладили. Такова была общая атмосфера. Я не помню ни одной ссоры. А через две недели освободилась по соседству комната, и мы снова располагали комфортом закрытых дверей. Приближалась зима. Женя достала маленькую железную печку, наподобие тех, какие были у всех наших соседей, такую маленькую, что ее можно было топить клочками бумаги, щепками и всем, что попадалось под руку, и таким образом даже вскипятить чай. И для всего другого у нас была своя технология: каша, наша основная пища, вскипала на печке, потом быстро заворачивалась в одеяло, накрывалась подушками и всем, что сохраняет теплоту, и помещалась в корзину. Мы отправлялись по своим делам, а через три-четыре часа обед был готов. Каша получалась разваристая, теплая. Это было главное блюдо, все остальное появлялось время от времени как добавка. Дымоходные железные трубы пришлось протянуть через всю квартиру до самой кухни, так как в стене нашей комнаты не оказалось дымохода. Из стыков в трубах капала черная жидкость, так что приходилось подставлять под них пустые консервные банки, опорожнявшиеся всякий раз, когда они наполнялись доверху. Нэп вызвал оживление торговли. На рынке бойко шел обмен товара на товар, продавали и за деньги. Здесь можно было достать все, что угодно. Рояль я перевез к себе на квартиру. Несколько человек из оперы сколотили гастрольную труппу, в которую включили и меня. Сейчас мы назвали бы это «левым» заработком. В концертном исполнении, с роялем вместо оркестра, мы ставили оперы в рабочих клубах, на больших предприятиях, давали «Фауста», «Паяцев», «Севильского цирюльника» и другие. Платили нам деньгами и продуктами. Однажды я даже получил отрез на брюки, за который Женя на рынке получила немалые деньги.

Что бы я делал без нее? У нее всегда был ответ на любой, самый сложный вопрос. Не помню, чтобы она хотя бы раз пожаловалась. Впервые она с головой ушла в сугубо житейские дела, ведя их совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи, в том числе и моей. Работу я получал через приятелей Михала или знакомых музыкантов, заботившихся о нас. Все шло как бы само собой. Сохранилась моя фотография тех лет. Кожа да кости. Я и не догадывался, что так похудел. Тогда все были худые.

Дни становились короче. Зима меня пугала. Неожиданно в начале декабря меня пригласили в чехословацкую миссию. Пришло разрешение на выезд. Женя ринулась ликвидировать остатки нашего имущества. На дорогу требовалось очень много денег. Нужно было их собрать. Серебро давно было продано, потом пошли книги, а теперь вот — ноты и, наконец, рояль. Долго я тешил себя иллюзией, что возьму с собой на родину своего последнего верного друга. Но денег не хватало, а скрипку я не хотел продавать, да ее и легче было везти, чем «Бехштейн». Распродажу я полностью доверил Жене. Одна молодая знакомая предупредила меня, что Женя все продает за бесценок. Мне было все равно.

Я спешил. Меня как будто что-то подхлестывало. Скорей. Скорей. Получил разрешение на вывоз скрипки Михала. Это было единственное, чем я дорожил. Имущество Жени. Если потребуется, она сможет ее хорошо продать. Это было последнее, что я в состоянии был для нее сделать. Возвращаясь наконец домой с чувством некоторого успокоения после этого сумбурного, неясного интермеццо, я в подъезде пощупал карман, в котором лежал бумажник с выездными документами. Щупаю и не хочу верить, быстро засовываю руку в карман — бумажника нет! Мелькнула мысль: может, броситься в Москва-реку, Женя вернется в Саратов к матери, что ни говори, мать есть мать.

Наверное, несколько минут я стоял перед домом, просто стоял, не зная, куда идти. Наконец повернул назад и пошел по своим следам. Прежде всего зашел к служащему, выдавшему мне разрешение на скрипку. Вхожу, перед окошечком толпятся люди. Я стал пробиваться вперед. Люди расступились — должно быть, отчаяние на моем лице говорило само за себя, я и рта еще не раскрыл, вижу — возле окошечка лежит мой бумажник. Служащий поднял голову и удивленно посмотрел на меня. Я схватил бумажник, сунул его в карман и крикнул: «До свидания!» Только на улице проверил, все ли на месте. Разрешение на репатриацию, разрешение на вывоз скрипки, деньги, все в целости и сохранности. Взволнованный, ввалился я домой. Колени дрожали. Мой рассказ о случившемся Женя приняла с невозмутимым спокойствием, только улыбнулась. Я подумал: может быть, она надеялась, что в конце концов отъезд не состоится? Но разве она не сделала все, чтобы быстро и решительно ликвидировать наше имущество? Не она ли купила билеты и выхлопотала эстонский вагон? Через моих эстонских певиц Женя связалась с эстонскими дипломатами и раздобыла места в международном вагоне, который один раз в неделю ходил из Москвы в Таллин.

Итак, в начале декабря двадцать первого года мы сели в роскошный вагон и без происшествий добрались до Петрограда, где вагон прицепили к скорому поезду на Таллин. На советско-эстонской границе пришли советские пограничники. Они долго изучали наши документы и, наконец, решили, что мы не имеем права покинуть Советскую Россию в индивидуальном порядке, а должны ехать только в эшелоне с другими репатриантами. Все наши попытки разъяснить ситуацию ни к чему не привели. Нас сняли с поезда. «Пошлем телеграмму в Москву, попросим указаний, а вы пока побудете с нами». Нас разместили в бараке, где жили сами пограничники. Станция была маленькая, неприметная, всюду глубокий снег, кроме военных, вокруг ни одной живой души. В кармане у меня ни копейки. Деньги (опять же по инициативе Жени) мы отдали эстонским знакомым в Москве, они же нам дали номер счета в эстонском банке, где мы должны были их получить. Номер я записал на манжете рубашки. Итак, деньги в Таллине.

Еды в дорогу мы взяли немного. Разговорились с пограничниками. Они извинялись, ссылаясь на строгие предписания. Делились с нами своими припасами. Поездов почти не было. Нас окружала тишина снежной пустыни. В Москве нам рассказывали жуткие истории о том, как солдаты раздевают пассажиров на эстонской границе, дают им другую одежду, что попало, иногда старое солдатское обмундирование, чтобы не задерживать поезда, а потом на досуге распарывают одежду по швам и извлекают золотые монеты, жемчуг, бриллианты. Никаких запасов одежды мы не заметили на нашей станции. Когда же мы об этом рассказали пограничникам, они буквально катались от смеха. Я боялся, как бы они не попросили меня сыграть им что-нибудь на скрипке, потому что мы сказали, что это мой инструмент. Несколько дней мы провели с ними, стараясь сохранять оптимизм; они нас кормили и просили рассказать о жизни в Москве, Саратове, Ростове. Я рассказывал, кое-что добавляя от себя, чтобы получилось поинтереснее.

По ночам я выходил на улицу, прислушивался.

Ночь. Кругом толстыми слоями лежала темнота. Ночь вышла из земли и, не коснувшись и не запятнав снега, разлилась по небу. Нигде ни одной звезды. Подо мной нетронутая белизна снега, словно срезанного ножом. Еще можно было бы вернуться. Судьба возвращает меня. С той минуты, как мы отправились в дорогу, она непрестанно вставляет нам палки в колеса. Меня мучили самые черные опасения. Я прислушивался. Ждал самого страшного. Каждую минуту. Вот сейчас… Устав, я плелся в барак. Все спали. Часовой стоял далеко, у самой станции.

Спустя неделю пришел командир: Москва по телефону разрешила нам дальнейшее следование. Прибыл поезд и с ним эстонский международный вагон. Пограничники помогли нам сесть, к вещам даже не дали прикоснуться. Я нес скрипку. Женя вела за руку дочку. Багаж наш вообще не просматривали ни когда сняли с поезда, ни когда снова посадили. Под дружеские прощальные взмахи рук мы пересекли границу Советского государства.

Когда мы приехали в Нарву, первую эстонскую станцию, нам заявили, что срок эстонской визы истек и нас не имеют права впускать в Эстонию. С трудом сумели мы убедить пограничников в том, что завтра утром мы все уладим в чехословацком консульстве. Очевидно, международный вагон, в котором обычно ездят дипломаты, возымел свое действие. Нас приняли, видно, за каких-то значительных персон. Мы поехали дальше.

Таллин и Рига. Женя вспомнила талантливую ученицу Михала, еврейку из Ревеля, учившуюся когда-то у Михала в Саратове и сразу же после его смерти вернувшуюся в Ревель. Она знала, как ее зовут, знала, что у отца ее книжная лавка. Мы легко нашли их. Женя постучала. Нам открыли и сразу же заключили в объятия. Встретили радушно. Ни о какой гостинице и слышать не хотели. Я пошел в чехословацкое консульство. Консул сидел, как мне показалось, совершенно без дела. Наш случай его профессионально заинтересовал. Он выдал мне чехословацкий паспорт, вписал в него в качестве спутников Женю и девочку, выдал нам визы через польский коридор в Германию. В первое окошечко в эстонском банке я назвал таинственный номер, записанный на манжете рубашки. Мне без слов отсчитали банкноты. Не спросили даже документов. Много денег ушло на уплату пошлин в чехословацком консульстве. Три дня мы пробыли в Таллине. Я ходил по городу, узкие улицы и старые дома напоминали мне Прагу. Отсюда поехали в Ригу. Там жили родственники Жениной матери. О них Женя знала еще в Саратове и заранее с ними списалась. Только когда мы снова сели в поезд (в Риге мы провели лишь один день), Женя рассказала, что родственники убеждали ее остаться с ребенком у них, самым серьезным образом отговаривая от ненадежного будущего со мной.

— Кто он тебе? — говорили они. — Никто, понимаешь, он тебе никто!

Она поглядела на меня своими огромными глазами и повторила несколько раз: «Никто, никто, никто».

Я ласково погладил ее по волосам.

Снова границы. Разные полицейские мундиры. Таможенный досмотр. Вопросы. Ответы. И вот — Берлин. Но это уже был не тот большой, опрятный Берлин, тот чистый светлый город с изумительно свежим воздухом, в котором когда-то так легко дышалось. Это был грязный, омерзительно-неприятный город, всюду висели плакаты: «Остерегайтесь воров!» На улицах лежала печать упадка. Берлин обносился, подурнел.

Ночью прибыли на чехословацкую границу. «Подмоклы, Чехословакия», — крикнул кто-то. Сердце застучало в груди. Я встал. Женя и Любочка спали.

Через окно вагона я видел, как поспешно выходят люди, толкаются, торопятся к выходу и исчезают в освещенном здании вокзала. Нигде ни одной надписи на немецком языке. Всюду чешские слова. Солдат и полиции не видно. Должно быть, где-нибудь тут. Надо их поискать. Не двигаюсь с места. Вагон опустел. И на перроне толпа поредела. Странный припадок страха охватил меня. Но я овладел собой. Тронул Женю за плечо:

— Вставай, приехали.

Будим Любочку. Отбивается, закрывает лицо руками. Выношу ее на перрон, передаю Жене и возвращаюсь за вещами. Зал ожидания рядом, в нескольких шагах. Волоку туда багаж. Никто на нас не обращает внимания. Чувствую себя неприятно, как человек, нелегально перебравшийся через границу и скрывающийся от властей. Тороплю Женю, усаживаю их на скамью в зале ожидания и иду искать полицию.

Впервые в жизни встречаю чехословацких полицейских. Здесь же и таможенник. Улыбаюсь, стараясь скрыть дрожь в голосе. Мне кажется, толстый начальник и его помощник смотрят на меня подозрительно. Моя родина, думаю я, боже мой, это моя родина! Расспрашивают о багаже. Говорю о скрипке своего брата. Хотят посмотреть скрипку. Прочее их не интересует. Услужливо бегу в зал ожидания, где Женя и Любочка опять заснули. Приношу скрипку. Полицейские и таможенный чиновник со всех сторон ее осматривают. Постукивают пальцами по благородному дереву, по которому скользила рука Михала. Грубо ощупывают ее. Я к ней не прикасался после смерти Михала. Я никогда бы не позволил себе так с ней обращаться — вертеть, ковырять, залезать в нее пальцами.

— Забирайте, — говорит таможенник.

Я все еще жду неприятностей. Надо мной нависла беда, вот-вот обрушится. С усилием спрашиваю про поезд. Толстый начальник холодно сообщает время отправления, придется ждать несколько часов, поезд будет формироваться здесь. Киваю головой, ни слова больше не могу выговорить, он заметил бы мое волнение, меня бьет дрожь. Иду в зал ожидания. Полицейские смотрят вслед. Меня преследует неприятное чувство какой-то вины перед ними. Кругом ни души. Немногочисленные пассажиры, прибывшие вместе с нами, растворились во тьме за станцией. Только мы ехали дальше. Снова ожидание на границе! В станционном зале спит Люба. Женя открывает глаза.

— Ты слышишь меня? — спрашиваю я.

— Слышу, — говорит она заспанным голосом.

— Все в порядке, — говорю, — придется ждать несколько часов, поезд будет формироваться здесь, — повторяю я услышанную фразу, запавшую мне в душу, как будто я обрел что-то новое, никогда в жизни не слыханное, — поспи пока, я пойду пошлю телеграмму домой.

Выхожу. Ищу почту. Встречные люди не отвечают на мою улыбку. Быстро пишу телеграмму и посылаю ее в Дудовку отцу, полагая, что он известит всех.

Вот будет сюрприз! Что Лариса скажет? Мать?

Прага. Показываю Жене из окна поезда Градчаны. Рассказываю ей о Праге. Она молчит и будто ничего не видит. Устала, думаю, не выспалась. Мое волнение растет. Сейчас увижу мать. У меня такое чувство, что я приехал только ради нее. Быстро поправляю себя. Здесь Лариса. Но… Но… Здесь Лариса.

Старый Град. Выходим. Выносим багаж. Скрипка и два чемодана. На станции один отец. Лицо смущенное. Ни о чем не спрашивает. Я молчу, он подзывает извозчика, говорю ему, что это Женя — супруга Михала, что Михал умер. Он тут же переходит на другое. Реестр смерти. Мать умерла. Тетка умерла спустя неделю после нее, повторял он, как будто это было самое главное. Представляешь, говорил он, спустя неделю!

Я думал, что мы едем на виллу. Однако извозчик получил распоряжение остановиться перед домом, в котором когда-то жили родители Ларисы.

— Твои здесь, вам здесь сходить, — сказал он.

Сходим. Он уезжает. Быстро стучу в дверь. Открывает Лариса.

Женя и девочка стоят за моей спиной.

Не было в моей жизни ничего более тяжелого, чем возвращение на родину.

На утро следующего дня после первой унылой ночи я зашагал к старому мосту, остановился на нем, и мне вспомнились льдины, которые однажды здесь проплывали, когда — точно не помню. На Лабе это было редкостью. По крутой улице поднялся на главную площадь. Прошел мимо построенного в стиле ренессанса дома епископа, мимо ряда маленьких низких домиков членов курии, каждый на одного каноника. Жили они уединенно, у каждого была старая домоправительница, в детстве я их всех знал, потому что мы бросали камни в ворота до тех пор, пока они их не открывали, мы прятались за углом, но стоило воротам закрыться, как все начиналось снова. Еще потешнее игру мы придумали со служанкой епископа. Мы привязывали к звонку кость, почуяв лакомство, уличные собаки прыгали, чтобы достать кость, хватали ее зубами, тащили и поднимали неслыханный трезвон. Как только дверь открывалась, собаки разбегались, и так продолжалось несколько раз, пока служанка не догадывалась, в чем дело, и не осыпала нас громогласной бранью похлеще извозчика. Все мы в детстве прислуживали в церкви, позднее я играл каждую мессу и наблюдал, как священники соревновались, кто быстрее закончит службу. Они заключали между собой пари, каждый день подсчитывали сэкономленные минуты, а в воскресенье подводили итоги, кто оказался ловчее всех. В Праге я уже играл как профессиональный органист, и хотя получал весьма скромное жалование, это уже доставляло мне удовольствие. Канули в прошлое детские игры. Я любил собор святого Якова, люблю его и сейчас. Акустика там прекрасная, и пахло не только ладаном, старым церковным облачением и испарениями человеческой толпы, но и еще чем-то необъяснимым. Святой Яков — волшебный храм, таким он предстал передо мной и после возвращения в двадцать первом году.

На площади возле собора Святого духа, самого красивого собора Старого Града, под старой башней жил давнишний друг нашей семьи Галек.

Как и семь лет назад, в доме пахло кошками. Толстый пес Галека по кличке Тигр, хоть и был он беспородный, гонял их по лестницам. Галек жил на третьем этаже. Тигр был ленив и только появление кошек могло сдвинуть его с места. Каждый день в одиннадцать часов Галек выводил его на прогулку и по дороге заходил к нам, вел оживленные разговоры с матерью, при которых я никогда не присутствовал, она готовила обед, а Галек сидел посередине кухни, небрежно вытянув ноги, так что мать поминутно должна была через них перешагивать, когда хлопотала возле плиты. В мастерскую он даже и не заглядывал, а собака должна была оставаться во дворе, потому что у нас в доме не любили животных.

Постаревший на семь лет, похудевший, безумно уставший, взволнованно поднимался я на третий этаж. Застекленные двери квартиры Галека всегда были темны, так как вели в кухню без окон. Я прислонил голову к стеклу и прислушался. Мертвая тишина. Тигр, наверное, сдох. И хотя он неохотно вставал с места, рычанием он всегда оповещал хозяина о посетителях. Я постучал. Спустя некоторое время послышались знакомые торопливые шаги. За стеклами дверей появился Галек. Посмотрел на меня, как будто мы расстались вчера, открыл дверь, поцеловал в обе щеки и впустил внутрь. Когда я, миновав кухню, вошел в его единственную большую светлую комнату, он остановился передо мной, посмотрел на меня своими черными, горящими глазами, не утратившими своего былого разбойничьего блеска, и сказал:

— Печальная встреча!

Он всегда отличался склонностью к патетике, но это ему шло. Наконец я был дома.

Мы сели за длинный и широкий стол, над нами, как и семь лет назад, свободно летали всякие птицы.

— Неужели за столько лет ты ни разу не мог приехать? — спросил он.

— Ты знаешь, что Михал умер?

— Вот что! — И он искренне, навзрыд заплакал. — Все наши умерли, — рыдал он, — все, все, все.

С нежностью разглядывал я большую комнату, в ней ничего, ровным счетом ничего не изменилось за эти семь лет войны и революции, здесь все еще чувствовался запах карамелек, которые он постоянно носил в кармане и раздавал знакомым и незнакомым детям, по-прежнему возле окна стоял огромный граммофон с трубой и заводной ручкой на боку великолепного резного ящика.

— Навещает тебя кто-нибудь? — спросил я.

— Сыновья в Праге. Живу один. Здесь рядом гимназия. Девочки заходят.

Галек вечно возился с молодежью. Таким я его запомнил со школьных лет. Раньше это были мальчишки. Его сыновья, нас двое, соседские ребята составляли нашу команду. Он водил нас за грибами, черникой, земляникой, малиной — смотря по сезону, у него были знакомые крестьяне, к ним можно было зайти выпить молока или воды, поесть хлеба с медом. Он учил нас плавать в Орлице. Или в Лабе.

Галек наконец успокоился.

— Я очень ее любил, — проговорил он.

Ах, я вырос, подумал я, стал взрослым, и он решил открыть мне, что был возлюбленным моей матери.

Их связывало искусство. Сапожник и акушерка, они оба играли в любительском театре, он — режиссер и автор романтических и любовных пьес, она — первая звезда. Отец тоже появлялся на подмостках. В театр его привели обязанности члена добровольной пожарной дружины. Он каждый вечер присутствовал на спектакле, будь то драма, опера, оперетта — все равно, выучил наизусть арии и пел их, стругая доски в мастерской. Записался в любительский театр отец раньше матери, но он всегда был на третьих ролях, как на сцене, так и дома.

Когда мать приехала в Прагу, чтобы наладить нашу студенческую жизнь во время занятий в консерватории, Галек дважды в месяц обязательно нас навещал. Отец приезжал каждую субботу.

— Надо еще сегодня зайти к отцу, — сказал я.

— А ты когда приехал?

— Вчера.

— И что же?

— Я буду жить у родителей Ларисы. Мы все там. Знаешь, я ведь привез жену Михала с ребенком.

— Это ребенок его?

Я вздрогнул. Галек взволнованно смотрел на меня. У него были все еще поразительно сверкающие глаза, поразительно живое лицо, его волосы, сейчас совершенно седые, все еще падали, как и раньше, на лоб, а борода, тоже седая, была холеной. Он по-прежнему был привлекателен.

— Его, — сухо сказал я.

— Зачем же ты их привез? — спросил он.

Я понял, что он задал бесспорно главный вопрос, на который я должен был бы пространно ответить, что, мол, я включил их в свою генеральную жизненную программу: возвращение на родину, самоутверждение в искусстве, попытка и жене Михала, и Ларисе, и Старому Граду, и отцу, и всему миру доказать, кто я. Наконец, здесь моя семья.

— Будет забава у моей дочки. Ты видел ее?

Он кивнул головой.

— Вид у нее какой-то болезненный, — сказал я.

— Бледненькая. Думаю, что это от плохого питания во время войны. Лариса работала в госпитале. Лавка приносила не бог весть какие доходы. И мне помочь было нечем, — добавил он извиняющимся тоном.

— А мои? Отец? Мать?

Он махнул рукой.

— Лариса, — начал было Галек, но осекся. Усмехнулся и сказал: — Кто в бабьих делах разберется?

— Но сейчас я вынужден жить на их доходы, понимаешь?

— Подготовь концерт, — сказал он. — Потребуй у отца свою часть дома.

— Я не успел тебе рассказать. Отец встретил меня на вокзале, как чужого, привез к родне моей жены, сообщил о смерти матери. И тетки. Я стал говорить о смерти Михала. Он и слушать не стал. Ссадил нас с извозчика, не потрудился даже подождать, пока Лариса откроет дверь. Но я все-таки побежал к нему еще вчера, поздно вечером, чтобы обо всем расспросить. Лариса сказала, что отец взял к себе в дом какую-то потаскуху, уговаривала не ходить. Но я все-таки пошел, и знаешь, что было? Видно, он так и думал, что я стану требовать денег, дом, тот самый ненавистный ему дом, ты-то ведь знаешь, как он его проклинал, этот дом, считал, что мы обманули его, поработили, помнишь?

— Для организации концерта нужны деньги. Вот почему я говорю об этом, — сказал Галек. — И ты должен это сделать. Я зайду к вам, переговорю с Ларисой. Поищу адвоката…

— Только не это, — прервал я его, — у меня и без того хватает неприятностей.

Передо мной словно воочию захлопнулись двери в мрачный лабиринт, через который я должен был бы пробиваться, скрепя сердце, отбросив стыд и робость. Галек понял, с кем имеет дело. Он еще раз убедился в том, что я не Михал.

Я почувствовал бесконечную усталость.

— Послушай, — с мольбой сказал я, — не могу я с ним воевать. У меня ноги подгибаются от усталости. Боже! Я пережил голод, смерть Михала… Чего я только не пережил…

— Что же ты будешь делать с ними, с этим ребенком и с ней?

— Я приведу их к тебе, можно? И мою дочь, всех, прямо завтра.

— А Ларису?

— Не знаю, — сказал я и опустил глаза, — не знаю, у нее тут, наверное, был кто-то. Впрочем… семь лет…

— Ну, а ребенок этот твой? — спросил он, пронизывая меня сверху вниз сверлящими глазами, так что я принужден был поднять голову и встретиться с его взглядом.

— Мог бы быть и моим, — ответил я упрямо.

И вспомнилось мне прекрасное лето пожаров, утки и гуси, бултыхающиеся в пруду, хлеб, ее руки, объятия. Я мог бы ему сказать: один-единственный раз, клянусь, и то после его смерти, ребенок не мог быть моим, но он мой, потому что я часть Михала, поэтому я и привез их, и зачем вообще об этом спрашивать, какое это имеет значение…

— Я всю жизнь ревновал ее к твоему отцу, — хмурясь, сказал он.

— Мы знали, — ответил я, а он гордо усмехнулся.

Мне захотелось уйти отсюда, казалось, мы оскорбляем образ покойной матери, которую в моих глазах окружал неведомый, но сверкающий и неуничтожимый ореол. Но тут же в голову пришла мысль о том, что все мои друзья далеко, за тысячи километров отсюда, что они не знают языка, на котором мы сейчас разговариваем, что здесь, в Старом Граде, мне не к кому пойти, даже к родному отцу не пойдешь, потому что он выгнал меня из дому. Сначала об этом не хотелось говорить даже Галеку, самому близкому мне человеку, но иного друга у меня здесь нет и, наверное, не будет…

— К чему скрывать. Ужасно, но вчера я навсегда порвал с отцом.

— Судись. Вы дом построили. Дом твой. Весь город его осуждает за то, что он привел эту женщину. Она служила кельнершей в кафе у моста, молодая, ты ее не знаешь. Едва ли не твоих лет.

— Ты не понимаешь меня. Ты никогда его не любил, и он тебя тоже. Он тебе безразличен. Может, ты и прав, но я не могу идти против него. Ноги моей больше не будет в его доме. Я думал было скрыть это от города.

— Тебе бы это не удалось. Город только и ждал, когда вы вернетесь… Но ты, я вижу, не Михал! Тот бы взял ее за шиворот и — вон! Так бы припустила, что только пятки сверкали бы. И у тебя была бы квартира, дом, половину мог бы продать, чтобы иметь…

— Да, на концерт нужны деньги, — размышлял я вслух.

Может быть, Лариса упрекала меня в том, что я никогда не воевал, что никогда не вставал ни под чьи знамена? (Случайно ли наша Анна так обожает военные парады?) Легко ли найти знамя, которое хотелось бы нести перед батальоном, идущим в атаку? У меня были другие заботы: уже в одиннадцатом году Михал начал прибаливать.

Доктор Златоверов, саратовский друг и поклонник Михала, пришел однажды вечером специально для того, чтобы предупредить меня, что Михал плохо выглядит, что он наверняка болен. Я удивился, решив, что он преувеличивает опасность. По собственной инициативе он созвал консилиум. Михала подвергли основательному осмотру и обнаружили у него больные легкие, требовавшие немедленного лечения. Ему было предписано покинуть Саратов и ехать в санаторий для легочных больных. Златоверов написал в Давос, запросил условия, договорился, что консерватория оплатит лечение в течение года. Михал уехал. По пути завернул в Старый Град повидаться с матерью, а потом отправился в Давос. Златоверов уверял, что ничего трагического в его состоянии нет. Не могу забыть грустного Михала, махавшего нам рукой из окна поезда, отходящего от платформы Саратовского вокзала. Из Давоса он присылал спокойные письма, описывал часы полного отдыха, беседы с другими больными, жесткий лечебный режим, здоровый горный воздух. Письма его поднимали мое настроение, возвращали веру в жизнь после этого тяжелого удара.

Учебный год в консерватории я закончил без него и почувствовал какую-то необъяснимую неприязнь кое-кого из коллег, которая при Михале была просто немыслима. Как только он уехал, меня стали резко критиковать. И как исполнителя, и как педагога. Я чувствовал себя одиноким и подавленным.

Наконец наступило лето. Мы снова поехали в Старый Град.

Михал тоже приехал. Выглядел он прекрасно.

Но как только он начал играть, у него стала подниматься температура. Пусть репетирует, организм должен снова привыкнуть к нагрузке, говорил наш сосед, домашний врач К. Михал занимался мало и осторожно. Я видел, что он боится. Страх Михала меня сразил. Ему надо было возвращаться в Давос. Но Давос стоил так дорого, что нам было платить не под силу, а о том, чтобы консерватория оплатила еще один год лечения, не могло быть и речи.

Наш доктор утверждал, что процесс в легких остановлен. Михал решил вернуться в Саратов. К. говорил, что Михал сам себе лучший врач. Мать от страха за него разболелась. Начались тяжелые приступы астмы. Мы уехали в Россию. Михал — со своей прежней энергией, я — внешне спокойный, но в душе глубоко встревоженный.

Возвращение Михала разрядило обстановку в Саратове, наступившие перемены были нам на руку. Все пошло своим чередом.

В двенадцатом году летом мы снова были в Старом Граде. Родилась Анна. Встречена она была с разочарованием. Нам хотелось сына, которого мы назвали бы Михалом. Кроме того, Лариса была обижена, что я не создал ей в Старом Граде такого же комфорта, как в Саратове. Между матерью и Ларисой вспыхнула ссора. Я уехал с Михалом, Лариса должна была приехать позже, когда Анна окрепнет для предстоящей дороги. Привез их отец. Он любил путешествовать. Без матери он лучше ладил с Ларисой.

1913/14 учебный год выдался хороший. Конфликтов не возникало, Михал работал интенсивно и в консерватории и дома. Температура больше не поднималась. Но я часто думал, что мы вроде цыплят: коршун улетел — продолжаем мирно клевать зернышки.

В тот год в Саратове играл Скрябин, Сафонов дирижировал.

Михал играл Концерт Бетховена, приезжал скрипач Ауэр, дирижировал Глазунов и другие.

Когда в четырнадцатом году мы все вместе приехали в отпуск домой, вилла была уже куплена. Отец много работал в саду. Вилла пожирала деньги, требовала все новых и новых вложений. Мы привезли с собой набитые бумажники. Михал поселился на вилле с родителями, Лариса и я сняли домик на опушке леса в четырех километрах от Старого Града. Михал берег себя. Ничем другим, кроме скрипки, не занимался. Перемена была очевидной. Блестящий игрок в теннис, он отказался этим летом играть в обществе наших старых друзей по теннисному корту. Не ходил купаться. Двигался не спеша, чтобы не вспотеть. Ни с ним, ни с кем другим я на эту тему не говорил. Наступившая в нем перемена действовала на меня угнетающе.

Но лето стояло очаровательное. Леса пахли земляникой. Мох был темно-зеленый. Я любил Ларису. Думаю, что и Лариса любила меня. Казалось, что никогда еще в мире не было столько любви и согласия и что отныне так будет всегда.

Но Австро-Венгерскую монархию вдруг встряхнуло: сараевское покушение! Что же будет с нами?

Недавно в Вене Анна видела «смешной автомобиль, в котором был убит этот красавец Фердинанд, еще кровь видна», и добавила, что это несомненно подделка, предназначенная для детей и туристов.

Тогда же, в четырнадцатом году, была объявлена всеобщая мобилизация.

Мы решили как можно скорее исчезнуть. За одно утро в Старом Граде нам оформили паспорта. Днем мы с Михалом были уже на вокзале. В тот день здесь уже была давка, со всех сторон стекались мобилизованные, на вокзал нас провожал только отец. Лариса осталась с Анной у матери. В толчее мы потеряли отца. Когда поезд тронулся, он не видел нас. Так была нарушена традиция махать рукой до тех пор, пока виден хотя бы кусочек вокзального перрона. Не понимаю, как могло случиться, что германская граница не была закрыта? Утром мы были в Берлине. Там еще царило спокойствие. Михал договаривался об обмене своей скрипки на другую, но тревожные вести, приходившие в течение дня, подгоняли нас. В Москве мы услышали, что война объявлена.

Дверь к возвращению захлопнулась за нашей спиной. Мы здесь. Следовательно, отныне мы с Россией. А там — Лариса с Анной, мать, отец, детство.

В Саратове были поражены тем, что мы приехали. Нас уже не ждали. Каким чудом вы проскочили?

Нужно ли было нам это чудо? Или что-нибудь другое?

Быть может, днем позже нам не дали бы паспортов.

Или граница оказалась бы закрытой.

А может, и не следовало добиваться паспортов? А следовало разделить судьбу всех наших родных? Но Михал болен, для меня это было главное. Если его мобилизуют, он не выдержит. А я, что я без него?

Возможно, Лариса думала: Михал мог ехать в Россию. У него нет семьи. С первой серьезной атакой туберкулеза он справился. А ты?

Через два дня после нашего возвращения в Саратов пришла полиция и нас арестовали, поскольку мы граждане враждебного государства. Наши друзья предприняли срочные меры, чтобы мы получили российское гражданство.

Мы стали русскими, и получили свободу.

Многие австро-венгерские подданные надолго оказались в положении военнопленных, иные до тех пор, пока не пошли добровольцами в русскую армию. Даже их славянское происхождение в расчет не принималось.

Нам казалось, что фронт очень далеко. Консерватория жила своей обычной жизнью.

Все попытки установить связь с родными были безуспешны. Потом злосчастный, прекрасный Копенгаген! Как я полюбил этот город, в котором хотел встретить Ларису, чтобы начать с ней наконец настоящую супружескую жизнь, какой я ее себе представлял!

В шестнадцатом году меня избрали директором консерватории. Я ввел ритмическую гимнастику по Далькрозу. Даже преподаватели записались на курсы. Будущие священники, студенты богословского факультета, бравшие у нас уроки музыки, просили и их допустить к занятиям по ритмике. Я-то намеревался их освободить, но они потребовали именно этих уроков. Пришлось организовать для них специальные занятия. Их было четверо. Преподавала им Антик, молодая еврейка, напоминающая датскую фарфоровую статуэтку.

Почти целый день мы проводили в классах, а дома готовили собственные концертные программы.

Михал был главной фигурой в консерватории, за его плечами было несколько очень успешных выступлений (я тоже играл Концерт Рахманинова с оркестром филармонии, выступление прошло более чем удачно).

Фронт, казалось, был все еще далеко. Каждый год мобилизация обходила нас. Кто-то постоянно вычеркивал наши фамилии из списков. В семнадцатом году и Америка вступила в антигерманскую коалицию. Но для России было уже поздно. В истощенной и деморализованной русской армии дисциплина упала. Люди были по горло сыты войной. Царская Россия рассыпалась, как карточный домик. Царь отрекся от престола. Временное правительство объявило выборы в учредительное собрание. Первое мая семнадцатого года праздновалось в атмосфере подъема, вызванного буржуазной революцией! Неясная свобода. Что-то готовилось. В Петрограде на митингах выступали представители рабочих. Ходили слухи о вооруженных стычках. Приехал Ленин. Кое-где уже начался голод, но у нас пока еще можно было купить все.

Летом семнадцатого года мы поехали в Геленджик, небольшой городок на кавказском приморье. Место благоприятное для Михала, для его больных легких. Он и слышать не хотел о болезни. Согласился поехать только ради отдыха. Он ожил, стал прежним Михалом, все ему было нипочем.

С нами поехала и Женя. Думаю, что это была первая женщина, покорившая Михала. Он был влюблен. Белый Геленджик. Овальный залив с узким выходом в море, по обеим сторонам залива — пляжи, по направлению к крупному портовому городу Новороссийску — густые зеленые массивы; солнечный Геленджик, теплый и свежий, знойный ветерок, словно поднимающий тебя в дрожащий прозрачный воздух, когда тебе кажется, будто ты легок, как птица, и неуязвим. Война, сложные политические события — все это вдруг куда-то ушло.

Во мне постоянно жил страх из-за высокой температуры, поднимавшейся у Михала каждый вечер. Я боялся политических перемен, потому что эти перемены обычно вносят в жизнь неизвестность, а мне нужна была уверенность, что я каждый день могу достать молоко, масло, мясо и фрукты для Михала. Но в Геленджике и про эти заботы я забыл. У нас имелось довольно денег, так что можно было купить все, что угодно.

На превосходном пароходе мы проделали прекрасное путешествие от Саратова до Царицына, вдали от континентального климата саратовской равнины дышалось легче и приятнее. Сотни запахов хлынули на нас. Воздух был словно разряжен, чем-то приправлен и кипел, как минеральная вода. Из Новороссийска на линейке мы добрались до Геленджика. Поселились в двух комнатах одноэтажного дома с садом. Спали с открытыми окнами. Однажды утром я открыл глаза и увидел девчонку, вылезавшую через окно в сад, смотрю — на столе нет моих золотых часов. Я выскочил в окно — и за ней. Поймал. Наш хозяин потребовал, чтобы девочка отвела нас к своим родителям, которым мы расскажем о краже. Она согласилась и, поглядывая на нас исподлобья, как дикий зверек, водила нас полтора часа по всему Геленджику. Я просил хозяина отказаться от этой затеи и отпустить девчонку, но он был упорен, и мы безуспешно бродили по городу еще целый час, пока наконец не отпустили ее. Хозяин пытался ей растолковать безнравственность воровства. Девочка спокойно позволяла держать себя за руку, не делала попыток вырваться, но слушала, опустив голову и пряча глаза, полные ненависти и злобы. Когда мы ее отпустили, она, словно кошка, прыжками кинулась прочь. Я провожал ее взглядом до тех пор, пока она не исчезла. В тот же день я купил у одного худенького мальчишки черепаху с большой раной на спине и выпустил ее в сад. Я пробовал выяснить, где он взял черепаху, почему у нее на спине рана, есть ли здесь еще черепахи. Но он молчал. В его глазах, казавшихся огромными на исхудавшем лице, таилось то же недоверие и презрение, как и в глазах маленькой воровки. Через несколько дней другие мальчишки принесли мне ту же самую черепаху. Я снова купил ее и выпустил в сад. Но спустя два дня пришли два новых черноглазых парнишки с той же самой черепахой, я отказался ее покупать. Ноги у меня словно налились свинцом, в голове закружилось, к горлу подкатила тошнота. Я готов был схватить их за шиворот и по-свойски расправиться с ними. С трудом я взял себя в руки, но тошнота усилилась. Целый день я не мог освободиться от неприятного ощущения, вызванного видом черепахи с зияющей раной на спине. Хозяин объяснил, что здесь живет множество греков. Это, мол, прирожденные торгаши и жулики. Знают, что сюда приезжают сентиментально настроенные туристы и отдыхающие. У детей все купят. Как бы там ни было, эти дети явно недоедают, подумал я. Но и эта мысль не избавила меня от гнетущего чувства отчужденности и невозможности преодолеть стену, отделявшую их мир от моего мира.

Купание в Геленджике было отменным. Пляжи разделялись на мужской и женский, что нам поначалу не нравилось, потому что и Михалу и мне не хотелось разлучаться с Женей. Между пляжами стоял дырявый забор. Все купались голыми. Вначале я беспокоился, как же я буду себя чувствовать среди этой массы тел, да и море, в котором я до сих пор не купался, внушало мне опасения. С благодарностью вспомнил я старого Галека, научившего нас плавать. Войдя в море, я обнаружил, что плаваю отлично. Море как бы ответило на мои тревоги, подхватило меня и, нежно покачивая, шептало мне дружеские, ласковые слова успокоения, я забыл о своей наготе и о том, что кругом тысячи и тысячи тонн воды цвета темно-синих чернил, и поплыл в открытое море. Скоро я устал, возвратился на берег и, отдуваясь, рухнул на песок среди голых почерневших на солнце купальщиков, никто даже не посмотрел в мою сторону, безоговорочно приняв меня, белого, в свою компанию, а через три дня и я почернел, как все остальные, и казался уже не таким голым, как раньше. Морские просторы манили меня к себе. Однажды я переплыл залив и вышел в открытое море. Плыл я так целый час, пока не заметил, что ветер задул с берега. Почувствовав это, я повернул к берегу и поплыл назад. Ветер месил море, как тесто. Волны становились все больше. Меня словно кто-то тянул за ноги в обратную сторону. Вперед я почти не продвигался, берег был далеко. В голове спокойно родилась мысль, что течение отнесет меня еще дальше от берега и что я никогда больше на землю не вернусь. Что ж, это тоже выход. Не буду больше слушать, как по вечерам покашливает Михал, не буду уговаривать его войти в дом, а не гулять с Женей без пиджака, подставив грудь ветру. Не буду представлять себе Ларису в объятиях другого. Не буду бороться с мыслью, что Анна, наверное, умерла от какой-нибудь инфекционной болезни, или ее бросила Лариса, или ей нечего есть. Не буду бояться, что в конце концов нас заберут в армию. Все эти мысли были спрессованы в одну пилюлю, соленую и горькую пилюлю освобождения, которую мне предлагало море. Северо-восточный ветер усиливался. Он нес над поверхностью моря мельчайшую белую водяную пыль, которая слепила и затрудняла дыхание. На мгновенье у меня перехватило дыхание, и я вдруг проникся волнующим сознанием неисполненного долга и неотвратимости жизненной судьбы, висевшей надо мной, как Дамоклов меч, и я устремился наискосок к берегу, поплыл к нему длинным, но более легким путем. Я повернул голову от ветра и уже не задыхался от водяной пыли. К рукам и ногам вернулась сила. Не осталось и следа от прежнего влечения в бездну, освобождавшую от всех проблем. Я чувствовал напряжение мышц живота, помогавших работе ног. Вспомнил про свою славу лучшего пловца на нашей реке, я мог плавать часами. Море держало меня на поверхности, при желании можно было лечь на спину и отдохнуть. Борьба продолжалась два часа. Вышел я на берег смертельно усталый, но был так возбужден и взволнован, что Михал ничего не заметил. Я вскарабкался на острые скалы, волны несколько раз кидали меня на них и сбрасывали назад в море, я был весь изранен. Только это и говорило об опасности моей затеи. Женя крестилась, ужасалась и грозила немедленно уехать, если такое когда-нибудь повторится. Я и сам не хотел повторения, скромно себе бултыхался среди прочих купальщиков в нескольких метрах от купален.

По вечерам, до самой темноты мы наблюдали за игрой дельфинов. А когда наступала темнота, сотни светлячков мельтешили в воздухе, прочерчивая во мраке свои космические трассы.

Из Саратова пришло уведомление о том, что ведется мобилизация и что нам необходимо возвращаться. Я сразу же поехал разведать, что и как. Эта поездка стоила мне много нервов, казалось, наступил момент, когда нам с Михалом уже не избежать судьбы, мы должны превратиться в пушечное мясо, перемалываемое машиной войны, никакое искусство уже не может служить оправданием, что мы не страдаем от грязи, пыли, голода или жажды, как множество людей на всех фронтах. В поезде я решительно пресек свои муки: раз надо, — значит, надо, армия так армия, согласны, забирайте. Но в Саратове я узнал, что нас снова вычеркнули из мобилизационных списков. Кто это сделал, так и осталось тайной.

Возвращался я в Геленджик пароходом по Волге. Я был счастлив, что нас не тронули, и в то же время разочарован. Как я ни ругал себя, ни упрекал за равнодушие к Михалу и за легкомыслие — разве можно пускать Михала в армию, у меня было такое чувство, что таким образом наша судьба могла решиться сама собой, помимо моей воли и без моего участия.

Внезапно на нас обрушилась буря с громом и молниями. Пароход задрожал, ветер гнал его к берегу. Капитан, рулевой и матросы с трудом удержали пароход в нескольких метрах от берега. Казалось, мы вот-вот сядем на мель. Вокруг сверкали молнии. Пароход был большой, но с мелкой осадкой, и ветер гнал его, как бумажный кораблик. «Стихия как будто снова претендует на мою жизнь», — подумал я. Но вдруг над нами засияло солнце. Волга пахнула немыслимым великолепием запахов. Их невозможно описать словами. Таких слов нет в языке. Немыслимая страна: над нами стремительно раскрылся ярко-синий купол. Такие резкие переходы способны довести человека до безумия — отдавшись на волю своим инстинктам, он кидается на первое попавшееся препятствие, как тот вспугнутый саратовский конь, который с быстротой молнии врезался в стеклянную витрину и истек кровью.

В Геленджик я прибыл ночью. Разбудил Михала. Женя тоже встала. Никогда еще в жизни, ни до, ни после, я не был так счастлив, как в ту ночь в Геленджике. Мы вышли во двор перед домом и долго, укутанные ночной тьмой, молча сидели втроем — трое самых близких людей на земном шаре.

Тринадцатого марта 1919 года в консерватории проходил вечер студентов старших курсов. Играли наши с Михалом ученики. Незадолго до окончания концерта мне показалось, что среди моих коллег какое-то замешательство, но я сдержал себя и не подошел к ним, не спросил, в чем дело, по присущей себе привычке остерегаться всяких вестей, зная, что плохих вестей обычно больше, чем хороших, а среди плохих — больше половины ложных: Концерт заключала моя ученица Шура Двенадцатой рапсодией Листа. Я очень надеялся на успех. Играла она превосходно. Как только концерт окончился, ко мне подошла одна из преподавательниц и шепнула, чтобы я немедленно шел домой.

— Где Михал? — спросил я.

— Быстрее, — сказала она нервно, — идите домой.

Больше я ее ни о чем не спрашивал.

Дома мой Михал лежал мертвый.

Доктор Златоверов констатировал кровоизлияние в легкие. Михал встретил смерть совершенно один. Он ушел с концерта в самом начале, не желая нас беспокоить. И Жене ничего не сказал. Просто исчез, и все. Обнаружила его мертвым домработница, деревенская девушка Зося, нянчившая дочь Михала и помогавшая по дому. Она возвратилась с ребенком после прогулки в пустую, как она думала, квартиру, так как знала, что все мы в консерватории. И нашла его лежащим в моей комнате. Позвала быстро доктора, но тому ничего не оставалось сделать, как зафиксировать смерть.

На похоронах я был в состоянии тяжелобольного. С неослабевающим чувством невозместимой утраты каждое воскресенье до полудня я проводил на кладбище, довольно удаленном от города. Выпалывая сорную траву, я сопоставлял мои подточенные силы с той страшной неизвестностью, какой представлялась мне вся моя будущая жизнь. Лучшая часть моей жизни ушла безвозвратно. Навсегда.

Что же делать с Женей и ребенком Михала? Мать Жени не очень настаивала на том, чтобы дочь возвратилась к ней. Я предложил Жене остаться у меня. Думал, с ними мне будет легче перенести смерть Михала. Старый доктор, отец Жени, лежал в сыпном тифу. Умер он в больнице вместе с множеством своих пациентов. Лекарств не было. Только железный организм противостоял сыпняку.

Мертвых увозили по десятеро на одной телеге. Женя совсем растерялась и сникла, оставшись сразу без Михала и без горячо любимого отца. Мать ее была, что называется, «синим чулком», обожала Керенского и не любила большевиков, делами семьи она никогда не интересовалась.

Через несколько дней после похорон Художественный совет консерватории послал меня в Москву и Петроград, чтобы обрисовать в Наркомпросе положение в консерватории и добиться нового статуса, который вывел бы Саратовскую консерваторию в разряд общесоюзных учебных заведений. Это было весьма важное задание, от решения которого зависела судьба консерватории. Выбор пал на меня, видимо, потому, что хотели вырвать меня из состояния мертвящего равнодушия ко всему окружающему. Совет Народных Комиссаров переселился в Москву только частично, Луначарский был еще в Петрограде. В московских учреждениях, ведающих культурой, я встретил понимание, все советовали мне ехать в Петроград к Луначарскому. В Петрограде я остановился в гостинице, в то время еще не было трудностей с жильем, много людей разъехалось. Принял меня помощник Луначарского Лурье, молодой музыкант, один из руководителей крайне левого течения в искусстве; был он элегантен, но мне почему-то не понравился.

Он сразу же провел меня к Луначарскому, хотя в приемной сидело много посетителей. Луначарский внимательно меня выслушал, я старался говорить как можно короче. Он сказал, что наше ходатайство будет решено положительно и что о решении мы получим письменное уведомление. Я попрощался и отправился поискать что-нибудь поесть. В гостинице ничего нельзя было получить. Пошел искать столовую, вошел в переполненный зал, едва разыскал свободное место, уселся за стол перед пустой тарелкой, возле которой лежала только ложка. Подали суп, а потом кусок жесткого мяса, вероятно, конины. Я попросил девушку, которая обслуживала, принести хотя бы вилку, если нет ножа. Она рассмеялась и спросила: «Вы не здешний?», а соседи за столом критически, с укором посмотрели на меня. Все-таки она что-то принесла — вилку с одним зубцом, остальные были сломаны. Я пообедал и двинулся обратно в Саратов. Там были разочарованы, что я не привез с собой никакой бумаги, но вскоре пришло и разрешение. Территория России была поделена на музыкальные округа, Саратов стал центром одного из округов, куда входили пять прежних губерний. Таким образом, наша консерватория превратилась в одно из ведущих музыкальных учреждений страны. Мы взялись за организацию округа. Руководителем округа назначили меня. Была создана комиссия по сбору музыкальных инструментов, особенно роялей, потому что многие дорогостоящие инструменты были растащены или находились в незавидном состоянии. Инструменты прибывали со всех сторон. Однажды красноармейцы, принесли какие-то обломки:

— Вот тебе ящик, а в нем — зубы.

Мы составили план занятий для руководителей музыкальных кружков. Достали телегу с лошадью для перевозки инструментов. Из Москвы получали полезные советы, и ничего больше. Ни нот, ни инструментов. В Москве было много крупных владельцев музыкальных магазинов и солидных издателей нот, но они припрятали все свои запасы и ждали благоприятного момента, чтобы выгодно продать. Мы же влачили жалкое существование, округ не мог начать работу. Я ездил в Москву и возвращался с обещаниями. Место в железнодорожном вагоне я получал как командировочный, это право сохранялось за мной и при возвращении обратно, я мог сесть в поезд, несмотря на толпы людей, целыми днями осаждавших билетные кассы, так как поезда ходили все реже. Не хватало паровозов; на некоторых станциях на запасных путях я видел целые кладбища разбитых паровозов. Раньше топили углем, сейчас угля, естественно, не было, поэтому топили дровами. Запаса дров хватало примерно на пять часов, за это время поезду, как правило, удавалось добраться до следующей железнодорожной станции или крупного железнодорожного узла. Там поездная бригада и пассажиры совместными усилиями нагружали новый запас, разводили пары и ехали дальше. Из Саратова в Москву добирались за три дня. На границах губерний поезд задерживали и проводили досмотр. Каждая губерния была сама по себе, каждая выставляла свой контрольный пост. На границе вооруженный патруль осматривал багаж пассажиров; все излишки продуктов, то есть то, что бралось не на дорогу, реквизировались. Один раз в нашем поезде ехали матросы. На границе Тамбовской губернии патруль разложил на перроне все, что было изъято у пассажиров первых вагонов. Затем патруль вошел в вагон, в котором ехали матросы. Матросы отказались предъявить багаж. Спор ожесточался, кругом зашумели, закричали; кто первый выстрелил, не знаю. Баталия продолжалась четверть часа. Тамбовские власти вынуждены были отступить, а матросы предложили пассажирам забрать с перрона то, что у них отобрал патруль. При всеобщем воодушевлении и овациях по адресу матросов люди несли в вагоны свои конфискованные было продукты. Мне это пришлось как нельзя кстати, я вез из Саратова подарки Коганам, у которых останавливался в Москве. И мать и дочь учились у меня в Саратове. С каждым моим приездом обстановка на вокзале в Москве становилась все хуже. Найти извозчика было невозможно. Кругом шныряли сомнительные типы, надо было внимательно следить за багажом, иначе в толчее его легко было лишиться. На улицах на каждом углу дети и старики продавали всякую мелочь, шнурки, спички или просто просили милостыню.

После нескольких бессонных ночей в поезде, после долгой ходьбы через весь огромный город я наконец отсыпался у Коганов и утром, попив чаю, направлялся в обход учреждений.

Музыкальный отдел Наркомпроса? Там-то и там-то… Кто вам нужен? Объясняю. Представляюсь. Музыкальные округа? Да, товарищ такой-то и такой-то. Всегда кто-то другой. Здесь ли он? Счастье, если он оказывается на месте. Как правило, это музыкант. Мы говорим, и он во всем со мной соглашается. «Округа еще очень молодые организации. Пройдет немало времени, пока они смогут развернуть свою деятельность и включатся в общую культурную жизнь страны. Да, вам необходимы ноты и другие материалы. Но у нас не хватает даже для Москвы». Слушаю его и думаю: неправда, они у вас есть, но вы сидите на них, как собака на сене, и другим не даете. Вежливо говорю ему о том, что где-то должны быть большие склады, их необходимо найти, не провалились же они сквозь землю, кто-то должен этим заняться — и, скорее всего, вы! Входят сотрудники из других кабинетов, начинается оживленная дискуссия. Наконец составляется резолюция: необходимо ускорить снабжение округа музыкальными материалами и установить тесный контакт округа с центром. Резолюцию заверяют печатью и вручают мне. Я складываю вчетверо этот бюрократический документ и отправляюсь на вокзал, где становлюсь в очередь командировочных в специальную кассу. Но Москва не Саратов. Там меня даже на вокзале знали. Кроме того, в Москву приезжают со всего Советского государства. Жду, жду, когда наконец подходит моя очередь, и узнаю, что могу ехать только завтра. Довольный и тем, возвращаюсь к своим друзьям, мы едим конину, при этом хозяйка шутит: «Лошади поданы!»

После обеда я как-то вышел побродить по переулкам Арбата, где возле старой церквушки и небольших особняков бывших богачей жили Коганы. Раздался первый удар колокола, к нему присоединился другой, третий, четвертый — так начинался ежедневный концерт московских колоколов. Нигде ни живой души. Темнота густеет. Огромный город тогда еще не был освещен. Вспомнил Сараджева, его сына, не он ли это звонил?

Что с ним? Я совершенно потерял их след. То ли уехали. То ли погибли. Мне стало жаль талантливого юношу, а еще больше его отца, моего приятеля. (Можно представить себе мою радость, когда в 1950 году я встретил его в Праге в делегации советских музыкантов.) Мне было грустно и одиноко. Я вернулся к Коганам. После чая с хлебом я в темноте играл на великолепном «Стейнвее».

На следующее утро я тщетно искал пассажирский вагон. Весь поезд состоял из товарных вагонов. С трудом я пробился в один из них. Всюду было битком набито. Многие ехали с винтовками. По спине моего соседа разгуливали вши. Однако другого свободного места не было. Да и какой смысл пересаживаться! У женщин с детьми, сидевших в середине вагона, вшей, скорее всего, еще больше. Сыпной тиф в это время становился настоящим бедствием и принял размеры эпидемии. Сколько вшей укусило меня за время этой поездки? Настоящее чудо, что ни одна не оказалась заразной!

В Саратове мы снова принялись ждать, чтобы Москва выполнила обещание. Делали все, что было в наших силах. Давали концерты в казармах, Домах культуры, организовали народную консерваторию с широкой культурно-просветительной программой. Со склада большого магазина, торговавшего до революции музыкальными товарами, мы конфисковали инструменты и ноты и раздали их музыкальным организациям. Из Москвы по-прежнему не было никаких вестей.

Я снова отправился в Москву. Музыкальный отдел находился уже в другом здании, работали там уже новые люди, я не нашел среди них ни одного, с кем разговаривал прежде. А Петроград заботился только о своей культурной жизни. Лишь спустя год после образования округов Лурье пригласил нас в Москву на совещание и объявил, что округа ликвидированы, так как территориально не совпадают с административным делением страны на губернии. С сердца у меня упал камень. С нашим губисполкомом у меня были хорошие связи, там меня знали и хорошо ко мне относились. Секретарь исполкома был мужем моей ученицы и во всем шел мне навстречу.

Топлива не хватало. Завхоз консерватории разузнал, что в ближайшем лесу минувшей зимой красноармейцы рубили деревья, но срубили только верхнюю часть, торчавшую из-под снега, а сейчас снег растаял. Стояла весна, настоящая русская весна! По Волге плыли льдины двухметровой толщины, громоздились, создавали заторы, вода кипела, билась, рычала, пока наконец ледяная плотина не взрывалась со страшным грохотом, после чего льдины снова ползли, сталкиваясь и налетая друг на друга, быстрое течение, словно ножом, рассекало лед и дробило его на мелкие куски… Я часто стоял на высоком саратовском берегу над Волгой и с волнением наблюдал за этой борьбой: весна, весна… А с другой стороны дышала степь: весна, весна, и уносила вдаль мой безмолвный стон, боль, одиночество, ужас перед надвигающимися ужасами, одиночество, одиночество без Михала… Но я снова приходил сюда почти ежедневно и безмолвно взывал о помощи, устремляясь в мыслях за Волгу, в степь, опустошенный, готовый ко всему…

Небрежно срубленные, расщепленные пни оказались довольно высокими. Завхоз выхлопотал разрешение на их вырубку для консерватории.

— Приходите завтра утром в консерваторию, получите дрова, — сказал он мне.

— Дрова?

— Да, только вам придется самим отвезти их домой. Сумеете?

Как не суметь, думал я, хотя никогда в жизни не имел дела с лошадьми. Он запряг мне нашу лошаденку, доставлявшую из окрестных мест разбитые или целые инструменты, и объяснил:

— Когда дернете за правую вожжу, лошадь пойдет вправо, а когда дернете за левую, то влево. Если встретите верблюда, быстренько напяльте ей на голову этот вот мешок, боится верблюдов, понесет.

Поехали. Лошадь слушалась. Я был уже возле самого леса, как вдруг словно из-под земли показался верблюд. Я бросил вожжи, соскочил с телеги, схватил лошаденку за узду и как можно быстрее замотал ей голову мешком. Я дрожал не меньше, чем лошадь. Долго мы потом приходили в себя, прежде чем смогли продолжить путь. Дорога стала подниматься в гору. Мы спокойно ехали прямо, и вдруг лошаденка принялась сворачивать вправо. Съехали с дороги, телегу трясет, я тяну за левую вожжу — ничего не помогает. Бросил вожжи и смотрю, что будет дальше. Впереди на дороге показалась огромная яма. Так вот оно что, подумал я, лошадь сама выбрала правильный путь. После я ей уже не мешал. Она сама превосходно довезла меня до места, где нужно было грузить дрова, и остановилась. Я был пристыжен и с тех пор питаю огромное уважение к лошадям. Нагрузив дрова, я спросил:

— Ну что, поехали?

Лошаденка кивнула головой, глядя на меня разумными глазами. Доедем благополучно, подумал я и уже предвкушал радость Жени при виде такого богатства. Но, подъезжая к одному перекрестку, я отвлекся, ушел в свои мысли и поздно заметил верблюда. А лошадь уже в испуге понесла, не слыша моих окриков и увещеваний. Она скакала во весь дух, и я уже подумал, что все кончится переломанными костями где-нибудь в канаве или в витрине магазина. Дрова рассыпались во все стороны. Ее паника передалась мне. Я понимал ее беспредельную растерянность, остро чувствовал ее страх. Наш страх был общим: и дело было не в верблюде, страх вызывало все, надо было его немедленно подавить, отсечь, как можно скорее отсечь, уничтожить этот страх и все то, что его породило. Раздались крики, словно кто-то звал меня по имени, я подумал о Михале, как бы он смеялся, да, он хохотал бы, да и действительно все выглядело безумно смешно… Вдруг я увидел чье-то совсем молодое лицо, незнакомый юноша с короткими волосами бежал рядом с лошадью, постепенно бег замедлился, юноша держал лошадь за узду, не отставая от нее ни на шаг. Мы спасены, паники как не бывало, хотя колени у меня еще тряслись и пот струился по спине… Лошадь стала. Вокруг собрались люди. Они подобрали дрова и побросали их в телегу.

— Вы меня знаете? — спросил я юношу, стараясь, чтобы голос дрожал не очень сильно.

— Поезжайте скорей домой, — сказал он и предложил мне помочь взобраться на телегу. Я отказался, взял лошаденку под уздцы, и потихоньку, шаг за шагом, как двое больных, мы дотащились до дома.

В то лето девятнадцатого года мы никуда не поехали. Глотали саратовскую пыль из-за страха потерять комнату, которую мы сохранили для себя в нашей бывшей квартире. В консерватории меня избрали ректором. Многие тогда покинули Саратов. Одни уехали на юг, другие на север. Третьи через Сибирь в Америку. Многих мне потом довелось встретить. И на чужбине, далеко от их родины, и в Советском Союзе. Одним жизнь удалась, другим нет.

Засуха уничтожила в тот год все, что было посеяно. Крестьяне говорили, что даже самые древние старики не упомнят такой засухи. Начался голод.

В консерватории после воинской части, размещавшейся здесь в семнадцатом году, остались два котла. Я надумал организовать свою столовую. В исполкоме пообещали поставить нас на регулярное снабжение, чтобы мы могли сами готовить еду. В столовую записалось большинство студентов и преподавателей. Питание было бесплатное. По желанию можно было приводить и членов семьи. Каждый день варили суп из селедки и постную чечевицу, в воскресенье — гречневую кашу. Хлеб, который нам выдавали, пекся из молотой чечевицы и прессованного жмыха, получаемого из подсолнечника и скармливаемого раньше скоту; этот хлеб, тяжелый, как камень, и невкусный, мы ели с чечевицей. Голодные люди останавливались на улице возле столовой и вдыхали божественные ароматы нашей кухни. Селедка была червивая. Однажды в котле обнаружили двух крыс. Но столовая спасла нас от неминуемой гибели.

А холод! В классах прекращались занятия, когда термометр в помещении показывал три градуса по Цельсию. Моих дров, привезенных из леса, хватило ненадолго. Жили мы в одной комнате. В комнате замерзала вода, шубы не снимали ни днем, ни ночью.

Когда в двадцать первом году я окончательно уезжал из Москвы, меня спросили, почему я уезжаю: вам же здесь неплохо!

— Неплохо, — ответил я, — но всем нам нехорошо. Ничего нет. Голод. Видите и сами.

— Почему же вы молчали? — сказали мне. — Почему не жаловались?

Припомнилось мне, как в двадцатом году нас попросили дать новогодний концерт для работников Чека. Они остались довольны концертом и пригласили исполнителей на новогодний ужин. Что мы ели и пили? Подали настоящий русский чай с молоком (настоящий чай! Это была сенсация, никогда потом даже самый лучший английский чай не казался мне таким благоуханным, как этот новогодний!), горячие пончики из белой муки и по маленькому кусочку сливочного масла. Сколько разговоров было об этом и в консерватории и дома! Это был настоящий праздник. Что было бы, если бы я пожаловался на голод, ну, может быть, выделили бы мне кусочек масла раз в месяц или время от времени подкидывали немного белого хлеба. Я, впрочем, покупал иногда по полкилограмма белого хлеба у своего ученика, отец которого тайком выпекал белый хлеб и продавал его из-под полы знакомым. Каждый день я ел чечевицу в нашей консерваторской столовке, изредка горох, который, впрочем, я с детства не терпел.

Говорить им, что после смерти Михала я должен заботиться о двух семьях, мне не хотелось. Моя семья, жена и ребенок, живут в маленькой среднеевропейской стране; на моих руках жена и ребенок Михала; я не мог допустить, чтобы они умерли от голода. Но нельзя упускать из виду и другое: если бы Лариса и Анна приехали ко мне, я бы продолжал вместе с ними и остальными есть чечевицу и отмечать Новый год пончиками и русским чаем, который так великолепно пахнет.

Я не рассказал им про крыс, потому что это было общее явление. Чечевицу, которую ели и наш комиссар, и наши семьи, мы варили ежедневно, никогда не опоражнивая котел до дна, а назавтра готовили новую порцию на остатках старой. Но однажды повар наконец зачерпнул со дна и вытащил двух вареных крыс. На сей раз он вымыл котел и продолжил кашеварить по прежней системе.

Лариса как-то сказала, что я вообще не вернулся бы, если бы не голод.

— Ты просто боялся, что все вы там сложите свои кости. Поэтому и поехал. А вовсе не из-за меня. Не из-за Анны. Скорее, из-за Жени, ты хотел вытащить ее из этого хаоса, ее и ее ребенка, — говорила она тихо и быстро. Редкий случай, когда она была такой откровенной. Я молча слушал и думал: «Смилуйся, Лариса! Кто я такой? Я даже не песчинка, взвихренная этими великими событиями. Когда живешь в историческое время, при такой мощной ломке, ты ее не видишь. Может ли река видеть свои струи? Мы многого не видели. Многого не знали. Мы были этой рекой».

Всюду свирепствовала эпидемия тифа. Люди умирали сотнями. Ежедневно на улице можно было увидеть телеги с трупами. Люди не выдерживали голода, лечить было нечем. В нашей бывшей столовой жила семья доцента Саратовского университета Б. Как-то вечером к ним приехал приятель, переночевал, место и для него нашлось, а утром уехал. Этот гость занес к ним сыпную вошь, вся семья заболела, температура поднялась выше сорока. Мы с Женей ухаживали за ними. Доцент Б. долго лежал без сознания. У жены и у двух дочек болезнь протекала в более легкой форме. Я раздобыл у знакомого аптекаря лекарство для уколов. У доцента после них пошли нарывы. Он проболел три месяца. В другой комнате заболели две женщины, а следом за ними и девушка, занимавшая комнатку возле кухни для прислуги. Семь заболеваний тифом в одной квартире. В те дни умер доктор Златоверов, живший в нашем доме. Когда и его, доктора, лечившего нашего Михала, унес сыпняк, мое отчаяние достигло предела. Я спрашивал себя, почему я не сделал так, чтобы все это миновало меня, почему в тот день, когда Михал ушел от нас, я не набросил себе петлю на шею?

Каждое воскресенье я приходил на могилу брата и рассказывал ему обо всем, что происходило. Сейчас мне кажется, что под влиянием голода и общего истощения мое сознание тогда начинало мутиться. В одно из воскресений я увидел перед кладбищем околевшую лошадь, приволокшую сюда очередную телегу с тифозными. Мертвых унесли и похоронили, в телегу впрягли другую лошадь, а эту оставили. В мгновение ока набежали взрослые и дети с ножами в руках. Они торопливо и бережно вырезали куски мяса из туши еще теплого животного и заталкивали в сумки.

Весна двадцатого года наступила раньше обычного, леса и поля буйно зазеленели. Из земли пробивались молодые ростки. Жить стало полегче.

В ту зиму на отопление пошло все, что могло гореть: палисадники, садовые скамейки, телеграфные столбы и даже кладбищенский забор. Из-под крыши люди вытаскивали все, без чего дом мог устоять. От одного приятеля я получил в подарок телеграфный столб. Он привез его ко мне, выгрузил перед домом и исчез. Я стоял возле столба, вокруг меня собрались соседи, спрашивают, чей это столб. Мой, говорю, жалко вот, не знаю, что с ним делать. «Мы знаем», — сказали они. Тут же появились пила и топор. Меня прогнали домой, бревно распилили и раскололи, потом позвали меня, мы поделили дрова поровну, и я гордо отнес свою долю домой — на, Женя, топи.

Весной снова стали появляться кое-какие продукты, которые можно было выменять на вещи. Росла инфляция. Государственный банк не успевал выпускать деньги, необходимые для выплаты зарплаты. Например, денежный знак на десятирублевой купюре печатался только с одной стороны. «Прибыл вагон денег, — сообщали нам время от времени, — приходите получать». Мы, руководители учреждений, собирались и договаривались, сколько процентов зарплаты будем выдавать. Все зависело от того, сколько денег присылали. Как правило, мы могли выдать от тридцати до сорока процентов зарплаты, после чего снова ждали прибытия очередного вагона с деньгами. Зарплата увеличивалась медленно в сравнении с ростом инфляции. Государство беднело.

В консерватории возобновилась работа, начались циклы концертов — исторические концерты, концерты музыкантов, приезжающих к нам на гастроли, фрагменты из опер, концерты учеников, симфонические концерты. В публике недостатка не было. Сейчас меня поражает этот интерес к музыке людей, переживших войну, революцию, засухи, эпидемии, голод, холод и другие лишения. Тогда мне это казалось естественным.

Я полностью забыл про свою особую миссию, призвание. Схоронил все это глубоко внутри себя. Мы дарили людям музыку. «Может ли река видеть свои струи?»

Как ответственный работник культуры я имел право на одну электрическую лампочку. Это тоже было признаком нормализации жизни. Кое-где появилось электрическое освещение. Моя лампочка кочевала из квартиры в квартиру в зависимости от того, где отмечали день рождения, венчание, где оплакивали смерть или дежурили у постели тяжелобольного. Лампочка была настоящим чудом.

В тот год сгорело здание театра. Горела Волга. Да, это была пора пожаров. Год пожаров. Похоже, что пожары преследовали меня всю жизнь. С детства. И Женю я узнал во время пожара…

Ее огромные, разочарованные глаза при встрече с моей семьей. После моего окончательного решения. После торжественного обета вернуться. Родина. Огромные, разочарованные глаза Жени. В доме отца Михала для нее нет места. Веду ее к Ларисе. Женя широко раскрывает глаза, малышка тянет меня за руку. Я забываю о них. Я забываю обо всем. С меня хватит, я больше ни на что не способен. Дайте мне выспаться. Я хочу немножко покоя. Нет, погоди, расскажи…

— Пойду повидаюсь с отцом. Мне надо поговорить с отцом.

— Разве ты с ним не виделся?

— Мы не могли поговорить.

А когда, вернувшись, я собрался без каких-либо объяснений отправиться спать, кто-то спросил:

— А что с вами делали большевики?

Мое счастье, что я упал в обморок. Это случилось впервые в жизни. Только тогда они наконец поняли, что я смертельно устал.

Вижу почтальона, спешащего к моему дому, а из-за угла появляются второй, третий, все бегут в одном направлении, четвертый, пятый, перегоняют друг друга, толкаются, вот их уже целая, толпа — кто первый? Наконец одному удается вырваться вперед, он врывается в калитку, перепрыгивает через четыре ступеньки, ноги длинные, за ним выстраивается целая вереница, она заворачивает за угол и тянется до кондитерской, в руках у каждого письмо, его письмо, его письмо!

Представьте, что многие годы вам снится один и тот же сон. Ведь это все равно что каждый день получать анонимные письма или телеграммы с угрозами, которые в конце концов способны довести вас до сумасшествия.

Каждый день я ждала его письма. Я была уверена, что он их пишет, пишет и отсылает, однажды придет целая связка писем, почтальон не сможет их затолкать в почтовый ящик, позвонит и будет ждать за дверью с многозначительной улыбкой на лице, и сам обрадованный их количеством. Ведь сколько раз я его спрашивала: есть ли мне что-нибудь?

Я представляла себе конверт, исписанный его мелким почерком, адрес длинный-предлинный, как это принято в России, прямо целая повесть, да и то сказать, раз это так далеко, многое надо указать на конверте, чтобы почта не ошиблась… Вот оно у меня в руках, это долгожданное письмо! Разрываю конверт, а в нем засохший цветок, точно такой, какие я собирала для гербария в то время, когда мы вдвоем гуляли по лугам. И в России он часто приносил мне какой-нибудь цветок якобы для гербария. Я умела их разглаживать через промокашку, так что они сохраняли натуральные цвета, составляла из них узоры, приклеивала к бумаге, помещала под стекло, и мои картины украшали стены квартиры.

Я не получила ни одного письма. А перед тем как ему, единственному из единственных, появиться самому, выйти словно из-за темного занавеса мрачных лет на залитую светом сцену, перед тем как приехать окончательно и навсегда, он посылает телеграмму своему отцу. А с его отцом мы уже тогда не разговаривали, — и не столько из-за того, что он плохо к нам относился, не помогал, оставил нас без средств: не будь у моей матери лавчонки, мы умерли бы с голоду, у Анны и так ножки как спички, — сколько из-за его женитьбы на девице с подозрительным прошлым и дурной репутацией.

Но Яну было мало, что отец прямо с вокзала привез его к нам, в свой дом даже не пригласив, в тот же вечер, усталый, он пошел к нему: «Мы с ним почти не виделись, не поговорили, он смутился почему-то». Как будто этот старый греховодник способен смущаться! Видимо, Ян не верил, что там другая женщина, что там вообще может быть другая женщина после его матери. Но он увидел ее. Увидел все. Старик выставил его из дома, который построили ему сыновья. Ян вернулся бледный, удрученный.

— Ну, как? — спросила я.

Он, не ответив, хотел пройти в комнату, но упал в обморок. Мы быстро привели его в чувство и уложили в постель. Он заснул мертвым сном. Я ощупывала его, прислушивалась к дыханию. Он спал. Действительно спал. Это невероятно. И те спали, Женя и Любочка. Только моя семья была на ногах, мы держали совет. Что же будет? Кто эти две женщины, маленькая и большая? Нашего языка они не знают. Что Ян намеревается делать? Анну прогнали спать. Она была возбуждена: отец на нее почти не взглянул.

Откуда Яну знать, что после его бегства мы очень быстро переселились к моим родителям. Естественно, что он ужаснулся, найдя нас у моей матери. Там — вилла, деньги, сад, фрукты, накопления в банке. У матери же — маленькая квартирка, заставленная, темная, с окнами во двор.

Анна после его отъезда какое-то время ходила к дедушке и бабушке. Но после того случая с яблоками я перестала ее туда пускать.

Ведь он мог, как все мы, остаться в четырнадцатом году дома, и что выпало на долю всех, пусть бы выпало и ему. Но во всем виноват этот дьявол. Его брат. Михал. Если бы не он, Ян сделался бы известным пианистом. Пользовался бы европейской известностью. Мировой. Был бы солистом, а не аккомпаниатором. Но Михалу Ян был необходим, шагу не мог сделать без него. Где бы Ян ни учился, он всюду был первым. В гимназии ему не было равных. Гимназические преподаватели приходили во время войны и расспрашивали про него. Этот мальчик, говорили они, создан для изучения классических языков. Он вот-вот бы заговорил по-латински, если бы его не перетащили в эту музыку. Не дали даже закончить низшую ступень гимназии. Спешили. Как же, Михал через три года получит в Праге диплом! Надо и Яну. Пусть хоть по классу органа, аккомпанировать Михалу он и так умеет. С детства этим занимается.

Но обаянием обладал тот, второй. Можно ли жить одним обаянием? Мы обязаны были во всем слушать Михала, всегда и всюду, заботиться о его друзьях, принимать в доме его обожательниц и приятельниц, каждый месяц новых, даже их родственников, потому что вместе с новой симпатией он всегда приволакивал кучу ее родственников и знакомых. Все обязаны были знать, кто сейчас его подопечная. Был ли он способен любить? По нему сходили с ума.

Всю жизнь жить в тени человека, который меня бросил!

Он считал, что поступил необычайно благородно, выдав меня замуж за своего брата.

Если Ян бежал от войны, поскольку так решил Михал, нужно было бежать всем. Не получили бы документов? Возможно. Не пропустили бы через границу? Возможно.

Ян посылал телеграммы из Копенгагена. И деньги послал. Своей матери, не нам. На дорогу я бы как-нибудь нашла денег. Безумная мысль. Все друзья меня отговаривали ехать. Да и чиновники, сочувствовавшие нам и хорошо нас знавшие, не советовали проявлять настойчивость. Бог с вами, война ведь. Мировая война. Сиди с ребенком на месте и не рыпайся. Береги голову. Береги крышу над головой. Война. А потом революция. Что может быть страшнее?

Так вот и прошли годы. Когда мы снова встретились, идол его жизни, Михал, был мертв. Первые слова Яна были о нем. Отец на вокзале ответил ему той же монетой: мать схоронили четыре года назад.

Женю он привез к нам, потому что Михал умер. Точно так же он мог приехать и сказать: «Я не привез Женю, потому что Михал умер».

Как сейчас вижу его. Стоит на пороге комнаты, мои кинулись к нему, а за ним — две фигуры, одна высокая, другая маленькая, истощенная, испуганная девочка.

Он по-прежнему стоял на пороге, никто не взял его за руку, никто не предложил ему сесть, никто не обнял прячущегося за его спиной испуганного ребенка. Я сказала:

— Мама умерла.

— Знаю, — ответил он, — схоронили четыре года назад.

Я читала на его лице: «Не надо было мне приезжать».

А может, рассказать ему сейчас же, не откладывая, как я нашла свою дочь запертой в подвале, когда пришла за ней вечером, чтобы забрать домой. Она гостила у них на вилле два дня. Я ее ищу, а они делают серьезные лица: она в подвале. Что такое? В подвале? Анна в подвале?

Заперла ее там родная бабушка, его мать, обожаемая, оплакиваемая, незаменимая, добрая и нежная мать. Что случилось? Оказывается, Анна раздавала наши яблоки соседским детям через забор, срывала даже незрелые и пихала им через забор, быстро, исподтишка. «Расточительница, крала у нас, чтобы раздавать чужим. Ты не научила ее спрашивать разрешения».

Анна больше никогда туда не ходила. Мы — тоже.

Мне хотелось его обнять и никогда больше не выпускать, держать его в своих объятьях, пока руки не отсохнут. Он был такой поблекший, угасший, растерянный. Меня утешал только тихий свет в глубине его глаз. Все-таки он был рад видеть нас. Несмотря на скорбь по матери и удары, нанесенные ему отцом, на его бледном лице трепетала надежда: мы вместе. Но к чему было все это, если я не могла прильнуть к нему и шепотом спросить его, будет ли он приносить мне цветы, ведь я стала такой искусницей, выучилась делать настоящие картины из засохших цветов — мать даже продала несколько моих картин! Нет, нет, ничего похожего! Еще мне хотелось сказать ему, что я буду для него и Михалом, и матерью, что к тому же ни Михал, ни мать не были такими людьми, какими он их себе представлял. Никогда ни слова не сказала я ему о Михале. О том, что я о нем думаю. Этот человек был неуязвим, как скала, я бы разбилась о него. О матери я ему кое-что сказала, но гораздо позже. И услышала в ответ:

— Знаю, ты никогда с ней не ладила. Она была прекрасная женщина. Страдалица.

Всегда она ходила в страдалицах, а я не умела с ней ладить. Не имело смысла говорить с ним об этом. Так повелось с начала, с самого начала: тогда еще за мной ухаживал его брат, она не терпела меня.

Братья давали концерт в Старом Граде, и их мать была личностью номер один. Она не подозревала, что он выберет именно меня! В то время я даже не окончила средней школы. Торговала в табачной лавке, дни мои проходили в разговорах. Лавка никогда не пустовала. Редко кто выходил сразу. Покупали, чтобы иметь повод поговорить. Составился даже свой кружок, который регулярно собирался.

На концерт меня взяла с собой соседка, знавшая Михала. После концерта она потащила меня за кулисы поздравлять его. Тогда все и началось. Уже на следующий день Михал назначил мне свидание. Мы гуляли по лугам за городскими стенами. Все шло очень быстро. Все. До конца.

Он был восходящая звезда, и я форсила, идя рядом с ним по главной площади и парку. Два раза в неделю там играл духовой оркестр, и я, прильнув к его сильному плечу, вела его вокруг клумбы с красными гладиолусами; сделав так два-три круга, он увлекал меня в темноту. Его очень смешило, как это все так послушно ходят по кругу, пара за парой, это, мол, занятие для лошадей, а не для людей.

Потом они с Яном укатили в столицу, и оттуда он мне ни разу не написал.

Когда они снова приехали летом на каникулы, я стала встречаться с Яном.

Ох уж эти летние каникулы! Ждали мы их, как прозябшие до костей — солнца. Приезжали со всех сторон и сыновья Галека — они тоже учились в других городах, и их знакомые, и всякие родственники, проводившие здесь лето. Летом у нас было шумно, весело, полно молодежи.

По счастливому совпадению сыновья дедушки Галека и их лучшие друзья, пятеро братьев Кавалеровых, приходили в нашу табачную лавку. А они были самыми близкими друзьями Михала. Разумеется, и Яна. Один из Кавалеровых был настолько предан Михалу, что, когда тот сломал ногу, тайком от родителей катаясь на велосипеде, он, как только Михал мог вставать с постели, таскал его на спине, лишь бы Михал не пропускал встречи на Трепше, где два раза в неделю собирались Кавалеровы, Галеки и Непомуцкие. В этой мужской компании мы с сестрой были единственные девушки. Иногда к нам присоединялась старшая дочь Галека Ружа, хмурая девица, которая в конце концов вышла замуж за старшего Кавалерова. Эти семьи не разлучались. На холме, возвышавшемся над равниной вдоль Лабы и Орлицы, у Кавалеровых был летний домик, перенесенный туда с выставки в Старом Граде, живописное фантастическое строение в тирольском стиле. А хозяева его умели быть веселыми и гостеприимными. Отец с сыновьями любовно ухаживали за большим садом, окружающим дом, который весной утопал в море цветущих яблонь. Осенью сад покрывался спелыми плодами самых разных расцветок, от желтых до темно-красных. Фруктовые деревья были подобраны со знанием дела, выращены с любовью, а земля там словно создана для яблонь.

Дом горел. Возле меня всегда горит. Пожары преследуют меня. Дудовка сгорела дотла, как театр в Саратове, как большой пакгауз в порту Копенгагена, как военные склады в старом городе, когда я мальчишкой болел гриппом. Все горит. Запах хлеба, с которого все началось тогда в деревне. Живительная надежда. Женя. Возвращение. Отцовский дом, из которого тебя выгоняют, горит. Почему же твое сердце разрывается, как дешевый стакан, в который наливают горячее вино? Михал бы сказал: «У тебя сердце как птичье яйцо. Щелкнешь — и оно течет!»

Болит все нутро, глаза слезятся от напряженного желания рассмотреть, увидеть, понять то, что происходит; дом горит необыкновенно, бросая в глаза сплетающиеся языки пламени, в которых ты вдруг распознаешь его лицо, такое знакомое, родное, как живое, невыносимо живое! Горит твой и Михала дом, горит вместе с ним и сам Михал, умирая в сотый раз в тебе самом. Вот Михал на крыше, он машет руками, пламенеет его большой шелковый галстук, полощется вокруг его шеи, как шарф, извивается, переплетается с языками пламени, широкий, мягкий. Михал откидывает голову, заговорщически подмигивает, мол, ты меня понимаешь, а я никак не могу его понять, он открывает рот, что-то кричит. Я напрягаю слух, чтобы разобрать смысл его слов, а дом горит, вместе с домом горит Михал, со своим открытым, ясным лицом, чистым огромным лбом, вмещающим в себя необъятные пределы жизни. Да, этот его лоб. Я не могу смотреть ему в глаза, бросаю взгляд на его лоб, а он мне говорит: «Не вышло, кто знает, почему», — как тогда, когда я вернулся ни с чем из Копенгагена.

Я понял. Беги, все это напрасно — вот что он говорил, главное: беги, беги отсюда, слишком рано ты остановился…

На следующий день я уехал в Прагу. Еще раньше я встретил своего школьного товарища Панту, брата известного скрипача Доминика Урбана. Он говорил мне, что Урбан недоволен своим аккомпаниатором, трясущимся перед каждым концертом, с ним он никогда не чувствует себя уверенно, и он ищет поэтому квалифицированного, самостоятельного пианиста, с которым можно было бы играть сонаты, пианист при желании мог бы иметь свой сольный номер. Ему нужен зрелый музыкант. Я колебался, ибо и сам уже много размышлял о том, как добиться признания на новом месте. Я как раз готовил концерт в Праге. Дата концерта приближалась.

Кроме того, я искал место преподавателя или профессора в музыкальном учебном заведении. Но каждый раз натыкался на политические препоны. Всюду от меня ждали негативных заявлений о Советском Союзе. В СССР, толковал я им, я сотрудничал в области искусства с официальными кругами. В стране царила разруха, естественная после первой мировой войны и после гражданской войны. Никто там ничего не имел, никто. Теперь я вернулся в свою страну, к своей семье… Но это, видимо, их не удовлетворяло. Я не умел найти с ними общего языка и постоянно чувствовал себя в чем-то виноватым.

Концерт Рахманинова, который я исполнял с оркестром Чешской филармонии под руководством Талиха, Квинтет Брамса с квартетом Шевчика и сольное исполнение Моцарта встретили теплый прием. Отзывы и рецензии были отличные. Теперь я верил, что передо мной откроются, вернее приоткроются, тяжелые врата художественной и культурной жизни моей родины. Однако продолжение требовало средств. После концерта в филармонии меня разыскал Панта и предложил встретиться с Урбаном. Мне это ничего не стоило, почему бы в самом деле не познакомиться с этим великим скрипачом, который несет славу маленькой чешской страны по всему миру. С Урбаном я сразу же договорился. Он сделал мне выгодное предложение: все дорожные расходы и оплату отелей он берет на себя, я буду получать триста крон в месяц. Теперь я мог не зависеть от табачной лавки матери Ларисы, мог уже не давать уроков нескольким неудачникам в Старом Граде. Мои силы после пожара были на исходе. Все время что-то горит: Волга, мамин дом, Женя, хлеб, Саратов… Я отправляюсь в путь, иду, как бродяга, с мешком нот за плечами, а за мной — горит…

Вернувшись из Праги, я поразил своих огромной суммой денег, которую выложил на стол. Урбан выплатил мне большой аванс. С отцом я не простился.

Лариса не спрашивала, был ли я в Праге у Жени. Разумеется, я был у нее. Женю удивило мое хорошее настроение, вызванное пачкой денег, которая лежала у меня в кармане. Давно я не держал в руках столько денег. Она только сказала:

— А я думала, ты теперь будешь играть один.

Что женщины понимают! Они, конечно, любят деньги, но настоящая их ценность им неведома. Им не знакомо удовлетворение, которое испытывают мужчины, сознающие, что у них есть деньги.

Меня раздражило то, что Женя меня не понимает. Пробыл у нее я недолго. Тогда у нее уже появился Курилов.

Лариса сказала Анне:

— Папа снова уезжает.

Анна бросила на меня недоверчивый взгляд. Мне показалось, что мой отъезд не трогает ее, а может, даже и радует. Но я отогнал эту мысль.

Лариса собрала меня в дорогу самым наилучшим образом. Все суетились вокруг меня. Я сделался вдруг персоной грата.

Стоял прекрасный солнечный день, когда я отправился с вокзала Масарика в Праге на юг к Аббации (сейчас Опатия), где Урбан проводил лето. Я никогда не бывал южнее Вены. Австрийские и словенские горы, сочные луга и до удивления яркие ландшафты, потом на каменистом плоскогорье итальянская граница, первая остановка — Киянти, пересадка, Матуле.

Я стоял над самым прекрасным блюдом, которое только можно себе представить. В нем — роскошная выставка красок от светло-голубой до темно-зеленой, а какой ультрамарин на горизонте, какие розоватые тени возле берегов! Деревья, натыканные в эту колоссальную жардиньерку, были маслянисто-зеленые, и все вместе, поражая воображение буйностью и разнообразием, несказанно прекрасно. Моравец, домашний учитель детей Урбана, встретивший меня в Матуле на станции, терпеливо наблюдал, как я пялю глаза на Адриатическую лужу, как он называл Кварнерский залив. Здесь он ежедневно ловил рыбу, купался и учил детей плавать. Он не находил никаких причин, чтобы волноваться при виде моря. Наверняка он не испытал ни малейшего волнения и тогда, когда увидел его впервые. С головы до пят он был укутан в непробиваемый панцирь спокойного равнодушия ко всему на свете. Мне стало стыдно, и я пробормотал что-то о своей усталости.

— Выглядите вы скверно, — сказал он, — даже маэстро говорил, что вам необходим отдых. Что за операция у вас была?

Я пожалел, что рассказал Урбану про операцию проклятой фистулы, которую заработал в степи, теперь вот он будет распространять молву о моем срамном недуге, но в ту минуту мне это было на руку, так как я получил возможность сослаться на операцию.

— Я потерял много крови.

Я стал искать глазами свой багаж. Под мышкой я держал только связку нот.

— Вы забыли багаж в вагоне, — сказал он.

Черт возьми, подумал я, в хорошем свете представит он меня своим господам. Рассеян, бестолков, чуть ли не сумасшедший.

Мы пошли. Перед станцией нас ждала коляска. Я уже боялся показывать перед ним свой восторг.

Красота дороги от Матуле вниз к вилле Урбана привела меня в неописуемое восхищение. Я готов был заплакать, слезы наворачивались мне на глаза, но все же я сумел овладеть собой. Только этого еще недоставало, подумал я, приметив, что Моравец внимательно за мной наблюдает.

Море. В первый раз я его увидел в Финляндии, когда мы купили калоши и пошли прогуляться к стальным водам Балтики. В ее глубинных слоях что-то постоянно ворочалось, мутнело, вспухало и медленно поднималось к поверхности, но прежде чем оно всплывало наверх и мы могли рассмотреть, что же это такое, оно, как масло, разливалось в стороны и опускалось на дно. Море дарит тебе горизонт, он только твой; известно, что горизонта нет. В сознании своей мощи оно дарит тебе ниточку от конца, эту каждодневную детскую забаву, и приглашает тебя участвовать в ней, когда солнце появляется или исчезает. Море. Мы стоим над волнами. Волны разбиваются перед нами, а мы с любопытством ждем, повторится ли их движение и очертание. Обилие новизны. Бесконечная переменчивость моря. А Ситт говорит: «Да вы же дети!»

Моравец провел меня через прекрасный сад, ухоженный, чистый, буквально вылизанный; мы вошли в одноэтажный дом неподалеку от дворца Доминика — в самом деле, это здание больше напоминало дворец, чем виллу, — там находилась моя комната. Я был доволен.

Из семьи Урбана я пока никого не встретил.

Моравец ничем не подготовил меня к встрече с этим весьма необычным семейством, когда же несколько дней спустя, к моей великой радости, приехал брат Урбана Панта и я поспешил поделиться с ним некоторыми моими соображениями по поводу семейных отношений в этом доме, он посмотрел на меня своими чистыми, прозрачными глазами и сказал:

— Пусть это тебе не портит настроение, постепенно привыкнешь. Видишь, я этого даже не замечаю.

После того как я привел себя после дороги в порядок, Моравец проводил меня в главное здание; по широкой лестнице мы поднялись прямо в столовую. Там меня ждали Урбан с супругой.

Сидим в углу в креслах, негр (в тот же день Моравец объяснил мне, что не негр, а индус и что он сильно бы рассердился, если бы узнал, что я принял его за негра) разносит аперитив. Жена Урбана говорит по-чешски очень плохо. Урбан спрашивает, можем ли мы говорить по-немецки, жена его венгерка, сам он так и не смог выучить венгерский язык. Переходим на немецкий, они расспрашивают, как я доехал. Урбан приветливо и весело смотрит на меня из-под густых черных бровей. Он загорелый, подвижный, держится свободно. Меня неприятно поражает естественность его поведения в сравнении с моей скованностью — я остро чувствую каждый свой сустав, позвоночник, шею, все тело. Может быть, дело в ней. Ведь в самом деле, я никогда еще не встречал такой женщины. К красавицам я привык в России. Я побывал в стольких институтах, видел светское общество, познакомился со многими приятельницами Михала. Наконец, узнал Женю. Если можно считать красавицей женщину с темными волосами и голубыми глазами, полную, но не толстую, высокую, но в меру, с движениями плавными и только в исключительных ситуациях решительными и быстрыми и тем еще более очаровательными, то Женя была красавицей. Однако супруга Урбана явилась из какого-то нового, совершенно неизвестного мне мира. У нее были темно-рыжие, волнистые волосы, небрежно заколотые над белым лбом, зеленые глаза, стройная фигура, молочный цвет кожи. Она непрестанно говорила, расспрашивая меня о России, Анне, Ларисе, брате, моих родных, о музыке и путешествиях, о том, что я видел и чего не видел, говорила она быстро и громко, ласково и с такой дозой интимности в голосе, что я почувствовал страх… Урбан пригласил за стол. Черный человек уже был наготове. Мы расселись, и только тогда в дверях появились дети. Впереди четыре девочки, за ними еще две. Мне они только кивнули головой. С ними вошла гувернантка с лохматой седой головой. Мать обратилась к дочерям с каким-то вопросом, но они ответили молчанием. В ответ на немой вопрос, отразившийся на лице отца, самая младшая ответила:

— Сегодня мы не разговариваем.

— О, — засмеялся Урбан, — как угодно.

Этим все и кончилось.

Прислуживал за столом черный слуга. Обед был необычайно вкусный и богатый. Роскошный, я бы сказал. Но я обратил внимание на то, что девочки очень мало ели. После обеда они моментально упорхнули, за ними удалилась и воспитательница. Учитель Моравец и Урбан пошли в сад. Меня же взяла в полон Лидия:

— Давайте выпьем кофе.

— Когда закончите, найдете нас в саду, — сказал Урбан, усмехаясь.

Я был в отчаянии, отданный на милость женщины. Никогда я еще не встречал такого создания. Болтливое до безумия. Неудержимо любопытное во всех тех пунктах, которые всегда заставляли меня прятаться, как улитку, в свой домик. Разве я ее спрашивал, где и когда она родилась, кто ее родители? Что за человек была ее мать, чем занимался отец, куда она ездила? Разве я ее спрашивал о чем-нибудь подобном? Я готов был сказать ей: «Никогда в жизни я вас ни о чем не спрошу, только отпустите меня». Она засыпала меня вопросами. Изрешетив меня еще за обедом, она, как следователь, заполняла сейчас пустоты. Что этой женщине от меня нужно? Уж не в заговоре ли она с Домиником, который через нее хочет разузнать, с кем ему предстоит быть вместе в поездках, на сцене, в отелях, в поездах? Может быть, он боится меня, может быть, он принадлежит к числу тех осторожных людей, которые способны десять раз все перепроверять? Ее ослепительная красота отталкивала меня. Говорила по-немецки она неважно, с какой-то неприятной интимностью, словно мы родственники, которые долго не виделись и вот наконец встретились, чтоб поделиться друг с другом самыми важными семейными новостями. Все это действовало мне на нервы.

— Вы видели детей? — вдруг спросила она, наклоняясь ко мне.

— Видел, — ответил я.

— Я несчастная мать… сами видели… не разговаривают со мной… Знаете, что это означает? Запрутся в башне, там, знаете, есть одна-единственная комната с шестью стенами, вся в углах, запрутся и целыми днями не выходят. Хорошо, еще сегодня спустились к обеду. Это из-за вас, они очень любопытные, все их интересует. Они лишь делают вид, что ничего вокруг не замечают, могу поклясться, что они точно знают, какой у вас галстук, жилет, ботинки, приметили, как вы говорите, они всех передразнивают, все им кажется смешным, поверьте, они изучают людей для того, чтобы потом высмеивать их. Одной гувернантке они доверяют. Что же тогда говорить матери, если дочери больше верят чужой женщине, чем ей. Гувернантка может в любое время войти к ним в комнату. Девочки без ума от нее. Просто обожают! Слова против нее не дают сказать. Вчера, например, я обнаружила, что у меня исчезли золотая цепочка с часами и два кольца, купленные мужем в Риме, но дело не только в этом, вещи эти дорогие, муж вообще не покупает ничего дешевого, а тем более для меня, он знает, за кого я вышла замуж; когда он просил моей руки, я сказала: «Я выхожу за твои глаза и за твою славу!» Да, я не просто так вышла замуж. Когда мы стали разъезжать по всему миру, я всегда была с ним рядом, овации, цветы — ему и мне, ему за скрипку, мне за красоту. Вы не можете себе представить, как нас принимал Рим именно тогда, когда он купил мне эти часы на цепочке и два кольца с бриллиантами! И вот, понимаете, вчера я обнаружила, что их нет в моей шкатулке с драгоценностями, начинаю искать, неприятно, дом полон прислуги, но в мою спальню входит только его черный слуга, а он никогда в жизни не возьмет, входит также горничная, но ее я знаю сто лет, да еще их гувернантка, когда приходит докладывать о девочках. Она может войти и в мое отсутствие, двери не заперты, драгоценности постоянно лежат в этой шкатулке, она в виде такого венецианского блюда с перегородками, предназначенного для хранения цепочек, колец и прочего. И вот, пожалуйста, как сквозь землю провалились. Спрашиваю всех подряд, меня называют сумасшедшей, говорят, что я сама их куда-нибудь спрятала. Только сегодня за завтраком является вдруг старшая дочь и говорит, чтобы я прекратила истерику, потому что эти украшения они подарили своей гувернантке, которая заслуживает еще большего, а ей никакого внимания не оказывают…

— Вы кончили? — крикнул с порога Доминик. — Мы в беседке играем в карты. Приходите.

Я встал, чувствуя, как краска заливает мне шею, и откланялся. Доминику я решил не выражать своей благодарности, чтобы ненароком его не обидеть. Заметила ли она, что я весь засветился, заслышав его голос? А она все говорила и говорила, и слова ее летели за мной в сад…

Я получил письмо с просьбой написать о Доминике Урбане. Как известно, писали мне, вы были одним из лучших его сотрудников. Неясно только, почему ваше плодотворное сотрудничество так резко оборвалось. Любая крупица сведений дополнила бы его художественный облик и облегчила задачу биографам великого музыканта. И так далее.

Не знаю почему, но моей первой реакцией на письмо было чувство обиды и беспокойства. Я поборол его и стал размышлять. В памяти возникало только тяжелое. Каждое возникавшее воспоминание, в следующее мгновение сменявшееся другим, представляло собой поднятый пласт жизни, полный недоразумений, вечных забот о тысячеголовом драконе, именуемом публикой, и ненасытной бездне так называемого мирового успеха…

Например, играем в Риме. Я еще полон впечатлениями от прекраснейшего города в мире, играю, концерт есть концерт, усталости как не бывало, хотя я весь день носился по городу, стремясь увидеть как можно больше, и к роялю не притронулся. Играем хорошо, кажется, даже лучше, чем позавчера в Милане, лучше, чем неделю тому назад в Ницце, а он в перерыве между первой и второй частью говорит:

— В последних двух тактах пять пустот.

Картина вторая. Импресарио врывается в мою комнату в стокгольмском отеле, бросает на стол вырезки из газет.

— И здесь их рука! — кричит он, весь красный. — Просили приехать, а как встречают?

Склоняюсь над газетами — ничего не понимаю. Когда-то я учил датский язык и мог бы кое-что понять, но его возбуждение передалось мне.

— Это же настоящая банда! Нигде от них спасения нет! — продолжает он, протягивая мне немецкий перевод, который успел уже получить.

Вижу, критики говорят обо мне как о пианисте, который обладает ощущением колорита, хвалят меня в конце статьи — я всегда сперва читаю конец. Гляжу вопросительно на него, и он показывает мне пальцем на начало статей, где оба маститых критика говорят о том, что знаменитый Доминик Урбан, как и многие другие музыканты, приезжает в Швецию лишь на закате своей артистической карьеры.

— Еврейская клика, — кричит импресарио, — самая мощная международная организация, это они подкапываются под него!

Еще в Опатии я несколько раз слышал из уст Лидии о семейной мании по отношению к евреям, которым якобы мешает скрипач нееврейского происхождения. Боже, как мне было грустно от всего этого!

Я не разговаривал с Домиником на неприятные темы. Подобно Ларисе, этот человек избегал разговоров. В любом разговоре таится опасность, каждый раз пускаешься в авантюру, которая неизвестно куда может завести.

Мы давали концерты или играли в карты. За обедом или ужином мы никогда не бывали одни. Мне ни разу не выпал случай проникнуть во внутренний мир этого одинокого человека, окруженного льстецами и славой, поистине настоящей славой. С триумфом прошел он по мировым сценам. Где его только не носили на руках — в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Риме. Я встречал его публику всюду, она старела вместе с ним и была готова простить ему неясность тонов или отсутствие юношеской силы и блеска, некогда приводивших их в экстаз.

После исключительно успешного концерта в Вене, где Доминик пользовался особой любовью, он раскрылся передо мной в первый и последний раз. Вена всегда действовала на него возбуждающе, там его принимали как родного, билеты на его концерты бывали распроданы за месяц вперед. Но даже и в Вене мне жаловались, что он злоупотребил их любовью, заполонив программу последних гастролей исполнением собственных сочинений. Он надеялся завоевать славу и как композитор и убедить их в оправданности своих творческих амбиций. Однако его композиторский талант был весьма средний и ничем не выделялся из эклектической романтической продукции того времени. В эпоху зрелого, уже немного отцветающего импрессионизма рядом с великими именами Дебюсси, Равеля и новыми звездами, как, например, Онегер, Хиндемит, Барток, Стравинский, Прокофьев, Шостакович, музыка Урбана выглядела устаревшей и рутинной. Чувствуя снижение исполнительского мастерства, он думал сочинением музыки возместить прорехи на небосводе своей мировой славы. Но он понимал, что эпохальных произведений он не создал. Обычно мы исполняли его Четвертый концерт, организаторы гастролей протестовали, в Швейцарии и Голландии, например, ему с трудом удалось отстоять свою программу. Я ему сказал тогда (после одной такой дискуссии, на которой присутствовал), что в творчестве любого композитора нет равноценных произведений, что важно творить и творить, и если тебе суждено создать гениальную вещь, ты ее непременно создашь. Урбан, видимо, почувствовал, что я это сказал для того, чтобы его утешить. Посмотрел на меня и не проронил ни слова. В Вене мы играли в зале с прекрасной акустикой, все билеты были проданы, успех полный. Когда, в тот же вечер после утомительного сидения за ресторанным столом с представителями музыкальной общественности мы отправились в свои комнаты, я пожелал ему спокойной ночи.

Он остановился, взглянул на меня и сказал:

— Если бы можно было уснуть и больше никогда не просыпаться.

Я с ужасом посмотрел на него, он по-детски рассмеялся, как бы недоумевая: что поделаешь? Потрясенный, я не нашел, что ответить, и он ушел.

Сразу же после нашей первой и единственной генеральной репетиции еще в Опатии я долго размышлял над тем, какую же музыку я понесу теперь по свету. Тон его скрипки был теплый, но без того живого огня, что неодолимо покоряет человеческий слух, который можно сравнить лишь с человеческим голосом исключительной чистоты — сопрано или великолепным тенором. Урбан искал идеальный скрипичный тон, чудесный звук грез магического свойства, когда кажется, что птица выпорхнула из вашей груди; он словно слышал его где-то внутри себя, напрягал слух, чтобы обнаружить его в комнате, в зале, в саду, всюду. Все время, пока мы совершали турне, он затягивал струны на скрипке сильнее, чем требовалось, и перед самым концертом разыгрывался в течение часа в комнате за сценой, извлекая из инструмента резкие, вызывающие, неприятные звуки. Мне было стыдно; опасаясь, как бы их кто-нибудь не услышал, я тихо выходил в коридор, чтобы убедиться, нет ли кого-нибудь поблизости. Он извлекал звуки, которым ни в коем случае не было места в предстоящем концертном выступлении. Рвал, насиловал струны, а я чувствовал себя соучастником этой грязной работы. Я никогда его не спрашивал, зачем он это делает. Я вообще ни о чем никогда его не спрашивал, как, впрочем, и он меня. Но дело было не только в тоне его скрипки. В некоторые номера его программы вкрались ошибки, которые он не исправлял. Даже не пытался их исправлять, пренебрегал ими, словно не замечал. Подавляющая часть публики обычно и не догадывается об этих упущениях, а его почитатели, ослепленные именем и внешней самоуверенностью, — держался он всегда так, словно родился на сцене, — вообще не понимали, что Доминик делает. Ему по-прежнему было подвластно все, его левая рука в особенности двигалась с птичьей легкостью и совершенством, интонационный строй его игры был безукоризненным. Но жил он в основном прошлым капиталом, своей старой славой. Я понял это в первые же месяцы работы с ним и примирился. Без всяких иллюзий вошел я в компанию Доминика и таким образом оказался в положении белой вороны среди окружавших его льстецов.

После Вены мы поехали во Францию. Там мое уважение к Урбану возросло. Всюду билеты на концерты были распроданы. Восторги французов меня озадачили. Я знал их вежливое равнодушие ко всему нефранцузскому. Один парижский профессор понятия не имел, где находится Прага. Путал ее с Пештом. У них, думал я, есть Атлантика, Средиземное море, лучшие в мире виноградники, самые высокие в Европе горы, леса, старая готика, литература, какая мало у кого есть, живопись на все вкусы — старая и современная, где им принадлежит первое слово, нет, французы, справедливо влюбленные в свою прекрасную страну, могут позволить себе вежливое равнодушие. Поэтому они и удивили меня своим приемом Доминика. Кроме Парижа, лишь в Страсбурге, Лионе, Бордо и Марселе музыка серьезно культивировалась и имела богатые традиции. В других же местах я сталкивался с глубокой музыкальной провинцией, в которой успех Урбана еще ни о чем не говорил. Не только в Париже, Лионе, Бордо, но и во всех городах и городишках у Урбана была своя публика. Это был триумфальный поход через Францию.

В Праге мы исполняли Крейцерову сонату. Импресарио Урбана был против. Мне пришлось напомнить ему контракт, который предусматривал мое участие не только как аккомпаниатора, но и как равноправного пианиста при исполнении сонат. Знаю, что соната прошла блестяще. Никогда больше я не играл Крейцерову сонату. Вообще сонат никогда больше не играл.

Варшава. Лодзь. Брно. Берлин. Успех в Берлине был подобен успеху во Франции. Я был в гостях у Анзорге. Собралась вся семья. Расспрашивали о Советском Союзе, о революции, гражданской войне. Меня удивило отсутствие ненависти и презрения. В кругах, в которых я вращался до сих пор, обычно встречалось более или менее враждебное отношение к русской революции.

Лейпциг, город Баха, который, правда, при жизни не признавал Баха, но искупил свою вину искренним культом его творений с начала девятнадцатого века и до наших дней, город великолепных музыкальных традиций, прославленной консерватории, великих имен — Шуман, Мендельсон, Клара Вик, город музыкальных издателей, какими были Петерс, Брейткопф и Хертель, город знаменитых роялей «Блютнер»… и так далее. Музыкальная Мекка.

Гамбург, место рождения Брамса, друга Антонина Дворжака, неисчерпаемое богатство музыкальной фантазии которого нашло отзвук во многих произведениях Брамса. Лаба, река моего детства. Зал огромный. Успех средний.

Из Гамбурга снова едем во Францию. В Дижоне Урбан отменил концерт. Не было настроения играть. Первый раз он поступил так в Триесте. Тогда мы, как нерадивые школьники, удрали в горы и просидели в лесу целый день. В Дижоне он закрылся в комнате и не выходил двадцать четыре часа. Марсель. В зале было недостаточно тепло. Урбан протестовал, утверждая, что у него мерзнут руки, что он не может играть. Сотрудник марсельского концертного агентства обрушил на нас лавину слов. Но Урбан был неумолим. Мы тайком выбрались из концертного помещения через двор, чтобы нас не приметил кто-нибудь из публики. Но сотрудник агентства был в ярости. Он подал на Урбана в суд, и от каждого концерта на Ривьере на основании судебного решения из гонорара Урбана отчисляли определенную сумму до тех пор, пока концертному агентству в Марселе не был возмещен понесенный ущерб.

Англия. Испания. Но об этом, если будут силы и время, в другой раз. Думаю когда-нибудь записать все эти свои путевые впечатления.

На концерте в Севилье во время паузы Урбан шепнул мне:

— Обратите внимание на человека в первом ряду, третий слева. Ему все не нравится. Наверняка скрипач.

Из Испании мы перебрались в Португалию на местном неудобном поезде. У Доминика был первый приступ скупости. Еще недавно мы ездили по Италии, возя за собой половину семьи. «Цирк едет», — говорил Урбан.

Венгрия. В Будапеште Доминика любили. Благодаря Лидии считали своим человеком. Урбан отказался от всех торжественных ужинов, даже не посетил известного венгерского врача, бесплатно лечившего всю его семью в Опатии. Доктор был глубоко оскорблен. Я убеждал его, что Урбан переутомлен.

— Он забыл, — сказал тот, — что Будапешту он обязан своей первой серьезной победой мирового класса.

Балканы. Греция. Египет. Критика сдержанная. Урбан не читает ее. Турция. Тель-Авив.

Когда я вспоминаю Италию, перед моими глазами встают Помпея, заснеженная Этна, а затем страшно заманчивый Рим; когда же я думаю о Египте, я вижу пирамиды и музеи и так далее и тому подобное, слишком много впечатлений накладывается на мои воспоминания о Доминике. Похоже, он не был для меня столь уж важным. Необычайно ловко он превратил меня в личного секретаря. Импресарио с нами ездить перестал. Мне же надлежало производить расчеты после концертов. Я ненавидел это занятие. Но стоило ему сказать: «Не будете ли вы столь любезны…» — как я на все соглашался. Урбан экономил на всем. Продал виллу в Опатии. Раздумывал о приобретении фермы в Чехии, которая могла бы покрыть часть семейных расходов. Покупка не состоялась. Все свелось к пустым мечтаниям.

Программа турне включала поездку в Россию. Я напомнил Доминику нашу первоначальную договоренность о том, что мне предоставляется право выступать с самостоятельными номерами, мне, мол, стыдно появляться в России только в качестве аккомпаниатора. Он разволновался. Попросил дать ему время подумать. Спустя несколько дней Доминик предложил мне оплаченный отпуск на время его гастролей в России. Шнудерл предложил поездку его прежнему пианисту. Тот охотно согласился. Я проводил их на вокзал. Долго смотрел вслед поезду.

Когда через два месяца они вернулись, я попросил Доминика не оплачивать мне дорогих отелей, а выдавать деньги наличными, чтобы я сам мог решать, где останавливаться. Так у меня будет больше денег, необходимых для содержания семьи. Я полагал, что он увеличит мне жалованье, так как ему было удобнее иметь меня всегда под рукой в том же отеле. Он замолчал, изумленно уставился на меня, но в конце концов кивнул головой:

— Как хотите.

С этого времени я жил в отелях второго и третьего разряда, он же всегда в самых фешенебельных. Точно так же по собственной инициативе я ездил на короткие расстояния во втором классе, а он в первом. Я сам предложил ему этот вариант в минуту его очередного приступа скупости; меня тоже иногда охватывал ужас от его расходов. На мое предложение, чтобы я и все остальные ездили вторым классом, а он — первым, он немедленно согласился. Потом я пожалел. Порой мне было это не очень приятно, но он ни разу не пригласил меня ехать вместе с ним в первом классе. Впрочем, увидев, как знаменитый Чешский квартет возвращался из Ниццы в вагоне третьего класса, я решил, что мне еще не так плохо.

Но вопрос России не был снят с повестки дня. Спустя шесть месяцев Доминик снова получил приглашение посетить Советский Союз.

— Поедете со мной? Вы должны понять, что на этот раз я не могу предоставить вам отпуск на прежних условиях.

— Поеду, — сказал я.

Думаю, что это было началом конца нашего сотрудничества.

В поезде я разговаривал с проводниками, собиравшимися, по русскому обычаю, пить чай.

На площади в Полтаве, как и во многих других городах, стоял памятник царю Александру II. Бронзовый, элегантный господин в рединготе потерял голову в годы революции, кто-то срезал ее и в революционном порыве водрузил на ее место кудрявую голову Карла Маркса.

Гостиницы были простые, но сносные. Питание — как где. В Таганроге я наслаждался свежей икрой. Никогда в жизни столько не ел ее! В Армавире не оказалось рояля. Получили плохонькое пианино.

Люди меня часто спрашивали, что о них говорят за границей. Я рассказывал им о той лжи, которая распространялась в то время, и о своих попытках хоть как-то опровергнуть ее. В свою очередь я спросил одного партийного работника, как отнеслось население Кавказа к декрету о национализации земли.

— А как они могут отнестись? — ответил он. — Мы говорим: земля твоя, если ты ее обрабатываешь, а не хочешь работать, нет тебе земли!

Повсюду на железнодорожных станциях стайки беспризорных детей.

Через Каспийское море мы добрались до Средней Азии. Море — неприветливое, хмурое. Под ним — нефтяные богатства. На берег мы вышли в темноте, сели в неосвещенный поезд и через пустыню поехали в Ашхабад. Гостиница примитивная, умывальники только в коридоре, но концертный зал битком набит!

Когда на следующий день мы поехали дальше, я увидел, куда нас занесло. Пустыня, но не мертвая. Тут и там корявые, жилистые растения противостояли песку. А в них ползали сотни черепах. Я не мог себе представить, что в одном месте может быть такое скопление черепах. И так до самой Бухары. Самарканд. Ташкент. Последний пункт нашего турне.

Никогда в жизни я не ел такой вкусной копченой рыбы, ее, еще теплую, местные жители продавали на станции в Аральске, когда мы возвращались в Москву.

А потом опять Париж, Французская Ривьера, Лурд, Авиньон. Через Дрезден и Грац мы впервые спустились в Югославию. Любляна. Осиек. Там я встретил мою подругу детских лет, оказавшуюся замужем за югославом, аптекарем. Обаятельная госпожа Попович упрекала Урбана за то, что тот выходит раскланиваться и благодарить за аплодисменты один, без меня.

— Вы этого хотите? — повернулся Доминик ко мне.

Я ничего не ответил, и все осталось по-старому.

Белград. Теперь мне известно, что многие белградцы тогда заметили и запомнили меня. Концерт состоялся в «Луксоре». Большой концертный рояль туда невозможно было втащить, и пришлось довольствоваться обычным. Мы играли также в актовом зале факультета естественных наук. Других помещений для концертов тогда еще не было. Затем Опатия. Порядок гастролей стал сумбурным. Географическая последовательность была нарушена. Кельн. Загреб. Париж. Данциг.

Рига. Я страшно боялся встречи с родственниками Жени, холодел при мысли, что они придут ко мне после концерта. Вечерами я убегал из отеля, бродил по улицам, опасливо, озираясь, чтобы случайно на них не наткнуться.

Мой прежний приятель Рознер, работавший в тамошней средней музыкальной школе, встретился со мной холодно. Уезжая из Саратова, я не предложил его в качестве своего заместителя, хотя лучшего ректора трудно было найти. Превосходный музыкальный теоретик, образованный и в высшей степени творческий человек, Рознер, вероятно, выполнял бы обязанности ректора лучше, чем Жицын. Но Рознер увлекался женщинами, был игроком и богемой. Я любил его. Это был самый симпатичный человек из всех, с кем я работал в Саратовской консерватории. Мы были друзья. После смерти Михала, видя мое одиночество, он еще больше сблизился со мной. А я его предал в угоду болтунам, сплетникам, завистникам с мелкой душонкой, которым не удавалось сделать из Рознера образцового профессора. Я не помог ему, когда он более всего в этом нуждался. Для него это был единственный шанс. После долгих скитаний он наконец осел в Риге в средней школе. Его возможности были гораздо больше.

Измены, измены. Проявляя внимание к средним, оскорблял незаурядных.

Не забуду еще один неприятный случай, происшедший в Таллине вскоре после встречи с Рознером. Нас пригласили на традиционный ужин после концерта. Все время пребывания в Таллине и вообще Прибалтике я находился в состоянии трагического оцепенения. Близость России волновала. От Доминика я старался научиться равнодушию к людям. Он ни в ком не нуждался. Ни одного верного друга у него не было. Льстецов терпел, но держался с ними независимо.

Балтика разбередила мне душу, за напускной невозмутимостью наблюдателя крылись мучительные воспоминания. Михал, Гельсингфорс, Скандинавия, мои попытки соединиться с Ларисой, отъезд из России — этой обетованной земли вопреки всем пережитым там трудностям, это был мой мир… И снова измена: после концерта ко мне подошла Надя. Приехала из Хельсинки повидаться со мной. Она, Михал и я поклялись при лунном свете перед Надиным домом на вечную дружбу. Мы обменялись цепочками, надрезали кожу на руках и смешали кровь девочки и нас, двух мальчишек. «Да вы же дети!» — сказал ее отец Ситт, когда мы приехали в Гельсингфорс.

Надя стояла передо мной раскрасневшаяся, возбужденная. Я обнял и поцеловал ее. Тут же сказал, что должен идти на ужин.

— Ничего, — сказала она, — а потом?

— Потом мы уезжаем, — ответил я. Несколько минут мы поговорили о ее близких.

— Пора идти! — крикнул мне Доминик, я встал, поцеловал ее и ушел.

Я сидел на торжественном ужине в самом большом отеле, и весь вечер меня мучили угрызения совести. Так обмануть и себя и ее! Надо было все послать к черту, пойти с Надей, открыть ей душу. Мы бы вместе оплакали Михала.

Эта встреча, так же как и встреча с Рознером, оставила во мне не заживающую рану. Были и другие.

Мы плыли на маленьком пароходе по Балтийскому морю, пароходик глубоко вспахивал и легко преодолевал свинцовые волны. На его машине я заметил табличку: «Шкода 1885». Мой ровесник!

Хочу думать о Доминике, но вместо него перед моими глазами встают другие люди, города, пейзажи. Я с удовольствием погружаюсь в мир этого немого фильма, кадры его беспорядочно мелькают и переносят меня в Ташкент, Лиссабон, Ленинград, Белград, от моря до моря, из сверкающих ночей метрополий в сонные ночи, глухих провинциальных городишек, где после концерта негде даже поужинать. Кем-то давно уже было сказано, что из всего пережитого в конце концов в памяти человека остаются дороги. Не зря сказано. Человек — вечный скиталец.

В Англии я постоянно ждал появления на каком-нибудь из концертов моей англичанки. Наученный горьким опытом, я решил не отпускать Эдит, если она придет. Извинюсь перед Домиником, приглашу ее на ужин, проведу с ней как можно больше времени. Разве она не хотела выйти за меня замуж? Раз упомянула об этом как о желании отца, следовательно, и сама мечтала о том же. Как грустно терять друзей! Эдит не пришла, я включился в стремительный темп Доминика, отбросив прочь сентиментальные воспоминания, недостойные мировых светил.

Впервые в Лондоне я побывал в ателье звукозаписи. Записывались на граммофонную пластинку. Доминик остался недоволен качеством репродукции. Меня просили убедить его в высоком качестве записи. По сути дела, он был недоволен качеством звучания своей скрипки и едва заметными зияниями, которых обычно не замечал.

Из Лондона мы прямо поехали в Чехословакию. Там побывали в тринадцати городах. Это вдохнуло в нас свежие силы и бодрость. Провинция обожала Доминика!

С большим подъемом выступали мы после этого и в Швейцарии. Все шло прекрасно. Однажды ночью меня разбудил черный слуга:

— Господин профессор, вставайте, появилась Юнгфрау!

Я подошел к окну. За стеклом стояло огромное белое привидение, мимо медленно проплывали легкие облака, прозрачные и светящиеся. Не отрываясь, долго смотрел я на эту таинственную красавицу, редким туристам выпадает счастье увидеть ее, но тут цвет облаков изменился, они сгустились, и привидение исчезло. На следующий день мы увидели Финстераархорн.

Мне захотелось побывать на нем, но сказали, что в горах в эту пору случаются лавины и добираться туда на подвесной дороге опасно. Я вспомнил Тургенева: Финстераархорн раз в сто лет разговаривает с Юнгфрау. Их величественный диалог течет медленно, но вечно.

Италия.

— Скажите, а это настоящий Урбан? — спросил меня один музыкант из Сицилии.

Снова Чехословакия. В Клатовы в то время жила Женя с Куриловым. У нее родилась еще одна дочь. Я знал, что она туда переселилась. Мы изредка обменивались письмами. Я всегда радовался, если в каком-нибудь чужом городе меня ждала ее немногословная открытка.

В Клатовы я виделся с Женей в последний раз. Позже они уехали в Прикарпатскую Украину, присоединившуюся после второй мировой войны к Советскому Союзу. Но дело не в этом. Я мог и раньше съездить к ней, да и потом тоже. Однако к тому времени мы перестали писать друг другу.

Клатовы был последним городом нашего турне в том сезоне. Позднее оказалось, что здесь состоялся мой последний концерт с Домиником. Я понятия не имел, что меня ждет в ближайшем будущем. Доминик же обо всем договорился с импресарио еще в Лондоне.

Лариса уехала на море. Первый раз в жизни. Естественно, что она была в восторге. Я и не помышлял о том, чтобы она променяла море на пражское лето со мной. Я жил один, вечерами гулял по старой Праге, купался на Жофине. Опатия перестала для нас существовать. Доминик продал виллу, слишком для него дорогую. Лето он проводил с семьей на курорте в горах. Перед расставанием я спросил его:

— Куда тронемся осенью?

Он пожал плечами, усмехнулся и ответил:

— Там видно будет.

Через несколько дней я получил письмо от Шнудерла. Господин Урбан благодарит меня за пятилетнее успешное сотрудничество и желает успеха в моей дальнейшей артистической деятельности.

Я отправился к Шнудерлу. Урбан едет в Индию один, в Лондоне он договорился с импресарио, что возьмет пианиста на месте. Зарплата мне будет выплачена за три месяца вперед, чтобы я имел возможность подыскать новую работу.

Спустя пять лет — снова кризис. Надо все начинать с начала. Материальное и моральное поражение. Что теперь?

Во все стороны света я отправил письма. Получил предложение из Белграда. Больше я ничего не искал, других ответов не ждал. Когда Лариса вернулась, я сообщил ей, что уезжаю в Югославию. Сел в поезд и поехал. Вспомнились слова Михала: «Чересчур рано ты остановился».

Когда спустя много лет Доминик Урбан приехал в Белград и дал довольно средний концерт, я задумался: как поступить? И все же решил нанести ему визит. Разыскал в отеле. Как будто вчера расстались. Не отпускал меня. Я вынужден был с ним обедать, а потом он взял с меня слово и поужинать вместе. Мы много пили. «Почему мы не на «ты»?» — спросил он, и под общее веселье присутствующих мы выпили на брудершафт. Он обнял меня и заговорщически шепнул на ухо: «Как случилось, что мы разошлись?»

Вижу, что ничего полезного я не мог бы сообщить биографам в их благородном стремлении описать жизнь Урбана. Да и есть ли такая жизнь, которая поддается описанию? А жизнь Урбана не из простых. Не стану я ничего писать. Есть газеты, есть концертные афиши…

Высоко над нами летят птицы, мы стараемся увидеть их движения, которые скорее угадываем, чем можем проследить взглядом. Пялимся в небесные выси, чтобы рассмотреть их окраску. Не удается. Нам бы хотелось рассмотреть их вблизи, увидеть, как трепещут их перья, как взмахивает крыло, как они клюют, как любят, нет, и этого нам было бы недостаточно, взять бы птичку в руки, почувствовать биение ее сердца, перебрать пальцами ее перышки, ощутить ее нежное тепло, легонько подуть в перышки и пересчитать все оттенки их пестрой окраски, посмотреть ей в глаза, превращающиеся из булавочных головок в живые, испуганные, глубокие бездны, которые в страхе готовы выдать все свои тайны.

Я уехал в Белград как на экскурсию. Ни одного динара в кармане. Лариса мне не предложила денег, а я не стал у нее просить. В первый же вечер я обо всем договорился, мне оплатили дорожные расходы и выдали аванс. Получив деньги, я сразу часть из них послал в Прагу. Долго от Ларисы не было никаких известий. Месяц спустя почтальон принес мне перевод на ту же сумму денег: «Пришли из Праги». Не написав мне ни одного слова, Лариса возвратила деньги обратно.

Мы никогда об этом не вспоминали. У Ларисы было хорошее качество — не говорить о щекотливых вопросах. Одним из таких вопросов были деньги. Я встревожился и попросил своего нового приятеля, адвоката и пианиста Кирхнера написать своей сестре, учившейся в Праге, чтобы та сходила к моим и поговорила с Ларисой. Я вспомнил, что Лариса не произнесла ни слова, когда, вернувшись с моря, услышала, что я снова уезжаю из дома. Я избавил ее от всех волнений и забот, связанных с поисками работы, и белградское предложение мы не обсуждали. Знала ли она об этом, догадывалась ли? Могла ли она предполагать, что я все начну опять с начала, опять окажусь среди новых людей, в новой стране?

Вскоре Кирхнер принес мне письмо от сестры. У Ларисы все в порядке, деньги есть, были кое-какие сбережения.

Я предложил Ларисе приехать ко мне, чтобы вместе искать квартиру. Она долго стояла над тем местом, где Сава впадает в Дунай. С восхищением смотрела на освещенный город с террасы моего приятеля на Топчидерской горе. Мы сидели над садом, густые южные запахи деревьев, трав и цветов опьяняли. «Какое прекрасное место!» — сказала она. Но когда я в тот же вечер завел разговор о переезде, она попросила еще немного подождать. Несколько дней она провела в Белграде, ходила со мной смотреть квартиры, которые сдавались в аренду. Ни одна ей не понравилась.

Белград, как мне показалось, ей все-таки не понравился. Как она решается, дразнили ее, оставлять молодого мужа одного в Белграде? Это опасный город.

Лариса была очень красива.

Проводив ее, я уже на вокзале понял, что поступил малодушно и трусливо. Позволил ей уехать с этими глупыми мыслями об опасностях Белграда, не сказав ей ни единого теплого, убедительного слова. Это была та же измена. Я поступил по отношению к ней так же, как и ко многим другим своим друзьям. Уж не Доминик ли меня так испортил? Но тут же я вспомнил Рознера и других, нет, в Доминике я нашел только приятное оправдание равнодушия к людям, чувства, к которому я был так склонен после смерти Михала. Да, сейчас я отдаю себе отчет полностью: после смерти Михала. После этого люди в самом деле стали мне одинаково безразличны.

Вскоре Лариса умерла.

Я поехал на ее похороны. Умерла она в одиночестве, в городской больничной палате, в которой лежало шестнадцать тяжелобольных; я видел эту палату. Мне выпало улаживать все дела, связанные с похоронами. Лариса оставила одно письмо: «После смерти прошу мое тело сжечь, всю жизнь меня преследовал страх, что я проснусь в могиле живая».

Больше ни слова. Ни совета, как быть с дочерью. Ни слова любви, ни сентиментальных излияний, ни выражения какой-либо заботы обо всех нас. Что еще пишут перед смертью? Возможно, пытаются объяснить какие-то недоразумения. Ничего не было.

Я разговаривал с управляющим нового крематория. Тогда еще мало кого кремировали. Он был крайне любезен, но смотрел на меня с нескрываемым подозрением.

На похоронах, помню, появился Панта, брат Доминика.

Музыки я не слышал. Знал, что играют, но решительно не слышал, что играют. Казалось, я скорее догадывался, чем слышал, потому что не мог уловить ни одного звука, будто музыка доносилась из бесконечной дали: наверняка знаешь, что где-то играют, играют что-то знакомое, очень знакомое, да, это та серьезная музыка, которая от частого исполнения сделалась тусклой, банальной, отталкивающей, но что это такое, определить невозможно. Да и видел я мало что. Кто там был, не знаю. Народу собралось мало, это я заметил. У Ларисы не было друзей. Не было знакомых. В этом нет ничего удивительного. Но разве не могли прийти хотя бы соседи? «В Югославии сосед — это почти родственник», — размышлял я. Значит, Панта. Будто возле меня стоял сам Доминик. Это помню.

Я принял православие, чтобы легче было получить югославское гражданство, и перевел в православную веру Анну. В Топчидерской церкви окрестил ее именем Даница. Австро-Венгрия, царская Россия, Советский Союз, Чехословацкая республика, Югославия. Все эти паспорта у меня были, и все меня устраивали до поры до времени. Где моя родина? Если ответ на этот вопрос имеет какое-нибудь значение, скажу: там, где будет погребен мой прах.

Думаю, что я многое постиг в жизни. Много видел, слышал, работал, о смерти размышлял редко. Два молчаливых существа, с которыми я тесно соприкасался, Доминик и Лариса обладали одной общей чертой. Они словно знали, что каждый из живущих говорит на своем собственном языке. Не можешь договориться с людьми даже из одного с тобой края или выучившись всем иностранным языкам в университете! Доминик проникся равнодушием ко всему и вся и слушал только себя. Лариса спряталась в свой хрупкий улиточный домик, твердо убежденная, что никаких приятных неожиданностей все равно не дождешься.

С годами люди все больше отдалялись от него. И он отдалялся от людей. Он долго не осознавал этого, но, заметив, понял, что этот процесс развивается по странной системе: вначале шаг за шагом, затем прыжок за прыжком и дальше все быстрее и быстрее. Пустота вокруг него с каждым годом становилась все шире. С наступлением зрелых лет росли пояса удаленности, на манер космических, наконец ему стало казаться, что окружающее его пространство настолько пусто, что людей в нем уже трудно обнаружить.

Да и как же иначе, думал Ян, если даже с десятого этажа движения людей на улице выглядят бессмысленно одинаковыми, с шестидесятого люди похожи на насекомых, а из реактивного самолета их и вовсе не увидишь.

Он не чувствовал потребности приблизить их с помощью внутреннего бинокля.

Сегодня вечером я сидел за роялем, руки мои свисали безвольно, как сломанные ветви, и раскачивались, следуя движениям тела и головы.

Хотя я давно уже не играю, я все еще с легкостью воспроизвожу музыку внутри себя и слышу ее, то тихую, неотвратимую, то неудержимым потоком заливающую комнату. Болезнь сковала мои пальцы, мне трудно поднять руки над клавиатурой. Но чувство легкости и присутствие музыки всегда со мной. Я вздрогнул, когда позвонили в дверь, сам себя застал в этой смешной пантомиме, безмолвной для всего мира, но для меня наполненной музыкой. Если бы кто-нибудь посмотрел на меня со стороны, он решил бы, что я сошел с ума.

А мне вспомнилась последняя встреча с Николаем Орловым, его Шопен, которого я слышал в последний раз. После Белграда он уехал в Венецию, потом дал еще несколько концертов во французской провинции. И вскоре после этого умер от воспаления легких в Шотландии.

Я сидел в первом ряду вместе с его импресарио и другом, мы, словно заговорщики, понимали друг друга с полуслова. Ведь я так был привязан к Орлову! В общей сложности я провел с ним время, которое измеряется часами и минутами, а не месяцами и днями. Но мое дружеское участие, понимание и желание успеха Николаю были ничуть не меньше, чем у рослого шотландца Эдгара. Он сопровождал Орлова несколько лет, берег его, как зеницу ока, и любил всей душой.

В тот вечер в Белграде Орлов показался мне ниже, чем обычно, или таким его делал огромный зал и строгий черный стул, на котором он сидел перед фортепьяно. Исполняя программу, он все время что-то невнятно бормотал себе под нос или вдруг начинал напевать сквозь сжатые губы мелодию, потом слышались непонятные звуки, которые словно прорывались сквозь кожу, все тело его, казалось, стонало, а когда под его руками фортепьяно обрушило в зал фортиссимо, явственно послышался сдавленный вопль. В то же мгновение, потеряв контроль над собой, Эдгар судорожно схватил меня за колено, а моя ладонь опустилась на его руку. Мы замерли в этой позе, потом его пальцы постепенно разжались, а лицо Орлова покрылось крупными каплями пота.

Раздался взрыв аплодисментов. Я думаю, его бормотание и крики донеслись только до первого ряда, может быть, только до нас с Эдгаром, терзаемых страхом за него, отчего наш слух и был напряжен до предела.

Бесспорно, он еще раз загипнотизировал своим Шопеном публику, которая затем и пришла на концерт, чтобы отдаться музыке, покориться ей. Цель была достигнута.

Вот и сегодня вечером меня захлестнули звуки Полонеза ля-бемоль мажор, и я ощутил в себе шопеновское воодушевление. Но что это за воодушевление, какова его основа, в который уж раз спрашивал я сам себя. Это воодушевление доводило Орлова до безумия, настолько, что он не мог сдержать страшный вопль, чтобы передать его нам, чтобы и нас силой увлечь в то состояние воодушевления, которое не нуждается ни в каком другом основании, кроме себя самого, и от которого наворачиваются на глаза слезы.

Но только не ценой самоуничтожения. Нельзя было так втягивать свои и без того узкие плечи, выглядеть таким маленьким и щуплым на сцепе.

Капли пота, словно потоки слез, струились по его щекам. Орлов знал, как и я, цену такого экстаза. Знал лучше, чем я.

Я никогда не был поклонником Шопена. Ирония, которой Шопен завершает Сонату си-бемоль минор, обрушивая ее на публику и делая всех скорбящих свидетелями яростного топота тяжелых коней, жаждущих после траурного марша скорее оказаться у полных яслей в конюшне. Эти кони всегда были откормлены и полны жизни, как, впрочем, полны жизни любые похороны. Цветы, запахи, хоры, речи, амбиции и суетность всегда на первом плане, впереди опечаленных и поверженных. Эта ирония поглотила Орлова целиком вместе с его фраком. В зале остались только огромный «Бехштейн» и тысяча голов.

Когда-то я мог по-настоящему, а сейчас лишь мысленно сыграть Шопена, мне близки сдержанность Шопена и его страстность, ведь и то и другое в нем есть; я могу вместе с ним с юношеской искренностью стыдиться каких-то душевных порывов.

Мне жаль Орлова.

У него не было минуты передышки, чтобы одарить кого-то чашей сладкого или горького напитка из неисчерпаемых богатств своей души. Все его жизненные, силы, все его чувства, нервы, духовные порывы, каждая клеточка его тела, — все было подчинено чужому гению, и он, как всякий добросовестный служака или мастеровой, как девяносто девять процентов людей, ушел в могилу, унося с собой свои тайные миры, пропасти, сны, прозрения.

Он скрывал себя и от нас. Вынудил друзей прервать турне по Греции, чтобы поехать в Швейцарию, ему, видите ли, необходимо видеть густую и сочную траву, которую так вкусно жуют коровы. Они лишь пересекли границу, как в результате страшного землетрясения вилла, в которой они жили, развалилась на две половины. Он сердился, когда ему напоминали об этом.

«Чистая случайность. Чистая случайность!» — говорил он, явно нервничая, порывисто вставал и резко менял тему разговора, не заботясь о соблюдении приличий.

Несколько дней тому назад я поехал в деревню. Дни стояли короткие, в половине шестого уже темнело. Время от времени я взглядывал в окно вагона, но ничего не было видно. И вдруг я увидел три стертые ступени крыльца маленького дома, освещенные висевшей на проволоке и раскачивающейся на ветру лампочкой. На крыльце узкая дверь, а в стене — единственное светящееся окно. Поезд почему-то в этом месте замедлил движение, и я успел заметить, что окно разделено на четыре части и поэтому кажется еще меньше. Поезд ускорил ход. Я подумал: если бы эту картину я мог увезти с собой и навеки сохранить, как бы мне хотелось иметь ее вечно при себе, неизменную, такую же, как сейчас! Но как поздно осознаешь неповторимость и бесценность таких вещей.

Я говорю сейчас не о Шопене. Говорю о людях. Мы прошли через бесчисленные возможности, а уходим с нерастраченными силами, безвозвратно унося с собой в тайниках души невиданные богатства, проникнуть в которые никому не удалось, как в сейфы с закрытым шифром.

Стоит фортепьяно, отполированное фланелью, как черное зеркало, уродливые подмостки под ним публика не видит, как не видит она и пустоту на стуле перед его широко раскрытой пастью; публика не знает, что присутствует на представлении, заимствованном из «черного» романа, из фильма кошмаров и ужасов, потому что фортепьяно само исполняет тысячу раз сыгранного Шопена, а Орлов, смятый, в залитом потом фраке, лежит под подмостками в ужасе, страхе, обессиленный, испытывая одно желание — исчезнуть.

От усталости ему казалось, что он окружен миллионами закономерностей, которые ускользают от его сознания, принимая облик анархии и беспорядка. Миллионы возможностей, вариантов, безумств, эксцессов. И все это пронизано какой-то привычной гармонией, которая поражает нас и в маргаритке, и в периодической смене единиц времени, и в синей загадочности вечернего неба.

Он слышал глубокий альт Жени, говорившей ему когда-то: «У тебя была настоящая, большая любовь?»

Мимо дома проходил трамвай со звоном и скрежетом. Вопрос повисал в воздухе, а Ян смотрел прямо перед собой, не намереваясь отвечать. Ведь и тогда он не смог ей ответить. То, что ему хотелось сказать, трудно было выразить словами.

Но сегодня он нашел ответ. Ясный, определенный и однозначный. Пусть и с многолетним опозданием. «Я бы сказал ей, — думал он, — важнее всего для меня хорошо играть и других учить тому же.

Мое призвание: музыка, она заключает в себе самые широкие возможности для человеческого общения».

Вспомнилась ему история о том, как цыгане околдовали волков. Рассказал ее высокий, кряжистый серб-горец. С тех пор прошло много лет, может, двадцать, а может, и тридцать, да и какое это имеет значение, когда произошло это невероятное событие? Помнится, он приезжал в Чачак, в среднюю музыкальную школу, в составе какой-то комиссии, и этот горец по вечерам забавлял их своими бесконечными рассказами.

— Было мне тогда одиннадцать лет, — рассказывал он. — Как-то возвращались со свадьбы из соседнего села цыгане. А снегу навалило по колено, идти трудно, устали они и замерзли. Видно испугавшись, что не перебраться им через гору по такому морозу и снегу, они завернули в наш овечий загон. Забрались в самую гущу овец, они их греют, над головой крыша. Ну, думают, теперь не замерзнут. Как вдруг в загон прыгнуло три волка. Паника охватила овец. И тут самый старый цыган схватил скрипку и давай играть. Сообразили и остальные. Один взялся за контрабас, другой — за аккордеон. Проснулся я, слышу музыку. Разбудил отца, «Тятя, говорю, наши овцы заиграли». «Что ты, сынок, — успокаивает он меня, — спи». «Нет, тятя, — твержу я, — овцы играют». Он встал, прислушался, взял в руки вилы, велел мне обуть сапоги и одеться. Укутались мы и вышли в ночь. Музыка была слышна еле-еле, но ясно, откуда она доносилась. Ну и картину мы застали, когда добрались до загона: три костлявых волка со вздыбленной шерстью в оцепенении стояли перед цыганами, игравшими на своих инструментах. Отец хрястнул одного волка вилами и повалил его, два других перепрыгнули через ограду и исчезли в ночи. Все овцы были целы, и только цыгане аж позеленели от страха.

Мы смеялись над рассказом горца. «Музыка превыше всего», — с гордостью произнес кто-то. Непомуцкий так и не мог вспомнить, кто это сказал.

Женю от него отделяют тысячи километров. А ответ на ее вопрос не так уж важен, чтобы посылать его за тридевять земель.

— Я думаю, Женя, самое важное хорошо играть и других учить тому же.